Лиана Мориарти

Что забыла Алиса

Посвящается Адаму

1

Раскинув руки, она покоилась на ласковой глади воды и вдыхала летний запах соли и кокоса. Во рту было ощущение сытного, вкусного завтрака — бекона, кофе и, наверное, круассанов. Она чуть приподняла подбородок, и яркие блики солнца на воде заставили ее прищуриться, чтобы разглядеть собственные ноги. Ногти на них были выкрашены в разные цвета — алый, золотой, сиреневый… Прикольно. А накрасили плохо — неровно, комками. Кто-то нежился на воде рядом с ней. Кто-то, кого она любила, кто умел ее рассмешить. Неясная фигура пошевелила ногой с точно так же накрашенными разноцветными ногтями, посылая дружеское приветствие, а ее тем временем одолевала сладкая дремота. Издалека послышался мужской голос: «Марко?» — и в ответ ему зазвенели детские голоса: «Поло!» Мужской голос повторил три раза: «Марко, Марко, Марко?» — и детские голоса ответили трижды: «Поло, Поло, Поло!» Засмеялся ребенок; звук тянулся, булькал, как будто где-то пускали цепочку мыльных пузырей. «Алиса!» — позвал кто-то прямо в ухо, спокойно и настойчиво. Она чуть откинула голову назад, чтобы прохладная вода спокойно сомкнулась над ее лицом.

Перед глазами заплясали крошечные светлячки.

Что это? Сон? Воспоминание?

— Не знаю! — взволнованно сказал кто-то. — Я не видела, как это случилось!

И для чего завязывать спортивные штаны узлом?

То ли сон, то ли воспоминание исчезло, как отражение на воде, в голове закружились обрывочные мысли, точно она пробуждалась от долгого, глубокого сна, какой бывает, если разоспишься в субботу утром.

Сливочный сыр — это все равно что мягкий сыр?

Не твердый…

Не твердый, нет…

Если рассуждать логически, ты…

Нечто.

Нечто логическое…

Лаванда ласковая…

Логически ласковая…

Черносливом пахнет вместе с лавандой, точно!

Чувствую запах лаванды.

Не чувствую…

Нет, чувствую…

Вот тогда она в первый раз и ощутила головную боль. Одну сторону головы просто ломило, словно по ней шарахнули молотком.

Мысли прояснялись. И с чего это голова так разболелась? Ее никто не предупреждал, что голова может болеть. Она уже заучила наизусть весь список симптомов, к которым нужно быть готовой: изжога, металлический привкус во рту, головокружение, ненормальная утомляемость, но только не головная боль, стучащая, как молот, по одной стороне головы. А зря ее туда не включили — оказалось, что она прямо терзает. И конечно, если она не сумеет справиться с таким пустяком, как головная боль, что ж тогда…

Запах лаванды становился то сильнее, то слабее, будто легкий ветерок то поднимался, то снова утихал.

Она почувствовала, как ее опять уводит куда-то.

Лучше всего сейчас было бы снова заснуть и увидеть тот чудесный сон, где вода и разноцветные ногти на ногах.

А может, ей и говорили об этой самой головной боли и она просто забыла? Боже ты мой, да говорили, конечно! Головные боли, точно! Сильнейшие! Супер…

И сколько всего не забыть… Мягкий сыр, копченый лосось, суши — ни под каким видом; есть риск подхватить болезнь, о существовании которой она и понятия не имела. Листерия… Это такая бактерия. Очень вредная для дитяти… Вот почему тебе нельзя ничего доедать. Откусишь от вчерашней куриной ножки — и все, ребенку конец. Тяжкое бремя родительских обязанностей…

Заснуть бы… И больше ничего не надо…

…Листерия…

Вистерия…

Вистерия на боковом заборчике будет выглядеть просто потрясно, если только соберется зацвести.

Листерия-вистерия… Смешные названия…

Она улыбнулась, хотя голова у нее просто трещала. Но виду подавать не хотелось.

— Алиса, вы меня слышите?

Снова сильный запах лаванды, от него даже подташнивает…

Сливочный сыр хорошо размазывается… Не жесткий, не мягкий — самое оно… Как игрушечный медведь.

— У нее веки дрожат, как во сне.

Бесполезно. Сон никак не шел, хотя она чувствовала страшную усталость и казалось, вот-вот заснет без задних ног. Неужели у всех беременных точно так же болит голова? Это что, природа так готовит к родовым болям? Вот она поднимется и обязательно пороется в какой-нибудь книжке для будущих мамаш.

Она всегда забывала, что боль может разом вывести из строя. Жестокая, она бьет сразу по всем чувствам. Ну утихни же, ну перестань, ну пожалуйста… Укол прямо в голову — вот что сейчас поможет. Один, от головной боли, пожалуйста… Вот и прекрасно. Спасибо…

— Алиса, откройте глаза!

А сливочный сыр — это, вообще-то, сыр? Ведь на сырной тарелке его никогда не бывает. Может, его просто называют сыром, а на самом деле это и не сыр вовсе… Она не стала бы спрашивать об этом врача — не хотелось услышать в ответ «Алиса, ну что вы!».

Лежать было неудобно, точно под ней не матрас, а холодная бетонная плита. Если потянуться, можно потолкать Ника ногой, чтобы во сне он повернулся, по-медвежьи обнял ее и прижал к себе. Ее грелка на все тело…

Где Ник? Встал? Может быть, чай ей делает…

— Алиса, не шевелитесь. Лежите спокойно, попробуйте-ка открыть глаза…

Элизабет должна знать насчет сливочного сыра. Она высокомерно фыркнет, как положено старшей сестре, и точно ответит. Мама, конечно, скажет, что понятия не имеет. Она страшно удивится и скажет: «Что ты, милая! Ну конечно, я ела сливочный сыр, когда носила вас обеих. Тогда этим никто голову не забивал». Она говорила бы и говорила, волнуясь, как бы Алиса чего не нарушила. Мама свято верила в правила. Впрочем, и сама Алиса тоже. Фрэнни не знала ответа, но она гордо включила бы свой новый компьютер, чтобы помочь точно так же, как давным-давно вместе с Алисой и Элизабет рылась в «Британской энциклопедии», чтобы помочь с уроками.

Голова болела уже по-настоящему.

По сравнению с родовыми болями это, может быть, конечно, ерунда. Так что это было просто здорово.

Что-то она не помнила, чтобы ела этот самый сливочный сыр.

— Алиса? Алиса!

Да в жизни она не любила сливочный сыр!

— «Скорую» вызвали?

Снова пахнуло лавандой.

Как-то, когда они отстегивали ремни в машине, Ник, держась за ручку двери, сказал ей в ответ: «Дурочка ты смешная… Сама же знаешь, что я с ума по тебе схожу».

Она открыла дверцу машины, ощутила тепло солнца на ногах, услышала запах лаванды, которую посадила у входа.

С ума схожу…

Тот блаженный миг, запах лаванды после поездки в магазин за продуктами…

— Едет уже! Я три нуля набрала! Первый раз в жизни три нуля набрала! Ой, мне так стыдно было — чуть девять-один-один не вызвала, как в Америке! Уже стала на девятку нажимать… Вот что значит — сериалов насмотрелась!

— Ой, только бы ничего серьезного… На меня ведь не за что в суд подавать, правда же? Ну не такая уж сложная у меня хореография!

— А по-моему, заключительное вращение было уже лишним — голова и так кружится после обратного переворота и двойного подъема.

— Так это же продвинутый уровень! Сделаешь занятие полегче — сразу жалобы. Я ведь разные варианты предлагаю! Для разной подготовки разные занятия. Ну что ни сделаешь — все не так!

Что это? Прямой эфир на радио? Она терпеть их не могла. Слушатели звонят всегда сердитые и всегда почему-то гнусавые. И вечно их что-нибудь потрясает. Алиса заметила как-то, что вот ее никогда и ничего не потрясает. Элизабет ответила: «Потрясающе!»

Не открывая глаз, она произнесла: «Ник, выключи радио, а? У меня так болит голова!» Вышло как-то сердито, не похоже на нее, но как-никак она ждала ребенка, у нее болела голова, ей было зябко и вообще… не по себе.

Может, это утренняя тошнота?

Но разве сейчас утро?

Алиса…

— Алиса, вы меня слышите? Вы слышите меня, Алиса?

Орешек, ты меня слышишь? Ты слышишь меня, Орешек?

Каждый вечер перед сном Ник приставлял к животу Алисы трубку из-под рулона туалетной бумаги и говорил с ребенком. Эту идею он позаимствовал в каком-нибудь радиошоу, где утверждалось, что так ребенок научится распознавать отцовский голос наравне с материнским.

— Алло! — начинал он. — Ты слышишь меня, Орешек? Это твой родитель!

Они прочли, что в это время зародыш становится размером примерно с небольшой орех, и стали называть так своего ребенка. Конечно, только между собой. На людях будущие родители были вполне серьезны и не допускали никаких сюсюканий.

Орешек благодарил папочку, отвечал, что в общем у него все хорошо, только чуть-чуть скучновато. Ему, конечно, хотелось бы, чтобы мама перестала наконец жевать силос и для разнообразия побаловалась бы пиццей. «Хватит питаться как кролик!» — требовал он.

Скорее всего, Орешек был мальчиком. Очень уж по-мужски он держал себя. Маленький проказник — в этом они оба были согласны.

Алиса в это время лежала на спине, так что ей была видна макушка Ника, на которой уже начинала серебриться седина. Она не знала, знает ли он сам об этом, и потому молчала. Ему было тридцать два года. От этих седых волосков на глаза у нее наворачивались слезинки. Впрочем, это были фортели гормональной системы, обычные при беременности.

Алиса никогда не говорила с ребенком вслух. Она вела с ним мысленные разговоры, когда лежала в ванне (не слишком горячей — вот еще одно правило). «Привет, маленький», — думала она, и это чудо вызывало в ней такой прилив радости, что она шлепала ладонями по воде, точно маленькая девочка в предвкушении Рождества. Ей было под тридцать, на ней висела громадная ипотека, у нее имелся муж, скоро ожидался ребенок, а ощущения у нее были почти такие же, как в шестнадцать лет.

Только тогда она не знала блаженного счастья после поездки в магазин. В ее жизни не было Ника. На ее сердце еще не было ран, которые Ник сумел залечить самыми простыми словами: «Я с ума по тебе схожу».

— Алиса, что с вами? Откройте глаза!

Говорила женщина. Голос у нее был очень громкий и очень скрипучий — не хочешь, а будешь слушать. Этот голос возвращал ее в сознание и уже не отпускал обратно.

От него у Алисы начался знакомый противный зуд, какой бывал от туго натянутых чулок.

И как эта женщина оказалась в ее спальне?

Она повернула голову набок, протяжно ахнула и подняла веки.

Перед глазами расплывались фигуры непонятных цветов. Она не могла разглядеть даже прикроватную тумбочку, где лежали очки. Зрение ухудшалось — это точно.

Она заморгала и, как будто в телескопе, навела резкость. Перед ней оказались чьи-то колени. Интересно…

Белые колени в бугорках.

Она чуть приподняла подбородок.

— Вот и хорошо!

Кто бы мог подумать — колени принадлежали Джейн Тёрнер, которая работала с ней вместе. Лицо Джейн горело, к потному лбу прилипли пряди волос. Глаза смотрели устало. Шея у нее оказалась рыхлая, короткая; раньше Алиса этого как-то не замечала. На Джейн были шорты, майка в кругах от пота, а руки у нее были тонкие, белые, в темных крапинках. Алиса никогда еще не видела так много открытого тела Джейн. Неудобно как-то… Бедная старушка Джейн.

— Листерия-вистерия, — выговорила Алиса, пытаясь пошутить.

— Ты бредишь! — сказала Джейн. — Лежи, не нужно садиться.

— Угу, — ответила Алиса. — Не хочу я садиться.

Ей казалось, что она лежит не в кровати. Ощущение было такое, что она вытянулась во весь рост на холодном ламинированном полу. Она что, пьяна? Забыла, что беременна, и напилась до потери сознания?

Ее гинеколог был весьма галантным мужчиной, с неизменной бабочкой, круглолицый, неуловимо похожий на бывшего приятеля Алисы. Как он говорил, в рюмке аперитива и стакане вина за обедом не было ничего предосудительного. Алиса, не разобравшись, что такое аперитив, подумала, что это какой-то вид напитка («Алиса, ну что ты!» — заметила на это Элизабет). Ник объяснил, что аперитив подают перед обедом. Так было заведено в семье Ника. В семье же Алисы запыленная бутылка «Бейлиса» могла заваляться где-нибудь в кладовке, за жестянками со спагетти. С тех пор как подтвердился тест на беременность, Алиса позволила себе лишь полбокала шампанского, не слушая врача и тех, кто твердил, что ничего такого в этом нет.

— Где я? — спросила Алиса, со страхом ожидая ответа.

В каком-нибудь третьесортном ночном клубе? Как объяснить теперь Нику: совсем вылетело из головы, что она ждет ребенка?

— В спортзале, — ответила Джейн. — Ты потеряла сознание. У меня чуть сердце не выскочило, хоть я даже обрадовалась: есть повод остановиться.

Спортзал? Ни в какие спортзалы Алиса не ходила. Как это так — пьяная… в спортзале…

— Вы потеряли равновесие, — трещал веселый голос. — А потом как шлепнулись! Всех перепугали — ну точно как вареная сарделька! Ничего, мы вызвали «скорую», так что не волнуйтесь, профессионалы спешат на помощь!

Рядом с Джейн на коленях стояла тоненькая, шоколадно-загорелая девушка, с обесцвеченными волосами, затянутыми в конский хвост, в блестящих шортах из лайкры и очень коротко обрезанной красной майке с надписью «Безумный степ». В Алисе шевельнулась смутная неприязнь к этой девице. Ей не понравилось, что та обозвала ее «вареной сарделькой». Это ущемило ее достоинство. Если верить сестре Элизабет, у Алисы был недостаток: склонность принимать себя слишком всерьез.

— Мне стало нехорошо? — с надеждой спросила Алиса.

С беременными женщинами такое бывает. Раньше с ней этого не случалось, хотя в четвертом классе она упорно практиковалась, очень надеясь, что, как некоторые счастливицы, лишится чувств прямо во время церковной службы и мистер Гиллеспи, школьный физкультурник, поднимет ее обмякшее тело своими сильными руками.

— Понимаете, я в положении, — сказала она.

И подумала: «Сама ты вареная сарделька».

— Алиса, боже мой… — У Джейн, что называется, отвисла челюсть. — Не может быть!

— Ну, дорогая моя, я же сразу спросила, есть ли беременные. — Девушка в майке поджала губы, будто увидела, как Алису тошнит. — Не нужно было стесняться. Я бы тогда предложила поменять программу!

Что-то глухо стучало у Алисы в голове. Казалось, все кругом порют несусветную чушь.

— В положении! — повторила Джейн. — Теперь! Ужас просто!

— Никакой не ужас. — Алиса прикрыла живот рукой: как бы Орех не услышал и не обиделся.

Что там у них с деньгами — до этого Джейн не должно было быть никакого дела. Люди, по идее, должны радоваться, когда ты объявляешь, что беременна.

— Ну и что же ты будешь дальше делать? — продолжила Джейн.

Достала!

— Что? Как это — что? Ждать ребенка. — Она потянула носом. — От тебя пахнет лавандой. Я же чувствовала: откуда-то пахнет лавандой.

От беременности ее обоняние необычайно обострилось.

— Это мой дезодорант, — ответила Джейн.

В ее лице что-то изменилось. Было очень заметно: что-то не так с глазами. Может, ей пора начать пользоваться кремом для век.

— Джейн, как ты себя чувствуешь?

— Я-то нормально, — усмехнулась Джейн. — О себе лучше думай. Это ведь ты, беременная, грохнулась тут в обморок.

Ребенок! Она, эгоистка, переживала за свою дурацкую голову, а надо было волноваться за маленького бедняжку Орешка. Что же она будет за мать такая?

— Надеюсь, с ребенком ничего не случилось, — произнесла она вслух.

— Ну, я бы не волновалась: дети — народ крепкий.

Это сказала еще какая-то женщина. Первый раз Алиса подняла глаза и увидела над собой целую толпу раскрасневшихся женщин средних лет, одетых по-спортивному. Кто-то склонился, разглядывая ее с любопытством свидетеля дорожной аварии, а некоторые, уперев руки в бока, беззаботно трещали, будто на вечеринке. Казалось, они были в какой-то длинной, освещенной флуоресцентными лампами комнате. Откуда-то издалека неслась резкая, отрывистая музыка, металлические щелчки и внезапный взрыв громкого мужского хохота.

— Вообще-то, если вы беременны, не нужно было делать упражнения с нагрузкой на ноги, — заявила еще какая-то женщина.

— Но я не делала никаких упражнений, — ответила Алиса. — Наоборот, мне нужно больше заниматься.

— Милая девочка, ты уже назанималась — дальше некуда, — сказала Джейн.

— Не понимаю, о чем ты. — Алиса обвела глазами незнакомые лица. Как-то все это было… глупо. — Не понимаю, где я.

— У нее, может быть, сотрясение, — взволнованно произнес кто-то. — При сотрясении обычны заторможенность реакций и дезориентация.

— А вы что, врач, что ли?

— В школе проходила курс первой помощи. Я точно помню эту формулировку: «заторможенность реакций и дезориентация». Нужно проверить, не сдавлен ли головной мозг. Это очень опасно.

Перепуганная девушка в обрезанной майке погладила руку Алисы и громко произнесла:

— Миленькая, хорошенькая, у вас, кажется, небольшое сотрясение.

— Но не оглохла же она! — отрубила Джейн и склонилась к Алисе. — Не переживай. Сегодня пятница, ты в спортзале, занималась степом. Помнишь, как ты упорно старалась затащить меня сюда? Правда, я так и не понимаю, что в нем такого особенного. В общем, ты грохнулась во весь рост и ударилась головой. Ничего с тобой не случится. Но вот почему ты не сказала мне, что беременна?

— Пятница? — озадаченно спросила Алиса. — Каким степом?

— Ой, беда! — взволнованно отозвалась Джейн.

— «Скорая» приехала! — крикнул кто-то.

Девушка в обрезанной майке точно поглупела от радости. Она вскочила на ноги и, словно энергичная хозяйка со шваброй в руке, закричала на женщин:

— Расходимся, расходимся! Чего столпились?

Джейн, все еще стоя на коленях рядом с Алисой, похлопывала ее по плечу, чтобы успокоить, но вдруг перестала хлопать и сказала:

— Ну ничего себе!

Алиса повернула голову: к ним приближались два красавца в голубых медицинских костюмах и с аптечками первой помощи в руках. Ей стало неловко, и она попробовала сесть.

— Лежите, лежите, — произнес тот, что повыше.

— Джордж Клуни, копия! — выдохнула Джейн прямо ей в ухо.

И правда: он был точно брат-близнец актера. Алисе сразу же стало веселей, как будто она проснулась в эпизоде из сериала «Скорая помощь».

— Здравствуйте, — произнес «Джордж Клуни», присев рядом с ними на корточки и зажав ладони коленями. — Как вас зовут?

— Джейн, — откликнулась Джейн. — А это… это Алиса.

— Алиса, а ваше полное имя? — обратился к ней «Клуни», осторожно обхватил ее руку и двумя пальцами нащупал пульс.

— Алиса Мэри Лав.

— Стукнулись немножко, да, Алиса?

— Похоже что так. Не помню.

Алиса готова была расплакаться и чувствовала себя как-то особенно, как всегда, когда говорила с медиками, пусть даже с аптекарями. Зря мама так тряслась над любой их с сестрой детской болячкой, вот они с Элизабет и выросли страшно мнительными.

— Вы понимаете, где находитесь? — спросил ее «Клуни».

— Не очень, — призналась Алиса. — В спортзале, по-моему.

— Она упала на занятиях степом, — пояснила Джейн и поправила под топом бретельку бюстгальтера. — Я все видела. Она делала превосходное сальто назад, сильно ударилась головой о пол и минут десять пробыла без сознания.

Девушка в обрезанной майке снова появилась, болтая забранными в хвост волосами. Алиса увидела прямо перед собой длинные гладкие ноги и живот, плоский и твердый до того, что он выглядел не по-настоящему.

— Мне кажется, она несколько отвлеклась, — обратилась она к «Клуни» тоном профессионала, говорящего с коллегой. — Никогда не советую это занятие беременным. Я заранее спросила, есть ли беременные в зале.

— Алиса, сколько у вас недель? — спросил «Клуни».

Алиса собралась ответить и с удивлением ощутила, что в голове у нее как будто провал.

— Тринадцать, — ответила она и поправилась: — То есть нет… Четырнадцать. Четырнадцать, да.

Не меньше чем две недели назад ей делали ультразвуковое обследование, которое проводится на двенадцатой неделе. Орех слегка подпрыгнул, как танцор диско, которого толкнули в спину, и потом Ник с Алисой повторяли это его движение для всех подряд. Все вежливо говорили, что это здорово.

Она снова положила руку на живот и только сейчас заметила, что на ней надето. Кроссовки, белые носки… Черные шорты, желтый облегающий топ с блестящим стикером из золотой фольги. Это был, кажется, динозавр, у которого из пасти выходил шарик с надписью «Крутись-вертись». Крутись-вертись?

— Чья это майка? — обиженным голосом спросила она Джейн. — У меня такой нет.

Джейн многозначительно посмотрела на «Клуни».

— Тут какой-то динозавр на майке, — растерянно пояснила Алиса.

— Алиса, а какой сегодня день недели? — спросил «Клуни».

— Пятница.

На самом деле она этого не помнила — просто ухватилась за слова Джейн. Пятница так пятница…

— Что вы ели на завтрак? — задал «Клуни» следующий вопрос, осматривая ее голову.

Тем временем один из бригады наложил ей на руку манжету, другой накачал, чтобы проверить давление.

— Тост с арахисовым маслом?

Так она всегда и завтракала. Беспроигрышный вариант!

— Он не знает, что вы ели на завтрак, — вклинилась Джейн. — Он хочет просто понять, помните ли вы это.

Манжета тонометра сильно сжала руку Алисы.

— Ну-ка, Алиса, рассмешите меня! — попросил «Клуни», опустившись на корточки. — Как зовут нашего достославного премьер-министра?

— Джон Говард, — послушно откликнулась Алиса, надеясь, что на этом разговор о политике закончится.

В ней она никогда не была сильна, и удивить ее чем-нибудь политическим было проще простого.

Джейн саркастически хмыкнула.

— Ой… Но ведь премьер-министр вроде пока он… — в ужасе проговорила Алиса.

Теперь ее окончательно задразнят! «Алиса, да ты что, как зовут премьер-министра, не знаешь! На выборы-то ходила?»

— Да, точно, он!

— А какой теперь год? — спокойно поинтересовался «Клуни».

— Девяносто восьмой, — твердо ответила Алиса.

В этом она была совершенно уверена: ребенок должен был появиться на свет в следующем, девяносто девятом.

Джейн прикрыла рот ладонью. «Клуни» все говорил, но она остановила его, положила другую ладонь на плечо Алисы и воззрилась прямо на нее. Глаза у нее широко раскрылись от возбуждения. На кончиках ресниц повисли комки туши. От нее исходил убийственный смешанный запах лаванды и чеснока.

— Алиса, сколько вам лет?

— Двадцать девять, — отозвалась Алиса, раздраженная ее повышенно драматическим тоном. На что это она вздумала намекать? — Сколько и вам.

Джейн откинулась назад, метнула на «Клуни» торжествующий взгляд и сказала:

— Я приглашена на банкет по случаю ее сорокалетия.

В тот день Алиса Мэри Лав, отправившись в спортзал, беспечно потеряла там десять лет своей жизни.

2

Джейн сказала, что, конечно, поедет с ней в больницу, но в два часа ей нужно быть в суде.

— Зачем тебе в суд? — спросила Алиса, радуясь, что Джейн не нужно туда везти.

Для одного дня этого было более чем достаточно. Приглашение на банкет по случаю ее сорокалетия… Что бы это значило?

Джейн странно улыбнулась и не стала отвечать.

— Я позвоню, чтобы кто-нибудь подъехал в больницу и подождал тебя, — предложила она.

— Не «кто-нибудь», — возразила Алиса, глядя, как бригада раскладывает носилки. — Пусть Ник приезжает.

— Ну конечно же, я позвоню Нику, — четко, разборчиво произнесла Джейн, как будто участвуя в детском спектакле.

— Знаете, по-моему, я могу идти сама, — обратилась Алиса к «Клуни».

Она не любила, когда ее поднимают, — это относилось и к Нику, хоть он и обладал недюжинной силой. А все из-за веса. Что, если санитары разворчатся и сделают недовольные лица, когда, как такелажники, будут ворочать носилки с ней?

— Я хорошо себя чувствую. Вот только голова…

— У вас приличное сотрясение, — сказал «Клуни». — С повреждениями головы шутки плохи.

— Самое приятное в нашей работе — носить на носилках интересных женщин, — сказал санитар. — Не лишайте нас удовольствия.

— Вот именно, Алиса, не лишай их удовольствия! — подхватила Джейн. — У тебя повреждение мозга. Ты говоришь, что тебе двадцать девять лет.

Да что же это такое?

Алиса легла на спину, чтобы два санитара сумели уложить ее на носилки. Когда голова откинулась набок, стало так больно, что перед глазами поплыли круги.

— Вот, не забудь. — Джейн сходила за рюкзаком Алисы и втиснула его между боком больной и краем носилок.

— Это не мой, — возразила Алиса.

— Да нет же, твой!

Алиса озадаченно смотрела на красный холщовый мешок. На нем в ряд были наклеены три динозавра — точно такие же, как у нее на майке. Заболела она, что ли?

Санитары подняли носилки. Казалось, нести их им не составляет никакого труда. Она подумала: такая работа — носить людей всех габаритов.

— На работу! — вдруг вскинулась она. — Позвони лучше на работу! Почему мы не на работе — сегодня же пятница?

— Понятия не имею! Действительно, а почему же мы не на работе? — повторила Джейн тем же нарочитым голосом. — Но ты не волнуйся! Я сначала позвоню Нику, а потом на работу. А на работу — это куда? В АБР «Брикс»?

— Да, Джейн, именно туда, — терпеливо отозвалась Алиса.

Они работали в АБР уже почти три года. Что это у бедняги с головой?

— Скажи Сью, что меня сегодня не будет, — попросила Алиса.

— Сью… — эхом откликнулась Джейн. — Это Сью Мейсон?

— Да, Джейн, Сью Мейсон.

Ну точно — ку-ку!

Сью Мейсон была их начальницей, просто помешанной на пунктуальности, медицинских сертификатах и строгом рабочем стиле в одежде. Алиса не могла дождаться, пока начнется декретный отпуск, лишь бы избавиться от всего этого.

Алиса видела, как Джейн смотрит им вслед. Она зажала пальцами нижнюю губу, отчего стала похожей на рыбу.

— Скорее поправляйтесь! — крикнула девушка в обрезанной майке с помоста в дальнем конце зала; микрофон, укрепленный на голове, усилил ее голос.

Когда носилки оказались у дверей, грянула ритмичная музыка. Алиса оглянулась: девушка начала быстро подниматься на низкую пластмассовую платформу и спускаться с нее. Женщины, которые только что толпились вокруг Алисы, старательно повторяли на своих платформах ее движения.

— Продолжаем, девушки! Все в исходное положение, чуть согнули колени — и… «родео»!

Все дружно прыгнули на платформы и закрутили над головой воображаемыми лассо.

Ну и ну… Только бы не забыть ничего из этого сумасшедшего дня, все-все рассказать Нику. Надо будет показать ему «родео». Он, конечно, скажет, что это отвратительно. М-да… весь день коту под хвост.

Правда, чуть-чуть страшно. Что же все-таки она делала с Джейн Тёрнер в спортзале и почему это Джейн ведет себя как ненормальная?

Они миновали стеклянную дверь и оказались в длинном большом помещении размером с добрый супермаркет. Алиса решительно ничего не узнавала.

Вдоль помещения тянулись ряды непонятных сложных машин, на которых работали мужчины и женщины, поднимая и опуская что-то явно тяжелое. Все сосредоточенно занимались своим делом, стараясь не шуметь, точно в библиотеке. Носилки двигались мимо них, но никто даже не приостановился. По ней скользили равнодушным взглядом, как будто смотрели телевизионный репортаж.

— Алиса! Что это с тобой?

С беговой дорожки сошел мужчина, вынул из ушей наушники, опустил их на плечи. Его лицо — ярко-красное, в бусинах пота — было Алисе совершенно незнакомо. Она разглядывала его и соображала, как бы повежливее ответить. Беседовать с незнакомцем, лежа при этом на носилках, — полный абсурд. Это ей снится. Приснилось же как-то, что она в пижаме заявилась на коктейль.

— Стукнулась слегка кумполом, — совсем не по-медицински ответил вместо нее «Клуни».

— Ужас! — отозвался мужчина и промокнул лоб полотенцем. — Только этого еще недоставало перед таким днем!

При этих загадочных словах Алиса постаралась сделать скорбное лицо. Может быть, это коллега Ника, а говорит он о каком-то якобы известном ей задании по работе?

— Ну что, Алиса, будешь и дальше такой же фанаткой гимнастики?

— Хо, — откликнулась Алиса.

Она и сама не знала, что хотела сказать, но вышло у нее именно это «хо».

Санитары двинулись дальше, мужчина вернулся на беговую дорожку и побежал.

— Алиса, поправляйся! — закричал он ей вслед, поднеся к уху кулак с отогнутыми большим пальцем и мизинцем. — Я позвоню Мэгги.

Алиса закрыла глаза. В животе забурлило.

— Как вы себя чувствуете? — спросил «Клуни».

— Подташнивает. — Алиса открыла глаза.

— Это нормально, так и должно быть.

Они остановились перед лифтом.

— Я и правда не знаю, где я, — напомнила она «Клуни».

Ей почему-то казалось, что это очень важно.

— Не волнуйтесь сейчас об этом.

Двери лифта со свистом раздвинулись, и из него показалась женщина с прилизанными, туго затянутыми в хвост волосами.

— Алиса! Ты как? Что это с тобой? — заговорила она наигранно-бодро, как произносят «как живете-можете»? — Ну надо же, как совпало: я о тебе и думала! Хотела позвонить тебе насчет… Да, того случая в школе. Хлоя мне рассказала, ах ты, бедняжка! Дорогая моя, только этого тебе и не хватало! Перед завтрашним вечером, перед таким днем!

Под ее трескотню санитары втиснули носилки в лифт и нажали кнопку первого этажа. Двери со свистом сомкнулись, отрезав от них женщину, которая, как тот мужчина на беговой дорожке, поднесла к уху воображаемый телефон.

— Это что, Алиса Лав на носилках? — в это же время крикнул кто-то.

— У вас много знакомых, — заметил «Клуни».

— Нет, — ответила Алиса. — Ничего подобного.

Она раздумывала о том, почему Джейн сказала: «Я приглашена на банкет по случаю ее сорокалетия». Повернула голову набок, и ее стошнило прямо на блестящие черные туфли «Клуни».

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

Почти к концу обеденного перерыва мне позвонили. У меня оставалось пять минут, чтобы дойти до туалета и проверить, не застряло ли что-нибудь между зубами. Она сказала: «Элизабет? Привет, это Джейн, у меня тут небольшая проблема…» — так, будто никакой другой Джейн в мире больше нет. Если тебя зовут Джейн, то полезная привычка — сразу же называть фамилию. «Джейн, Джейн, Джейн, у Джейн проблема», — крутилось у меня в голове. А потом я поняла, что это Джейн Тёрнер. Та, с работы Алисы.

Она сказала, что Алиса упала в спортзале, когда занималась степом.

А я как раз должна была выйти один на один со ста сорока тремя слушателями, которые сидели за столиками, тянули воду со льдом, жевали мятные конфеты и, держа наготове карандаши, нетерпеливо посматривали на подиум. За удовольствие услышать меня каждый из них заплатил по 2950 долларов или по 2500, если они забронировали место заранее. Вот столько люди платят, чтобы я научила их успешно вести кампанию прямой почтовой рассылки. Да, я знаю! Этот грязный мир коммерции совершенно чужд вам, доктор Ходжес! Мне сразу это стало ясно, когда вы вежливо закивали, пока я объясняла, чем занимаюсь. Уверена, вам и в голову не приходило, что письма и брошюры, которые приносит почта, пишут настоящие люди. Такие, как я. Могу поспорить: на ящике у вас наклеено «Просьба не класть рекламу и бесплатные газеты». Не волнуйтесь, я не собираюсь вас за это винить.

Итак, это определенно было не самое удобное время, чтобы срываться с места и лететь к сестре только потому, что с ней что-то там случилось в спортзале. Некоторые из нас, знаете ли, работают, некоторым из нас в середине дня не до спортзала. Особенно потому, что я не разговаривала с ней после того случая с банановыми кексами. Знаю, мы долго говорили о том, что нужно стараться более рационально смотреть на ее действия, но все-таки я так и не разговариваю с ней. Вообще-то, она и не подозревает, что я не разговариваю с ней, но позвольте мне такое девчачье удовольствие.

Я ответила Джейн (признаюсь, несколько раздраженно и заносчиво): «С ней что-то серьезное?» Почему-то я и не задумывалась, что это действительно может быть серьезно.

— Она думает, что теперь девяносто восьмой год, ей двадцать девять лет и мы до сих пор работаем в АБР «Брикс», — начала рассказывать Джейн. — Куда уж серьезнее? Да, и вы, надеюсь, знаете, что она ждет ребенка?

За мою реакцию мне стыдно до сих пор. Могу сказать только, доктор Ходжес, что это получилось непроизвольно, безудержно и больше всего походило на сильный чих при сенной лихорадке.

Меня просто затрясло от ярости, этот громоподобный чих как нельзя лучше выразил мои чувства, я сказала: «Извините, Джейн, мне нужно идти». И прервала разговор.

«Джордж Клуни» ничуть не рассердился за свои туфли. Алиса в ужасе порывалась встать с носилок, чтобы хоть как-то помочь их отчистить, — только бы найти где-нибудь салфетку, может, хоть в этом холщовом мешке, — но оба санитара строго приказали ей лежать и не шевелиться.

Когда носилки задвинули в заднюю дверь машины «скорой помощи», живот немного успокоился. Плотный, чистый белый пластик действовал умиротворяюще, все вокруг было солидно и стерильно.

До больницы ехали совершенно спокойно, будто в такси. Насколько Алиса поняла, они не неслись по улицам, мигая фарами, чтобы другие машины убирались с дороги.

— Вроде не умираю? — спросила она «Клуни».

Его напарник сидел за рулем, а «Клуни» рядом с ней. Она заметила, что у него довольно густые брови. У Ника брови были такие же широкие, кустистые. Как-то раз, поздно вечером, Алиса сделала попытку их выщипать, но он так громко заорал, что она испугалась, как бы их соседка миссис Берген не проявила бдительность и не вызвала полицию.

— Вы в два счета вернетесь в свой спортзал, — заверил ее «Клуни».

— Не хожу я в спортзал, — возразила Алиса. — Мне кажется, от них нет никакого толку.

— Понятно, — откликнулся «Клуни» и похлопал ее по руке.

Она смотрела, как мимо машины, за головой «Клуни», мелькают рекламные щиты, офисные здания, кусочки неба.

Ну вот… Как глупо все вышло. «Ударилась кумполом» — и сразу все стало казаться странным. Ощущение было очень похоже на то, какое бывает, когда просыпаешься где-нибудь на отдыхе и, будто во сне, не сразу соображаешь, где находишься. Только сейчас все было сильнее и никак не заканчивалось. Паниковать незачем. Было так интересно! Нужно лишь сосредоточиться.

— Который час? — резко спросила она «Клуни».

— Скоро обед, — ответил он, бросив взгляд на часы.

Прекрасно… Обед… Обед, пятница.

— Зачем вы спрашивали меня, что я ела на завтрак?

— Мы спрашиваем об этом всех, у кого повреждена голова. Так оценивается психическое состояние.

Значит, если она сможет вспомнить, что ела на завтрак, все встанет на свои места.

На завтрак… Сегодня… Ну же, ну! Должна же она помнить!

Она совершенно ясно представляла себе, чем завтракает в рабочие дни. Два кусочка поджаренного хлеба выпрыгивают из тостера, сердито бурчит чайник, солнечные лучи косо падают на кухонный пол и освещают большое коричневое пятно на линолеуме, глядя на которое всегда думаешь, что его можно легко оттереть, хотя это не так. Потом они начинают блестеть на вокзальных часах, которые им подарила мать Ника на новоселье. Алиса всегда очень надеется, что они сильно спешат, хотя на самом деле они всегда сильно отстают. Раздается трескучий звук настройки «Радио Австралии», и озабоченные, напряженные голоса дикторов начинают рассказывать о мировых проблемах. Ник обычно слушал, бросал иногда: «Ну вы даете!» — а Алиса чувствовала, что эти голоса, как волны, перекатываются через нее, и притворялась спящей.

Они с Ником не были жаворонками. Обоих это радовало, потому что их предыдущие спутники по утрам бывали просто невыносимо энергичны. Они перебрасывались короткими фразами, иногда ворча преувеличенно сердито, в шутку, а иногда они не играли, и это было здорово, потому что знали: сами собой они будут вечером, после работы.

Она постаралась не отвлекаться и думать только о завтраке.

Стояло холодное утро; они как раз наполовину покрасили кухню. Хлестал дождь, острый запах краски щекотал ей ноздри. Сидя на полу, они молча ели хлеб, намазанный арахисовым маслом: больше разместиться было негде, всю мебель завесили тряпками. Алиса была в кардигане, накинутом поверх ночной рубашки, и в старых футбольных носках Ника, натянутых под самые колени. Ник был выбрит и одет, осталось только повязать галстук. Накануне вечером он рассказал, что ему нужно делать очень важную и очень страшную презентацию одновременно для трех компаний: лысых дебилов, хренов из «Мегатрона» и еще каких-то больших шишек. У Алисы, которая немела от одной мысли о публичном выступлении, от сочувствия засосало под ложечкой. В то утро Ник глотнул чая, поставил кружку, открыл было рот, собираясь откусить от бутерброда, и уронил его прямо на свою любимую полосатую рубашку, угодив точно в центр. В ужасе они взглянули друг на друга. Ник не без труда оторвал бутерброд от рубашки и обнаружил на ней огромное жирное пятно от арахисового масла.

— Ну вот… — голосом смертельно раненного произнес он. — Единственная чистая рубашка.

С этими словами он схватил несчастный бутерброд и приклеил его ко лбу.

— А вот и нет! — ответила Алиса. — Пока ты вчера играл в сквош, я сходила в прачечную.

У них пока не было стиральной машины, и все белье они отдавали в прачечную на своей же улице. Ник оторвал хлеб ото лба: «Да ну?» Она ответила: «Ну да!» И он, аккуратно обойдя банки с краской, подошел к ней, взял ее лицо в ладони и наградил долгим, нежным поцелуем, отдававшим арахисовым маслом.

Но сегодня утром было по-другому. Тот завтрак был несколько недель или, может, месяцев тому назад. Кухню они докрасили. К тому же тогда она не была беременна, если пила кофе.

Несколько раз подряд, когда они вдруг вознамерились вести здоровый образ жизни, на завтрак у них был йогурт с фруктами. Когда это было? Этот сдвиг закончился очень быстро, хотя начинали они с превеликим энтузиазмом.

Бывало, что она завтракала в одиночестве — когда Ник уезжал по работе. Она жевала свой тост, лежа в постели, романтически скучая по нему, как будто он был солдатом или матросом. Так с удовольствием ощущаешь чувство голода в предвкушении сытного обеда.

Иногда за завтраком они ссорились, и довольно сильно — так, что искажались злобой лица, гневно блестели глаза, хлопали двери. Из-за того, например, что в холодильнике не оказывалось молока. Тогда все проходило не так благостно.

Тот завтрак совершенно точно был в другой день. Она припомнила, что они в тот же вечер простили друг друга, когда сидели на представлении какой-то нудной и длинной постмодернистской пьесы, в которой сестра Ника играла крошечную роль и в которой ни он, ни она ничего не поняли. «Кстати, я тебя прощаю», — шепнул Ник ей на ухо, и она шепнула в ответ: «Нет уж, это я тебя прощаю!» А женщина, которая сидела перед ним, обернулась и по-учительски строго прошипела: «Прекратите сейчас же!» Их обуял такой дикий хохот, что пришлось выбираться из зала, натыкаясь на колени соседей, и после спектакля объясняться с сердитой сестрой.

Однажды за завтраком она, дурачась, стала вслух зачитывать из книжки имена для детей, а он, также дурачась, отвечал «да» или «нет». Это было, наоборот, благостно, потому что тогда они веселились от души.

— Не верю, что нам самим разрешат дать человеку имя, — говорил тогда Ник. — Это может сделать только какой-нибудь царь земли.

— Ну или царица, — откликнулась Алиса.

— Нет, женщине ни за что не разрешат давать человеку имя, — возражал Ник. — Ясно же.

Так, значит, это тогда и случилось? Нет… Не тогда. Не в то утро.

Что было сегодня на завтрак, она понятия не имела и призналась «Клуни»:

— Я сказала про тост с арахисовым маслом, потому что обычно завтракаю так. Но, вообще-то, я совсем не помню, что ела.

— Не беда, — отозвался «Клуни». — Я и сам, пожалуй, этого не помню.

Ну и стоило так стараться, чтобы оценить ее психическое состояние? Этот «Клуни» вообще соображает, что делает?

— Может, и у вас сотрясение, — сказала Алиса.

«Клуни» принужденно рассмеялся. Видимо, ему все это наскучило. Может быть, он думал, что следующий вызов окажется куда интереснее. Наверное, ему нравилось ставить эти прибамбасы сердечного дефибриллятора. Алисе бы нравилось, если бы она работала санитаром.

Однажды в воскресенье, когда Ник страшно мучился после вчерашнего, она все старалась уговорить его пойти на пляж, а он лежал на кушетке, закрыв глаза и не обращая на нее никакого внимания. «Кажется, мы его теряем!» — сказала она тогда, потерла два шпателя друг о друга и, приложив их к его груди, завопила: «Разряд!» Ник послушно и очень похоже изобразил мышечный спазм. Но так и не соизволил пошевелиться, пока не услышал, как она воскликнула: «Он не дышит! Начинаем интубацию!» — и не попробовала всунуть ему в рот соломинку.

«Скорая» остановилась на светофоре, и Алиса чуть пошевелилась. Все тело страшно ныло. Она чувствовала себя до крайности усталой, но в то же время ее как будто подзуживало встать и приняться за какое-нибудь дело. Это, видимо, из-за беременности. Все говорят, что тело становится как чужое.

Она опустила подбородок, чтобы еще раз взглянуть на те странные вещи, что были на ней надеты. Да, такое она ни за что бы не выбрала. Она никогда не носила ни желтого, ни топов в обтяжку. Противное чувство паники шевельнулось снова, и она посмотрела сначала в сторону, а потом перевела глаза на потолок машины.

Дело было вот в чем: что она ела накануне вечером, тоже никак не вспоминалось.

Вообще никак. Ну просто ничего не приходило на ум.

Тунец, что ли, с фасолью, который любила она? Или карри с бараниной, которое уважал Ник? Она понятия не имела.

В голове мешались обрывки воспоминаний о самых разных выходных, будто в нее вывалили корзину нестираного белья. Вот она сидит на траве в парке и читает газету… Пикники. Вот они ходят по садовым центрам и спорят о растениях. Работают по дому. Всегда, всегда работают по дому. Фильмы. Ужины. Кофе с Элизабет. Секс утром в воскресенье, потом сон, потом круассаны из вьетнамской пекарни. Дни рождения друзей. Свадьба мимоходом. Дальние поездки. Встречи с семьей Ника.

Почему-то она знала, что ничего такого в прошлые выходные не было. А когда это было, давно или недавно, она не знала. Было, и все.

Трудность состояла в том, что она не могла связать себя ни с «сегодня», ни с «вчера», ни даже с «прошлой неделей». Ее носило по календарю, как оторвавшийся воздушный шарик.

Представилось серое, затянутое облаками небо, в котором плавали связки розовых шариков, перевязанных белыми ленточками, точно букеты. Их быстро гнал сердитый ветер, и от этого ей было ужасно грустно.

Но это чувство прошло быстро, как приступ тошноты.

Ужас. Что все это значит?

Ей очень не хватало сейчас Ника. Он бы все расставил по своим местам. Он бы точно сказал ей, что они ели вчера вечером на ужин и что делали в выходные.

Хорошо бы он ждал ее в больнице. Он, наверное, уже и цветы ей купил. Скорее всего, купил. Она, впрочем, надеялась, что все-таки нет, — зачем так тратиться?

Нет, конечно, она очень хотела, чтобы он купил цветы. Ее ведь отвезли по «скорой». Она их как бы заслужила.

В голове вдруг всплыло еще одно воспоминание. Ей представился гигантский букет красных роз на длинных стеблях и гипсофил в хрустальной вазе — свадебный подарок двоюродного брата Ника. С чего это вдруг ей вспомнились эти розы? Ник их никогда не дарил. Он знал, что она любила их только несрезанными, на кустах. Магазинные цветы совершенно не пахли и неизвестно почему приводили Алисе на ум мысль о серийных убийцах.

«Скорая» остановилась, «Клуни» поднялся на ноги, пригнувшись, чтобы не стукнуться головой.

— Приехали. Алиса, как самочувствие? У вас такой вид, словно вы размышляли о чем-то глобальном.

Он нажал на ручку, открыл дверь, и в машину хлынул солнечный свет, от которого она зажмурилась.

— Я так и не знаю, как вас зовут, — заметила Алиса.

— Кевин, — будто извиняясь, ответил «Клуни».

Словно заранее зная, что разочарует ее.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

Правду сказать, доктор Ходжес, в моей работе много волнения. Мне стыдно признаться, но это так. Нет, конечно, это не безумный мандраж, но определенно адреналин в моем деле есть. Когда гаснут лампы, затихает зал, я стою одна на сцене и страшно серьезная Лейла дает мне знак, что все в порядке и можно начинать, — чувство такое, будто мы с ней запускаем спутник НАСА. Свет рампы бьет мне в лицо, точно солнце, и я слышу лишь, как изредка постукивают стаканы с водой да кое-где раздается осторожный кашель. Мне нравится этот чистый, острый деловой дух гостиничных конференц-залов и прохладный кондиционированный воздух. Это все приводит в порядок мою голову. А когда я начинаю говорить, микрофон смягчает мой голос и он звучит очень внушительно.

Но бывает, что я выхожу на сцену и чувствую себя так, будто на шее у меня висит мельничный жернов, отчего голова сразу же поникает, а спина гнется в дугу, точно у дряхлой старухи. Мне хочется подвинуться ближе к микрофону и сказать: «Зачем это все, леди и джентльмены? Вы такие славные люди, так помогите же мне, скажите — зачем это все?»

Вообще-то, я точно знаю зачем.

Дело тут в том, что они помогают мне выплачивать ипотеку. Все они вносят свою лепту в наши счета за продукты, воду, электричество и остаток на карте «Виза». Все они щедро оплачивают шприцы, безразмерные больничные халаты и даже того анестезиолога с глазами доброго пса, который держал меня за руку и говорил: «Спим, спим, дорогая». Впрочем, я отвлеклась. Вы и хотите, чтобы я отвлекалась. Хотите, чтобы я писала подряд все, что только приходит мне в голову. Интересно, скучно ли вам со мной. Вид у вас всегда вежливо-заинтересованный, но, может быть, в иные дни, когда вы видите, с каким жалостным выражением я вхожу в кабинет, чтобы вывалить на вас все душераздирающие подробности своей жизни, вам очень хочется положить локти на стол, опереться подбородком на руки и спросить: «Зачем это все, Элизабет?» Но потом вы вспоминаете, что я пополняю вашу «Визу», оплачиваю вашу ипотеку, счета из магазина и так далее… И жизнь идет своим чередом.

На днях вы сказали, что ощущение бессмысленности — это признак депрессии, но, понимаете ли, у меня нет никакой депрессии, потому что я ясно вижу, зачем это все. Деньги — вот зачем.

После того как я ответила на звонок Джейн, телефон тут же зазвонил снова. Скорее всего, это была опять она, подумала, что разговор прервался, и я отключила телефон прямо на середине звонка. Мужчина, проходивший мимо, заметил: «Иногда кажется, нам всем было бы куда лучше без этих штук!» — и я с энтузиазмом отозвалась: «Вот именно!» Я никогда в жизни не говорила «Вот именно!». Это выражение пришло мне в голову ни с того ни с сего. На нашей следующей сессии я обязательно воспользуюсь им и посмотрю, моргнете ли вы. А он продолжил: «Поздравляю, поздравляю. Я много раз бывал на таких занятиях, но ваша лекция оказалась самой полезной и доходчивой».

Он заигрывал со мной. Такое иногда бывает. Это безотказный эффект микрофона и ярких огней. Смешно! Я всегда думаю: ведь каждому мужчине должно быть с первого взгляда понятно, что никакой сексуальности во мне нет и в помине. Я ощущаю себя этаким сухофруктом. Да я сухофрукт и есть. Я — сушеный абрикос. Не вкусный, сочный, мягкий плод, а жесткий, сморщенный, безвкусный сушеный абрикос, о который зубы обломаешь.

Я несколько раз вдохнула бодрящего кондиционированного воздуха и снова прикрепила микрофон к лацкану жакета. Я так боялась возвращаться на сцену, что меня в буквальном смысле слова колотило. Доктор Ходжес, по-моему, сегодня вечером я могу несколько расклеиться. На следующей встрече мы можем поговорить об этом.

Впрочем, не исключено, что временное помешательство — лишь отговорка для прикрытия неприглядного поведения. Наверное, мне просто стыдно сознаться, что кто-то позвонил мне, сказал, что с сестрой произошел несчастный случай, а я прервала разговор. Для вас я делаю из себя подарочный вариант. Хочу казаться несчастней всех на свете, чтобы вы почувствовали, что можете быть мне полезны, но в то же время я хочу, чтобы вы, доктор Ходжес, считали меня хорошим человеком. Хорошим и несчастным.

Тогда я, как рок-звезда, взошла на сцену, заговорила о «визуализации плана» и была, что называется, в ударе. Заставляла всех смеяться, выкрикивать ответы, соревнуясь друг с другом, и все время, пока мы визуализировали план, я визуализировала свою младшую сестру.

Я думала о том, что травмы головы могут быть очень серьезными.

Думала, что Ник в отъезде и что, вообще-то, Джейн не обязана была этого делать.

А потом я подумала: Алиса носила Мадисон в 1998 году.

3

Ник не ждал в больнице с цветами. Алису там никто не ждал, и она почувствовала себя чуть-чуть героиней.

Санитары вдруг бесследно исчезли, как будто их и не было. Она не помнила, чтобы они с ней попрощались, поэтому и не сумела сказать «спасибо».

В больнице было то очень оживленно, то совсем тихо, когда надо было лежать на носилках в пустой комнатушке размером с коробку и смотреть в потолок.

Пришел врач, посветил крошечным фонариком ей в глаза и попросил проследить, как он двигает пальцами туда и обратно. Сестра с неправдоподобно зелеными глазами, точно под цвет больничного костюма, стояла у нее в ногах, держала планшет с листом бумаги и расспрашивала о страховке, об аллергиях и прочем в том же роде. Алиса похвалила эту яркую зелень, услышала в ответ, что это цветные линзы, произнесла «А-а…» и почувствовала себя одураченной.

Пакет со льдом приладили к тому, что зеленоглазая сестра назвала «страусиным яйцом» у Алисы на затылке, ей дали две обезболивающие таблетки в крошечной пластиковой чашке, но Алиса сказала, что ей не так уж больно и что она не хотела бы ничего принимать, потому что ждет ребенка.

Ее все расспрашивали и расспрашивали, голосами чересчур громкими, будто во сне, хотя она и смотрела прямо на них. Помнит ли она, что упала? Помнит ли, что ее везли в «скорой»? Знает ли, какой сегодня день недели? А число, год?

— Девяносто восьмой? — Изможденная женщина-врач озадаченно посмотрела на нее сквозь очки в красной пластиковой оправе. — А вы уверены?

— Да, уверена. Мне поставили срок — восьмое августа девяносто девятого года. Восемь-восемь, девять-девять. Легко запомнить.

— Сейчас, знаете ли, год две тысячи восьмой, — сказала врач.

— Такого не может быть, — вежливо возразила Алиса.

Неужели эта женщина — из тех умнейших людей, которые никакого внимания не обращают на обыденность? Хотя бы на те же даты.

— Почему же?

— Потому что еще не настало новое тысячелетие, — поучительно заметила Алиса. — Говорят, что из-за какого-то компьютерного сбоя отключится все электричество.

Она гордилась, что ей был известен этот факт, а значит, она идет в ногу со временем.

— Мне кажется, вы путаете. Вы разве не помните, как встречали это тысячелетие? Какие огромные фейерверки запускали над мостом Харбор-бридж?

— Нет, — ответила Алиса. — Не помню я никаких фейерверков.

«Хватит!» — хотелось ей крикнуть. Ничего здесь нет смешного, я хорохорюсь, делаю вид, что у меня не болит голова. А она болит.

Она вспомнила, как однажды вечером Ник сказал: «Ты только представь — новое тысячелетие мы будем встречать с четырехмесячным ребенком!» В руках он держал кувалду, потому что собирался крушить стену. Алиса опустила камеру — она хотела увековечить падение стены. «А ведь верно», — ответила она, умиленная и пораженная этой мыслью. Четырехмесячный ребенок: настоящий маленький человек, созданный ими, принадлежащий им и все-таки отдельный.

— М-да… Думаю, придется нанимать няню для маленького засранца, — делано беззаботно произнес Ник.

С этими словами он радостно взмахнул кувалдой, Алиса щелкнула аппаратом, и их окутало облако розовой пластиковой пыли.

— Может быть, сделать ультразвук? — настойчиво обратилась Алиса к врачу. — Нужно проверить, что с ребенком.

Случись такое с Элизабет, она повела бы себя именно так, и только так. Когда Алисе нужно было проявить напор, она всегда первым делом думала: «А как бы поступила Элизабет?»

— Сколько у вас недель?

— Четырнадцать.

Сказав это, Алиса снова почувствовала странный провал в памяти, как будто была не совсем уверена, что это так.

— Можете хотя бы сердце прослушать? — спросила Алиса с интонациями Элизабет в голосе.

— Мм… — неопределенно произнесла врач и водрузила очки обратно на нос.

Алисе вспомнился женский голос с легким американским акцентом: «Извините… сердцебиение не прослушивается».

Она помнила это очень ясно. Небольшая заминка перед «извините»… «Извините… сердцебиение не прослушивается».

Чей это голос? Что это была за женщина? Было ли это на самом деле? В глазах Алисы стояли слезы, ей снова представились букеты из розовых шариков, гонимые ветром по серому небу. И где она видела эти шарики — в каком-то старом фильме? Очень, очень печальном фильме? Она чувствовала, как в груди у нее снова поднимается волна необыкновенно сильного чувства, похожего на испытанное в машине «скорой помощи». Ее обуревали горе и ярость. Она воображала, как рыдает, воет, рвет на себе волосы, хотя в жизни никогда себя так не вела. И только она подумала, что это чувство сокрушит ее, оно вдруг исчезло без следа. Это было очень странно.

— Сколько у вас детей? — спросила врач, задрала майку Алисы и спустила ее шорты, чтобы обследовать живот.

— Нисколько. — Алиса сморгнула слезы. — Это моя первая беременность.

Врач приостановилась и заметила:

— Но у вас здесь шов, как будто от кесарева.

Алиса осторожно приподняла голову и увидела, что врач показывает аккуратно наманикюренным пальцем куда-то в нижнюю часть ее живота. Она прищурилась и разглядела бледно-розовую линию как раз над лобковыми волосами.

— Я не знаю, что это, — испуганно сказала Алиса.

Вспомнилось суровое выражение материнского лица, когда она, бывало, говорила Элизабет и Алисе: «Никогда и никому не показывайте свои женские части». Ник покатился со смеху, когда она рассказала ему об этом. И как это он умудрился не заметить этот смешной шрам? Он ведь потратил немало времени на изучение ее женских частей.

— По матке не скажешь, что у вас уже четырнадцать недель, — заметила врач.

Алиса смотрела на свой живот и понимала, что действительно — выглядит он плоско. Плоско, подтянуто, неожиданно хорошо, вот только… Она ведь ждет ребенка. Ник всякий раз довольно хмыкал, когда она одевалась, подчеркивая растущий животик.

— Вы уверены, что так много? — недоверчиво спросила врач.

Алиса снова посмотрела на живот — исключительно плоский! — и ничего не ответила. Ей было и неудобно, и страшно, и стыдно одновременно. Ей пришло в голову, что грудь, которая уже успела отяжелеть, начала зудеть и походить на пышный бюст, вернулась в свое обычное, весьма скромное состояние. Она не ощущала себя беременной. Конечно, она не чувствовала себя собой, но определенно не ощущала себя беременной.

Что же это был за шрам? Она слышала страшные рассказы, как людей накачивали таблетками и вырезали у них органы на продажу. Что же получалось — она пошла в спортзал, напилась до потери сознания и кто-то, воспользовавшись случаем, поживился ее органами.

— Может быть, и не четырнадцать, — сказала она врачу. — Может быть, я неправильно сосчитала. Мне как-то трудно соображать… Муж скоро приедет и все вам объяснит.

— Успокойтесь, не волнуйтесь, — ответила врач и аккуратно поправила на ней одежду. — Мы начнем с томографии мозга, посмотрим, есть ли у вас что-то серьезное. Знаете, я думаю, скоро все встанет на свои места. Помните, как зовут вашего гинеколога? Я могу позвонить ему и уточнить, какой у вас срок. Если мы не услышим сердцебиения, ничего страшного: срок для этого еще невелик.

«Извините… сердцебиение не прослушивается».

Слова вспоминались необыкновенно ясно. Похоже, это было на самом деле.

— Доктор Сэм Чеппл, — ответила Алиса. — У него офис в Четсвуде.

— Прекрасно. Не волнуйтесь. После серьезной травмы головы небольшое замешательство — это совершенно нормально. — Врач сочувственно улыбнулась и вышла.

Алиса проводила ее глазами, а потом снова задрала майку и принялась разглядывать живот. Мало того что он опал — по нему сверху вниз шли серебристые полосы растяжек. Она с испугом провела по ним пальцами. Неужели это ее живот?

Кесарево, сказала врач… Если только она не ошиблась. Может быть, никакое это не кесарево, может, самый обычный шов. Какой-то…

Но если она была права, получалось, что некий врач — ее гинеколог Чеппл? — разрезал скальпелем ее кожу, вынул из ее чрева окровавленного орущего ребенка, а она этого совсем не помнила.

Неужели удар головой выбил из ее памяти такое значительное событие? Не чересчур ли это?

Она вспомнила, как, бывало, они с Ником усаживались смотреть кино, где-то на середине она засыпала и валилась головой ему на колени. Она терпеть этого не могла, потому что просыпалась потом с открытым ртом и видела, как герои, которые в самом начале просто не выносили друг друга, теперь, как голубки, стоят под одним зонтом у Эйфелевой башни.

— У тебя был ребенок, — неуверенно обратилась она сама к себе. — Помнишь?

Абсурд! Она вовсе не собиралась хлопать себя по лбу и восклицать: «Ну конечно! У меня был ребенок, да, да! Странно, что я об этом не помню!»

Неужели она забыла, как ребенок рос, шевелился, пинал ножками у нее в животе? Если действительно он у нее был, значит они с Ником ходили на занятия для будущих родителей. Значит, она покупала себе одежду для беременных. Значит, они покрасили детскую. Значит, они ездили покупать коляску, кроватку, пеленки, ходунки, пеленальный столик.

Значит, ребенок-то был.

Она села, обхватив руками живот.

Где же он был? Кто смотрел за ним? Кто кормил?

На этот раз все было гораздо значительнее, чем обычная промашка, про которую говорили: «Алиса, ну что вы!» Это было просто огромно. И это пугало.

Боже ты мой, куда подевался Ник? Когда он появится, она обязательно поворчит на него. Пусть оправдывается сколько хочет.

Зеленоглазая сестра вернулась и спросила:

— Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, хорошо, — машинально ответила Алиса.

— Вы помните, почему здесь оказались и что с вами случилось?

Эти настойчивые расспросы, видимо, имели целью оценить ее психическое состояние. Алису так и подмывало завопить: «Да, да, я с ума схожу!» — но не хотелось причинять неудобства сестре. Такие фортели всех пугают.

— Скажите, пожалуйста, а какой сейчас год? — обратилась она с вопросом вместо этого.

Она произнесла это очень быстро, чтобы врач в очках не успела войти и застукать ее за попыткой втихаря проверить факты.

— Две тысячи восьмой.

— Точно две тысячи восьмой?

— Совершенно точно. Второе мая две тысячи восьмого года, на выходные отмечаем День матери!

День матери! У Алисы это был бы первый День матери!

Только если год и правда две тысячи восьмой, он у нее будет вовсе не первый…

Если сейчас две тысячи восьмой год, то, значит, Ореху уже девять лет. И никакой он уже не Орех. Это сначала был Орех, а потом вырос до персика, до теннисного мяча, до баскетбольного, до… ребенка.

Алиса ощутила, как совсем некстати ее душит приступ смеха.

Ее ребенку уже девять лет.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

К ужасу Лейлы, я оборвала на полуслове рассуждения о «визуализации плана» и переключилась на «олимпийскую идею». Я уверена, доктор Ходжес, вы с восторгом узнаете, что именно на этом этапе я делаю так, что люди лезут под стол в поисках некоего «таинственного продукта». Буквально все приходят в неописуемое волнение и под столы, можно сказать, ныряют. Удивительно, что такие разные люди могут выдавать совершенно одинаковые шутки. Это только подкрепляет мое ощущение, что годы идут, но ничего не меняется. Я — лучшая иллюстрация к выражению «топтаться на месте».

Ого, через десять минут пойдет «Анатомия страсти»! Писание этого дневника ни в коем случае не должно мешать поглощению ежевечерней порции этой тележвачки. Пусть мой муж Бен говорит что хочет: если бы не этот экранный наркотик, я бы давно уже тронулась умом.

Пока мои студенты записывали на жесткой дешевой бумаге свои идеи по продвижению «таинственных продуктов», я пробовала дозвониться до Джейн. Понятно, что Джейн свой телефон отключила, и я, не сдержавшись, произнесла вслух «ё-мое», так что Лейла тонко и злорадно улыбнулась. Я обидела ее тем, что поменяла повестку дня, как будто повестка дня не имела ни малейшего значения, тогда как для нее это вопрос жизни и смерти.

Я объяснила ей, что с моей сестрой что-то случилось, я не знаю, в какой она больнице, и ищу, кто мог бы забрать из школы ее детей.

— Понятно, — ответила Лейла. — Но когда вы собираетесь заканчивать сегмент «визуализация плана»?

По-моему, такая сосредоточенность для сотрудника совсем неплоха, но, доктор Ходжес, не отдает ли она некоторой патологией? Что вы, профессионал, скажете на это?

Потом я позвонила маме и оставила сообщение на голосовую почту. Теперь ей на пару дней обеспечена веселенькая жизнь. Кажется, совсем недавно первым делом я позвонила бы Фрэнни. В критические моменты она умела сохранять удивительное спокойствие. Но Фрэнни решила завязать с вождением, когда перебралась в деревню для престарелых. Я до сих пор страшно огорчена этим. Она превосходно водила. Я позвонила в школу и, ожидая ответа, выслушала записанную на автоответчик лекцию о семейных ценностях. Я позвонила в спортзал Алисы, чтобы спросить, знают ли там, в какую больницу ее отвезли, и, ожидая ответа, выслушала записанную на автоответчик лекцию о пользе разумного питания.

И наконец, я позвонила Бену.

Он ответил после первого же сигнала, выслушал мой лепет и ответил: «Я все сделаю».

4

Конечно же, компьютерная томография Алисы не показала никаких изменений, и ей стало даже неудобно из-за того, что она такая обыкновенная. Вспомнились школьные ведомости: во всех без исключения графах галочка стояла напротив отметки «удовлетворительно» и сопровождалась записью вроде: «Мало работает в классе, успеваемость посредственная». С тем же успехом они могли бы откровенно написать поперек титульного листа: «Ужасно скучно; мы по-настоящему ее не знаем». В ведомостях Элизабет галочки стояли против отметок «отлично», порой встречались «неудовлетворительно» и записи типа: «Случаются несерьезные нарушения дисциплины». Алисе страшно хотелось хоть раз несерьезно нарушить дисциплину, но она никак не могла сообразить, с чего бы начать.

— Нам не нравится этот провал в памяти, поэтому мы оставляем вас на ночь и понаблюдаем, — сказала врач в красных пластиковых очках.

— Хорошо… — произнесла Алиса и застенчиво пригладила волосы, представив себе, как целый сонм врачей и сестер с планшетами сидит у ее кровати и наблюдает за тем, как она спит (она, бывало, всхрапывала). — Спасибо вам.

Врач прижала планшет к груди и бросила на нее теплый взгляд, будто собиралась поболтать с ней, как с подружкой.

Ну вот… Алиса перебрала все интересные темы для разговора и наконец спросила:

— Так вы позвонили моему гинекологу? Доктору Чепплу? Конечно, вам, наверное, было некогда…

Ей очень не хотелось услышать в ответ раздраженное: «Извините, я была очень занята — спасала жизнь».

— Да, звонила, — задумчиво ответила врач. — Но Сэм Чеппл, похоже, три года назад вышел на пенсию. Его секретарь долго рассказывала мне, что он купил себе маленький островок и живет теперь за тридевять земель.

— Островок купил… — эхом откликнулась Алиса.

Ей не очень нравилось, что врач говорит таким простым языком: «за тридевять земель». Как будто она была совсем молода и еще не перестала удивляться. Врача вообще ничего не должно удивлять. В этом смысле тот «Джордж Клуни» из «скорой» — просто образец для подражания. Медики-профессионалы сначала внушают полное доверие, а потом разочаровывают, потому что оказываются совершенно обычными людьми. В любом случае Алиса очень недоверчиво отнеслась к ее словам. Не покупают люди островов!

— Вы, наверное, и помогли ему купить этот островок! — пошутила врач.

Алиса поверить не могла, что доктор Чеппл уже не восседает в большом кожаном кресле, тщательно записывая ответы на свои учтивые вопросы каллиграфическим почерком на белых каталожных карточках. Оказывается, он полеживает себе в гамаке и попивает коктейль через соломинку с бумажным зонтиком. Она постаралась удержать эту фантазию в памяти, чтобы потом рассказать о ней Нику. И куда только он запропастился?

Ну да, если сейчас и правда две тысячи восьмой год, получается, что прошло десять лет и, естественно, в жизни доктора Чеппла многое могло измениться. Самое главное, многое изменилось в ее собственной жизни, даже если не считать того, что у нее, вероятно, мог быть в наличии ребенок!

Многое, очень многое могло случиться за эти десять лет.

Миллион событий, миллиард, триллион!

Это было бы здорово, если бы не было так страшно. Ей непременно нужно было… да, нужно было разрешить эту проблему раз и навсегда. Теперь же! Сию минуту! Так сказала бы Фрэнни. Жива ли была она в две тысячи восьмом году? Бабушки умирали. Этого следовало ожидать. И не считалось даже, что из-за этого надо очень скорбеть. Пожалуйста, сделай так, чтобы Фрэнни не умерла. Пожалуйста, сделай так, чтобы никто не умер. «В нашей семье больше никто никогда не умрет, — пообещала Элизабет, когда они были детьми. — А то будет нечестно». Алиса тогда свято верила каждому слову старшей сестры.

Может быть, Элизабет умерла? Или Ник? Мама? Ребенок? («Извините… сердцебиение не прослушивается»).

Первый раз за много лет Алиса чувствовала то же, что в далеком детстве, после смерти отца: что любимый человек, оказывается, смертен. Ей очень хотелось собрать всех, кого она любила, и спрятать под кроватью, вместе с куклами. Иногда ей становилось так невыносимо тяжело, что она могла забыть, как правильно дышать, и тогда Элизабет приносила ей пакет из коричневой бумаги, в который нужно было делать выдох.

— Мне может понадобиться сумка, — сказала Алиса врачу.

— Какая сумка?

Смешно. Она не была ребенком, который начинает учащенно дышать при мысли об умирающих.

— У меня была сумка, — пояснила она врачу. — Красный такой рюкзак с наклейками. Вы не знаете, что с ним случилось?

— Ах да. — У врача на лице отразилось легкое раздражение от этого властного вопроса, но она взяла себя в руки. — Вот он. Вам подать?

Она взяла непонятный рюкзак с полки, тянувшейся вдоль стены, и Алиса взглянула на него с невольным страхом.

— Нет… То есть да. Да, пожалуйста.

— Ну что ж, пока полежите, отдохните. — Доктор передала ей рюкзак. — Скоро вас переведут в отделение. Извините за такую тягомотину. Это же больница…

Она по-матерински похлопала ее по плечу и быстро вышла, почему-то заторопившись, как будто вспомнила про другого больного.

Алиса провела пальцами по трем блестящим наклейкам-динозаврам на клапане рюкзака. У каждого из пасти выходил кружок с репликой: «Динозавры рулят!» и «Рок-динозавры!». Она взглянула на наклейку на своей майке и сорвала ее. Наклейка оказалась точно такой же. Она налепила ее обратно — почему-то она понимала, что это нужно сделать, — и стала ждать ощущения или воспоминания.

Чьи это были вещи? Орешка? От этой мысли ее разум шарахался, как испуганный зверь. Ей не хотелось знать. Не хотелось уже готового, взрослого ребенка. Хотелось своего, маленького, еще не рожденного.

Этого не могло происходить с ней. Но… происходит, так что держись, Алиса. Она начала открывать сумку, и тут вдруг ее внимание привлекли собственные ногти на руках. Она вытянула руки перед собой. Ногти были красивой формы, длинные, покрытые светло-бежевым лаком. Обычно они были неровные, поломанные, с черной каймой от работы в саду, возни с краской или других работ по ремонту, которым они тогда занимались. Так они последний раз выглядели перед свадьбой, когда она сделала хороший маникюр. Весь медовый месяц она махала руками перед носом Ника, повторяя: «Смотри, я настоящая леди».

Но это только тогда… А так руки были как руки. И очень даже симпатичные, хотя и без украшений. Она надевала кольца, но только по особым случаям, а уж поход в спортзал к ним никак не относился. Кольца цеплялись за все подряд, особенно когда она работала по дому. Она подняла левую руку и увидела на пальце тонкую белую вмятину от обручального кольца, которой раньше не было. Она почувствовала себя не в своей тарелке — точно так же, как когда увидела растяжки на животе. Разум полагал, что ничего не изменилось, но тело доказывало, что время ушло вперед. Без нее.

Время… Она закрыла лицо руками. Допустим, она действительно рассылала приглашения на празднование сорокалетия, допустим, ей… тридцать девять лет. Тут она мысленно охнула: значит, и лицо у нее должно быть другое, постаревшее. В переднем углу комнаты над раковиной висело зеркало. В нем отражались ее ноги в коротких белых носках; одна из толпы сестер сняла с нее чужие кеды (неуклюжие резиновые штуки) и поставила на пол рядом с койкой. Алиса могла бы спрыгнуть с нее, подойти к зеркалу и хорошенько рассмотреть себя.

Наверное, больничные правила строго запрещали вставать с постели. Она повредила голову. Можно упасть и снова удариться головой. Никто ей не говорил, что нельзя вставать с постели, но, наверное, потому, что для всех это было и так ясно.

Ей нужно посмотреться в зеркало. Но она не хотела видеть. Не хотела знать. Не хотела, чтобы это была правда. Да и потом, у нее есть дело. Нужно проверить, что лежит в сумке. Она быстро расстегнула застежки на клапане и засунула в сумку руку, как будто за призом. На свет появилось… полотенце.

Самое обыкновенное, простейшее, свежее синее банное полотенце. Алиса смотрела на него, и ее жег стыд. Она рылась в чьих-то личных вещах. Ясно, Джейн Тёрнер схватила первую попавшуюся сумку в полной уверенности, что сумка ее, и не удосужилась даже взглянуть, что внутри. Очень похоже на Джейн — властную, нетерпеливую.

Ну ладно…

Алиса еще раз внимательно осмотрела свои пальцы с шикарным маникюром. Потом снова залезла в сумку и вынула плоско сложенный пластиковый пакет. Фирменный пакет «Кантри роуд». Ого! Дорогое место. Она вытряхнула содержимое на колени.

Женские вещи… Белье… Красное платье… Кардиган сливочного оттенка с одной большой деревянной пуговицей… Высокие бежевые сапоги… Небольшая шкатулка для украшений.

Белье тоже оказалось кремовое, с кружевными рюшами. У Алисы оно было весьма легкомысленное и ничем не примечательное: на трусиках резвились морские коньки, а лифчики были хлопковые, фиолетовые, с застежкой спереди.

Она вытянула платье перед собой и увидела, что оно на удивление красиво — простого покроя, из шелковистой ткани в мелкий цветок. Цвет кардигана точно вторил цвету рисунка.

Она взглянула на этикетку. Восьмой размер. Для нее слишком маленькое. Не ее это платье.

Она положила его обратно в пакет, открыла шкатулку, вынула тонкую золотую цепочку с большим топазом. На ее вкус, он был, пожалуй, великоват, но, приложив его к платью, она увидела, что сочетаются они как нельзя лучше. Хороший у тебя вкус, неизвестная.

Следующим оказался ее, Алисы, собственный золотой браслет от Тиффани, с подвесками.

Алиса произнесла: «Какими судьбами?» — вынула браслет, положила на запястье и тут же успокоилась, как будто Ник наконец-то приехал.

Он купил этот браслет на следующий день после того, как они узнали о ее беременности. Ему не следовало так тратиться, ведь перед ними маячила перспектива «сильнейшего финансового давления», как называл его Ник. Как-то так получалось, что любой расход по дому оказывался гораздо больше, чем они рассчитывали. Но Ник говорил, это можно списать на непредвиденные расходы, а туда можно отнести все что угодно. Ведь то, что они ждут ребенка, и есть самая настоящая неожиданность.

Орех был зачат в ночь на среду, но столь примечательное событие не было отмечено почти ничем, и даже секс не был ни особенно страстным, ни чересчур романтичным. В тот вечер по телевизору было нечего смотреть, Ник зевнул и сказал: «Надо бы прихожую покрасить», Алиса лениво отозвалась: «Давай лучше сексом позанимаемся», Ник опять зевнул и ответил: «Угу, хорошо». А потом они обнаружили, что в прикроватной тумбочке не оказалось презервативов, а потом и одному, и другому было уже совсем не до того, чтобы бежать в ванную и искать их там. Была самая обыкновенная среда, да и дело было всего лишь раз, ну и как-никак они были женаты. Им разрешалось заводить детей, хотя сейчас время для этого не совсем удачное. На следующий день Алиса все же нащупала презерватив у дальней стенки ящика — нужно было всего лишь засунуть руку подальше. Но дело было сделано. Орех уже был на пути к тому, чтобы стать человеком.

В тот день, когда восьмой подряд тест оказался положительным (на случай если с первыми семью было что-то не так), Ник пришел с работы, протянул ей завернутую в подарочную бумагу маленькую коробку с прикрепленной карточкой «Матери моего ребенка». А в коробке был этот самый браслет.

Честно сказать, он нравился ей даже больше, чем обручальное кольцо.

А еще честнее сказать, обручальное кольцо ей нисколько не нравилось. Она его почти ненавидела.

Об этом не знала ни одна живая душа. Это был ее единственный большой секрет, и она даже жалела, что, в сущности, он был совсем невинен. Кольцо было старинное, эдвардианское и принадлежало в свое время бабушке Ника. Алиса ни разу не встречалась с бабушкой Лав, грозной, но обожаемой (с весьма противным голосом). Четыре сестры Ника, которых он прозвал «чекушками», потому что они и правда были слегка чокнутыми, просто с ума сходили по этому кольцу и долго возмущались, что по завещанию оно отошло к Нику. Какая-нибудь из «чекушек» могла ни с того ни с сего схватить Алису за левую руку и высокомерно бросить: «Да, теперь таких нигде не найдешь!»

Алисе же оно казалось на редкость уродливым. Большой изумруд лепестками окаймляли мелкие бриллианты. Почему-то оно напоминало ей цветок гибискуса. Гибискус она никогда особенно не любила, но знала одно: половина девушек в мире, казалось, находили кольцо просто божественным и думали, что оно стоит целое состояние.

Но это было еще не все. Кольцо было самым дорогим из Алисиных украшений, а она постоянно все теряла. Это было обычное дело. Она возвращалась обратно по своим следам, вытряхивала мусорные корзины, звонила в бюро находок железнодорожных станций с расспросами, нет ли у них ее кошелька, солнцезащитных очков или зонтика.

— Только этого еще недоставало! — воскликнула Элизабет, узнав, что кольцо Алисы — это единственная в своем роде семейная ценность. — Ты хоть… ну, я не знаю… к пальцу его пришей, что ли.

Алиса почти и не надевала его, разве что на какое-нибудь важное событие или перед встречей с «чекушками». Она предпочитала свое свадебное, совсем простое, да и то не всегда. Драгоценности никогда не кружили ей голову.

А вот браслет от Тиффани она по-настоящему любила. Куда до него кольцу: он воплощал в себе все лучшее, что случилось с ней за последние годы, — Ника, ребенка, дом.

Она застегнула браслет, откинулась на белую больничную подушку, положила на живот рюкзак. Ей вдруг пришло в голову, что браслетов таких, наверное, куча и, вполне возможно, он чужой, ведь все остальное было не ее! И в то же время она точно знала, что браслет принадлежит ей.

Все больше сердясь, она мысленно обратилась сама к себе: «А ну! Вспоминай! И почему ты всегда такая глупая! Почему что-нибудь этакое всегда случается именно с тобой?»

Она яростно сунула руку в сумку и достала кошелек — прямоугольный, дорогой, блестящей черной кожи. Алиса озадаченно покрутила его в руках и заметила скромные буквы: «Гуччи». Ничего себе! Она открыла кошелек, и с водительского удостоверения на нее взглянуло ее же лицо.

Лицо — ее. Фамилия — ее. Адрес — ее.

Значит, и рюкзак тоже ее!

Фото, как водится в таких случаях, не отличалось четкостью, но видно было, что на ней белая блузка и что-то вроде длинных черных бус. Длинные бусы? С каких это пор ей стали нравиться длинные черные бусы? Волосы до плеч были подстрижены под «боб» и очень сильно осветлены. Она подстриглась! А ведь Ник взял с нее обещание, что этого никогда не будет. Алиса находила длинные волосы ужасно романтичными, хотя, когда она сказала об этом Элизабет, та саркастически хмыкнула и ответила: «В сорок лет нельзя обещать, что прическа у тебя будет как у четырнадцатилетней».

В сорок…

Ой…

Алиса положила руку за голову. Ей смутно вспоминалось, что вроде бы волосы у нее были затянуты в конский хвост; до нее не доходило, что сейчас он больше напоминает поросячий. Она нашарила эластичную ленту и запустила пальцы в волосы. Они были еще короче, чем на фотографии в правах. Интересно, нравится ли Нику такая стрижка. А сейчас нужно собрать все силы и взглянуть в зеркало.

Ну да, конечно, вот именно сейчас она очень занята. Спешить ни к чему…

Она положила права обратно и порылась в кошельке. В нем оказались разные кредитные и банковские карты на ее имя и, между прочим, золотая «Американ экспресс». Это что — всего лишь символ статуса тех, кто водит «БМВ»? Библиотечная карта… Страховой полис автомобилиста… Медицинский страховой полис…

Простая белая визитная карточка некоего Майкла Бойла, аттестованного физиотерапевта с практикой в Мельбурне. На обороте было написано от руки:

Алиса!

Мы устроились, все в порядке. Часто думаю о тебе и о хороших временах. Звони когда захочешь.

Целую, М.

Она бросила карточку на колени. Что еще за «хорошие времена», о которых так прозрачно намекает этот нахал Бойл? Ей не хотелось бы думать, что когда-то в Мельбурне она развлекалась с каким-то физиотерапевтом. И выражается так противно. Она представила себе лысого пузатого типа, с пухлыми руками и мокрыми губами.

Да куда же провалился этот Ник?

Может быть, Джейн забыла ему позвонить? В спортзале она вела себя как-то уж очень странно, уж очень. Алиса должна была бы сама ему позвонить и объяснить, что все довольно-таки серьезно и ей нужно, чтобы он сейчас же отпросился с работы. И как она раньше об этом не подумала? Ей остро захотелось самой взять в руку телефон и услышать ласковый знакомый голос Ника. Ей вдруг показалось, что они не разговаривали с незапамятных времен.

Она поспешно обвела глазами маленькую комнату — понятно, никакого телефона не было и в помине. Вообще ничего не было — только раковина, зеркало и плакат с пояснениями, как правильно мыть руки.

Мобильник! Вот что ей было нужно. Она совсем недавно обзавелась им. Он был старый, достался ей от отца Ника и работал вполне прилично, если не считать того, что обе его половинки удерживались резинкой. Что-то подсказывало ей, что теперешний ее телефон должен быть подороже, и когда она открыла молнию на кармане передней стенки сумки, то обнаружила, что так и есть: тонкий серебристый аппарат лежал именно там, как будто она заранее знала об этом. Знала? Она не сказала бы точно.

Здесь нашелся и ежедневник в кожаной обложке, который Алиса тут же открыла и убедилась, что год сейчас действительно две тысячи восьмой. И с тоской обнаружила, что страницы исписаны ее рукой. Наверху каждой страницы стояло неопровержимое: 2008, 2008, 2008. Она закончила перелистывать страницы и взяла в руку серебристый телефон, задышав часто-часто, как будто ей на грудь опустилась тяжелая металлическая плита.

Да умеет ли она обращаться с этим незнакомым ей телефоном? Новые устройства она всегда осваивала с превеликим трудом, но ее пальцы с шикарным маникюром уверенно нажали кнопки по бокам, и крышка отскочила. Она набрала прямой номер Ника и прижала телефон к уху. Пошел гудок. Отвечай, ну отвечай же… Ей казалось, что при первых же звуках его голоса она расплачется от счастья.

— Здравствуйте, департамент продаж слушает! — ответил приветливый, с юморком девичий голос.

Из трубки слышались раскаты хохота.

— Скажите, Ник на месте? — спросила Алиса. — Ник Лав.

Повисла небольшая пауза. Девушка снова заговорила, но уже серьезно, как будто получила выговор. Смех в трубке резко оборвался.

— Извините, вы набрали не тот номер. Хотите, я соединю вас с референтом мистера Лава?

Слово «референт» заставило Алису озадаченно замолчать. Шикарно, однако…

Девушка затрещала так быстро, как будто Алиса собиралась с ней спорить:

— Мистер Лав на этой неделе в Португалии, вам, наверное, лучше обратиться к его референту…

— В Португалии… — повторила за ней Алиса. — И что же он там делает?

— По-моему, он на какой-то международной конференции, — неуверенно ответила девушка. — Но я могу соединить вас…

Португалия, референт… Значит, он пошел на повышение. Так это надо отметить шампанским!

— Скажите, пожалуйста, что за должность у мистера Лава? — хитроумно осведомилась Алиса.

— Он у нас главный управляющий, — ответила девушка таким тоном, будто об этом знала каждая собака.

Ну и ну!

Не просто работа, а Работа с большой буквы!

Это значит — высоко забрался. Точно сказочный великан, семимильными шагами вверх по корпоративной лестнице. Алиса чуть не захихикала добродушно, представляя себе, как Ник — Ник! — хозяйски расхаживает по офису и раздает ценные указания направо и налево. Неужели над ним не смеются?

— Соединяю с референтом, — произнесла девушка уже совсем казенно.

Телефон щелкнул и снова зазвонил.

— Офис мистера Лава, Аннабель, слушаю вас, — донесся из трубки мягкий женский голос.

— Мм… — замялась Алиса. — Это жена Ника… то есть мистера Лава. Я хотела бы поговорить с ним, но… э-э…

— Здравствуйте, Алиса. — В голосе женщины сразу же послышались металлические нотки. — Как вы себя чувствуете сегодня?

— Ну, вообще-то…

— Как вам известно, Ник будет в Сиднее только в понедельник утром. Конечно, если у вас что-то срочное, я могу попробовать послать ему сообщение, но мне не хотелось бы его беспокоить. У него там очень напряженный график.

Что это за противный тон у этой женщины? Она явно знает ее, Алису. И с чего это вдруг она ее так невзлюбила?

— Так у вас что-то срочное или нет?

Ей не показалось. В голосе звенела нескрываемая ненависть. Голова у Алисы разболелась еще сильнее. Ей хотелось сказать: «Слушайте, я в больнице. Меня на „скорой“ привезли!»

«Как бы мне хотелось, чтобы ты не позволяла себя топтать», — всегда говорила ей Элизабет. Бывало, Алиса уже и не помнила, что произошло, а Элизабет напоминала: «Я вчера весь вечер думала, что сказала тебе та женщина в аптеке. Просто из головы не идет, как можно такое проглотить! Бесхребетная ты какая-то!» Алиса тогда опускалась на пол, расплываясь, точно медуза, и всем видом показывая — да, она бесхребетная. Элизабет восклицала досадливо: «Будет тебе!»

Вот в чем была сложность: Алисе приходилось долго готовиться, чтобы проявить хоть мало-мальскую напористость. Что-нибудь этакое всегда случалось неожиданно. Ей нужен был не один час, чтобы все обдумать и взвесить. На самом деле все они были такие злые или это она оказалась слишком уж чувствительной? Или утром они узнали, что неизлечимо больны, и от этой новости настроение, понятно, ухудшилось?

Она уже собралась ответить референту Ника умоляющим, противно-жалостным голосом, но, против всяких ожиданий, ее тело повело себя совершенно по-новому. Выпрямилась спина. Вздернулся подбородок. Напряглись мускулы брюшного пресса. Она заговорила, но даже не узнала собственный голос — гордый, ядовитый и невозможно высокомерный.

— Да, срочное, — произнесла она. — И притом весьма! Произошел несчастный случай. Передайте Нику, чтобы он позвонил мне как можно скорее.

Даже если Алиса ухитрилась бы сделать тройное сальто назад, она удивилась бы гораздо меньше.

Из трубки послышался вздох, и все еще презрительный женский голос произнес:

— Хорошо, Алиса, посмотрим, смогу ли я…

— Буду весьма признательна. — Алиса нажала на кнопку отбоя. — Корова! Сучка! Проститутка! — Она выплюнула из себя эти три слова, словно отравленные стрелы.

Алиса сглотнула слюну и удивилась еще больше: она говорила точно татуированная девчонка, которая не боится склок и даже находит в них удовольствие.

Мобильник в ее руке зазвенел, и она даже подпрыгнула.

Она подумала, что это наверняка Ник, и ее затопило облегчение. Пальцы снова действовали уверенно. Она нажала кнопку с зеленым значком телефона и спросила:

— Ник?

— Мам, ты? — отозвался сердитый детский голос.

5

Клевые заметки классной прабабушки!

Я сегодня что-то взвинчена. Прошу прощения за то, что мне хочется «выговориться», как сейчас говорят молодые. Вообще-то, я это слово терпеть не могу, но эта мода такая прилипчивая!

Как известно многим из вас, я возглавляю общественный комитет Транквиллити-Вуд. В последнее время мы заняты подготовкой к вечеру семейных талантов. Он состоится в следующую среду. Выступать будут члены наших семейств: дети, внуки и так далее. То-то будет весело! Понятно, что некоторые номера дадутся нелегко, но хоть на какое-то время мы перестанем думать о своих артритах.

Сегодня на собрании общественного комитета появился наш новый жилец. Теперь я всегда радуюсь всякой свежей идее, поэтому с удовольствием представила Джентльмена Икс. Думаю, в Транквиллити-Вуд мой блог никто не читает: большинство этих милых старичков и не подозревает о существовании Интернета, но все же имен лучше не называть.

Джентльмен Икс излил на меня целый поток предложений.

На этих вечерах мы подаем обычно чай, кофе, сэндвичи и булочки. Джентльмен Икс замахнулся аж на коктейль-бар. По его рассказам, он год проработал барменом на каком-то острове в Карибском море и мог приготовить такой коктейль, что «просто зашибись». Я не шучу. Он выражается именно так.

Потом он сообщил, что знает одну девушку, которая, вообще-то, не член семьи, но тоже может выступить с номером, если я не против. Конечно, я согласилась. Он ответил, что это просто здорово: она классно танцует на шесте. Все мужчины покатились со смеху, захлопав себя по коленям. Ничего смешного! Сексист. Развратник. Смеялись даже некоторые женщины. Рита просто ржала как лошадь. Понятно, у нее старческое слабоумие, но все-таки…

А потом произошло что-то непонятное. Ни с того ни с сего мне вдруг захотелось разрыдаться. Я как будто перенеслась в свой самый первый по выходе из колледжа год работы в школе, в свой самый первый класс. Если вы не читали раздел «О себе», сообщаю: я двадцать лет проработала преподавателем математики. Десять лет — заместителем директора и десять лет — директором. Так сказать, положила жизнь на алтарь просвещения. В моем классе был такой ученик — Фрэнк Нири. Его озорная мордашка прямо стоит у меня перед глазами. Умный мальчик, но совершенно неуправляемый. Этакий возмутитель спокойствия, шуточкам которого смеялись все мальчишки. От них я казалась самой себе противной и скучной — ни дать ни взять тетка, оставшаяся в старых девах.

Ясное дело, в каждом классе был свой Фрэнк Нири, и я быстро научилась приструнивать их. Но тогда я была слишком молода, неопытна и из-за Фрэнка чувствовала себя настоящей занудой. Точно такое же чувство охватило меня и сегодня.

Ребята, с чувством юмора у меня все в порядке! Против хорошей шутки я ничего не имею! Но танцы на шесте! Вам ведь тоже не смешно, да?

Так вот, следующим пунктом повестки дня был тот самый противоречивый вопрос, о котором я писала в предыдущем посте. (Вам, конечно, было что сказать на эту тему! И пощипали же вы меня!) Я думала, что Джентльмен Икс меня уж точно не поддержит. Как вдруг…

Я страшно расстроена, просто ужасно! Только что мне позвонила «дочь», Барб, и сказала, что Алиса, моя «внучка», неудачно упала в спортзале — очень уж часто она туда ходит, мне кажется, — и попала в больницу. Особенно же мне грустно оттого, что ей и так сейчас сложно; только этого еще недоставало! Похоже, Алиса так сильно ударилась головой, что потеряла память и ей кажется, что теперь 1998 год. Хуже не бывает. Я, конечно, уверена, что память скоро вернется, но пока это все очень тревожно и отодвигает на задний план мелкие заботы. На сегодня заканчиваю. Как только что-то прояснится — сразу же сообщу.

КОММЕНТАРИИ

Берил

Сочувствую вам, Фрэнни! Передайте этому противному Иксу, что его не ждут в общественном комитете! Молимся за Алису, всем сердцем с ней!

Парень из Брисбена

По-моему, из комментирующих я здесь единственный представитель мужского пола, и вы, женщины, скорее всего, меня ошикаете, только объясните мне, пожалуйста: что плохого в том, если на семейном мероприятии будет коктейль-бар? Для меня это большая загадка. Я за предложение Икса!

(Извините, Фрэнни, но я смеюсь от души. Простите великодушно ☺) Я просто хотел поднять настроение).

ДорисизДалласа

А что, если вам пригласить Джентльмена Икс на бокал вина и как следует обговорить с ним все? Используйте свои женские чары! Можно даже испечь луково-сырный пирог, о котором вы писали в предыдущем посте! P. S. А почему вы берете «дочь» и «внучка» в кавычки?

Супербабулька

Какое несчастье! И для вас, и для Алисы! Пришла беда — отворяй ворота. Сообщайте нам, как дела.

Леди Джейн

Расскажите Алисе: как-то раз я упала в обморок в отделе заморозки в «Вулиз», а когда пришла в сознание, то почему-то назвала свою девичью фамилию! А тогда я уже сорок три года как была замужем! Память очень занятно устроена.

Фрэнк Нири

Здравствуйте, мисс Джеффри! Сегодня я искал в «Гугле» свое имя и наткнулся на вашу запись. Извините, что я был таким хулиганом, но я с огромным удовольствием вспоминаю наши уроки математики. По-моему, я даже был чуточку влюблен в вас. Я стал инженером и не сомневаюсь, что всех своих успехов достиг благодаря вашей огромной работе.

ЧудачкаМейбел

Я совсем недавно набрела на ваш блог. Поздравляю! Такое забавное чтение! Я тоже прабабушка, живу на другой стороне планеты (Индиана, США!) и подумываю стать блогером. Вопрос: как ваше семейство относится к тому, что вы о нем пишете? Мои бы, я думаю, хихикали.

АБ74

Неужели правда комментарий написал Фрэнк Нири, ваш бывший ученик? Ну ничего себе! Мощь Интернета в действии!

— Мам? — нетерпеливо повторил ребенок.

Алиса не могла разобрать, кто это — мальчик или девочка. Голос был самый обыкновенный, детский. Он чуть задыхался, будто от спешки, и был немного сердит. Звучал, впрочем, приятно. Ей мало приходилось говорить по телефону, разве что по случаю дней рождения племянников и племянниц Ника, но их голоса были для нее настоящей музыкой. Когда же она их видела, они казались ей гораздо больше, страшнее и даже грязнее.

Ладонь у нее взмокла от пота. Она покрепче ухватила трубку, облизнула губы и хрипло сказала:

— Алло!

— Мам! Ну это же я! — рвался голос из трубки, как будто ребенок кричал ей прямо в ухо. — Почему ты подумала, что это папа? Он что, тебе звонит из Португалии? А? Когда будете говорить, скажи ему: игра для «Икс-бокса» называется «Затерянная планета: экстремальные условия», ладно? Все поняла? Мне кажется, папа не запомнил названия. Мам, это очень важно, ты, может, запишешь на всякий случай? Слушай внимательно! Затерянная планета… Экстремальные условия… А ты, вообще-то, где? Мы идем купаться, а ты ведь знаешь, я терпеть не могу опаздывать, потому что тогда придется тащиться на этом дурацком водном велосипеде! Ой, дядя Бен идет! Он отвезет нас купаться! Ура! Здорово! А чего ты нам не сказала? Дядя Бен, привет! Ну пока, мам!

Что-то пискнуло, глухо стукнуло, издалека послышались радостные детские крики. Мужской голос сказал: «Всем привет, народ!» — и зазвучал сигнал отбоя.

Алиса уронила телефон на колени и уставилась в проем двери, открытой в больничный коридор. Кто-то в зеленой шапочке быстро уходил по нему со словами: «Ну дайте же передохнуть». Где-то далеко плакал новорожденный.

И с кем же, спрашивается, она сейчас говорила? С Орешком?

Она даже не знала, как зовут этого ребенка. Насчет имен они все еще спорили. Ник был за Тома: как он говорил, «настоящее солидное мужское имя». Алисе нравилось имя Итан, в котором ей слышалось что-то сексуальное и удачливое. А если бы Орешек выкинул штуку и оказался девочкой, Алиса хотела бы назвать ее Маделин, а Ник выбрал Аддисон, ведь девочкам настоящие солидные имена не нужны.

Алиса подумала: «Я не могу быть матерью ребенка и не знать, как его зовут. Такого не может быть. Это за гранью возможного».

Но, может, это неправильный номер! Ребенок говорил про какого-то дядю Бена. В семье Алисы такого дяди никогда не было. И вообще никакого Бена она не знала. У нее не было ни одного знакомого с таким именем. Она как могла напрягала память, но ей вспомнился только огромный бородатый продавец в магазине с неоновой вывеской под названием «Психические искусства», принадлежавшем старшей сестре Ника Доре. Пожалуй, она самая чокнутая из «чекушек». Этого продавца Алиса видела лишь однажды; впрочем, может быть, его звали Билл или Брэд.

Загвоздка была вот в чем — ребенок спросил: «Почему ты подумала, что это папа?» — когда она произнесла имя Ник. И потом, он знал, что Ник сейчас в Португалии.

Да, это было за гранью возможного, но, с другой стороны, определенная логика тоже просматривалась.

Она быстро закрыла глаза, открыла их снова, силясь представить сына, которому не исполнилось еще и десяти лет. Какой он — высокий или нет? Какого цвета у него глаза? А волосы?

Что-то в ней готово было завопить от явного ужаса всей этой ситуации, а что-то — захохотать от ее нелепости. Невероятная шуточка. Смехотворная история, которую она будет пересказывать много лет: «А после я звоню Нику, и эта женщина говорит мне, что он в Португалии. А я не могу взять в толк, как это — в Португалии?»

Она взяла телефон осторожно, как будто это было взрывное устройство, и задумалась, кому бы еще позвонить: Элизабет? Маме? Фрэнни?

Нет… Ей больше не хотелось слышать незнакомые голоса, сообщающие что-то неизвестное о тех, кого она любила.

Тело ослабело и отяжелело. Ничего она не будет делать… Совсем ничего. Рано или поздно что-то произойдет, войдет кто-нибудь наконец. Врачи починят ей голову, и все будет хорошо. Она стала запихивать вещи обратно в сумку. Когда она взяла ежедневник в кожаной обложке, из него выпала фотография.

Трое детей в школьной форме. Очевидно, они позировали, потому что рядком сидели на ступеньке, уперев локти в колени, а подбородком упираясь в ладони. Это были две девочки и мальчик.

Мальчик сидел в середине. У него были почти белые растрепанные волосы, оттопыренные уши, курносый нос. Он склонил голову набок и стиснул зубы в преувеличенной гримасе, изображая то, в чем Алиса узнала улыбку. Она это точно знала, потому что видела, наверное, сто фотографий своей сестры с похожим выражением лица. «И зачем только я это делаю?» — грустно говорила Элизабет, глядя на снимок.

Девочка справа от мальчика выглядела постарше. Она вся была какая-то вялая, с длинным лицом и прямыми как палки каштановыми волосами, забранными в хвост, который падал на плечо. Она подалась вперед, всем своим видом показывая, как не нравится ей сидеть в этой смешной позе. Рот был сжат в узкую полоску, и она угрюмо смотрела куда-то вправо от камеры. На пухлой коленке была заметна большая некрасивая ссадина, а шнурки на ботинках были развязаны. В ее чертах не было совершенно ничего знакомого.

У маленькой девочки слева светлые кудрявые волосы были стянуты в два хвостика. Рот у нее растянулся в самой радостной улыбке, на пухлых ангельских щечках виднелись две глубокие ямочки. На уголках воротничка школьной формы было что-то вроде аппликации; Алиса поднесла фотографию ближе, чтобы приглядеться. Это были блестящие динозавры, точно такие же, как у Алисы на майке.

Алиса перевернула снимок и прочла отпечатанную на машинке наклейку:

Дети (слева направо): Оливия Лав (К2), Том Лав (Yr4B), Мадисон Лав (Yr5M)

Родитель: Алиса Лав

Заказано отпечатков: 4

Алиса повернула снимок к себе и стала внимательно разглядывать детей.

Я вас никогда в жизни не видела…

В ушах слышался отдаленный шум; она чувствовала, что дышит коротко, неглубоко, грудь быстро поднимается и опускается, как будто она оказалась на большой высоте. «О, так было смешно! Ну вот, я смотрю на фотографию этих троих детей. Собственных детей! И вообще никого не узнаю. Жуть просто!»

Еще одна незнакомая медсестра вошла в палату, быстро взглянула на Алису и взяла планшет с ее кровати:

— Извините, что заставляем вас ждать так долго. Мое начальство заверило: через несколько минут ваша койка будет готова. Как вы себя чувствуете?

Алиса поднесла кончики дрожащих пальцев к голове и произнесла с истерическими нотками в голосе:

— Дело в том, что я не могу припомнить последние десять лет своей жизни.

— Мы, пожалуй, организуем для вас чай и сэндвичи, — сказала сестра, посмотрела на фотографию у Алисы на коленях и спросила: — Ваши?

— Похоже, — ответила Алиса.

Она коротко усмехнулась, потом всхлипнула. Соленый вкус слез оказался очень знакомым, она подумала: «Ну хватит! Надоело, надоело, надоело плакать». И что все это значило? Ведь она не плакала так с самого детства, и все равно она не могла перестать, даже если бы и сильно захотела.

6

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

Во время дневного перерыва на чай я позвонила на мобильник Бена и через страшный ор, как будто вопило двадцать детей, а не трое, он сказал мне, что забрал их из школы и сейчас везет на тренировку по плаванию, а еще, что ему сказали: тренировки ни в коем случае пропускать нельзя, потому что Оливия только что стала крокодилом, или утконосом, или еще кем-то там, и я расслышала булькающий смех Оливии и громкий голос: «Дельфин, глупый ты!» Я слышала и Тома — он, наверное, сидел на переднем сиденье рядом с Беном и монотонно бубнил: «Превышение скорости пять километров, превышение скорости четыре километра, а сейчас на два километра меньше разрешенной скорости».

Бен говорил напряженно, но радостно. Куда веселее, чем в предыдущие несколько месяцев. Алиса крайне редко просила (доверяла) нас забрать детей из школы и отвезти на плавание, и я знаю, что наверняка Бен ликовал, получив такое ответственное задание. Я представляла себе, как люди, ожидая сигнала светофора, смотрят на самого обыкновенного папашу — может быть, чуть покрупнее и побородатее, чем средний родитель, — с тремя детьми.

Если я буду думать об этом слишком много, то мне будет больно, так что хватит.

Бен сказал, что Том сейчас разговаривал с Алисой по мобильнику и она ему не сказала, что упала в спортзале, вообще говорила как всегда, «разве что процентов на десять-пятнадцать сердитее». Он, наверное, в школе как раз изучает проценты.

Непонятно почему, но я не сразу додумалась сама позвонить Алисе на мобильный. И вот теперь я тут же набрала ее номер.

Она ответила, но голос ее звучал так необычно, что я не сразу его узнала и подумала, что со мной говорит медсестра. Я произнесла: «О, извините! Я хотела поговорить с Алисой Лав» — и только потом поняла, что говорю с Алисой, а она всхлипывает: «О, Либби, это ты, слава богу!» Это было просто ужасно: она рыдала, как истеричка, плела что-то о фотографии, об аппликациях в виде динозавров, о красном платье не своего размера, но исключительно красивом, о том, что напилась до беспамятства и каким-то образом оказалась в спортзале, зачем Ник поехал в Португалию, о том, что не знает, беременна она или нет, что думала, будто сейчас девяносто восьмой год, хотя все ей говорили, что сейчас две тысячи восьмой. Я порядком испугалась. Не помню, когда в последний раз я заставала Алису в слезах. И не помню, когда она в последний раз называла меня Либби. За минувший год она пролила немало слез, но только не при мне. Наши беседы всегда отличаются ужасно вежливой сдержанностью, и обе мы стараемся быть как можно разумнее и спокойнее.

Признаться, мне стало даже лучше, когда я услышала плач Алисы. Чувствовалось, что она не кривит душой. Она уже давно нуждается во мне, и я уже давно привыкла осознавать себя старшей сестрой, защищающей Алису от всего на свете. Доктор Ходжес, мне пора кончать сорить деньгами и начать самой разбираться в себе.

Так вот… Я сказала ей, что нужно взять себя в руки, что я сейчас же еду к ней и все сама выясню, а потом вернулась на сцену, объявила, что в моей семье произошел несчастный случай и мне нужно уехать, но что моя помощница Лейла доведет занятие до конца. Взглянув на Лейлу, я заметила, как она вся порозовела от радости. Теперь можно было не беспокоиться.

Почти наверняка Алису доставили в больницу Роял-Норт-Шор.

Каждый раз, когда я въезжаю на эту парковку, у меня возникает чувство, будто я проглотила что-то огромное. Это огромное похоже на якорь, который спускается вниз по моему пищеводу и обеими лапами раздирает мне живот.

Вот еще что: небо всегда кажется неоглядным, как большая пустая ракушка. Почему? Въезжая, я обязательно должна взглянуть вверх, или, может быть, оттого, что я ощущаю себя крошечной и совершенно бесполезной, или потому, что тут все дело в географии и дорога поднимается, а потом ныряет на парковку.

«Я здесь из-за Алисы», — напомнила я себе, выходя из машины.

Но куда бы я ни смотрела, я видела лишь старые версии Бена и себя. Мы здесь завсегдатаи. Доктор Ходжес, окажетесь там — смотрите в оба, не пропустите нас. Мы обязательно там будем: шаркать ногами по дорожке на парковку в солнечный, отчаянно холодный день; я буду в нелепой хипповской юбке, из которой не вылезаю, потому что ее не надо утюжить, держу Бена за руку, позволяя ему себя вести и, уткнувшись взглядом в землю, бубнить как заклинание: «Не думать об этом… Не думать об этом… Не думать об этом…» Вы увидите, как у стойки регистрации мы заполняем бланки, а Бен стоит чуть сзади меня, небольшими круговыми движениями растирая мне поясницу, а я чувствую, как эти движения помогают мне вдыхать и выдыхать, точно аппарат искусственной вентиляции легких. А вот мы, прижатые к задней стенке лифта радостно оживленным семейством, с цветами и воздушными шариками с надписью «С девочкой!». Мы, защищаясь, обхватываем себя руками, совершенно одинаково, как будто обнимая, заслоняя себя от любых радостей.

На прошлой неделе вы мне сказали, что это на меня не похоже. Однако нет, доктор Ходжес: похоже, и даже очень.

Не думать об этом.

Я шла по гулким коридорам, мои каблуки громко стучали. И этот запах! Доктор Ходжес, вам, конечно, знаком этот запах вареной картошки, от которого начинает щекотать в носу при первом же воспоминании о больнице. Я отгоняла от себя плохо одетых призраков прошлых больничных визитов, сосредоточивалась на Алисе, удивлялась, неужели она все еще думает, что сейчас девяносто восьмой год, и если да, то на что это может быть похоже. Я могла сравнить это только с одним случаем: подростком я ужасно напилась на двадцать первом дне рождения одного молодого человека, встала и произнесла замысловатый тост в честь виновника торжества, с которым до этого не была даже знакома. Утром у меня не осталось никаких, даже самых смутных воспоминаний о том, что было накануне. По-моему, в ту мою речь у меня затесалось слово «нехватка», и это меня беспокоило, потому что на трезвую голову я никогда ничего похожего не произносила вслух и даже не совсем представляла себе, что бы это значило. Потом я уже никогда так не напивалась. Я бдительно контролирую себя, чтобы не позволить никому покатываться со смеху, рассказывая мне же о том, что я делала.

Если я не могу позволить себе терять два часа собственной памяти, представляете, каково потерять десять лет?

Пока я искала палату Алисы, мне вдруг вспомнилось, как мама, Фрэнни и я, хихикая от радостного волнения, точно как то семейство в лифте, почти бежали по коридорам другой больницы и искали палату Алисы в тот день, когда на свет появилась Мадисон. Вдалеке мы случайно заметили спину Ника, хором позвали его, он обернулся и, дожидаясь нас, кругами забегал на месте, потрясая в воздухе сжатыми в один кулак ладонями, как Рокки. Фрэнни прочувствованно сказала: «Какой же чудак!» А я тогда встречалась с одним градостроителем, который относился ко мне покровительственно, свысока, и в тот же день решила с ним порвать: ведь его Фрэнни точно никогда не назвала бы чудаком.

Если эти десять лет совершенно выпали из памяти Алисы, то она, значит, не помнит ни того дня, ни Мадисон в грудном возрасте. Она не помнит, как они все вместе ели из жестяной коробки конфеты «Кволити-стрит», когда пришел педиатр, чтобы проверить Мадисон. Он вертел ее туда-сюда, держал на руке с привычной уверенностью, как баскетболист, играющий с мячом, Алиса и Ник одновременно кричали: «Осторожно!» — мы все смеялись, педиатр улыбался и говорил: «Замечательная у вас дочка, что называется, на сто баллов». Мы все захлопали в ладоши, веселыми криками поздравили Мадисон с ее первой высокой оценкой, а врач аккуратно завернул ее в белое одеяльце, как в пакетик для рыбы с жареной картошкой, и с поклоном передал Алисе.

До меня наконец начало доходить, как много всего случилось с Алисой за последние десять лет. Вот и ее палата. Заглянув через стекло двери, я увидела, что она сидит, опираясь на подушки и положив руки на колени, в отгороженном шторами закутке и смотрит прямо перед собой. Ни единого цветного пятна. На ней белый больничный халат, под спиной белая подушка, на голове — белая эластичная повязка, и даже лицо белое, как у покойницы. Такое спокойствие для Алисы очень необычно; движения у нее быстрые, резкие. Она может одновременно писать эсэмэску, крутить на пальце связку автомобильных ключей, держать одного из детей за локоть и строго его отчитывать. Она вечно занята, занята, занята.

Десять лет назад она была совсем не такая. По воскресеньям они с Ником поднимались не раньше полудня. «Когда уж они удосужатся отремонтировать свою домину…» — точно старухи, ворчали мама, Фрэнни и я.

Она не сразу меня заметила, а когда я подошла ближе, она моргнула. Глаза на бледном лице казались огромными, ярко-синими, а самое главное, она смотрела на меня по-другому, но знакомо. Не знаю, как лучше описать это, но тут меня посетила странная мысль: «Ты вернулась».

Доктор Ходжес, хотите знать, что она сразу же сказала мне?

Она сказала: «Ой, Либби, что это с тобой?»

Я ведь говорила вам, что это хорошо меня определяет.

А может быть, все дело в морщинках.

Наконец Алису перевели в палату, выдали больничный халат и дистанционное управление для телевизора. Женщина вкатила тележку с чашкой жидкого чая и четырьмя крошечными сэндвичами с ветчиной и сыром. Медсестра оказалась права: после чая и сэндвичей ей стало лучше, вот только гигантский провал, зияющий в памяти, они так и не сумели восстановить.

Когда из мобильника раздался голос Элизабет, это было похоже на то, как она звонила домой из той кошмарной поездки по Европе, которую совершила в девятнадцать лет. Тогда она старалась представить себя совсем другой — этакой бесстрашной одиночкой, человеком, который в состоянии днями напролет лазить по соборам и руинам, а по вечерам в молодежных хостелах болтать с пьяными парнями из Брисбена, хотя на самом деле ей страшно хотелось домой, было очень одиноко и скучно, а расписание поездов представлялось неразрешимой загадкой. От голоса Элизабет, четкого, ясно слышного с помощью телефонного аппарата на другом конце света, Алисе становилось спокойно до того, что подгибались колени, она прижималась лбом к стеклу и думала: «Все правильно, я настоящая».

— Сейчас моя сестра придет, — завершив разговор, сказала она женщине в униформе, будто оказывая ей доверие, как достойному человеку, который знаком с твоей семьей.

Но когда Элизабет первый раз подошла к кровати, Алиса вообще не узнала ее. Она смутно предполагала, что эта женщина в бежевом костюме, солнцезащитных очках и с развевающимися светлыми волосами до плеч должна быть, наверное, администратором этой больницы и пришла по своим делам, но потом в ее прямой осанке ей почудилось нечто от Элизабет, словно всем своим видом она говорила: «Попробуй тронь!»

Это был настоящий шок. Казалось, за один вечер Элизабет успела изрядно поправиться. У нее всегда было сильное, подтянутое спортивное тело, потому что она усердно занималась греблей, бегала трусцой, постоянно увлекалась еще каким-нибудь спортом. Сейчас она была не то чтобы толстой, но заметно шире, рыхлее и с более пышным бюстом; это была как бы увеличенная версия, словно ее надули, как игрушку для бассейна. Алиса подумала, что ей это точно не понравится. В вопросах питания Элизабет выказывала поистине железную волю и так решительно отвергала даже самый маленький кусочек торта со взбитыми сливками и фруктами, словно ей предлагали наркотик. Раз, когда Ник, Алиса и Элизабет отправились на выходные за город, Элизабет не пожалела времени на самое дотошное изучение информации о составе продукта на баночке с йогуртом, бросив им мрачно: «С йогуртом шутки плохи». Каждый раз после этого, когда Ник и Алиса ели йогурт, кто-нибудь из них обязательно вспоминал это «шутки плохи».

Когда женщина приблизилась и яркий свет прикроватной лампы осветил ее лицо, Алиса заметила вокруг рта Элизабет тонкую паутинку морщин. Точно такие же морщинки залегли во внешних уголках глаз, за стеклами элегантных очков. Глаза у Элизабет были большие, светло-голубые, с темными, как у Алисы, ресницами — они унаследовали их от отца. Эти глаза заслужили немало комплиментов, но теперь казались меньше и бледнее, как будто с них постепенно смывался цвет.

Эти блеклые глаза выражали усталость, тоску, изнуренность, будто их владелица потерпела жестокое поражение в битве, где ожидала только победы.

Алису укололо волнение; несомненно, случилось что-то ужасное.

— Как это понимать — что со мной? — отозвалась Элизабет на ее вопрос, причем так поспешно, так энергично, что Алиса засомневалась в себе самой.

Элизабет пододвинула к кровати пластиковый стул и села. Алиса тут же заметила, как некрасиво натянулась у нее на животе юбка, и быстро отвела глаза; от этого ей захотелось плакать.

— Это ведь ты попала в больницу. Поэтому тебя надо спрашивать: что с тобой?

Алиса почувствовала, что начала входить в роль неумной, безнадежной Алисы.

— Совершенно непонятно. Как будто приснилось все! Похоже, я упала в спортивном зале. Я — в спортзале! Я знаю! Если верить Джейн Тёрнер, я в пятницу занималась степом.

Теперь она могла быть глупой, потому что с ней была Элизабет — воплощенное здравомыслие.

Элизабет смотрела на нее так хмуро и сосредоточенно, что Алиса почувствовала, как сползает с лица глупая улыбка.

Она взяла с комода снимок, передала его Элизабет и как можно вежливее спросила:

— А это мои… — Так по-дурацки она себя не чувствовала еще никогда в жизни. — А это мои дети? — договорила она.

Элизабет взяла снимок, посмотрела. По ее лицу пробежала едва заметная тень и тут же исчезла.

— Да, Алиса. — Она осторожно улыбнулась.

— Никогда их не видела. — Алиса глубоко и прерывисто вздохнула и закрыла глаза.

— Я думаю, это временно. — Послышался вздох Элизабет. — Теперь тебе, наверное, нужно как следует отдохнуть, подкопить сил…

— А какие они? — спросила Алиса и открыла глаза. — Эти дети, они… хорошие?

— Отличные! — Элизабет овладела собой.

— Я хорошая мать? — задала Алиса следующий вопрос. — Они как у меня… ухоженные? И чем я их кормлю? Они такие большие!

— Дети — это вся твоя жизнь. Ты и сама скоро вспомнишь. Все скоро вспомнится. Только…

— Я, наверное, варила им сосиски, — широко улыбнувшись, сказала Алиса. — Дети просто обожают сосиски.

— Ты? — Элизабет пристально посмотрела на нее. — Да никогда в жизни!

— Я подумала было, что беременна, — продолжила Алиса. — Но мне сделали анализ крови и сказали, что точно нет. Я совсем ничего не чувствую, но не могу поверить, что не беременна. Просто не могу.

— Нет. Я не думаю, что ты…

— Трое! — произнесла Алиса. — А мы думали ограничиться двумя.

— Оливия у вас случайно получилась, — сухо, как будто осуждая, произнесла Элизабет.

— Все так нереально… — продолжала Алиса. — Как будто я Алиса в Стране чудес. Помнишь, я эту книжку просто терпеть не могла. В ней ничего понять было нельзя. Да и ты тоже ее не любила. Нам обеим нравилось только то, что понятно.

— Да, представляю себе, как это должно быть странно. Только это пройдет, ты в любой момент все можешь вспомнить. Ты, похоже, очень сильно ударилась головой…

— Очень! Очень сильно, — сказала Алиса и взяла снимок. — Так… вот эта маленькая девочка. Она самая старшая, значит это мой первый ребенок? У нас была девочка?

— Да, девочка.

— А мы думали, мальчик.

— Помню.

— А роды! Роды, три раза! Как они прошли? Я так переживаю. То есть переживала…

— По-моему, с Мадисон все получилось легко, а вот с Оливией были сложности. — Элизабет поерзала на пластиковом стуле и добавила: — Алиса, слушай, пойду-ка я поговорю с твоим врачом. Мне кажется, это тяжелый случай. Непонятный. Я даже… боюсь.

Алиса в испуге потянулась к руке Элизабет. Она не могла и подумать, что снова останется одна.

— Побудь со мной, пожалуйста. Скоро кто-нибудь придет. Все время кто-нибудь заходит, меня проверяет. Представляешь, Либби, я позвонила Нику на работу, а мне сказали, что он в Португалии! В Португалии! И что он там забыл? Я оставила сообщение какой-то жуткой секретарше. Я с ней жестко разговаривала. Тебе бы понравилось! И никакая я была не бесхребетная. Наоборот, вся как будто стальная.

— Вот и хорошо, — откликнулась Элизабет.

Вид у нее был такой, будто она только что проглотила что-то очень противное.

— Только он так мне и не перезвонил, — закончила Алиса.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

Только когда она заговорила о том, что Ник уехал в Португалию, до меня дошло очевидное, и мне стало даже страшнее, чем когда она спрашивала, хороши ли ее дети.

Она и правда забыла все.

Даже Джину.

7

— Значит, ты серьезно не помнишь, что было после девяносто восьмого года? — Элизабет пододвинула стул ближе к кровати Алисы и склонилась над ней, словно настало время докопаться до истины. — Вообще ничего?

— Так, какие-то обрывки забавные в голову приходят. Но все какая-то ерунда…

— Ну-ка, рассказывай! — потребовала Элизабет.

Лицо ее было совсем близко от Алисы, и морщины в углах рта оказались даже глубже, чем при первом взгляде. Вот это да… Алиса машинально провела пальцами по лицу; в зеркало она пока не успела посмотреться.

— Сначала мне снилось вот что… — начала она. — Впрочем, я не знаю, сон это или вспомнилось то, что было. Я плавала, было чудное летнее утро, и ногти у меня на ногах были покрашены в разные цвета. Со мной был еще кто-то, и тоже с разноцветными ногтями. Слушай… может, это была ты? Ну конечно ты!

— Нет, мне это ни о чем не говорит. Еще что?

Алиса подумала о связках розовых шаров в сером небе, но ей не хотелось рассказывать Элизабет о той сильной волне горя, которая будто уносила ее куда-то, и ей вовсе не хотелось ломать голову над тем, что бы это значило.

— Помню, как та американка сказала: «Извините, сердцебиение не прослушивается», — вместо этого произнесла она.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

Признаюсь, я нахожу странно трогательным, что из всех значительных воспоминаний, которые всплыли в памяти Алисы, именно это стало одним из первых.

У Алисы всегда хорошо получалось копировать разные акценты, и ту женщину она изобразила просто потрясающе. И тон голоса, и темп речи были именно такими, какими я их помнила, и на какой-то миг я снова оказалась в той мрачной комнате, силясь все понять. Я так давно не думала об этом.

Представьте себе, доктор Ходжес, если бы я вернулась в тот день и кто-нибудь шепнул мне на ухо: «Все только начинается, дорогая». Я бы тогда закинула голову и разразилась сумасшедшим хохотом, точно ведьма.

Вам ведь вовсе не нравится, когда я прибегаю к такому горькому черному юмору, правда? Я заметила, что вы улыбаетесь вежливо, но и печально, будто я строю из себя полную дуру, а вы точно знаете, зачем я это делаю, будто я подросток, не умеющий сдерживать свои постыдные эмоции.

Как бы то ни было, я не хотела говорить с Алисой о той американке. Само собой. И особенно с Алисой. Да и с вами мне не очень-то хочется об этом говорить. Даже думать об этом не хочется. И писать не хочется. Было и было. Как все остальное.

— Извини, но мне это тоже ни о чем не говорит. — Элизабет ладонью разгладила одеяло рядом с ногой Алисы. Лицо ее как будто окаменело. — Вообще ничего не понимаю.

Почему она сказала это настолько сердито? Алиса почувствовала себя так, словно сделала что-то не то, но никак не могла сообразить, что же именно. Ей казалось, она ужасно неловкая, как маленький ребенок, который пытается взять что-то большое и ценное — такое, что взрослые ни под каким видом трогать не разрешают.

Элизабет встретилась с Алисой глазами, тонко улыбнулась и быстро отвела взгляд.

В палату вошла женщина с букетом цветов, с надеждой взглянула на Алису и Элизабет, рассеянно моргнула и прошла мимо них в следующий бокс, тоже отгороженный шторами.

— Ты мне только сейчас вспоминалась… — проскрипел бестелесный голос.

— Надо было принести тебе цветы, — негромко заметила Элизабет.

— Ты замужем! — неожиданно сказала Алиса.

— Что-что?

— У тебя кольцо! — Алиса взяла Элизабет за руку. — Шикарное какое! Вот именно такое я бы выбрала, если бы только могла выбирать. Нет, бабушкино, конечно, мне тоже очень нравится…

— Алиса, ты терпеть не можешь бабушкино кольцо, — сухо откликнулась Элизабет.

— А… а разве я говорила тебе об этом? Совсем не помню.

— Давным-давно говорила. Ты, наверное, перебрала тогда с выпивкой, поэтому я не понимаю, зачем… Ну ладно.

— Что же, ты так и будешь играть со мной в загадки? За кого ты вышла? За того красавчика-градостроителя?

— Это за Дина-то? Нет, я вышла не за Дина, мы вообще встречались всего ничего. И потом, он ведь погиб. Отправился понырять, и… несчастный случай. Трагедия. Ну, так я вышла за Бена. Не помнишь Бена? Он как раз сейчас с твоими детьми.

— Ах, какой молодец, — слабым голосом сказала Алиса.

И ей опять стало нехорошо, потому что приличная мать, понятно, должна была бы сразу же подумать о том, с кем находятся ее дети. Но загвоздка была в том, что само их существование оставалось пока под вопросом. Она прижала руку к плоскому животу, где больше не было никакого ребенка, и ощутила, как кружится голова. Если слишком долго раздумывать об этом, она может разрыдаться и тогда уже не остановится.

— Бен, — повторила Алиса, не сводя глаз с Элизабет. — Так ты вышла замуж за какого-то Бена.

Она вспомнила, как тот ребенок гнусаво произнес по телефону «дядя Бен». Когда кусочки пазла начали мало-помалу складываться, стало даже хуже, потому что все в мире приобретало значение, но Алисе, увы, оно было недоступно.

— Забавно… А я думала, что единственный знакомый мне Бен — это огромный дизайнер неоновых вывесок, которого я один раз видела в магазине у сестры Ника. Я так его и не забыла, потому что он был здоровый, медлительный и молчаливый, будто медведь превратился в человека.

Элизабет разразилась хохотом, и этот звук — раскатистый, открытый, от которого Алисе захотелось еще пошутить, — и отброшенная назад голова помогли ей ощутить себя самой собой.

— Не понимаю, — улыбнулась Алиса, настроившись разобраться во всем.

— Это и есть тот самый Бен! Мы познакомились на открытии магазина Доры. Мы уже восемь лет как женаты.

— Правда?

Элизабет замужем за этим дизайнером неоновых вывесок, похожим на медведя? Она всегда увлекалась остроумными, удачливыми сотрудниками корпораций, рядом с которыми Алиса ощущала себя полной дурой.

— А у него, случайно, бороды не было?

Элизабет ни за что бы не вышла за бородатого!

— Он до сих пор ее не сбрил!

— И он делает неоновые вывески?

— Да, и очень красивые. Мне больше всего нравится та, что он сделал для ресторана «У Роба» в Килларе. В прошлом году он получил второй приз на конкурсе неоновых вывесок.

— Значит, он мне зять. — Алиса бросила на сестру колкий взгляд, но та осталась невозмутимой. — Получается, я должна его знать. И притом знать хорошо. Ник с ним ладит? Мы куда-нибудь ходим все вместе?

Элизабет приостановилась с непонятным для Алисы выражением лица, потом продолжила:

— Давно, еще до того, как мы с Беном поженились, Мадисон только начала ходить, а ты была беременна Томом, мы сняли на Пасху дом в Джервис-Бей. Он стоял прямо на пляже Хаймс, помнишь, с самым белым песком в мире, погода была прекрасная, Мадисон совсем не капризничала, все в нее просто влюбились. Мы то и дело засаживались за карты, играли в дурака, а как-то Ник с Беном напились и пустились в пляс под музыку восьмидесятых годов. Бен вообще не танцует. Тогда я единственный раз видела его за этим делом. Как они глупо вели себя! Мы так ржали, что разбудили Мадисон, она выбралась из кроватки и прямо в пижаме кинулась плясать вместе с ними. Хорошо мы тогда отдохнули. Так приятно… Столько лет уже об этом не вспоминала.

— А я совсем этого не помню.

Казалось ужасно несправедливым, что она не может вспомнить такой чудесный эпизод, как будто вместо нее ее жизнь проживала какая-то другая Алиса.

Тон голоса Элизабет резко изменился.

— Удивительно, как это ты не помнишь Бена, — произнесла она чуть ли не агрессивно и пристально посмотрела на Алису, как будто вызывая ее сказать что-то. — Ты же только вчера его видела. Он приезжал что-то починить в твоей машине. Ты для него испекла банановые кексы — его любимые. Вы так долго болтали!

— Так что, — нервно произнесла Алиса, — у нас есть машина?

— Ну да, есть… Есть.

— И я пеку банановые кексы?

— Да. — Лицо Элизабет смягчилось. — Почти без жира. С высоким содержанием клетчатки. Но вкусные!

Ум Алисы лихорадочно заработал, перескакивая то на банановые кексы, то на машину. Машины она не любила; ей нравились автобусы и паром; да и водила она так себе. Элизабет стала женой дизайнера неоновых вывесок по имени Бен…

— Вы гуляли свадьбу без меня! — вдруг осенило ее.

Алиса очень любила свадьбы. Никогда ни одной свадьбы она не забывала.

— Алиса, ты была моей подружкой, а Мадисон разбрасывала перед процессией цветы. На вас были похожие платья ярко-розового цвета. Ты произнесла очень смешную речь, а потом вы с Ником устроили настоящее представление: танцевали под «Come on Eileen». Подарили нам блендер.

— А… — протянула Алиса, все более раздражаясь. — Ну никак не могу поверить, что вообще ничего этого не помню. Даже близко! — Она пропустила пальцы через отверстия в покрывале и сжала его обеими руками — глупо, по-детски. — Так много… всего!

— Ну-ну… — Элизабет погладила Алису по плечу, с силой скорее боксера, а не женщины, и поспешно оглянулась, как будто ждала подмоги. — Пойду-ка я все-таки поищу врача, пусть он объяснит…

Элизабет только дай проблему, а уж найти решение она всегда готова.

— Да ну, не может быть… — Из отсека рядом с ними послышался скрипучий женский смех.

— Вспоминалась, вспоминалась!

Алиса с Элизабет молча уставились друг на друга, и Алисе стало тепло от сестринской любви.

Она отпустила одеяло и не без труда спокойно положила руки на колени:

— Не уходи, пожалуйста. Скоро придет медсестра меня осмотреть, так что ты можешь спросить ее. Посиди еще, поговори со мной. Мне кажется, это меня вылечит.

Элизабет глянула на часы, бросила: «Ну, не знаю», но снова села.

Алиса поудобнее устроилась на подушках. Она подумала, не расспросить ли побольше о детях на снимке. Целых трое! Так много, просто невозможно! Но все было настолько нереально, точно в плохом кино, когда ерзаешь на сиденье и изо всех сил сдерживаешься, чтобы не расхохотаться во все горло. Лучше было расспросить о жизни Элизабет.

Элизабет сидела, склонив голову, и соскребала что-то невидимое с запястья. Алиса снова взглянула на глубокие морщины, под тяжестью которых, казалось, уголки губ сестры опустились, и от этого ее лицо стало походить на печальную гримасу. Это просто из-за возраста? И у нее, значит, рот так же опустился? Скоро такой же будет. Совсем скоро. Но дело было не столько в этом; в ней угадывалась глубокая, тяжкая печаль. Что это значит: ей не повезло с этим медведеподобным супругом? Неужели можно влюбиться в бородатого? Что за детские вопросы? Конечно можно. Даже если борода у него на редкость кустистая.

Алиса смотрела, как у Элизабет судорожно ходит горло.

— О чем ты думаешь? — спросила Алиса.

— Не знаю. — Элизабет вздрогнула, подняла глаза. — Ничего не знаю. — Она подавила зевок. — Извини… Мне совсем не скучно. Я просто устала, спала сегодня всего пару часов.

— А-а, — откликнулась Алиса.

Ей не нужно было ничего объяснять. Они с Элизабет всегда страдали от жестокой бессонницы, унаследованной от матери. После смерти отца Алиса с Элизабет нередко по целым ночам просиживали с матерью, в ночных сорочках устраивались на краешке кушетки, смотрели видео, пили шоколад «Мило», а потом спали по целым дням, пока лучи солнца бродили по тихому замершему дому.

— Что у меня с бессонницей? — спросила Алиса.

— Не знаю. Не знаю даже, есть ли сейчас она у тебя.

— Не знаешь? — озадаченно переспросила Алиса. Каждая была всегда в курсе битв другой с этим недугом. — Мы что… мы что, не разговариваем?

— Разговариваем, конечно, просто ты всегда занята детьми и прочим, так что разговоры у нас получаются недолгие.

— Занята… — повторила Алиса.

Ей это совсем не нравилось. Она никогда особенно не доверяла занятым людям; такие всегда говорят о себе: «Лечу! Спешу!» Зачем всегда спешить? Почему не приостановиться? И вообще, чем это они так заняты?

— Отлично… — произнесла она и почувствовала себя неловко.

Что-то между ней и Элизабет было не так. По временам казалось, что их держит вместе лишь натянутая дружеская вежливость, как будто они были хорошими подругами, которые просто стали реже встречаться.

Она обязательно расспросит об этом Ника. Вот что в нем было хорошо: он любил говорить о людях, изучать их, прорабатывать. Его очень интересовали всякого рода сложности во взаимоотношениях. И потом, он любил Элизабет и когда подсмеивался над ней, и когда жаловался на нее — ведь иногда она просто доставала, — он делал это совершенно как брат, и Алиса не чувствовала, что ей нужно защищаться.

Она взглянула на отлично скроенный бежевый костюм Элизабет: кажется, в две тысячи восьмом году у обеих стало получше с гардеробом.

— Ты так и пишешь для того каталога? «Тысяча мелочей», кажется?

Когда-то Элизабет писала тексты для огромного ежемесячного почтового каталога «Тысяча мелочей». Ей нужно было находить умные, убедительные слова для сотен различных товаров: от блеска для губ со вкусом банана до яйцеварки или водонепроницаемого транзистора, который можно слушать, принимая душ. Каждый месяц, получая новый каталог, члены семей зачитывали Элизабет полюбившиеся строчки. Каждый месяц Элизабет выставляла на всеобщее обозрение очередной выпуск, и никто из друзей, заходивших к ним, не мог избежать знакомства с ним.

— Ой, это когда еще было! — откликнулась Элизабет, посмотрела на Алису и слегка покачала головой, словно никогда ничего подобного не видела. — Ты точно на машине времени приехала.

— Значит, ты там больше не работаешь? — раздраженно вопросила Алиса.

Ее начинало раздражать то, что каждый ее простой вопрос натыкался на озадаченный взгляд. Что могло измениться за десять лет? Казалось, все.

— «Тысяча мелочей» теперь сайт, — пояснила Элизабет. — Я ушла оттуда лет шесть назад. Потом около четырех лет я работала в агентстве, а два года назад начала вести тренинги о секретах составления прямых почтовых рассылок. Их еще по-другому называют «макулатурой». Как ни странно, они довольно хорошо работают. По крайней мере, хватает платить по счетам. Я как раз вела свой семинар, когда Джейн позвонила и рассказала, что с тобой случилось.

— Так у тебя свой бизнес?

— Да.

— Ого! Впечатляет. Прямо-таки история успеха. Я всегда знала, что у тебя все получится. Можно как-нибудь зайти посмотреть?

— Зайти? — хмыкнула Элизабет. — Посмотреть? На меня?

— Или… я уже была у тебя. Была, да?

— Нет, Алиса, — ответила Элизабет с металлической ноткой в голосе. — Ты совсем не интересовалась моими семинарами и никогда не ходила на них.

— Ах… — смущенно сказала Алиса. — Кажется… В смысле, почему не ходила?

— Потому что ты всегда занята. — Элизабет вздохнула. — Вот почему…

Опять это «занята»!

— И потом, мне кажется, ты всю мою карьеру считала несколько… банальной.

— Банальной? — в ужасе повторила Алиса. — Я так говорила? О тебе? Такого быть не может!

Неужели она могла стать такой занудой, чтобы осуждать человека только за выбор карьеры? Она всегда гордилась Элизабет. Она была умной, она оказывалась в нужных местах, а Алиса всегда тихо стояла в стороне.

— Нет-нет, ты такого никогда не говорила. Ты, скорее всего, даже об этом не думала. Ладно, забудь…

Алиса со страхом отметила, что та, другая Алиса, которая прожила десять лет ее жизни, не слишком-то любезный человек.

— Ну а я? — спросила она вслух. — Где я работаю?

Оказалось, что Алиса работала помощницей руководителя в ABR. Работа как работа, без любви и без ненависти. Карьера для нее была совсем не на первом месте. «Ты прямо богиня домашнего очага. Настоящая домохозяйка пятидесятых годов», — как-то заметила Элизабет, когда Алиса призналась, с каким восторгом целый день возилась в саду, шила новые занавески для кухни и пекла шоколадный кекс для Ника.

— Ты не работаешь, — ответила Элизабет и загадочно посмотрела на нее.

— Вот здорово! — обрадовалась Алиса.

— Но все равно очень занята. У тебя полно дел в школе.

— В школе? В какой?

— Где учатся твои дети.

А… Ну да… Трое этих непонятных детей…

— Фрэнни, — вдруг произнесла Алиса. — А Фрэнни как? Не… болеет, нет?

Она даже не хотела произносить слово «умерла».

— У нее все хорошо. По высшему разряду.

Тут ожил серебристый мобильник, лежавший на тумбочке рядом с кроватью Алисы.

— Ник, ну наконец-то! — воскликнула Алиса и потянулась к телефону.

— Дай я сначала! — Элизабет вскочила.

— Ну уж нет! — Алиса отвела руку с телефоном в сторону. — Почему это?

Не дождавшись ответа, она нажала зеленую кнопку, поднесла аппарат к уху и сказала:

— Алло!

— Да, привет, это я, — ответил Ник. Алиса почувствовала, что внутри ее разлилось спокойствие, точно после глотка бренди. — Что случилось? С детьми все в порядке?

Голос его звучал глубже, грубее обычного, как будто он простыл.

Вот и Ник тоже знает об этих детях. Все знают, только не она…

Элизабет прыгала на месте, махала руками, тянулась к телефону. Алиса показала ей язык.

— С детьми — да, а вот со мной… — Алиса осеклась. Ей нужно было рассказать ему очень много, и она не знала, как начать. — В общем, я упала… Да, упала в спортзале, я там была с Джейн Тёрнер… И вот упала, ударилась головой, потеряла сознание. Мне вызвали «скорую», и меня стошнило прямо в лифте, прямо врачу на ботинки, так стыдно, просто ужасно! Погоди, я еще не рассказала тебе, как женщины делают это упражнение — «родео»! Так смешно! Да, ты ведь в Португалии, просто представить не могу, и как она тебе?

Она хотела так много рассказать ему, как будто они не виделись давным-давно. Когда он приедет из Португалии, нужно будет пойти в их любимый мексиканский ресторан и говорить, говорить, говорить… Они закажут по «Маргарите» — раз уж она не беременна, можно себе позволить. Ей прямо сейчас захотелось оказаться с ним в этом ресторане, в темном угловом кабинете, и чтобы его пальцы ласково поглаживали ее ладонь.

В трубке стало тихо. Похоже, его шокировала эта новость.

— Не волнуйся, со мной все в порядке! — поспешила успокоить его Алиса. — Это так, ерунда. Поправлюсь! Мне уже хорошо!

— Тогда какого черта я тебе звоню?

Алиса отшатнулась, как будто он ее ударил. В таком тоне Ник с ней не разговаривал, даже если они ссорились. Она-то ждала, что он рассеет этот кошмар, а он сделал все только хуже.

— Ник… — произнесла она с дрожью в голосе. И задаст же она ему потом за это; а сейчас ей было очень больно. — В чем дело?

— Чего это ты напридумывала? Ничего не понимаю, да мне и разбираться некогда. Ты хотела сказать, что планы на выходные менять не хочешь, так? Ты об этом? Скажи, это, случайно, не снова насчет Рождества, а?

— Почему ты со мной так говоришь? — спросила Алиса. Сердце у нее стучало как бешеное. Страшнее этого с ней сегодня ничего не случилось. — Что я такого сделала?

— Да хватит тебе! Мне сейчас не до шуток! — Он не говорил, а орал. Он орал на нее, а она была в больнице.

— Рот у тебя грязный, — прошептала Алиса. — Рот тебе надо вымыть, Ник…

— Дай сюда! — решительно скомандовала Элизабет и поднялась.

Она взяла телефон из дрожащих рук Алисы, поднесла его к уху, прикрыв другое пальцем, отвернулась от Алисы, опустила подбородок и сказала:

— Ник, это Элизабет. Дело и правда серьезное. Она очень сильно ударилась головой — так, что потеряла память. Она не помнит ничего, что произошло после девяносто восьмого года. Понимаешь? Совсем ничего!

Часто дыша, Алиса откинулась головой на подушку. Да что же это такое?

Элизабет приостановилась, выслушала ответ и сдвинула брови:

— Да, да, понимаю. Только вот в чем дело: она ничего этого не помнит. — Снова пауза. — Они с Беном. Он отвез их на плавание, сегодня они побудут с ним, а потом… — Пауза. — Хорошо, тогда твоя мама может их забрать, как всегда, я уверена, к вечеру воскресенья она встанет и все вернется на свои места… — Тишина. — Нет, с врачом пока не говорила, но как раз собираюсь… Тишина. — Хорошо… Передать Алисе трубку?

Алиса протянула руку — ну должен же Ник наконец прийти в себя! Но Элизабет сказала:

— А… Ну хорошо. Пока, Ник…

И закончила разговор.

— Что, не захотел со мной говорить? — спросила Алиса. — Правда не захотел?

Острая боль вдруг пронзила ее, как будто по всему телу тыкали холодные неласковые пальцы.

Элизабет захлопнула крышку телефона, положила ладонь на руку Алисы и сказала мягко:

— Скоро все вспомнишь. Ничего страшного. Вы с Ником больше не живете вместе.

Алисе казалось, что все плавает вокруг одной точки — шевелящихся губ Элизабет. Она сосредоточенно смотрела на них. Клубничная помада. А контур чуть потемнее. Здорово. Ей тоже надо так губы подводить.

Что она там говорит? Неужели…

— Что? — спросила Алиса.

— Вы разводитесь, — повторила Элизабет.

Вот тебе и здрасте!

8

Алиса выпила бокал шампанского со своими подружками, пока они все вместе красились, потом еще полбокала в лимузине, потом еще три с четвертью на самом приеме и, наконец, еще бокал, когда они с Ником уселись на гигантскую кровать в своем гостиничном номере.

Она была слегка навеселе, но это было совсем не страшно, ведь сегодня она вышла замуж, все наперебой говорили ей, какая она красивая, так что это было красивое, романтичное опьянение, которое вряд ли закончится тяжелым похмельем.

— Тебе очень-очень нравится мое платье? — спрашивала она Ника в третий, наверное, раз, проводя рукой по роскошной сияющей ткани.

Она называлась «королевский атлас», была цвета слоновой кости, и от прикосновения к ней возникало такое же приятное чувственное ощущение, какое бывало у нее в раннем детстве, когда она гладила розовую плюшевую обивку своей музыкальной шкатулки. Только тогда это чувство было гораздо сильнее, и ей хотелось поселиться в этой шкатулке, чтобы перекатываться по розовой ткани.

— А мне оно так нравится! — продолжила она. — Цвет просто волшебный — золотистое мороженое, правда? Прямо хоть ешь!

— Я бы так и сделал, — отозвался Ник. — Но я уже три куска торта слопал. Обалденный был торт! Его еще долго будут помнить. Обычно на свадьбе торт как торт. Но только не у нас! Я им очень горжусь. Ничего, что это не я его делал. Все равно горжусь! Гип-гип-ура!

Похоже было, что и Ник позволил себе достаточно шампанского.

Алиса поставила бокал на прикроватный столик и легла на спину. Ткань платья громко зашуршала. Ник опустился рядом. Он снял галстук и расстегнул пуговицы белой рубашки. На лице у него пробилась легкая щетина, глаза чуть покраснели, но волосы, уложенные волной от пробора, не растрепались.

— Ой, как солома! — Алиса потрогала их и отдернула руку.

— Это сестры. Гель в их руках творит чудеса. — Он погладил ее волосы и заметил: — Супруга, какая чудная синтетика!

— Это лак. Много-много лака, супруг.

— Правильно ли это, супруга?

— Правильно, супруг.

— Как интересно, супруга!

— Что же, мы теперь всегда так будем разговаривать, супруг?

— Ни за что, супруга!

Оба уставились в потолок и замолчали.

— Речь Эллы… — прервала молчание Алиса.

— Видимо, она была задумана как трогательная.

— А…

— Платье тети Уотси…

— Было задумано как… стильное.

— А…

Оба негромко засмеялись.

— Ты только представь себе… — Алиса перекатилась на бок.

Ее глаза наполнились слезами. Когда она перебарщивала с шампанским, то переставала владеть своими эмоциями.

— Только представь: а если бы мы не встретились? — договорила она.

— Это была судьба, — отозвался Ник. — Все равно встретились бы на другой день.

— А я не верю в судьбу! — хлюпнула носом Алиса, погружаясь в восхитительное ощущение горячих слез, потоками струившихся по щекам; тройной слой черной туши, наверное, размазался по всему лицу.

Становилось очень страшно при мысли, что их с Ником встреча — чистая случайность. А ведь могло произойти по-иному, и тогда ее существование было бы серым, унылым, как у какого-нибудь лесного создания, ни разу не видевшего солнечного света, и она бы даже не знала, что можно так любить и быть так любимой. Как-то раз Элизабет без обиняков заявила, что твой человек не будет тебя ждать, что счастье нужно искать самой, и Алиса согласно кивнула, но подумала: «Правильно, а он будет».

— Если бы мы не встретились, — продолжала Алиса, — то сегодня был бы самый обычный день, похожий на все остальные, и сейчас мы бы смотрели телевизор каждый у себя, ходили бы в спортивных штанах и… и завтра не начали бы медовый месяц… — При этой мысли ей стало совсем страшно, и она закончила: — Мы ходили бы на работу! На работу!

— Иди ко мне, моя возлюбленная опьяневшая невеста. — Ник привлек Алису к себе, так что ее голова коснулась его груди.

Она почувствовала запах его лосьона после бритья, гораздо сильнее обычного: наверное, утром он не пожалел его, и от этой мысли у нее стало так тепло на душе, что она расплакалась.

— Здесь вот что важно: наберись терпения, это очень сложно, — сказал он. — Готова?

— Да.

— Итак, мы встретились.

— Да, мы встретились, — откликнулась Алиса.

— И оказалось, что все хорошо.

— Верно, — довольно фыркнула Алиса. — Оказалось, что все хорошо.

— Оказалось, что все хорошо…

И с этими словами оба провалились в глубокий сон, потому что страшно устали. Атласное платье цвета слоновой кости накрыло их, точно одеяло, а красный кружок конфетти приклеился к щеке Ника, и след от него держался первые три дня их медового месяца.

— Должно быть, сильно мы повздорили, — сказала Алиса Элизабет. — Но мы не разводимся. Мы никогда бы не разошлись.

Само это слово — «развод» — звучало отвратительно; ее губы крепко сжимались, когда произносили второй слог. Раз-вод. Нет! Только не они! Только не с ними!

Родители Ника развелись, когда он был совсем еще маленьким. Он хорошо помнил, как все было. Как только они слышали, что разводится какая-нибудь пара — даже знаменитости не первого ряда, над которыми потешаются все кому не лень, — Ник всегда говорил печальным голосом, точно какая-нибудь ирландская бабулька: «Какой позор!» Он верил в брак. Он считал, что люди слишком быстро разрушают свои отношения. Как-то он признался Алисе, что, если у них что-то пойдет не так, он готов будет из кожи вон лезть, лишь бы все исправить. Алиса не отнеслась к этому серьезно, потому что для этого лезть из кожи было не обязательно. Достаточно провести несколько часов в разных комнатах, обняться в прихожей, тихонько вручить плитку шоколада. Иногда хватало и приятельского толчка под ребра, который означал: «Ну хватит уже дуться».

Развод у Ника был чем-то вроде фобии, и притом единственной. Если это правда, он должен быть опустошен, убит. Стряслось то, чего он больше всего боялся. Она жалела его всем сердцем.

— Из-за чего же мы так сильно повздорили? — спросила Алиса у Элизабет. Ей нужно было разобраться, в чем дело, и положить этому конец.

— Наверное, это случалось не так уж редко — то одна небольшая ссора, то другая… Честно говоря, ты мне никогда ничего такого не рассказывала. Просто позвонила на следующий день после того, как Ник выехал, и…

— Как это «выехал»? Из дома?

Это была неразрешимая загадка. Она старалась представить себе, как такое могло случиться. Ник швыряет вещи в чемодан, грохает дверь, желтое такси ждет на улице — непременно желтое, как в Америке, потому что этого не могло быть на самом деле, это была сцена из какого-то душещипательного фильма. Это была не ее жизнь.

— Алиса, вы полгода как разъехались, но знаешь, когда память у тебя снова заработает, ты поймешь, что в этом ничего страшного нет, потому что тебе хорошо. Это то, чего ты хочешь. Я как раз на прошлой неделе тебя спрашивала. Я спросила тогда: «Ты уверена, что этого хочешь?» — и ты ответила: «Совершенно уверена. Этот брак приказал долго жить, и мы его давно уже похоронили».

Враки! Неправда! Выдумки! Алиса очень старалась сдержать ярость в голосе.

— Ты прямо на ходу все это сочиняешь, чтобы мне стало лучше? «Приказал долго жить, похоронили!» Да это вообще не из моего словаря! Я так не говорю. Не сочиняй, пожалуйста. Это очень тяжело слушать.

— Ах, Алиса, — печально вздохнула Элизабет. — Я тебя уверяю, это все травма головы, это все… Ой, здравствуйте, здравствуйте!

Незнакомая Алисе медсестра быстро отодвинула шторку, и Элизабет поздоровалась с ней с явным облегчением.

— Как вы себя чувствуете? — осведомилась медсестра, накладывая Алисе на руку манжету, чтобы измерить давление.

— Хорошо, — послушно ответила Алиса.

Теперь она знала правила игры. Кровяное давление. Зрачки. Вопросы.

— А давление-то поднялось, — заметила медсестра и сделала отметку в блокноте.

«Мой муж орал на меня, точно на злейшего врага. Мой милый Ник… Мой Ник… Я хочу сказать ему об этом, потому что он бы просто вышел из себя, если бы услышал, что со мной кто-нибудь так разговаривает. Ему первому я всегда хочу рассказать, кто меня расстроил; нога сама давит на педаль газа, лишь бы быстрее добраться домой и поделиться с ним, потому что как только он все узнаёт и его лицо искажается от злости на того человека, значит все в порядке, все прошло.

Ник, ты в жизни не поверишь, как тот человек со мной говорил. Когда ты это услышишь, тебе захочется дать ему в нос. Одно только странно: ты, Ник, и есть тот самый человек…»

— У нее сейчас шок за шоком, — сказала Элизабет.

— Мы должны попросить вас перестать волноваться.

Медсестра склонилась над Алисой, мгновенным движением раздвинула ей веки и проверила зрачки, посветив в них небольшим фонариком. Запах духов сестры показался Алисе знакомым, напоминал о ком-то или о чем-то, но это воспоминание исчезло, как только медсестра отошла. Что же, теперь всю жизнь у нее будет это противное ощущение дежавю, этот отвратительный зуд?

— Разрешите еще немного помучить вас скучными вопросами. Как вас зовут?

— Алиса Мэри Лав.

— Где вы находитесь и что здесь делаете?

— Я в больнице Роял-Норт-Шор, потому что упала в спортзале и ударилась головой.

— Какой сегодня день?

— Пятница, второе мая… две тысячи восьмого года.

— Отлично, просто превосходно!

Сестра обернулась к Элизабет, как будто ожидая, что это ее впечатлит.

— Так мы проверяем, не повлиял ли удар на ее мыслительные способности, — пояснила она.

— Может быть, и отлично, только она до сих пор думает, что сейчас девяносто восьмой год. — Элизабет раздраженно моргнула.

«Врет», — подумала Алиса, а вслух заявила:

— Я так не думаю! Я знаю, что сейчас две тысячи восьмой год. Я же сказала!

— Но она не помнит совершенно ничего, что было после девяносто восьмого года! Ну, может быть, какие-то обрывки. Не помнит, что у нее есть дети. Не помнит, что у нее развалилась семья.

У нее развалилась семья… Ее семью можно было ломать на куски, как пиццу.

Алиса закрыла глаза и представила себе лицо Ника, помятое со сна, вспомнила голову на подушке рядом утром в воскресенье. Иногда по утрам у него посередине головы волосы вдруг поднимались торчком. «Да у тебя настоящий ирокез!» — заметила она, когда увидела это впервые. «Ну конечно, — отозвался он. — Воскресенье ведь. Только с ирокезом и ходить». Даже не открывая глаз, он знал, когда она просыпается, лежит и смотрит на него, мечтая, может быть, о чашке чая в постель. «Нет, — ответил бы он раньше, чем она успела бы высказать это желание. — Даже не думай об этом, женщина». Но всегда приносил ей эту желанную чашку.

Сейчас Алиса отдала бы все, все на свете, только бы оказаться в постели рядом с Ником и ждать своей чашки чая. Может быть, эти чашки ему уже надоели до смерти? Может быть? Она принимала это как само собой разумеющееся. Кем она себя воображала — принцессой, которая, лежа в постели, ждет свой чай, даже не почистив зубы? Она была не настолько хорошенькой, чтобы позволить себе такое. Она выпрыгнула бы из постели, пока он еще спит, привела бы в порядок волосы, подкрасилась и подала бы блинчики с клубникой, представ перед ним в длинной кружевной сорочке. Вот так и сохраняются браки; подобными советами кишели буквально все женские журналы, которые ей доводилось читать. Это было самое главное правило! Она чувствовала себя так, будто проявила преступную халатность — беспечность! пренебрежение! — по отношению к самому дорогому, чудесному дару, которым ей довелось обладать.

Алиса слышала, как Элизабет негромко и быстро спросила у медсестры: можно ли поговорить с врачом, какие анализы уже были сделаны?

— Вы уверены, что в мозгу нет никакой опухоли? — спросила она с истерическими нотками в голосе, так что Алиса даже улыбнулась.

Не может без драматических сцен!

Но что, если там на самом деле опухоль? Темная страшная штука, которая растет у нее в голове, точно страшный клубок? Да, это и правда нужно проверить!

Может быть, Нику стало с ней скучно. Ведь может быть? Однажды, уже в старших классах, она услышала, как какая-то девочка говорила про нее: «Ах, Алиса… Она неплохая, но как человек… ничего особенного».

Ничего особенного… Девочка сказала это походя, в общем не имея в виду ничего плохого, просто констатируя факт. Алисе было тогда четырнадцать лет, и она похолодела от официального подтверждения того, в чем никогда не сомневалась. Да, конечно, с ней было скучно, она сама с собой скучала до смерти! Все прочие люди были куда более значительны. В том же году мальчишка на боулинге подошел к ней, дохнул в лицо сладким запахом колы и выдал: «Лицо у тебя как у поросенка!» И это только подтвердило то, что она подозревала давным-давно: неправду говорила мама, что нос у нее аккуратный, как пуговка; на самом деле это не нос, а пятачок.

Острое, с небольшими глазками лицо того мальчишки походило на крысиную мордочку. Только в двадцать пять лет до нее дошло, что и она, наверное, могла бы оскорбить его сравнением из животного мира, но правила жизни были таковы, что мальчишки решали, какая девочка хорошенькая, а какая — нет; самим же им дозволялось быть хоть уродами.

Может быть, как-то раз утром Ник принес ей эту самую чашку чая и вдруг у него с глаз словно упала пелена и он подумал: «Так, стоп. Как это я умудрился жениться на такой лентяйке, которая не представляет собой ничего особенного, да еще и походит на поросенка?»

Выходит, все эти ужасные несуразности были не так уж далеки от истины? Она повзрослела; ей было двадцать девять лет! Совсем еще недавно она возвращалась домой из парикмахерской, чувствуя себя совершенно неотразимой. Целая стайка девочек-подростков шла рядом, и их резкий смех как будто говорил ей: «Не волнуйся, все устраивается. Ты состоялась как личность, есть работа, ты знаешь, что делать со своими волосами, и у тебя есть друг, который считает тебя настоящей красавицей». Она ощущала себя такой цельной, как будто все подростковые страсти и неудачные романы, которые случались у нее до Ника, были превосходно продуманным планом, который должен был подвести к этому самому моменту, когда ей будет двадцать девять лет и все наконец-то сложится так, как и должно.

Тридцать девять! Не двадцать девять. Ей тридцать девять лет. А тот день, когда ей встретились девчонки-подростки, был ровно десять лет назад.

Элизабет вернулась и уселась рядом с Алисой:

— Она сказала, что попросит врача заглянуть еще раз. Это, похоже, целое дело, потому что ты сейчас находишься под наблюдением, а врач якобы «очень занята», но медсестра сказала, что постарается помочь, чем сможет. Так что, видимо, наши шансы равны нулю.

— Пожалуйста, скажи мне, что это неправда насчет Ника, — попросила Алиса.

— Алиса…

— Я ведь люблю его. Люблю его всей душой. Я очень, очень люблю его…

— Ты когда-то его любила.

— Нет, люблю. Теперь люблю. Знаю, что люблю.

Элизабет поцокала языком в знак сочувствия и подняла руки, как бы желая показать, что все безнадежно.

— Когда у тебя восстановится память… — начала было она.

— Но ведь мы так счастливы! — горячо воскликнула Алиса, стараясь переубедить Элизабет. — Просто нельзя быть счастливее! — Невольные слезы покатились по щекам и защекотали в ушных раковинах. — Что случилось? Он влюбился в кого-то? Да?

Нет же, нет! Это было невозможно. Любовь Ника к Алисе была непреложным фактом. Просто фактом. Эти факты разрешалось принимать на веру. Однажды друг поддразнил Ника за то, что он согласился пойти с Алисой на мюзикл, хотя, вообще-то, мюзиклы он любил. «У тебя шоры на глазах», — сказал тогда друг, и Ник пожал плечами: «А что я поделаю? Она нужна мне как воздух».

Конечно, он говорил это под градусом, но дело было в пабе, и он старался изобразить крутого. Она была нужна ему как воздух.

Так что же, воздух ему больше не нужен?

Элизабет положила руку тыльной стороной на лоб Алисы и погладила ее по волосам:

— Насколько я знаю, у него никого нет, и ты правильно говоришь, что вы были счастливы и отношения у вас были чудесные, совершенно особенные. Я это помню. Но все меняется. Люди меняются. Это дело обыкновенное. Такова жизнь. То, что вы расходитесь, не отменяет того факта, что когда-то вы были счастливы вместе. И я клянусь, что, как только память к тебе вернется, ты перестанешь волноваться из-за этого.

— Нет, — ответила Алиса и закрыла глаза. — Нет, не перестану. Не хочу я не волноваться из-за этого.

Элизабет все поглаживала ее лоб, а Алиса вспоминала тот день, когда в детстве ее привезли домой с чьего-то дня рождения, а она сияла от радости, потому что выиграла какой-то там конкурс. В руках у нее был воздушный шарик и блестящая картонная корзинка с леденцами. Элизабет встретила ее у входа и скомандовала: «Пошли со мной».

Алиса послушно поплелась следом, готовая сыграть в любую новую игру, которую наверняка затеяла Элизабет, и даже поделиться леденцами (но только не теми, что в виде зубов, эти она любила больше всех). Они проходили по гостиной, за ней волочился воздушный шарик, и она увидела, что в гостиной полно незнакомых взрослых, которые толпятся вокруг мамы, которая сидит на кушетке, как-то странно откинув голову. Может быть, у нее голова болела. Алиса не позвала ее, потому что не хотела говорить со всеми этими незнакомыми взрослыми, и прошла вслед за Элизабет в ее комнату. Там Элизабет заявила: «Я хочу сказать тебе что-то очень плохое, так что давай надевай пижаму и залезай в постель, чтобы тебе не было очень больно».

Алиса не спросила: «Что? Что такое? Говори сейчас же!» — потому что ей было всего шесть лет и с ней никогда еще ничего не случалось. И потом, она всегда делала то, что велела ей Элизабет. Поэтому она радостно переоделась в пижаму, а Элизабет сходила за грелкой и положила ее в наволочку, чтобы не очень жгла. Еще она принесла столовую ложку меда, детское ментоловое масло «Викс» от простуды, полтаблетки аспирина и стакан воды. Всем этим пользовалась мама, когда они заболевали, и Алиса очень любила поболеть. Элизабет завернула ее в одеяло и втерла ей в грудь мазь, начала убирать волосы у нее со лба, как всегда делала мама, когда у одной из них сильно болел живот. Алиса закрыла глаза, радуясь всему хорошему, что несет с собой это состояние, хотя на самом деле у нее вовсе ничего не болело. Потом Элизабет сказала: «Теперь слушай плохую новость. Она тебя неприятно удивит, так что будь готова, ладно? Если хочешь, можешь даже сосать большой палец». Алиса открыла глаза и нахмурилась, потому что большой палец она уже давно не сосала, разве что день уж совсем не задавался, и даже тогда она засовывала в рот лишь самый кончик, а не весь палец. И тут Элизабет произнесла: «Папа умер».

Алиса совершенно не помнила ни что было дальше, ни что она почувствовала, услышав это. В памяти осталось лишь, как сильно старалась Элизабет оградить ее от «неприятного удивления». Только повзрослев, она с изумлением поняла, что и сама Элизабет была тогда совсем маленькой. Она позвонила сестре, чтобы поговорить об этом, чтобы поблагодарить ее, и забавно было, что Элизабет совершенно иначе помнила смерть отца и совершенно забыла, как укладывала Алису в постель.

Да, конечно, как-то раз Элизабет швырнула в нее маникюрными ножницами, и те вонзились сзади Алисе в шею. Но все равно…

А теперь Алиса открыла глаза и сказала Элизабет:

— Ты просто отличная старшая сестра.

— Вовсе нет, — ровным голосом ответила Элизабет, убрав руку с ее лба.

Обе помолчали несколько секунд.

— Либби, а ты-то счастлива? — спросила Алиса потом. — Ты, кажется…

Она не договорила, но на языке у нее висело: «…ужасно несчастна».

— У меня все в порядке.

Казалось, Элизабет тщательно подбирает слова и отбрасывает то одно, то другое. «Будь собой!» — хотела крикнуть ей Алиса.

— Видишь ли, — наконец произнесла Элизабет, — мне кажется, что наши жизни сложились не совсем так, как мы себе представляли, когда нам было по тридцать.

— Ну наконец-то! — раздался вдруг женский голос. — Вот ты где! Я уже думала, что не найду!

В ногах кровати стояла женщина, ее лицо было наполовину скрыто огромным букетом желтых тюльпанов.

Она опустила букет. Алиса растерянно заморгала.

9

— Мама? — выговорила Алиса.

В ногах кровати стояла ее мать, но это была совсем не та Барб Джонс, которую она помнила.

Прежде всего, хотя начинать можно было с чего угодно, волосы у нее были уже не короткие и не каштановые, и прическа не скромная, почти монашеская, которую она носила, сколько Алиса себя помнила. Волосы приобрели глубокий оттенок красного дерева и спускались ниже плеч, по бокам она выпустила две пряди, отчего смешно оттопырились ее острые, как у эльфа, уши. Сверху волосы были собраны заколкой в виде шикарного тропического цветка, сделанного из шелка. Ее мать, вечно неуверенная в себе, старавшаяся в любом случае оставаться за сценой, красившая губы дешевой помадой скромнейшего розового цвета, была накрашена так, будто собиралась на сцену. Помада была того же цвета красного дерева, что волосы, на веках лежали сиреневые тени, на щеках алели румяна, лицо было щедро намазано слишком густым и слишком темным тоном, и даже ресницы были — о ужас! — накладные. Она нарядилась в расшитый бусинами топ с бретелью-петлей вокруг шеи, туго затянутый в талии широким черным поясом, и ярко-алую юбку. Алиса приподняла голову и увидела, что этот костюм дополняют колготки в сеточку и босоножки на высоком каблуке.

— Ну как дела, дорогая? — сказала мать. — Я всегда говорила, что эти занятия степом слишком тяжелы для твоих суставов. Вот видишь, что получилось!

— Ты что, собралась на карнавал? — осенило Алису.

В таком случае все становилось более-менее ясно, хотя все равно удивительно.

— Да нет, глупышка, мы проводили демонстрацию в школе, а тут пришло сообщение от Элизабет. Я приехала прямо оттуда и даже не заскочила переодеться. Да, на меня косо смотрят, но я уже привыкла! Ладно, хватит об этом, расскажи, что случилось, что говорят врачи. Ты белая как полотно!

Мать присела на край кровати и похлопала ее по ноге. По ее руке скользнули блестящие браслеты. Как, мама загорала? И у нее такое декольте, что видна ложбинка между грудей?

— Какую демонстрацию? — спросила Алиса, не в силах отвести глаз от экзотического создания, сидевшего перед ней.

Это была и мама, и не мама. В отличие от Элизабет, морщинок у нее не прибавилось; толстый слой тона выравнивал ее лицо, и от этого она выглядела моложаво.

— Мама, у Алисы большой провал в памяти, — пояснила Элизабет. — Она совсем не помнит, что было после девяносто восьмого года.

— Вот оно что! — откликнулась Барб. — Мне это совсем не нравится. То-то она слишком бледно выглядит. У тебя, по-моему, сотрясение. Не засыпай! При сотрясении ни в коем случае нельзя засыпать. Алиса, дорогая, делай что хочешь, только не смей засыпать!

— Ерунда, — возразила Элизабет. — Этого уже давно никто не советует.

— В общем-то, точно я не знаю, но совсем недавно я читала что-то похожее в «Ридерз дайджест» о маленьком мальчике Энди. Он ударился головой, когда катался на маленьком велосипеде в буше, с внуком Сандры случилось то же самое, и я бы лично ни за что не разрешила Тому кататься на таком, потому что это очень опасно, даже в шлеме, а на маленьком Энди шлема не было, или, может быть, его звали не Энди, а Эрни, очень забавно — такое старомодное имя, сейчас так почти никто и не называет…

— Мама… — вклинилась Алиса, прекрасно зная, что из лабиринта Энди и Эрни она может выпутываться еще очень долго.

Мать была болтливой на грани патологии, хотя обычно на людях, как теперь, она понижала голос так, что приходилось то и дело раздраженно бросать ей: «Мам, погромче!» Если она не была близко знакома с человеком по меньшей мере лет двадцать, то могла неожиданно замолчать на середине предложения, точно выключали радио, низко опускала голову, старалась не смотреть в глаза, улыбалась неприятно-застенчиво. Она была так стеснительна, что, когда Алиса с Элизабет учились в школе, чуть ли не заболевала перед каждым родительским собранием, возвращалась домой бледная, и ее так трясло, что она не помнила ни слова, сказанного учителями, как будто важно было лишь присутствовать на собрании, а не слушать. Элизабет всегда выходила из себя, так как желала знать, что хорошего сказали о ней учителя. Алисе было все равно: она и так знала, что большинство учителей о ней понятия не имеют, ведь свою застенчивость она унаследовала от матери — будто неприятное для окружающих заболевание вроде экземы.

А теперь мать говорила не громче, чем обычно, — вернее, чуть громче, чем было необходимо, — и не бросала вокруг осторожные взгляды, проверяя, нет ли, случайно, рядом незнакомца. Она как-то по-новому держала голову, выдвинув вперед подбородок и напрягая шею, точно павлин. Она кого-то напомнила Алисе, но кого именно, она не могла вспомнить, однако совершенно точно это был кто-то знакомый, только его имя никак не приходило на ум.

— Мама, и все-таки я не понимаю, почему ты так одета, — сказала Алиса. — Ты выглядишь просто… невероятно.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

У меня в голове было одно: «Мама, только не заговаривай о Роджере. Еще одного удара она не перенесет. У нее просто голова лопнет».

— Ну так вот, дорогая, как я говорила, мы с Роджером демонстрировали сальсу в школе, и в это время пришло сообщение от Элизабет. У меня просто шок был, когда я услышала…

— Ты танцевала сальсу?

— Неужели ты забыла, как мы танцуем сальсу? Я тебе расскажу, ты же сама называла наше последнее выступление незабываемым! Оно было в прошлый четверг! Оливию мы тоже вытащили на паркет, Мадисон и Тома, конечно, не смогли убедить, да и тебя тоже, понятно, Роджер был не очень доволен, но я старалась объяснить…

— Роджер? — спросила Алиса. — А кто такой Роджер?

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

О чем это я? Она и пяти минут не может без того, чтобы не вспомнить Роджера.

— Да, конечно, Роджер. Ну не забыла же ты Роджера! Или забыла? — спросила мать и испуганно взглянула на Элизабет. — Это очень серьезно, правда? Я сразу же заметила, что она выглядит слишком бледно. Она буквально как полотно.

Алиса старалась вспомнить имена, похожие на имя Роджер. Род? Роберт? Мать имела привычку слегка искажать их, так что Джейми мог стать у нее Джонни, Сьюзен — Сусанной и так далее.

— Я помню только одного Роджера — отца Ника, — произнесла Алиса со смешком, потому что над отцом Ника всегда подсмеивались.

Мать внимательно взглянула на нее. Прямые черные ресницы придавали ей кукольный вид.

— Роджер, о котором я говорю, дорогая. Мой муж, Роджер…

— Твой муж?

— О, где бы сил взять! — вздохнула Элизабет.

— Мама вышла за Роджера? — Алиса обернулась к ней.

— К сожалению…

— Но… за Роджера? Правда?

— Угу. Правда.

Значит, была еще одна свадьба, на которой гуляла та, другая Алиса, но этой свадьбы она даже вообразить не могла.

Во-первых, ее мать всегда решительно отметала даже саму возможность встреч с мужчинами. «Стара я для этих штучек, — обычно говорила она. — Чтобы бегать на свидания, надо быть молоденькой и хорошенькой! И потом, любить можно только раз в жизни, как у нас было с вашим отцом. Ну кто может с ним сравниться?» И как ни старались Элизабет с Алисой убедить ее, что она еще молода и вполне привлекательна, что отец вовсе не имел в виду, что она всю жизнь будет скорбеть по нему, в душе Алиса очень гордилась материнской верностью. Это было прекрасно, трогательно, но в то же время и раздражало, потому что теперь Алиса с Элизабет несли ответственность за все ее развлечения.

Что ж, значит, она переборола свою боязнь свиданий. Скорее всего, ею двигало именно это чувство, а вовсе не несокрушимая верность. Но чтобы выйти замуж за отца Ника…

— Но почему же? — беспомощно спросила Алиса. — Почему тебе нужно было выходить за Роджера?

Она подумала: «Все правильно. Это у Роджера такая павлинья манера держать голову».

Барб широко раскрыла глаза и жеманно сжала губы с таким несвойственным ей выражением лица, что Алиса опустила глаза, как будто застала мать за чем-то крайне непристойным.

— Я по уши влюбилась в него. Ты помнишь? Конечно же помнишь! Это началось на крестинах Мадисон, когда Роджер сказал, что хочет записаться на курсы сальсы и спросил, интересно ли это мне, и даже не дал мне возможности сказать «нет», наверное, сразу понял, что я соглашусь, а я не хотела его обижать, чтобы не показаться грубой, и хотя сразу мне было трудно решиться и вообще я собиралась пойти к доктору Холдену, чтобы он мне выписал что-нибудь успокоительное, а вы обе очень из-за этого переживали, как будто боялись, что я стану наркоманкой, а там ерунда просто — чуть-чуть валиума, и все, он так хорошо расслабляет, но попасть к нему я не сумела; ничего удивительного, эта милая Кэтти в регистратуре такая бестолковая, я просто удивляюсь, что с ней случилось…

— Ты давно замужем? — перебила Алиса.

Ее снова охватил ужас оттого, что она не знала абсолютно никаких фактов о собственной жизни. Она чувствовала себя как на американских горках, когда тебя швыряет то влево, то вправо, то перевертывает вверх ногами, отчего все знакомое становится совершенно незнакомым. Алиса терпеть не могла американские горки.

— Да скоро уже пять лет. Ты помнишь свадьбу, Алиса, конечно же помнишь! Мадисон разбрасывала перед нами цветы. Она так очаровательно выглядела в желтом платьице, ей вообще желтое очень идет, а ведь мало кому идет желтый цвет, так я на Рождество купила ей желтый топ, только вот будет она его носить или нет — это вопрос…

— Мама! — оборвала ее Элизабет. — Алиса совсем не помнит Мадисон. Она помнит только, как носила ее.

— Не помнит Мадисон… — глухо повторила Барб. Потом глубоко вздохнула и заговорила повышенно-нервным голосом, как будто желая, чтобы Алиса повеселилась над всей этой глупостью. — Ну, я могу понять, что ты хочешь забыть Мадисон, маленькую ворчунью, именно в связи с этим событием, однако я уверена, что скоро у нее это пройдет, но ведь ты помнишь Тома и миленькую Оливию, правда? Впрочем, что за вопрос… Конечно помнишь! Не можешь же ты забыть собственных детей! Это просто… немыслимо!

От страха ее голос дрожал, и это почему-то очень утешало Алису. Да, мама, это страшно. Да, это просто немыслимо.

— Мама! — повторила Элизабет. — Пожалуйста, постарайся понять. Что было после девяносто восьмого года, она не помнит.

— Ничего?

— Я не сомневаюсь, это скоро пройдет.

— Ну да! Да, конечно, совсем скоро!

Мать погрузилась в молчание и провела ногтем вокруг густо накрашенного рта.

Алиса старалась освоиться с этим новым для себя фактом: «Моя мать замужем за отцом моего мужа…»

Это было так же непреложно, как факты «у меня трое детей» и «мой муж, которого я просто обожаю, больше не живет с нами», но почему-то она забыла обо всем этом.

Это все было неправдой. Это был чудовищный, тщательно продуманный розыгрыш. Сон, на удивление схожий с правдой. Галлюцинация наяву. Кошмар без конца.

Роджер! Что случилось с ее ласковой, осторожной матерью, что она «влюбилась по уши» (и выражение-то не ее!) в какого-то там Роджера? Роджера, с этим ядреным запахом лосьона после бритья, голосом радиокомментатора и манерой говорить «я, типа, думаю…» и «как бы, может быть»? Роджер, который, поддав на семейной вечеринке, зажимал Алису в угол и душил монологами о себе самом и о безграничном восхищении исключительно сложным устройством своей личности. «Спортивного ли я сложения? Да, безусловно. Интеллектуал ли я? Ну, может быть, на доктора философских наук и не потяну. Но поставим вопрос по-другому: обладаю ли я интеллектом? И в таком случае ответ будет положительный: я получил свой диплом в школе настоящей жизни. Вы, Алиса, можете задаться вопросом, имею ли я понятие о духовной жизни. И я, типа, думаю, что ответ должен быть — да, само собой».

В таких случаях Алиса беспомощно кивала, стараясь не дышать, чтобы не задохнуться от запаха лосьона, пока не появлялся Ник и не уводил ее со словами: «Отец, я, типа, думаю, что даме пора и выпить».

А что же сам Ник? Что сказал бы он о таком повороте событий? Его с отцом связывали очень непонятные и сложные взаимоотношения. За глаза он безжалостно вышучивал его и почти с ненавистью рассказывал, как Роджер обращался с матерью, когда родители расходились. Но Алиса замечала, что в присутствии Роджера голос его звучал глубже, плечи расправлялись и он нередко заводил речь о крупной сделке, обсуждавшейся на работе, или о каком-нибудь своем достижении, совершенно неизвестном Алисе, как будто в глубине души жаждал отцовской похвалы, даже когда гневно, яростно отрицал это.

Алиса никак не могла представить, как бы он отреагировал на такую новость. Получается, что они с Ником породнились? Он стал ее сводным братом! Прежде всего в голову пришло, что они с Ником расхохотались бы из-за этого, точно два идиота, обратили бы все это в игру, весьма прозрачно намекали бы на инцест и воображали бы себя Грегом и Марсией Бреди из допотопного сериала. Но, может быть, это было бы вовсе не так уж забавно. Он мог выражать недовольство от имени своей матери, хотя она, кажется, обращалась с бывшим мужем как с ворчливым дальним родственником.

А «чекушки»? Да-да, чекушки… Чокнутые сестры Ника стали теперь ее сводными сестрами. Такую новость они ни в коем случае не могли принять спокойно; они вообще ничего спокойно не принимали — сразу бледнели, переставали разговаривать друг с другом, обижались на самые невинные замечания. Всегда то одна, то другая из-за чего-нибудь страшно переживала. До знакомства с семьей Ника Алиса даже не подозревала, насколько драматичной может быть семейная жизнь — со всеми этими несметными сестрами, свояченицами, друзьями, тетками, кузинами и кузенами и так далее и тому подобное. Ее собственная тихая, спокойная, миниатюрная семья по сравнению с этим котлом казалась затхлым, скучным болотом.

— Поэтому мы с Ником?.. — спросила Алиса. — Он обиделся потому, что его отец женился на маме?

— Вовсе нет! — К матери вернулась былая энергия. — Ваш развод — страшная загадка для нас всех, но мы с Роджером тут ни при чем! Роджер бы очень расстроился, если бы услышал, что ты об этом даже подумала! Само собой, у Роджера свои взгляды на этот развод…

— Мама с Роджером сошлись десять лет назад, — заговорила Элизабет. — Вы с Ником тогда над этим прикалывались, а «чекушки», само собой, бились в истерике, но со временем все устаканилось, и сейчас это уже абсолютно никого не волнует. Я тебе точно говорю, Алиса, — все, что, кажется, так шокирует, на самом деле не так уж и страшно. Когда память вернется, ты сама над собой посмеешься.

Алиса вовсе не желала возвращаться к той себе, которая не видела ничего шокирующего в разводе с Ником. Она не могла поверить, что мать говорит о разводе как о решенном деле. Даже не деле, а факте.

— Нет, я больше не развожусь, — возразила Алиса. — Нет никакого развода.

— Ах! — воскликнула мать и сложила руки, как для молитвы. — Ах, но это же чудесно…

— Мама, обещай, что ни слова не скажешь об этом ни Роджеру, ни вообще никому, — предостерегла Элизабет. — Она не понимает, что говорит.

— Нет, понимаю, — возразила Алиса. Она чувствовала себя как бы слегка навеселе. — Можешь хоть всему свету рассказывать. И Роджеру. И «чекушкам». И троим нашим детям. Никакого развода не будет. Мы с Ником придумаем, что делать.

— Чудесно! — вскричала Барб. — Я так рада!

— Ты так не скажешь, когда к тебе вернется память, — возразила Элизабет. — Сейчас дело решается в суде. У Джейн Тёрнер станет плохо с сердцем, если ты остановишь это дело.

— Джейн Тёрнер? — переспросила Алиса. — А Джейн Тёрнер тут каким боком?

— Она твой юрист.

— Юрист? Никакой она не юрист! — возразила Алиса и смутно вспомнила, как какой-то молодой человек на работе, отчаявшись переспорить Джейн, сказал: «Вам бы юристом работать», а она заявила: «Да, я тоже так думаю».

— Она уже давно окончила юридический факультет и теперь специализируется на разводах, — сказала Элизабет. — Вот она тебе и помогает… развестись с Ником.

Смехотворно! Глупо! Джейн Тёрнер помогает ей развестись с Ником. «Эта маленькая Джейн далеко пойдет», — заметил как-то Ник, и Алиса согласилась. Как могла Джейн Тёрнер так втереться в их жизнь?

— А сейчас вы с Ником стараетесь насолить друг другу из-за опекунства, — продолжала Элизабет. — Это очень серьезно.

Насолить… Алиса представила себе, как они с Ником кидаются ложками с солью друг в друга, смеются, вскрикивают, стряхивают ее с себя.

Но в жизни это, наверное, было вовсе не так уж смешно.

— Ладно, с этим тоже покончено, — твердо произнесла Алиса.

С какой это радости она должна хотеть опеки над тремя детьми, которых даже ни разу в жизни не видела! Она-то хотела Ника.

— Не нужно нам солить друг другу, потому что мы не расходимся, и точка.

— Ура! — вскричала мать. — Я так рада, что ты потеряла память! Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

— Тут проблема только одна, правда? — вставила Элизабет.

— И какая же?

— Да такая, что Ник память не потерял.

10

— Ник? — сказала Алиса.

— Извините, дорогая, это снова я, — ответила медсестра.

Каждый час ее будили, чтобы проверить, посветить фонариком в зрачки и снова и снова задать все те же вопросы.

— Алиса Мэри Лав. Больница Роял-Норт-Шор. Травма головы, — негромко говорила Алиса.

— Отлично. — Медсестра кашлянула. — Извините за беспокойство. Спите, пожалуйста.

Алиса засыпала и видела во сне новых медсестер, которые приходят ее будить.

— Просыпайтесь! Пора на урок сальсы, — говорила одна, в огромной шляпе, которая на самом деле была пирожным профитролем.

— Мне снилось, что мы расходимся, — во сне говорила Алиса Нику, — что у нас трое детей, что мама вышла замуж за твоего отца и что Элизабет очень грустила.

— Какая мне, на хрен, разница? — отвечал Ник.

Алиса охнула и принялась сосать большой палец. Ник убрал с шеи кружок красного конфетти и показал ей.

— Шучу я, шучу! — сказал он.

— Ник… — недоуменно произнесла Алиса.

— Я тебя больше не люблю, потому что ты так и сосешь палец.

— Не сосу! — произнесла Алиса, чуть не умирая со стыда.

— Как вас зовут? — крикнула медсестра, но это была другая, ненастоящая, потому что она подплывала по воздуху, держа в руке связку розовых шариков. Алиса не замечала ее. — Это снова я, — сказала медсестра.

— Ник! — позвала Алиса. — У меня голова болит. Так сильно…

— Это не Ник. Это Сара.

— Вы не настоящая медсестра. Вы мне снитесь…

— Нет, я настоящая. Пожалуйста, откройте глаза и скажите, как вас зовут.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

Здравствуйте, доктор Ходжес, это снова я. Сейчас половина четвертого утра, заснуть совершенно невозможно и кажется, что только другие могут тратить время на такую глупость. Я проснулась с мыслями об Алисе, о том, как она сказала мне: «Ты просто отличная старшая сестра».

Не отличная. Вовсе не отличная.

Мы неравнодушны друг к другу — это само собой. Нет, не так. Мы никогда не забывали поздравить друг друга с днем рождения. Мы даже как бы соревновались, чей подарок лучше, как будто между нами шла борьба за роль более щедрой, более заботливой сестры. Мы часто видимся и всегда находим над чем посмеяться. Мы точно такие же, как и миллионы других сестер. Поэтому я даже точно не знаю, о чем говорю. Наверное, вот о чем: это не совсем так, как в молодости. Но такова жизнь, не правда ли, доктор Ходжес? Отношения меняются. И время тут ни при чем. Спросите Алису! Она так вжилась в роль вечно занятой мамаши из Норт-Шор, будто это какая-нибудь религия.

Может, мне нужно было усилить бдительность? Наверное, как старшая сестра, я была обязана удержать нас на одном пути.

Но последние семь лет я сама продержалась только потому, что сильнее и сильнее затягивала себя, вроде как пакет затягивают бечевкой. И теперь я затянута так сильно, что если и говорю о чем-нибудь, кроме того, как правильно составлять письма прямой рассылки, то чувствую, будто меня что-то душит, будто даже рот у меня не открывается так, как положено для хорошей, непринужденной беседы.

Причина тут одна — гнев. Он никогда не утихает, и порой я даже не осознаю его. Если я нечаянно раню себя, роняю тарелку черники, да так, что она раскатывается по всей кухне, я буквально вскипаю, как молоко. Слышали бы вы, как я вопила, когда вчера стукнулась лбом об открытую дверцу шкафа, пока вынимала тарелки из посудомоечной машины! Я сидела на полу, прислонившись спиной к холодильнику, и рыдала минут двадцать. Стыд и срам!

До того как Алиса с Ником разбежались, при разговорах с ней на языке у меня, бывало, вертелись непозволительные слова вроде: «Ты думаешь, что весь мир вращается вокруг тебя, твоего превосходного маленького семейства и твоей превосходной маленькой жизни, и самый сложный жизненный выбор для тебя — это цвет подушек для твоей новой софы за десять тысяч долларов!»

Мне очень хочется записать все эти мелочи — так они противны и даже неправдоподобны. Я о них вообще никогда не думаю, но могла бы о них говорить, в этом случае мы обе точно этого не забыли бы. Поэтому безопаснее было молчать и притворяться. Она знала, что я притворяюсь, и притворялась тоже, и потом, мы забыли, как быть настоящими наедине друг с другом.

Вот почему, когда она позвонила мне и сказала, что Ник уехал, для меня это прозвучало так, будто кто-то умер. Мне и в голову не приходило, я даже не могла подумать, что у них могут быть проблемы. Это неопровержимо доказывало, что секретами мы больше не делимся. Мне следовало бы знать, что творится у нее в жизни. Она могла бы попросить у меня мудрого сестринского совета. Но она не стала этого делать. Значит, она подвела меня так же, как я ее.

И вот почему, когда я узнала эту новость о Джине, то не могла сообразить, как поступить правильно. Позвонить Алисе? Или поехать прямо так, без звонка? Или все же сначала позвонить и спросить? Я не могла предугадать, чего захочет Алиса. Я переживала из-за того, как вести себя, словно речь шла о малознакомой мне женщине. И само собой, нужно было наплевать на все и кинуться прямо к ней. Что же со мной произошло, что я вообще задумалась об этом?

Когда мы выходили из больницы, мать сказала мне робким, совершенно не своим голосом: «По-моему, она и о Джине ничего не помнит?» И я ответила: «По-моему, да». Обе мы не знали, что об этом сказать.

Как найти, с чего все началось, и размотать весь этот клубок? Разобраться в хитросплетениях телефонных звонков, рождественских вечеров, детских праздников, вернуться к самому началу, когда мы были всего лишь Алисой и Либби Джонс? Вы знаете как, доктор Ходжес?

Ну ладно… Может быть, попробую заснуть.

Нет, не получается. Не могу даже изобразить зевок.

Завтра я забираю Алису из больницы и везу домой. Мне сказали, ее выпишут около десяти утра. Кажется, она приняла как само собой разумеющееся, что это сделаю именно я. Будь она такой же, как раньше, то ни за что не стала бы на меня полагаться. Она принимает услуги только от мамаш, с которыми вместе водит детей в школу, потому что на них можно ответить массовым собранием чужих детей у себя дома.

Я все думаю, вернется ли к завтрашнему дню ее память. Думаю, не устыдится ли она того, что сказала сегодня, особенно о Нике. Думаю, показала ли она свое настоящее лицо или то, которое было у нее раньше, или же просто в голове у нее все смешалось после того удара. А самое главное: опустошил ли ее развод? Был ли это только отблеск ее настоящих чувств? Не знаю. Просто не знаю.

Женщина-врач, с которой я говорила, кажется, уверена, что к утру память к Алисе вернется. Среди врачей, с которыми я знакома много лет, эта одна из самых приятных. Она смотрела мне прямо в глаза и не начинала говорить, пока не закончу я. Но я сказала бы, что она сосредоточилась только на одном: компьютерная томография Алисы не показала того, что она назвала «кровоизлиянием в мозг». Она растерянно моргнула, когда я сказала, что Алиса напрочь забыла, что у нее есть дети, но заметила, что люди реагируют на сотрясение совершенно по-разному и что в данном случае отдых — лучшее лечение. Она сказала, что, как только излечится травма головы, вернется и память. Кажется, давала понять, что, оставив ее в больнице на ночь, они и так уже сделали гораздо больше, чем при обычном сотрясении.

Уходя из больницы, я чувствовала странную вину перед Алисой. Она кажется намного моложе, чем есть. По-моему, я не сумела убедить врача в этом. Не то чтобы Алиса запуталась… Я говорила буквально с двадцатидевятилетней Алисой. У нее даже манера речи другая: медленная, спокойная, без тщательного подбора слов. Она просто говорит то, что приходит в голову.

— Я отмечала свое тридцатилетие? — спросила она перед тем, как мы расстались.

А я никак не могла этого вспомнить. Уже когда я ехала домой, в памяти всплыло, что они делали барбекю. Алиса дохаживала свою беременность, а в доме полным ходом шел ремонт. Кругом стояли стремянки, банки с краской, в стенах зияли дыры. Помню, я была в кухне, помогла Алисе с Ником украшать торт свечами, и тут Алиса сказала: «По-моему, ребенок шевелится». Ник прижал ладонь к ее животу, а потом приложил к нему и мою руку, чтобы и я ощутила эти слабые, еле слышные движения. Ясно помню их лица, обращенные ко мне, их глаза, сияющие от радостного волнения перед этим чудом. Они красили детскую, и брови у них были забрызганы голубой краской. Они были очень милы. Они были моей любимой парой.

Я, бывало, посматривала на Ника, когда он слушал, как Алиса что-нибудь рассказывает. На лице его светились нежность и гордость, он смеялся громче остальных, если Алисе случалось сказать что-нибудь смешное или свойственное только ей. Он принимал Алису точно так же, как принимали ее мы, и даже гораздо больше. Он делал ее увереннее в себе, забавнее, остроумнее. Он проявил все то, что в ней уже было, и позволил ей быть самой собой, так что она, казалось, прямо вся светилась. Он так любил ее, что от его любви она казалась намного привлекательнее.

Любит ли меня Бен так же? Да. Нет. Не знаю. Может быть, в начале. Вся эта блестящая любовная мишура сейчас основательно поистерлась. Она годится для тех, кто моложе, стройнее и счастливее; и потом, сушеный абрикос уж никак не может сиять.

Мне не хватает тех, прежних Ника и Алисы. Когда я вспоминаю, как они стояли в кухне и украшали свечами торт, я как будто вспоминаю старых знакомых, которые уехали куда-то далеко-далеко и перестали писать и звонить.

В половине пятого утра Алиса проснулась и без всякого перехода подумала: «А я и не спросила Элизабет, сколько у нее детей!»

Как могла она не знать ответа на этот вопрос? Но еще важнее, как могла она позабыть спросить, если она этого не знает? Она была мелкой личностью, сосредоточенной только на себе и любящей только себя. Ничего удивительного, что Ник хочет разойтись с ней. Ничего удивительного, что Ник не смотрит на нее так, как раньше.

Утром она позвонит маме, все проверит и будет делать вид, что помнит о детях Элизабет (забыла только своих), и скажет: «Ну, как там маленькая штучка с ручкой?»

Вот только она вовсе не была уверена, не изменился ли телефон матери. Она даже не знала, где мать живет. Переехала ли она в блестящую хромом бежевую квартиру Роджера в Поттс-Пойнт? Или, наоборот, этот Роджер переехал в мамин дом со множеством кукол, безделушек и цветами в горшках? И то и другое представлялось совершенно нелепым.

Девушка в соседнем отделении мирно посапывала, издавая тонкий звук, похожий на жужжание комара. Алиса перевернулась на живот и уткнула лицо в подушку, как будто желая задохнуться.

«Такого ужаса со мной никогда не случалось», — подумала она.

Но, положа руку на сердце, даже в этом она не была уверена.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

После больницы мы с мамой отправились к Алисе домой, чтобы поговорить с Беном и детьми. Мы все вместе поужинали пиццей. К счастью, Роджер ушел на вечер в своем ротари-клубе; у меня не было настроения с ним видеться. Я вообще не знаю, у кого есть настроение видеться с Роджером, кроме самой мамы, ну и, конечно, Роджера. Мы не стали говорить детям, что Алиса потеряла память. Мы сказали только, что она ударилась головой в спортзале и что с ней все будет хорошо. Оливия сжала ладошки и произнесла: «Милая мамочка! Вот беда-то!» — и я заметила, как Бен, стоя у посудного шкафа, затрясся, изо всех сил сдерживая смех. Мадисон прикусила губу и спросила задумчиво: «А папе об этом сказали?» — и, тяжело ступая, ушла в свою комнату, как будто заранее знала ответ. Том подождал, пока Оливия удалилась на кухню, где из наклеек и блесток начала делать огромную открытку для Алисы с пожеланиями здоровья, а потом молча взял меня за руку и повел в комнату. Там он усадил меня на диван, посмотрел прямо в глаза и произнес: «Ну, говори правду. У мамы опухоль мозга?» Я не успела ответить, как он продолжил: «Только не ври! У меня встроенный детектор лжи! Смотришь вправо — значит врешь». Пришлось прилагать нечеловеческие усилия, чтобы случайно не отвести глаза в ту сторону.

Забавная была ночь. Даже и не знаю почему. Забавная ночь из-за бедной Алисы.

О, я зевнула! По-настоящему, сладко, как положено! Все, доктор Ходжес, ухожу. Может быть, я все-таки засну.

Небо над больницей начало светлеть, и Алиса заснула самым глубоким сном за всю эту долгую, непонятную, рваную ночь. Ей приснился Ник, сидящий за длинным сосновым столом, которого она никогда не видела. Он покачал головой, поднял кофейную кружку и сказал: «Всегда все из-за Джины, да? Все Джина, да Джина, да Джина». Он отхлебнул из кружки, и Алиса явственно ощутила отвращение; она отвернулась от него и принялась яростно оттирать засохшее жирное пятно с гранитного сиденья скамьи.

Во сне Алиса крутилась так сильно, что сдвинула с места кровать.

Ей снилось, что она стоит в маленькой сумрачной комнате, а рядом с ней лежит Элизабет, смотрит прямо ей в лицо и говорит: «Что она хочет сказать — сердцебиение не прослушивается?»

То вдруг снилось, что она катит в гору огромный каток, причем на нее смотрят тысячи глаз. А ей зачем-то обязательно нужно делать вид, что это легко.

— Доброе утро, соня-засоня! — раздался голос медсестры.

Он прозвучал резко, остро, как будто разбилось стекло.

Алиса подпрыгнула на кровати и, словно задыхаясь, принялась хватать воздух ртом.

11

Клевые заметки классной прабабушки!

Ну, сегодня я проснулась, что называется, с петухами! Не спала с пяти утра и подумала: встану-ка я лучше, напишу пост.

Всем, кто писал на электронную почту, спасибо за заботу. Новости о здоровье Алисы хорошие. Барб позвонила вчера вечером и заверила, что она идет на поправку. Ей сделали какую-то компьютерную томографию — это что-то вроде рентгена, только более продвинутое, — которая показала, что все нормально. Барб сказала, они оставили ее на ночь в больнице, но утром ее должны выписать. Очень странно, что Алиса вчера так и не вспомнила ничего, что произошло с 1998 года. Она думает, что Ник все так же с ней, и Барб торжествует, потому что вообразила, будто Алиса с Ником могут теперь опять сойтись. На мой взгляд, это очень маловероятно. С тех пор как Барб пристрастилась к сальсе, она стала что-то уж очень оптимистичной.

Из-за случая с Алисой мне вспомнилась любимая подруга Элен, у которой недавно диагностировали старческое слабоумие. На днях я говорила с ней по телефону, и мне показалось, что она в абсолютно здравом уме. Она рассказывала, что на день рождения внучатой племянницы пекла торт, украшенный фигуркой балерины, сказала, что не слышит звука газонокосилки, а значит, Эрни все закончил и ей пора кормить его ужином. Так вот, Эрни умер в 1987 году. Я просто похолодела, когда это услышала. Я напомнила ей, что Эрни уже давно в лучшем мире, и она разрыдалась так, будто только что узнала об этом. Я чувствовала себя ужасно, но мне очень не хотелось, чтобы она убила два часа на чистку картошки для Эрни. Раз я видела, как он умял аж семнадцать печеных картофелин и глазом не моргнул! Любил поесть, чего уж там.

К счастью, Алиса еще слишком молода для старческого слабоумия! И я уверена, сегодня, когда я поеду навестить ее, она будет в полном порядке. Я, пожалуй, куплю ей какой-нибудь небольшой подарок. Знать бы вот только какой. Это не так просто. Мне всегда кажется, что в последнее время я разучилась выбирать подарки. Пока они были детьми, все было легко. Я любила смотреть, как их мордашки загораются от радости. Теперь я подозреваю, что это просто дежурная вежливость. Что скажете?

По-моему, ДорисизДалласа спрашивала, почему я называю Барб «дочерью», а Алису — «внучкой». Дело тут вот в чем: они не являются моей кровной родней. Много лет я прожила по соседству с ними. Честно говоря, если бы муж Барб не скончался, когда девочки были еще совсем маленькими, дело так и ограничилось бы вежливым знакомством. Но после смерти мужа Барб пришлось тяжко. Родственников у нее не было, поэтому я подвернулась как раз вовремя, чтобы удостоиться звания почетной бабушки. Я никогда не была замужем, племянниц и племянников не имею, и для меня это стало настоящим спасением. Целых три прекрасных правнука — какая же это радость!

Так, пошли дальше…

В последнем посте я начала рассказывать о заседании общественного комитета. Когда все основательно поупражнялись в остроумии насчет танца на шесте, перешли к обсуждению автобусной экскурсии, которую я организовала. День должен получиться просто отличный. Мы будем слушать специалистов (врача, юриста и др.), обсудим проблему эвтаназии, а потом пообедаем в садовом центре. Ничего удивительного, что Джентльмен Икс повел себя точно страус, как только речь зашла о том, кому как хотелось бы умереть. Он то и дело изрекал банальности вроде: «Живым нужно жить», «Лови момент» и прочие подобные благоглупости. Ясно, что ему никогда не приходилось видеть, как страдает любимый человек; а вот я тридцать лет назад видела, как от рака умирала моя любимая мать. Я, как могла, доходчиво объяснила (он совершенно не блещет образованием), что хочу сама выбрать, где и когда я уйду из этого мира. Речь идет о достоинстве. Речь идет о контроле. По-моему, я была достаточно красноречива. Джентльмен Икс несколько мгновений внимательно смотрел на меня, и я подумала, что, возможно, мои слова запали в его тупую голову. Потом он сказал: «А почему бы нам всем не поехать прыгать с парашютом?» — и Гарри Палиси, этот придурок, поднял руку и крикнул: «А я за!» (Замечу кстати, что Гарри ездит в инвалидной коляске.) Вот здесь-то собрание и раскололось.

Присутствовавшие начали вычеркивать себя из моего списка на экскурсию «Мой выбор» и записываться на экскурсию, которую в это же самое время организует для них Джентльмен Икс. Он называет ее «Будем жить!». Я не очень понимаю, куда они собираются. Поговаривают о походе по барам, автогонках и подводном плавании в Куги-Бич.

На мою экскурсию пока еще записано достаточное количество желающих, но — увы и ах! — большинство из них не та компания, о которой можно мечтать. Это сварливые, чересчур строгие люди. Из тех, кто будет ворчать, что кофе в садовом центре — это просто коричневая бурда. Даже моя ближайшая подруга Ширли поинтересовалась, не буду ли я возражать, если она поедет на экскурсию с Иксом. Я очень расстроена. Не наглость ли со стороны Икса (даже джентльменом называть его не хочу!) — устраивать свою экскурсию в то же самое время?

Пишу все это и сама чувствую себя ворчливой, придирчивой старушенцией. И чего это я, в своем возрасте, досадую на себя! Я уже стара для этого. Не время для коренных изменений! Но в глубине души я чувствую себя так же неуверенно, как и сорок лет назад.

Я хочу рассказать вам то, что никогда и никому не рассказывала. В 1975 году, когда я преподавала математику, наши учительницы организовали что-то вроде девичника на пляже. Не пригласили только меня! А узнала я об этом совершенно случайно, когда увидела, как одна из них раздавала фотографии, сделанные в тот день. Как же мне было больно! Я до сих пор живо помню то ощущение.

Ф-фу… Как это все глупо! Пойду прогуляюсь немного.

Чуть не забыла: очень сомневаюсь, что этот Фрэнк Нири был моим учеником. Я слышала, его убили во Вьетнаме.

КОММЕНТАРИИ

ДорисизДалласа

Спасибо, что объяснили о «дочери», «внучке» и всем остальном. Вы часто видитесь? Расскажите что-нибудь еще! И по-моему, не нужно брать эти слова в кавычки. Мне кажется, вы самая настоящая прабабушка! Ой, а вы послушали моего совета и пригласили этого Икса? Думаю, это секрет. Подружитесь с ним! Возможно, общего у вас больше, чем вам кажется.

Берил

Кода мне было десять лет, весь класс, кроме меня, был приглашен на день рождения Мэри Мюррей. Тому скоро шестьдесят лет, но я все еще об этом думаю. Почему не пригласили меня? Что такого я сделала? Поэтому я вас очень понимаю, Фрэнни. Я соглашусь с Дорис: думаю, вам стоит подружиться с Иксом. Как я прочла где-то, будь близок с друзьями, а с врагами — еще ближе. Да, а не нужен ли, случайно, Алисе хороший тальк? Мои внучки его очень любят!

Парень из Брисбена

Да, я верю, что эвтаназия нужна при определенных обстоятельствах, но не хочу разглагольствовать о ней. Может быть, так рассуждает этот Икс. А может быть, он просто не любит думать о смерти. Пусть лучше по своим барам лазит!

Фрэнк Нири

Эй, мисс Джеффри, я жив-здоров! А скажите-ка мне, почему вы так и не вышли замуж? В свое время вы были очень даже ничего себе. Я подумал бы, что вас точно кто-нибудь подцепил. Готов поспорить, поэтому учительницы и не пригласили вас на пляж. Красивее вас там точно никого не было. Они не желали видеть вас в том крошечном желтом бикини в горошек!

ЧудачкаМейбел

С удивлением и отвращением прочла этот ваш пост. Самоубийство — смертный грех. Здесь двух мнений быть не может. Уповайте на милость Божью. Больше ваш блог не читаю.

Супербабулька

Очень рада была узнать, что Алисе стало гораздо лучше. Наплевать на этого Икса. Лично я в эвтаназию не верю (при тщательном уходе в ней нет никакой необходимости), но Фрэнни имеет полное право исследовать этот вопрос. ЧудачкаМейбел, вас же не заставляют читать этот блог! Кстати, никто не заметил, что Фрэнк Нири балансирует на грани приличного? Некому вас ругать, молодой человек!

Так! Пора двигать. Встать под отличный горячий душ. Одеться. Высушить волосы. Подкраситься.

Последняя медсестра вышла, и быстрый, властный голос зазвучал в голове Алисы, подсказывая ей, что делать.

Устала я, резко бросила Алиса. Глаза у нее были сухие и чесались. Хуже этой ночи еще не было. И потом, надо, наверное, подождать и спросить медсестру.

Ерунда! Примешь душ и окончательно проснешься. Как всегда!

Всегда?

Да! И посмотрись же ты наконец в зеркало. Тебе же не восемьдесят девять, а всего каких-то тридцать девять! Неужели все настолько уж плохо?

Так, а полотенце? Не знаю, какое полотенце взять. Должны быть какие-нибудь правила на этот счет.

Алиса, от тебя пахнет потом. Это после занятий. Пора помыться…

Алиса села. Она не могла допустить даже мысли, что от нее может чем-нибудь пахнуть. Худшего унижения нельзя было и придумать. Она буквально содрогнулась, когда однажды, наутро после очень острого ужина, Ник вскользь заметил, что от нее пахнет чесноком. Она закрыла рот рукой, кинулась в ванную, вычистила зубы и потом весь день жевала жвачку. Ника очень озадачило такое поведение. На запахи он не обращал ни малейшего внимания. После целого дня работы по дому он мог, как павиан, понюхать у себя под мышками и заявить: «Ну и вонюч!» — словно это было величайшее достижение.

Может быть, Ник разводился с ней из-за того, что дыхание у нее стало очень тяжелым?

Она осторожно потрогала шишку на голове. Еще болела, но уже гораздо меньше — точно это был отзвук вчерашней боли.

Но она совершенно не помнила ни этих детей, ни того, что Ник съехал из дома.

Она встала голыми ногами на холодный пол и огляделась. Большие, жирные головки тюльпанов, которые принесла мать, золотились на фоне белой стены. Она попробовала представить, как мать с Роджером танцуют сальсу и вертят бедрами в такт. Без всякого труда она представила за этим занятием Роджера, но чтобы мама? Эта мысль неприятно взволновала ее. Она не могла дождаться Ника, чтобы расспросить его об этом.

Так…

Она помнила, как вчера в телефонном разговоре его голос прямо звенел от ненависти. Вряд ли причиной этому был лишь дурной запах. Если бы дело было только в нем, он говорил бы смущенно и сострадательно.

Даже после этого телефонного звонка (как же он на нее ругался!) все-таки казалось невероятным, что Ник не появится в любую минуту, задыхаясь, спеша, извиняясь, что все напутал, и не прижмет ее к груди. Она даже не могла как следует расстроиться из-за развода, до того глупым ей все это представлялось. Это же был Ник! Ее Ник. Стоит ей увидеть его снова — и все встанет на свои места.

Рюкзак с наклеенными динозаврами стоял на шкафчике у кровати. Она подумала о том красивом красном платье. Может быть, она все-таки в него влезет.

Она взяла рюкзак в руку, а другой целомудренно запахнула полы халата, чтобы не сверкать нижним бельем, но в этом не было нужды. Занавеска у кровати другой девушки была задернута, и она все так же, по-комариному тонко, свистела носом.

Может быть, когда Алиса стала старше, храпела она куда как сильнее и из-за этого Ник и ушел. Надо было обзавестись каким-нибудь прибамбасом от храпа. Никакая это не проблема. Ник, возвращайся домой.

Она чувствовала такую усталость, как будто долго месила ногами мокрый бетон.

Лягу-ка я, пожалуй, снова в постель…

Не смей! Из-за тебя дети опять в школу опоздают. И этому просто конца не будет.

У Алисы буквально челюсть отвисла от удивления. Это еще откуда? Она подумала о снимке троих детей в школьной форме. Видимо, каждый день она должна была возить их в школу в одно и то же время.

Может быть… Да, может быть, и было смутное, ускользающее, еле ощущаемое воспоминание о шагах по лестнице, хлопанье дверей, гудке машины, детском плаче, зудящем чувстве прямо в середине лба. Но как только она пробовала сосредоточиться на нем, воспоминание уворачивалось, исчезало, как будто пряталось от нее.

Было похоже, что она смотрит прямо перед собой, но слева и справа стоят десять лет, достойных воспоминаний. Если бы только она могла придумать, как повернуть голову и посмотреть на них!

Она прошла в небольшую ванную комнату, одну на двоих с сопевшей девушкой, и заперла за собой дверь. Включила лампу и зажмурилась от слепящего света. Вчера вечером она сумела воспользоваться туалетом и вымыть руки, не глядя в зеркало над раковиной. Такого больше не будет. Сегодня нужно действовать быстро, ясно и четко.

Она развязала завязки на шее и спине, позволила халату соскользнуть на пол, сделала шаг к зеркалу.

В зеркале она отразилась выше пояса.

Тощая, подумала она, нажимая пальцами на изгиб талии, проведя вверх и вниз по ребрам. Тощая вы, девушка. Брюшной пресс был накачанный, плоский, как у той красотки в спортзале. Как же это случилось?

Да, конечно, она всегда говорила, что ей нужно похудеть и сбросить какое-то количество килограммов, но никогда ничего серьезного для этого не делала. Нечто в этом роде полагалось время от времени говорить подругам, давая понять, что ты настоящая женщина: «О боже, какая я жирная!» Когда еще до Ника она встречалась с Ричардом, тот, бывало, говорил: «Тянем-потянем!» — когда смотрел, как она влезала в джинсы. Легкое недовольство собой иногда дорастало до ненависти и кончалось тем, что, уничтожив пачку шоколадного печенья, она на следующий день вообще ничего в рот не брала. Но потом она познакомилась с Ником, он говорил ей, что она красавица, и, прикасаясь к ней, делал ее именно такой красавицей, какой она ему казалась. Так почему же не позволить себе еще один кусочек торта с пропиткой или бокал шампанского, если Ник стоит рядом, с ножом или штопором в руке, и говорит, злорадно ухмыляясь: «Один раз живем». Каждый день превращается в праздник. Ник по-детски любил сладкое, ценил вкусную еду, тонкие вина, отличную погоду. Закусывать и выпивать с Ником, сидя на горячем солнышке, было все равно что заниматься любовью. С ним она ощущала себя сытой, счастливой кошкой: круглой, мягкой, мурлычущей от чувственного удовольствия.

Алиса никак не могла понять, нравится ей этот новый плоский живот или нет. Да, она явственно ощущала гордость, точно открыла в себе новое умение. Посмотрите, чего я добилась! Живот стал как у супермодели! Но твердые кости прямо под кожей были и немного противны, как будто с нее кто-то срезал лишнюю плоть.

Что Ник думал о ее новом тощем теле? Может быть, и ничего. «Какого хрена ты мне звонила?» — сказал он.

Она заметила, что и груди у нее уменьшились и уже не так сильно торчат. Точнее сказать, на грудной клетке болталось нечто страшное, длинное, похожее на два растянутых носка. Она подержала их в руках и отпустила. Фу… То, что она видела, совсем ей не нравилось. Где те красивые, круглые, веселые, живые груди?

Они стали такими после троих детей? И все бы ничего, если бы она могла ностальгически вспоминать поздние вечера, когда сидела в кресле-качалке с сонным ребенком на руках, но ничего такого в памяти не находилось. Ей очень хотелось кормить грудью. Это должно было стать ее будущим, но никак не могло быть прошлым.

Ладно, оставим грудь в покое. Лицо… Самое время для лица.

Она подошла еще ближе к зеркалу и затаила дыхание.

Сначала она даже обрадовалась, потому что из зеркала на нее задумчиво смотрело ее же собственное лицо. Никаких ужасных изменений в нем не было. Рога у нее не выросли. Оно похудело и в общем выглядело очень неплохо. Черты сильнее заострились, отчего глаза стали казаться больше. Красиво изгибались брови, чернели ресницы. Морщинок тоже было, кажется, не чересчур много. Лицо выглядело ровным, нежным, только почему-то у рта и глаз оказалось несколько легких царапин. Может, из-за падения на пол? Она подвинулась еще ближе к зеркалу и принялась внимательно их рассматривать.

Ого…

Это были вовсе не царапины, а морщины, как у Элизабет и, может быть, даже глубже. Между глаз залегли две глубокие борозды, которые не исчезали, даже если она не хмурилась. Под глазами висели розоватые мешки, и Алиса вспомнила, что вчера, когда она говорила с Джейн, то подумала было, что у той что-то с глазами. Но с глазами у Джейн не было ничего особенного; она просто постарела на десять лет, вот и все.

Алиса провела пальцем по морщинам вокруг рта и глаз, как будто хотела стереть. Казалось, им там не место, их не должно быть; не хочу, чтобы они были у меня, не хочу видеть их на своем лице.

Она опустила руку, отступила от зеркала, чтобы не видеть свои морщины.

На волосах еще с вечера держалась эластичная повязка. Алиса стянула ее, положила на ладонь и внимательно осмотрела, снова удивляясь, что не узнает даже эту белую повязку и не припоминает, когда и где ее надела.

Волосы не доставали до плеч. Она подозревала, что, наверное, подстриглась, но понятия не имела, почему решила это сделать. Да и цвет их был другой, непривычный: скорее светлый тон, а не каштановый, что-то вроде темно-пепельного блонда. После беспокойной ночи волосы торчали в разные стороны, но, пробежав по ним рукой, она заметила хорошую стрижку — концы закруглялись к шее, и от этого волосы казались длиннее. Это было не совсем то, что нравилось ей, но нельзя было не согласиться, что никогда еще никакая стрижка не шла ей больше, чем эта.

Она стала старше. Вот и все. Из зеркала на нее смотрел взрослый человек. Но взрослой она себя не ощущала.

Ну ладно… Это ты, Алиса. Вот ты какая. Взрослая, сухопарая мать троих детей, в самом разгаре отвратительного бракоразводного процесса.

Она прищурила глаза и вообразила себя такой, какой была раньше, настоящую себя, которая смотрела бы на нее сейчас из зеркала. Длинные каштановые волосы без всяких следов укладки; лицо круглее, черты мягче; упругие груди больше; живот толще (значительно толще); больше веснушек, а морщинок так мало, что о них и говорить не стоит; влюбленная в Ника и ждущая первого ребенка.

Но той девушки больше не было. И смысла о ней думать тоже не было.

Алиса отвернулась от зеркала и, оглянувшись в незнакомой ванной комнате, почувствовала себя страшно одинокой. Она снова подумала о том глупом путешествии по Европе, о чистке зубов в чужих ванных комнатах перед пятнистыми от старости зеркалами и ощущении раздвоения, когда она пыталась понять, кто же она есть, а рядом не было никого, кто бы любил ее по-настоящему и отражал бы ее личность. Сейчас она была в родной стране, где люди говорили на родном языке, но находилась в непонятном, новом для себя мире, где каждый, кроме нее, понимал, что происходит. Она, глупая, сама загоняла себя в неловкое положение, то говоря не то, то поступая не так.

Она прерывисто вздохнула.

Это скоро пройдет. Скоро память к ней вернется, и жизнь пойдет как обычно.

Вот только хочет ли она, чтобы память возвращалась? Хочет ли она помнить? Ей хотелось только одного: прыгнуть в свою машину времени и вернуться в девяносто восьмой год.

Что ж, не повезло. Имей теперь дело с этим, дорогая. Иди в душ. Пока дети не проснулись, выпей кофе, съешь булочку со сливочным сыром.

«Пока дети не проснулись»… Она по-настоящему пугалась, когда этот властный, кислый голос начинал звучать в голове. И при чем здесь булочка со сливочным сыром? Что бы это значило? Завтракать вовсе не хотелось.

Или все-таки хотелось? Она облизнула губы, стараясь найти ответ. Булочка со сливочным сыром или тост с арахисовым маслом? И то и другое казалось одновременно и вкусным, и отвратительным.

Ну, в конце концов, Алиса, это ведь не вопрос жизни и смерти…

Да замолчи ты! Не обижайся, Алиса, но говоришь ты как настоящая стерва.

Она открыла рюкзак и выудила оттуда шикарную косметичку. Возможно, эта новая Алиса заботливо положила туда шампунь и кондиционер. Она порылась в округлых, дорогих на вид баночках и бутылочках (и это все только для похода в спортзал?) и обнаружила две высокие тонкие бутылки темного стекла. Незнакомый ей бренд сулил, что результат будет как после салона красоты.

Стоя под душем и втирая в волосы шампунь, она ощутила сладкий запах персика, и он оказался таким знакомым, что у нее едва не подкосились ноги. Конечно, конечно… Она издала звук, похожий на сдавленный всхлип, и вспомнила, как стояла под хлещущим душем, как клубился пар, как она прислонилась лбом к голубому кафелю стены и жидкая пена от персикового шампуня текла ей в глаза. Не могу выносить этого… Не могу… Не могу…

Мгновенное воспоминание было таким живым, что казалось, все происходит прямо сейчас. А потом оно исчезло, растворилось, как пена от шампуня.

Запах шампуня казался исключительно знакомым, но другого воспоминания все никак не появлялось.

Только чувство безнадежного горя, только желание, чтобы боль прекратилась.

Могла ли она припомнить, когда плакала из-за Ника?

Если такие воспоминания и были спрятаны где-то у нее в голове — воспоминания о сказочно удачном, но распадавшемся браке, о том, как она прижималась к стене душа и плакала, — хотела ли она вернуть их?

Она выключила воду и вытерлась синим полотенцем, которое было в рюкзаке. Завернувшись в полотенце, она вытряхнула баночки и бутылочки из рюкзака и расставила их в ряд. Зачем ей все это?

Бери, бери…

Рука сама собой потянулась к банке с золотистой крышкой. Она открыла ее и обнаружила густой, как сметана, увлажняющий крем. Быстрыми, точными движениями она нанесла крем на все тело. Хлоп, хлоп, хлоп… Не останавливаясь, не думая, она взяла стеклянную бутылочку с тональным кремом, капнула им на губку и нанесла на лицо. Она как бы наблюдала за собой со стороны. Тональный крем? Она никогда им не пользовалась. Она вообще мало красилась. Но руки двигались так быстро, а голова так привычно поворачивалась то в одну, то в другую сторону, как будто она проделывала это миллион раз. В щеки она втерла блестящие жирные румяна. Одна за другой открывались баночки, бутылочки, коробочки. Тушь… Подводка… Помада…

Не прошло и пяти минут, как она покончила с этим делом и сложила все обратно в косметичку. Не останавливаясь, расстегнула молнию на боковом кармане рюкзака, мельком подумала, что она там ищет, и вынула складной фен и круглую щетку. Вот и хорошо… Пора сушить волосы. Она включила фен, и снова руки двигались уверенно, не ожидая от нее указаний, что им делать. Щетка гуляла вверх и вниз. Фен с ревом гнал горячий воздух.

Вот выйдешь отсюда, и тогда…

В разуме образовался провал.

…и тогда…

С волосами было покончено.

Она выключила фен, выдернула его из розетки, скрутила шнур, положила фен в рюкзак и снова начала рыться в нем. Как странно… Куда это она так спешит? На пожар?

Она вытянула плоский пластиковый пакет с одеждой, вытряхнула его, нашла пару белья телесного цвета и платье. Кожа ощутила его гладкую роскошную ткань, бюстгальтер привычно приподнял ее грудь. Конечно, красивое платье не налезло бы, но она натянула его через голову, застегнула молнию в боковом шве, даже не ища ее, и поняла, что безобразный жир нигде не выпирает, потому что его больше нет.

Украшения… Она нашла топазовое ожерелье и браслет Ника и надела. Туфли… Ноги без труда скользнули в них.

Она остановилась, посмотрела на женщину в зеркале и заметила, как от страха трясется нижняя губа.

Выглядела она… Что ж, нужно было признать, что выглядела она в общем хорошо. Она поворачивалась то одним боком, то другим, смотрела на себя через плечо.

Привлекательная, элегантная, стройная женщина. Такая женщина, которую она никогда в себе не предполагала. Она стала такой же, как те, другие женщины, которые казались слишком совершенными для настоящих.

Почему Ник хотел уйти от нее? Ведь теперь она чертовски хорошо выглядела!

И все-таки чего-то не хватало…

Духи!

Она нашла их в закрытом на молнию кармашке на задней стенке косметички. Побрызгала оба запястья и вдруг склонилась над раковиной, ухватившись за ее края, чтобы не упасть. Пахло ванилью, мандарином и розами. Вся ее жизнь была заключена в этом запахе. Ее затягивало в мощную воронку горя, бесконечных телефонных звонков, все повышавшегося пронзительного детского крика, бормотания телевизора и Ника, сидевшего на краю постели, с руками, крепко связанными за спиной.

— Извините…

В дверь ванной кто-то стучался.

— Извините! Вы еще долго? Я просто умираю, как хочу в туалет!

Алиса медленно отступила. С лица у нее сползла краска. Что, сейчас опять затошнит, как вчера? Нет.

— Прошу прощения! — крикнула она в ответ. — Одну секундочку!

Она опустила руки в раковину и набрала жидкого мыла, чтобы отбить навязчивый запах духов. Головокружение возобновилось, как только она вдохнула пронзительный, приторный запах клубничной жвачки, смешанный с запахом обеззараживающего средства.

Не помню…

Не помню…

Не помню…

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

Когда я приехала, она уже оделась и ждала меня. Глаза у нее покраснели, под ними залегли круги, но волосы были аккуратно прибраны, а макияж — безупречным.

Она была так похожа на прежнюю себя, что я не сомневалась: память вернулась к ней и этот странный антракт в нашей жизни подошел к концу.

Я спросила: «Ну что, все?» — она ответила: «Почти», избегая смотреть мне в глаза, и я подумала, что она, наверное, стыдится своих вчерашних слов о Нике. Она сказала, что ее осмотрел врач, что она подписала все документы и ждет не дождется, когда окажется дома, в собственной кровати.

Выезжая из больницы, мы перебросились всего несколькими словами. Уже по пути домой она разговорилась, и я подумала, что она начнет говорить о множестве дел, которые ей нужно было переделать в те выходные, и о драгоценном времени, которое она потеряла в больнице.

— Сколько у тебя детей? — вместо этого произнесла она.

— Алиса! — воскликнула я и чуть не увела машину в кювет.

— Извини, что не спросила вчера, по-моему, я была в шоке. Нужно было бы позвонить маме, спросить у нее, но я не была уверена, какой у нее телефон, и потом, я подумала: а что, если ответит Роджер?

Я заметила, что считала, будто к ней вернулась память, и она ответила, что нет, не совсем.

Я попробовала настоять, чтобы мы вернулись в больницу, спросила, не наврала ли она врачу, чтобы скорее выписаться, а она, слушая меня, выставила подбородок вперед (и сделалась очень похожей на Мадисон). Она ответила, что, если я отвезу ее обратно в больницу, она заявит, что ей непонятно, о чем я говорю, потому что с памятью у нее все в порядке, и уж в больнице решат, кто из нас сошел с ума, подумают, что это точно я, и наденут на меня смирительную рубашку.

Я ответила, что, по-моему, рубашки теперь больше не в ходу. Или все-таки в ходу, доктор Ходжес? Может быть, и у вас в шкафу на всякий случай одна хранится: если что, раз — и готово!

Алиса сложила руки на груди, вся сжалась, будто уже была в смирительной рубашке, и пропищала: «Развяжите! Это моя сестра — псих! А я нормальная!»

Меня как громом поразило. Это было так… нелепо. Совсем как у прежней Алисы.

А потом мы захихикали, как школьницы. Мы смеялись не переставая, и я везла ее к ней домой, потому что не знала, что еще делать. Смеяться вот так, вместе с Алисой, было очень непривычно и очень похоже на то, как будто пробуешь удивительный деликатес, который ел много лет назад. Я уже и забыла это пьянящее, эйфорическое ощущение от гомерического хохота. Когда мы смеемся от души, то обе заливаемся слезами. Это у нас наследственное, от отца. Смешно. Я и это забыла.

В конце концов они остановились и замолчали.

Алиса раздумывала, не заговорит ли опять Элизабет о том, что надо бы вернуться в больницу, но та не стала этого делать, а вытерла глаза кончиком пальца, шмыгнула носом и потянулась к ручке стереосистемы. Алиса напряглась. Элизабет предпочитала громкий, агрессивный хеви-метал наподобие того, что врубают у себя в машинах мальчишки-подростки, а у Алисы от такой музыки начинала болеть голова. Но по машине полились томные аккорды и запел протяжный женский голос, будто в прокуренном баре, где играют джаз. У Элизабет поменялись музыкальные вкусы. Алиса успокоилась и посмотрела в окно. Улицы Сиднея оказались почти такими же, какими она помнила их. Вот этот кофейный магазин ведь всегда здесь и был? А вот этот квартал вроде бы новый, хотя очень возможно, что он стоит здесь уже лет двадцать и она его просто не замечала.

На улицах было полно машин, но все они выглядели почти одинаково. Маленькой она думала, что к двухтысячному году все они будут жить в космическом веке, а машины будут не ездить, а летать.

Она бросила быстрый взгляд на профиль Элизабет. После приступа хохота у той на лице еще бродила улыбка.

— Вчера мне приснилась та женщина с американским акцентом; она говорила о сердцебиении, и ты тоже была со мной, — сказала Алиса. — Ты понимаешь, что бы это значило?

Улыбка сошла с лица Элизабет, и как будто сдулись щеки, раздвинутые и розовые от смеха; Алиса пожалела, что заговорила.

— Это было шесть лет назад… — помолчав, произнесла Элизабет.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

Я рассказала ей обо всем так, как будто прочитала эпизод из книги. Мне даже страшно захотелось сделать это, пока она сама все не вспомнила. Пока не списала это, как незначительный грустный эпизод, случившийся давным-давно.

К вашему сведению, доктор Ходжес, случилось вот что.

Мы с Алисой забеременели в одно и то же время. Родить она должна была через неделю после меня.

Та третья беременность Алисы была сплошным недоразумением, очень сложной, как это всегда было с Алисой, которая металась от таблетки к таблетке. С прежней Алисой, хотела я сказать; не с этой новой, слегка подкрашенной, усовершенствованной, с маникюром, педикюром, пилингом и восковой эпиляцией.

Моя беременность не была случайной. Сама мысль о случайной беременности кажется мне очень легкомысленной и безответственной. Сразу приходит на ум летний отпуск, долгие поцелуи, нежная молодая кожа и не знаю, что еще… Ну, скажем, эти чертовы коктейли «Пина колада». Всегда казалось, что все это не для меня, и не столько из-за моего глупого тела, сколько из-за склада характера. У меня никогда не было желания оторваться. Не было и желания поддаваться моменту. Мне всегда хочется спросить: «Почему вы не пользуетесь противозачаточными?» Алиса как-то говорила мне, что, если бы тогда она все-таки нашарила презерватив в тумбочке, Мадисон не появилась бы на свет. Я даже рассердилась: что, трудно было Алисе руку подальше протянуть, что ли?

Мы с Беном два года пытались завести детей естественным путем. Перепробовали все, что только можно. Измерение температуры, таблицы, иглоукалывание, китайская медицина, отпуск, когда мы старательно делали вид, что даже и не думаем ни о чем таком, наборы для тестирования по слюне, чтобы точно знать, что произошла овуляция.

С сексом все было прекрасно. Доктор Ходжес, перед тем как превратиться в сухофрукт, я была тонкой и стройной. Хотя по временам я замечала то же самое угрюмое, сосредоточенное выражение на лице у Бена, когда он возился с чем-то сложным в машине.

Я расстраивалась, что у нас ничего не получалось, но меня трудно было сбить с пути — тогда я отличалась несгибаемостью. Я прочла множество справочников и учебников. По выходным я даже ездила на семинары, искала в себе силы, пела песни, обнималась с незнакомыми людьми. Да, вера моя была горяча. Если мне протягивали лимон, я делала из него лимонад. Бумажки с вдохновляющими цитатами висели у меня над столом. Это была та гора, которую я намеревалась покорить. Вот дура-то!

Итак, мы начали курс ЭКО.

И забеременеть нам удалось после первого же цикла. Такого вообще почти никогда не бывало! Что ж, мы были просто в экстазе. От счастья мы хихикали как дураки. Стоило нам посмотреть друг на друга, как мы начинали смеяться — так счастливы мы были. Вот доказательство силы позитивного мышления! Вот чудо современной науки! Мы очень почитали науку. Добрую старую науку. Мы очень любили своего врача. Мы очень любили даже ежедневные инъекции — ничего в них страшного не было, совсем не больно и уж вовсе не страшно!

От лечения мне не было ни грустно, ни противно. Наоборот, все было интересно и очень смешно!

Я презираю тех, прежних нас и в то же время любуюсь нами, потому что лучше мы уже не были. И что, считаю ли я, что все должны проживать в пессимизме, ожидая самого худшего, лишь бы только не выглядеть глупо? Я не переношу даже мысли о том, что мы могли обниматься, плакать, по-идиотски хихикать в телефон, будто играли в глупейшей комедии. Мы даже перебирали имена. Имена, подумать только! Сейчас, через много лет, я хочу крикнуть себе самой: «Кретины вы! Беременность еще не значит, что у вас действительно будет ребенок!»

Есть фотография нас с Алисой — мы стоим спинами друг к другу, многозначительно прижимая руки к животам. Мы хорошо выглядим. Я не изображаю глупейшую фальшивую улыбку — точнее, оскал, а глаза у Алисы не закрыты. Мы радостно взволновались, когда узнали, что наши сроки разделяют всего лишь несколько дней. «Они могут родиться в один день!» — говорили мы с круглыми от удивления глазами. «Они будут как близнецы!» — восклицали мы. В этой позе мы собирались фотографироваться каждый месяц, чтобы было видно, как растут у нас животы. Это было приторно до противности. Извините за резкие слова, доктор Ходжес. В какой-то момент мне захотелось стать хладнокровной и сердитой. Нужно дать мне столовую ложку паприки. Когда девчонками мы позволяли себе подобное словцо, именно так поступала наша мама. Мытье рта с мылом она считала негигиеничным. С тех пор стоит только мне произнести ругательство, как я ощущаю во рту вкус паприки. Когда я ругаюсь, Бен смеется. Я не умею ругаться. И Алиса не умеет. Это все из-за паприки. Думаю, мы кривимся, ожидая этого противного вкуса.

Вместе со мной Алиса отправилась на ультразвук, который делают на двенадцатой неделе, потому что Бен уехал в Канберру на автошоу. Мадисон была в детском саду, а Том с нами; он очень прямо сидел в коляске, сосредоточенно жевал сухарик и бдительно наблюдал за всем окружающим. Когда Том был совсем маленьким, его смех просто очаровывал меня. Иногда я проделывала такую штуку: с самым серьезным выражением лица вдруг, без предупреждения, надувала щеки и начинала мотать головой из стороны в сторону, как собака. Том думал, что это истерика. Он пристально смотрел на меня, в глазах плясали веселые искры, и, когда я начинала мотать головой, он откидывался в своей коляске и начинал громко, от души хохотать, хлопая ладошками по коленям точно так же, как папа Ник. Наверное, он думал, что так обязательно надо делать, когда смеешься. Во рту у него торчали два крошечных молочных зубика, и звук его смеха был сплошным наслаждением, точно хороший шоколад.

Алиса вкатила коляску с Томом в комнату, поставила ее в угол, я сняла юбку, легла на кресло. Я почти и не замечала женщины с тонкими, как пух, волосами и американским акцентом, которая втирала мне в живот холодный гель и что-то печатала на компьютере, потому что я переглядывалась с Томом, чтобы он опять засмеялся. Том глядел прямо на меня, весь замерев в предвкушении, а Алиса болтала с женщиной с пушистыми волосами о том, что погода скорее прохладная, чем теплая, хотя слишком холодной ее тоже не назовешь.

Женщина стучала на компьютере, двигая пластиковый датчик вперед и назад. Я бросила быстрый взгляд на дисплей и увидела свое имя в правом верхнем углу над каким-то лунным ландшафтом, который, очевидно, имел какое-то отношение к моему телу. Я ждала, когда женщина начнет показывать мне ребенка, но она молча барабанила по клавиатуре и хмурилась все больше и больше. Алиса вперилась в экран и кусала ноготь. Я снова взглянула на Тома, сделала круглые глаза, подняла подбородок и затрясла головой.

Том откинулся в коляске в экстазе веселья, а женщина, стараясь перекричать его, произнесла: «Извините, сердцебиение не прослушивается». У нее был мягкий южный акцент, как у Энди Макдауэлл.

Я не поняла, о чем она, потому что мы с Беном при первом же посещении врача уже слышали, как бьется сердце. Звук был необычный, жуткий, походил на цоканье лошадиных копыт, только под водой, казался ненастоящим, но и Бен, и врач были довольны и сияли радостными улыбками, как будто сами отвечали за это. Я подумала, что женщина с тонкими волосами жалуется на свое оборудование, и чуть не произнесла: «Ничего страшного», но посмотрела на Алису. Наверное, она поняла все правильно, потому что сжала кулак, поднесла его ко рту и, когда обернулась, чтобы посмотреть на меня, ее глаза покраснели и в них стояли слезы. Женщина прикоснулась к моей руке кончиками пальцев и сказала: «Мне очень жаль», как будто желая осторожно внушить мне, что стряслось что-то нехорошее. Я посмотрела на Тома, который, широко улыбаясь, сосал большой палец, подумала: «Скоро она опять это сумасшедшее дело сделает!» — улыбнулась Тому в ответ и спросила: «Что вы хотите сказать?»

Потом мне было даже стыдно, потому что я не задумывалась о собственном ребенке. Не нужно было забавляться с Томом, когда мой собственный бедный малыш пытался запустить свое сердечко. Я ощущала, что каким-то образом должно стать известно, что я не сосредоточилась. Нужно было не сводить глаз с экрана. Всеми силами помогать ему, умолять: «Бейся… бейся… бейся…»

Я знаю, что это нерационально, доктор Ходжес. Я знаю, что ничего не могла сделать.

Но я знаю также, что хорошая мать должна была сосредоточиться на сердцебиении своего ребенка.

Больше я никогда не строила для Тома эту глупую рожу. Иногда я думаю, не забыла ли этого его детская память. Бедный маленький Том. Бедный маленький заблудившийся астронавт…

— Помнишь? — спросила Элизабет. — Помнишь ту женщину с пушистыми волосами? Том тогда весь перемазался в своем сухарике. День был жаркий, но парило, а на тебе были брюки защитного цвета и белая майка. По дороге домой ты остановилась на заправке, а когда вернулась в машину, мы с Томом громко рыдали. На заправке ты купила «твикс», отломила нам по кусочку, мужчина за тобой ждал своей очереди заправиться и нажал на клаксон, а ты высунула голову из окна и прикрикнула на него. Я тогда загордилась, что ты умеешь кричать.

Алиса старалась вспомнить. Ей очень хотелось вспомнить этот случай. Казалось, забыв его, она подвела Элизабет. Она напрягала все силы ума, подобно штангисту, стараясь поднять то, что мертвым грузом лежало на самом дне памяти.

Ей представлялось, как маленький ребенок смеется, сидя в коляске, как Элизабет плачет в машине, как мужчина сердито жмет на гудок, но она никак не могла бы сказать, что это было — воспоминание или картинки, которыми ее воображение иллюстрировало рассказ Элизабет. Она не ощущала их воспоминаниями; они были для нее ненастоящими, ускользали, не связывались ни с чем.

— Ну, вспоминаешь? — спросила Элизабет.

— Так, смутно… — ответила Алиса, не желая разочаровывать Элизабет — такая надежда светилась у той в глазах.

— Вот! Хорошо, я думаю…

— Жалко… — сказала Алиса.

— Чего? Ты здесь ни при чем. Не нарочно же ты ударилась головой в спортзале.

— Я не об этом. Твоего ребенка жалко…

12

Алиса старалась угадать, что бы такое правильное сказать дальше. На языке висело: «А после этого ты пробовала забеременеть?» — но это было бы все равно что брякнуть: «Не вешай носа! Двигайся дальше!»

Она быстро взглянула на Элизабет. Та была в очках, за которыми не было видно глаз, да к тому же одной рукой она держала руль, а другой судорожно терла щеку.

Алиса посмотрела в окно: до дома остался всего квартал. В сумерках они с Ником часто прогуливались по своему району, смотрели на дома, подмечали интересные для ремонта идеи. Неужели и правда с тех пор прошло десять лет? Это просто не укладывалось в голове. Воспоминание было таким ярким и четким, как будто все произошло вчера. Ник всегда первым здоровался с соседями, которые им встречались. «А прекрасный сегодня вечер!» — восклицал он радостно, останавливался и тут же пускался в разговор, как будто со старым другом, а Алиса стояла рядом, сдержанно улыбалась и думала: «И зачем беспокоить тех, кого мы почти не знаем?» Но она очень гордилась естественной непринужденностью Ника, его способностью не теряться в целой толпе незнакомцев, протянуть руку человеку, которого он впервые видит, и произнести: «Я Ник. А это моя жена Алиса». Это было своего рода умение, как игра на сложном музыкальном инструменте, и Алиса даже не надеялась им овладеть. Лучше всего было то, что на любом таком мероприятии она могла спокойно находиться рядом с Ником, поэтому вечеринки становились веселыми и оживленными, а не муторной скучищей, и притом настолько, что она даже удивлялась самой себе: правда ли она когда-то была такой застенчивой? Даже если он был не прямо у нее под боком, она всегда знала, что, как только ее собеседник удалится, она не затеряется среди гостей, а с целеустремленным выражением на лице примется разыскивать Ника, а он ласково положит руку ей на плечо и незаметно вовлечет в разговор.

Что же, теперь ей снова придется одной ходить по вечеринкам?

Она вспомнила жгучее ощущение, которое осталось у нее после предыдущих отношений. Еще несколько месяцев она чувствовала себя так, будто с нее содрали кожу. Если так было после всех этих пустых мальчишек, то что должно было твориться после разрыва с Ником? Ей было так уютно в коконе их отношений. Она полагала, что так всю жизнь и будет.

Алиса подняла глаза от запястья с браслетом, которым поигрывала, и заметила, что они поворачивают на Роусон-стрит. Она глядела на длинный ряд раскидистых амбровых деревьев, на машину впереди у светофора, где загорелся сигнал, разрешая поворот направо, на Кинг-стрит, и тут ею овладело жуткое чувство. Сердце защемило, точно она проснулась от кошмара; горло будто сжали чьи-то руки, сильнейший страх вдавил в кресло.

Она потянулась к Элизабет, чтобы взять ее за руку и сказать, что она, наверное, умирает, но не могла даже пошевелиться. Элизабет притормозила и посмотрела по сторонам перед поворотом на Кинг-стрит. У Алисы прямо на соседнем сиденье разыгрывался сердечный приступ, но Элизабет этого совсем не замечала.

Они завернули за угол, и сердце Алисы стало биться тише. Она смогла вздохнуть и шумно, с облегчением выдохнула, снова наполнив легкие воздухом.

— Ты как? — Элизабет быстро взглянула на нее.

— На какой-то момент мне стало не по себе, — громко ответила Алиса.

— Голова закружилась? Если хочешь, поедем сейчас же обратно в больницу. Без проблем.

— Нет, все уже прошло. Это так… случайно…

Страх прошел, но она была слаба и тряслась, как будто только что сошла с американских горок. Что значили эти перепады чувств? Сначала было то невообразимое горе. Теперь — истинный ужас.

На своей улице она заметила вывеску «ПРОДАЕТСЯ» на доме напротив.

— Разве Притчетты продают дом? — поинтересовалась она.

Элизабет взглянула на вывеску, и странное загадочное выражение обозначилось на ее лице.

— Мм… По-моему, они продали его несколько лет назад, и теперь продает его та семья, что купила тогда. Так что… — Не договорив, она свернула на подъездную дорожку к дому Алисы и Ника, поставила машину на ручной тормоз и закончила: — Все, приехали!

Алиса смотрела из окна на свой дом и прижимала руку ко рту. Она широко распахнула дверцу машины и выпрыгнула; под ногами тут же зашуршал белый гравий. Белый гравий!

— Ах! — воскликнула она радостно. — Посмотри только, что мы здесь сделали!

Первый раз они увидели дом хмурым июльским днем.

— Ой… — вырвалось одновременно у обоих, когда они остановились перед ним, но через несколько мгновений, так же одновременно, раздалось «Мм?», означавшее «Может, посмотрим, что внутри?».

Перед ними была двухэтажная развалина в стиле федерации, с проваленной крышей, одеяла вместо штор на окнах, заросшая, неухоженная лужайка. Дом выглядел печально и запущенно, однако, чуть прищурившись, еще можно было разглядеть его былую стать.

На вывеске «Продается» был логотип компании «Потенциал плюс», чтобы каждый сразу понял, в чем тут дело.

— Работы тут хватит, — сказал Ник.

— Более чем, — согласилась Алиса, и они понимающе переглянулись.

Они вышли из машины и, трясясь от холода, стали ждать агента по недвижимости. Дверь дома заскрипела, и согнутая старуха, в мужском джемпере, клетчатой юбке, гольфах и кедах, пошаркала по дорожке к почтовому ящику.

— О боже мой! — почти простонала Алиса.

Они уже достаточно хлебнули, когда прямо при них пара средних лет кинулась в машину и уехала, чтобы только не видеть, как чужие люди расхаживают по дому и отпускают ядовитые замечания насчет цвета ковров. У Алисы закололо в груди, когда она увидела, к каким ухищрениям пришлось прибегнуть хозяевам, пытаясь продать дом: свежие цветы, еще не просохшие после тщательной уборки лавочки на кухне, кофейник и чашки, поставленные на стол в столовой, чтобы придать дому уютный вид. Ник саркастически хмыкал, когда люди зажигали в ванных ароматические свечи, как будто для них это было самое обыкновенное дело, но Алису всегда трогала эта робкая надежда. Ей хотелось сказать: «Пожалуйста, не старайтесь так уж впечатлить меня». И вот теперь новое дело: древняя старуха, из которой, что называется, песок сыпался. Что она делала, поджидая их в этот холодный непогожий день? Неужели, стоя на больных коленях, терла тряпкой полы дома, который они, скорее всего, даже и не купят?

— Здравствуйте! — прокричал Ник.

Алиса, вся сжавшись позади него, только и успела прошептать: «Ш-ш-ш!» Он буквально вытащил ее у себя из-за спины, и так как ей вовсе не хотелось устраивать сеанс борьбы прямо на улице, то не оставалось ничего другого, как вместе с ним пойти навстречу старушке.

— Агент по недвижимости сейчас приедет, мы его ждем, — пояснил Ник.

— У вас назначено на три часа, — сурово ответила старуха.

— Не может быть! — воскликнула Алиса.

В цифре три было что-то знакомое, и потом, они с Ником всегда путали время. «Вы и детей разве что с Божьей помощью заведете», — сказала им однажды мать Ника.

— Извините, пожалуйста, — сказал Ник. — Мы тогда поедем прокатимся. Красиво тут у вас.

— Хотите, заходите хоть сейчас, — произнесла старуха. — Я вам еще и лучше все покажу, чем этот пустомеля. — Не дождавшись ответа, она повернулась и зашаркала обратно к дому.

— Она посадит нас в клетки, откормит, а потом съест, — прошептал Ник на ухо Алисе.

— Сыпь крошки, чтобы потом обратно выйти, — шепнула она в ответ.

Трясясь от неудержимого смеха, они послушно двинулись вслед за хозяйкой.

Наверху лестницы веранду охраняли два величавых льва, вырезанные из песчаника. Казалось, они внимательно наблюдают, как Алиса с Ником подходят к дому.

— Р-р-р! — прошептал Ник, рукой показал открытую пасть, а Алиса снова прошипела свое «ш-ш-ш!».

Внутри дом оказался и лучше, и хуже, чем они ожидали. Их встретили высокие потолки, узорные карнизы, потолочные розетки, необычные мраморные камины. Ник осторожно отогнул носком ботинка изрядно потертый ковер, чтобы показать Алисе половые доски. Но в нос бил запах сырости и запустения, штукатурка отваливалась кусками, ванные комнаты были даже не старые, а откровенно дряхлые, линолеум на кухне не менялся с пятидесятых годов, а плита могла бы занять достойное место в музее.

Старуха усадила их перед небольшим обогревателем, принесла чай, тарелку с печеньем, взмахом руки отказываясь от попыток Алисы помочь. Было прямо больно смотреть, как она двигается. В конце концов она уселась и достала пыльный старый фотоальбом.

— Вот так дом выглядел пятьдесят лет назад.

Снимки все были небольшие, черно-белые, но даже на них было видно, что в те времена дом был горделивым красавцем, а не дряхлым скелетом, каким он представал сейчас.

Старуха указала желтым ногтем на фотографию молодой девушки, которая, раскинув руки, стояла в садике перед домом, и пояснила:

— Это я в тот день, когда мы сюда въехали.

— Какой вы были хорошенькой! — воскликнула Алиса.

— Да, — согласилась старуха. — Но я, конечно, об этом не знала. Вот как вы не знаете, какая вы хорошенькая.

— Нет, не знает, — подтвердил Ник, дожевывая третье печенье, как будто до этого он голодал целый месяц.

— Я должна была бы оставить этот дом своим детям и внукам, — продолжила старуха. — Но дочь моя умерла в тридцать лет, сын со мной давно уже не общается, вот я и выставляю его на продажу. Двести тысяч прошу.

Ник чуть не подавился печеньем. В объявлении о продаже была указана цена в триста тысяч.

— Агент вам скажет, что я хочу гораздо больше, но послушайте меня: я соглашусь и на двести, если вы заплатите. Я знаю, что инвестор может заплатить мне больше: сделает косметический ремонт и продаст дом подороже, но я надеялась, что найдется какая-нибудь молодая пара, отремонтирует его по своему вкусу и заживет счастливо. У нас о жизни в этом доме много хороших воспоминаний. Иногда о них даже не думаешь, а они все равно с тобой.

Слова «хорошие воспоминания» она произнесла не без некоторой брезгливости.

— Он может стать красивым, — продолжила старуха, как будто упрекая. — Он должен стать красивым. Чуть-чуть подновить, лоск навести…

Потом, в машине, они немного посидели, в молчании глядя на дом.

— Чуть-чуть подкрасить, лоск навести… — повторила Алиса.

— Ну да! — рассмеялся Ник. — Несколько бочек краски, пару цистерн лака…

— Что скажешь? — спросила Алиса. — Забудем? Забудем этот вариант, да?

— Давай ты первая. Что скажешь?

— Нет, ты давай первый.

— Сначала дамы!

— Ну ладно… — произнесла Алиса.

Она вздохнула и представила себе этот дом другим: свежевыкрашенным, с подстриженной лужайкой, по которой кругами носится маленький ребенок. Конечно, это было сумасбродство. Чтобы здесь привести все в порядок, понадобится не один год. Денег у них не было. Работали оба от зари до зари. Они уже договорились ни за что не покупать дом, требующий чего-то большего, чем просто косметический ремонт.

— Я хочу этот, — произнесла она.

— Я тоже хочу этот, — сказал Ник.

Алиса была на седьмом небе. Куда бы ни падал ее взгляд, везде обнаруживалось что-нибудь новое и чудесное. Большие квадратные плиты из песчаника вели на веранду (это Ник придумал); сияющие белым деревянные оконные рамы оттенялись кремовыми шторами; по боковой стене веранды карабкалась вверх по подпоркам розовая бугенвиллея. Алиса могла бы поклясться, что буквально накануне ее посетила эта идея. «Мы там будем завтракать и воображать себя на греческих островах», — сказала она тогда Нику. Что там говорить, даже входная дверь — и до той они когда-нибудь доберутся, как следует ошкурят ее и покрасят.

— Мы написали список, — сказала она Элизабет. — Помнишь наш список? Полные три страницы того, что нужно сделать по дому. Девяносто три пункта получилось. Мы его назвали «Несбыточные мечтания». Последней там стояла подъездная дорожка из белого камня.

Она наклонилась, подняла белый голыш и на раскрытой ладони протянула его Элизабет. Все ли они вычеркнули из того списка? Для чуда не было никаких мелочей. Несбыточные мечтания сбылись.

— У вас получился великолепный дом. — Элизабет устало улыбнулась. — Подожди, еще зайдем, и сама все увидишь. По-моему, ключи должны быть у тебя в рюкзаке.

Не размышляя ни секунды, Алиса нагнулась и вытянула большую связку ключей из застегнутого на молнию кармана на боковой стенке рюкзака. Брелок был в виде крошечных песочных часов; она знала, где их искать, но никогда их раньше не видела.

Они с Элизабет поднялись на веранду. Там их встретила восхитительная прохлада. Алиса увидела комплект плетеных стульев с синими подушками (этот оттенок синего ей особенно нравился) и полупустой стакан с соком на круглом столике с мозаичной столешницей. Она непринужденно подошла к столику, взяла стакан, сбросила с плеча рюкзак; нога задела что-то — оказалось, черно-белый футбольный мяч. Он откатился, стукнулся о колесо детского самоката, лежавшего на боку, к ручкам которого были привязаны разноцветные ленточки.

— Ой… — вдруг взволновалась она. — А где дети? Здесь?

— Они у матери Ника. Сейчас его очередь их забирать. Завтра утром Ник возвращается из Португалии. А в воскресенье вечером, как обычно, привезет тебе детей.

— Как обычно… — рассеянно повторила Алиса.

— Ну да, вы всегда так делаете, — будто извиняясь, пояснила Элизабет.

— Верно, — откликнулась Алиса.

— Ну что, заходим? — Элизабет взяла стакан сока из вялых пальцев Алисы. — Тебе нужно прилечь. Ты пока еще очень бледная.

Алиса огляделась. Чего-то недоставало…

— А где Джордж с Милдред?

— Я не знаю, кто такие Джордж с Милдред, — ответила Элизабет нарочито спокойным тоном, каким говорят с сумасшедшими.

— Мы так называли львов из песчаника. — Алиса показала рукой на пустое место на веранде. — Старушка оставила их нам на память. Они нам очень нравятся.

— Да-да, припоминаю… Я все ждала, когда же вы от них избавитесь. Не для тебя этот вид, Алиса.

Алиса не совсем поняла, что бы это значило. Они с Ником ни за что не избавились бы от этих львов. Уходя из дому, они имели привычку говорить им: «Ну, мы по магазинам, Джордж и Милдред. Оставляем вас на хозяйстве».

Ник должен знать. Она его спросит. Она обернулась и подняла руку с ключами, чтобы отпереть дверь. Замок был незнаком ей: врезной, золотой, солидный. Но ее пальцы безошибочно отыскали нужный ключ, она потянула вниз дверную ручку и привычно толкнула дверь плечом. Удивительно, но ее тело не забыло, как пользоваться мобильником, краситься, отпирать замок, хотя разум совершенно не помнил, чтобы раньше она делала что-то подобное. Она хотела было сказать об этом Элизабет, но, увидев холл, не могла проговорить ни слова.

«Слушай меня, потому что я — провидец, — сказал ей Ник, когда они стояли в пахнувшем плесенью темном холле в первую, самую нервную неделю после переезда (его мать разрыдалась, когда увидела дом). — Представляешь, как солнечный свет будет литься в этот холл через потолочные окна, которые мы поставим здесь, здесь и здесь. Представь себе: мы сорвем все эти обои и покрасим стены таким бледно-зеленым. Представь, этот ковер улетит далеко-далеко, а лакированные половицы будут сиять под солнцем. Представь журнальный столик с цветами и письмами на серебряном подносе — ну, как будто их принес дворецкий, и не эти жуткие постеры, а фотографии на пляже или еще где-нибудь».

Алиса старалась вообразить все это, но она страшно мерзла, а одна ноздря у нее была так сильно заложена, что из глаз лило ручьем. В банке у них было двести одиннадцать долларов на двоих, а двадцать минут назад обнаружилось, что в доме надо менять всю систему отопления. Она сказала только: «Мы, должно быть, выжили из ума», а у Ника изменилось лицо, и он отчаянно произнес: «Алиса, ну не надо».

А теперь они стояли в холле, точно таком, как он и описывал: солнечный свет, журнальный столик, половицы, будто залитые жидким золотом. В углу даже имелась смешная старая вешалка, увешанная соломенными шляпами, бейсболками и смятыми пляжными полотенцами.

Алиса медленно ходила по холлу, не останавливаясь, только осторожно трогая вещи кончиками пальцев. Она быстро взглянула на фотографии в рамках: пухлый ребенок, который ползал по траве на четвереньках и внимательно глядел круглыми глазами прямо в камеру; светловолосый малыш от души смеялся, стоя рядом с девочкой, одетой в костюм Человека-паука и упиравшей руки в бока; худой, очень загорелый мальчик, в широких мокрых шортах, пойманный в тот момент, когда он летит на фоне голубого неба, раскинув во все стороны ноги и руки и брызгая на камеру водой. Каждый снимок был воспоминанием, которое ничего не говорило Алисе.

Из холла был выход в крошечную гостиную, где старуха когда-то угощала их чаем и печеньем. Они решили снести здесь три стены — так придумала Алиса. Она нарисовала свой план на бумажной салфетке из пиццерии «Домино»: получалось большое открытое пространство, так что можно было готовить на кухне и одновременно смотреть на большое палисандровое дерево в дальнем углу двора. «Не один ты здесь провидец», — бывало, говорила она Нику. Теперь все было почти так же, как она нарисовала, только лучше. На кухне виднелись длинные гранитные столешницы, гигантский холодильник стального цвета, какие-то сложные приборы.

Элизабет вошла в кухню — как будто это была самая обыкновенная кухня! — и вылила в раковину сок из стакана.

Алиса бросила сумку на пол. Ну невозможно же серьезно говорить о каком-то разводе! Как это можно — жить в таком доме и не блаженствовать?

— Не верю, — обратилась она к Элизабет. — Посмотри только! Я так и знала: на заднем окне белые ставни будут смотреться просто здорово. Ник хотел дерево. Хотя с плитками он победил. И я должна признать: он был прав. Да, и мы придумали, что делать с этим дурацким уголком! Все превосходно! Просто не знаю, что с этими шторами.

— Алиса, — произнесла Элизабет, — к тебе что, начала возвращаться память?

— О, а здесь что? Бассейн? Собственный бассейн во дворе? Так мы богаты, Либби? Как же так получилось? Мы в лотерею выиграли?

— Что ты говорила в больнице?

— Посмотри только, какой огромный телевизор! Точно экран в кинотеатре!

Она понимала, что несет чепуху, но никак не могла остановиться.

— Алиса… — сказала Элизабет.

У Алисы задрожали ноги. Она подошла к обитому коричневой кожей дивану (очень дорогому!), который стоял перед телевизором, и опустилась на него. Что-то укололо ногу. Она подняла с пола малюсенькую пластиковую игрушку — страшноватого вида человечек держал под мышкой ручной пулемет. Она осторожно положила его на журнальный столик.

Элизабет подошла, села рядом, протянула ей сложенный листок бумаги и спросила:

— Знаешь, от кого это?

Это была самодельная открытка с наклеенными блестками и карандашным рисунком женщины с опущенными уголками рта и повязкой на голове. Она открыла ее и прочла: «Мамочка, поправляйся скорей! Я тебя люблю. Оливия».

— От Оливии, конечно, — сказала Алиса, указав на подпись.

— А ты помнишь Оливию?

— Смутно…

Оливию она совсем не помнила, но ее существование, казалось, не вызывало сомнений.

— Так что же ты сказала в больнице?

— Сказала, что кое-что для меня как будто в тумане. — Алиса прижала руку к шишке на затылке. — Но я почти все ясно помню. Мне дали направление к неврологу и сказали, чтобы я обращалась к нему, если у меня будут серьезные проблемы. Сказали, что полностью поправлюсь где-то через неделю. Хотя мне кажется, я помню кое-что, так, с пятого на десятое.

— Пятое-десятое?

В дверь позвонили.

— Ой! — воскликнула Алиса. — Как красиво! Мне так не нравился наш старый звонок!

Элизабет подняла брови.

— Я открою… — сказала она и, замявшись, добавила: — Или, может быть, ты сама хочешь?

Алиса воззрилась на нее: почему бы Элизабет не открыть дверь?

— Да, конечно, открой.

Элизабет прошла в холл, Алиса положила голову на спинку дивана и закрыла глаза. Она старалась представить себе, как завтра вечером Ник привезет ей детей. Повинуясь естественному порыву, она должна была бы обнять его, как делала всегда, когда он приезжал после долгой отлучки. У нее было совершенно четкое ощущение, что они не виделись давным-давно, как будто он уезжал на несколько недель. Но что, если он будет стоять столбом и ничем ей не ответит? Или хуже того — мягко отстранит от себя? Или вообще оттолкнет? Нет, он ничего такого не сделает. И как только ей в голову это пришло?

И все дети будут здесь. Будут носиться кругами. Беситься, как самые обыкновенные дети.

Алиса шепотом назвала их по именам.

Мадисон…

Том…

Оливия…

А красивое имя — Оливия.

Нужно ли говорить им? «Извини, я помню твое лицо, вот только никак не соображу, кто ты». Но она, конечно, ничего такого не скажет. Для ребенка должно быть страшно узнать, что мать его совсем не помнит. Придется притворяться до тех пор, пока не вернется память, а она, конечно, вернется. И совсем скоро.

Надо говорить с ними как можно естественнее. Не тем наигранно-веселым голосом, каким обычно говорят с детьми. Дети ведь не дураки. Они всех насквозь видят. Ох… О чем с ними говорить? Оказалось, что это даже труднее, чем придумывать темы для разговоров на страшных для нее вечеринках в компании, где работал Ник.

В холле послышались голоса.

Вошли Элизабет и мужчина, который толкал перед собой тележку с тремя картонными коробками.

— Стаканы, похоже, — сказала Элизабет. — Для сегодняшнего вечера.

— Куда ставить будем? — буркнул мужчина.

— Э-э… — протянула Алиса. Для сегодняшнего вечера?

— Здесь оставляйте, в кухне, — скомандовала Элизабет.

— Распишитесь тут. — Мужчина поставил ящики на столешницу.

Элизабет вздохнула. Он оторвал листок, передал ей, быстрым взглядом окинул кухню и заметил:

— Неплохо.

— Спасибо! — лучезарно улыбнулась Алиса.

— Доставка алкоголя! — крикнули из холла.

— Алиса, — произнесла Элизабет, — ты, по-моему, не помнишь, что сегодня у тебя вечер.

13

В месте они начали рыться в ежедневнике Алисы.

— «Коктейль, детский сад, — прочла вслух Алиса. — Семь часов». Что это значит?

— Я бы сказала, это значит: все родители из группы Оливии.

— И у меня? Но почему у меня?

— Думаю, потому, что это уже много раз у тебя было.

— Думаешь? Ты что, не знаешь? Ты, значит, на них не ходишь?

— Нет, конечно. Это же школьные дела. Матери приедут. А я не мать.

— Не мать? — Алиса подняла глаза от ежедневника.

Ей показалось, что Элизабет вздрогнула.

— Нет. В этом мне не повезло. Ну, так что же ты будешь делать с этим вечером?

Но Алису вечер совершенно не волновал. Никаких коктейлей для детского сада она не собиралась организовывать.

— Расскажи же мне, что случилось? — обратилась она к сестре. — Расскажи, пожалуйста! После того выкидыша ты еще пробовала забеременеть?

Элизабет отвела глаза.

Клевые заметки классной прабабушки!

Комментарий ДорисизДалласа о том, что не нужно писать слова «дочь» и «внучка» в кавычках, заставил меня задуматься.

Она во многом права. Барб — это моя дочь. Элизабет с Алисой — внучки.

Когда у Барб умер муж, это изменило и мою судьбу. При его жизни это была приятная молодая пара, жившая по соседству. Отец был симпатичный человек в очках, по профессии электрик. Он часто помогал мне выносить мусор. Дочери от него были просто без ума. Как сейчас помню: они бегут по дорожке встречать отца с работы и на голове у них подпрыгивают хвостики.

Я была одинокой женщиной. Это ответ на вопрос Фрэнка Нири. (Не знаю, настоящий вы Фрэнк, тот, кого я учила много лет назад, или какой-нибудь любитель розыгрышей!) Я никогда не выходила замуж. Наверное, как говорят, я разочаровалась в любви.

Но при этом я не чувствовала себя ни одинокой, ни нереализованной. У меня была любимая работа, друзья и «интересы». Я не горела желанием заводить семью. И вот я услышала, что мой приятный молодой сосед умер от сердечного приступа. Это был удар. Никогда не забуду, как девочки появляются из двери в день похорон отца. У них были совершенно бледные, потерянные лица.

Как-то раз я принесла им кастрюлю жаркого, и мне стало понятно, что Барб опустила руки. Она прямо сдалась. Своих родителей она потеряла еще в отрочестве, и, я думаю, эта смерть ее подкосила.

Я стала заходить к ним каждый вечер. Поначалу мной двигало просто чувство долга. Мне казалось, я поступаю правильно. А потом я влюбилась в этих маленьких девочек.

Обе, казалось, решили, что теперь им срочно нужно взрослеть.

Алисе хотелось научиться готовить. Я показала ей, как жарить отбивные на гриле. Несколько недель она экспериментировала, добавляла специи, прямо колдовала! Элизабет больше интересовалась тем, как устроен внешний мир. «Как искать работу? — приставала она ко мне. — Как открыть счет в банке?»

Я старалась как могла, но и сейчас порой удивляюсь, как сильно то время повлияло на девочек. Обе они всегда горячо желали создать «идеальную семью». Я все время думаю: не хотят ли они таким способом вернуться в то безмятежное время, когда еще был жив их отец? И потом, нам всем нравится, когда все идеально.

Никогда не забуду, как Алиса попросила меня пойти с ней в школу на праздник дедушек и бабушек.

— Это Фрэнни. Она наша соседка и моя бабушка, — сказала она учительнице и посмотрела на меня, как будто спрашивая: «Правильно?» Помню, что я молчала и старалась не расплакаться.

Вот моя фотография с Алисой и Элизабет. Она сделана на Рождество в год смерти их отца. (А платье у меня «психоделическое», точно по моде 1970-х годов!) Они очень старались сделать то Рождество радостным для своей матери.

Такие дочери — это счастье.

КОММЕНТАРИИ

ДорисизДалласа

Спасибо за ваш рассказ. Такие милые маленькие девочки. Им повезло, что вы оказались рядом. Да вы и сами были тогда очень и очень привлекательны!

P. S. Простите мое любопытство. Как случилось, что вы разочаровались в любви?

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса

Когда Алиса, округлив глаза, осторожно спросила, не пробовала ли я еще раз забеременеть, меня охватило ощущение нереальности. Я чуть не расхохоталась и подумала, уж не нарочно ли она.

Уже давным-давно я как следует обдумала все эти ранние «потери», как вы их называете, твердо сжимая при этом губы, как будто у вас запор. Доктор Ходжес, я терпеть не могу это выражение вашего лица. Готова поспорить, что и жена ваша тоже. Это выражение всегда провоцирует меня на мысли о том, что еще я могла бы сделать со ста пятьюдесятью долларами, которые я на вас трачу. Помните ту сессию, когда вы хотели заставить меня рассказать о «ранних потерях» (лицо, лицо!), я драматически вздохнула и ответила, что не могу? А на самом деле меня просто бесило выражение вашего лица.

Теперь в основном я думаю о своих «потерях» как о главных этапах своей истории болезни. Если мне случится заговорить с каким-нибудь врачом, я расскажу ему о любой процедуре, о любом анализе и о страшном разочаровании без всякой дрожи в голосе, как будто все это для меня ничего не значит, как будто все это случилось не со мной.

Поэтому я могу произнести «второй выкидыш в первом триместре», не смаргивая слезы и не думая о том, что это такое и как я себя тогда чувствовала.

Хочу, чтобы вы знали: я прилежный зритель «Анатомии страсти». Я старательно занимаюсь этой терапией. Я хотела бы, чтобы вы ставили мне оценки. Вам следует оценивать своих пациентов, жаждущих одобрения.

Помню, как счастливы мы были, когда я забеременела во второй раз, потому что в тот раз нам почему-то удалось сделать это естественным способом.

Мой ребенок должен был появиться на свет в январе, семнадцатого числа — сразу после дня рождения Бена. Представляете, если бы он родился в один день с отцом! Но тсссс… не будем об этом вслух. В этот раз мы держали беременность в секрете. Нам казалось, что в первый раз мы ошиблись, когда раззвонили об этом на весь свет. Я воображала, что после окончания первого триместра объявлю о своей второй беременности со спокойным достоинством замужней женщины. Казалось, что так взрослее, рассудительнее. Я бы непринужденно бросала: «Нет, это вовсе не ЭКО, а естественная беременность». В этот раз мы даже не говорили об именах и Бен не похлопывал меня по животу, когда утром целовал на прощание. Мы выражались примерно так: «Если я еще буду беременна на Рождество», шепотом произносили слово «маленький», будто могли обмануть богов, чтобы они не заметили, как рьяно мы стараемся завести ребенка.

На первое ультразвуковое обследование мы шли вместе с Беном, тщательно оделись, словно собирались устраиваться на работу, хотя, если вдуматься, какое значение имеет одежда для этого дела? Обследование проводила молодая, чуть сердитая австралийка. Я волновалась, но и немного рисовалась, если вы понимаете, в чем тут дело. Со стороны могло показаться, что я вся на нервах, но в глубине души я с удовольствием наблюдала за своим волнением: «Смотри, смотри, как она лежит и впивается ногтями в ладони, как, бедная, переживает, хотя, конечно же, в этот раз сердцебиение обязательно будет прослушиваться: такого два раза не бывает». Я уже предвкушала огромное облегчение после процедуры. К глазам подступали слезы, готовые радостно хлынуть по первой же команде. Я была готова обратиться к своему первому ребенку с трогательными словами: «Я тебя никогда не забуду, ты всегда в моем сердце…» — а потом сосредоточиться на новом ребенке, нашем, настоящем. Младенец Алисы должен был появиться уже через несколько дней. Но мы все-таки могли бы называть их близнецами.

— Извините… — сказала сердитая девушка.

Бен сжал зубы и отступил на шаг, как будто ему угрожал удар в пьяной драке и он не хотел попасть под раздачу.

Доктор Ходжес, я уже много раз слышала это профессиональное «извините». Извините… Извините… Извините… Да, ваши коллеги-лекари очень любят извиняться. Интересно, наступит ли тот «прекрасный» день, когда и вы мягко и печально произнесете: «Извините, но я не могу вылечить вас. Наверное, пора подумать о других вариантах — может быть, о трансплантации новой личности».

Мне было стыдно, что все повторилось дважды и почти одинаково. Я чувствовала себя так, будто напрасно трачу чужое время, постоянно заявляясь, чтобы прослушать сердцебиение мертвых младенцев. «Что? Вам кажется, что на этот раз ребенок жив? Не смешите меня. Только не у вас. Ваши попытки забеременеть просто смехотворны. Здесь у нас полно женщин с огромными животами и настоящими, живыми детьми, которые в них брыкаются».

Позднее я думала, что напрасно не рассказала семье о ребенке, потому что тогда я хотела, чтобы все знали о выкидыше, то есть о том, что ребенок на самом деле существовал. Но когда я заговаривала с людьми, их больше интересовало, почему я держала беременность в секрете. Им казалось, что это какое-то надувательство. Мне говорили: «Да, на Пасху было заметно, что ты не пьешь, но ты сама тогда говорила, что тебе совсем не хочется». Иначе говоря — вранье.

Мать Бена была оскорблена. Чтобы она простила нас, пришлось дважды свозить ее в ресторан «Блэк стамп». Самое главное, казалось, было то, что я скрыла беременность, а не то, что потеряла ребенка. Второе поражало гораздо меньше, чем первое, да и чему тут удивляться — все ведь только слышали о его существовании. Смешно, но мне хотелось защитить свою январскую девочку, как будто ее никто не любил, как будто она не была такой же хорошенькой и умненькой, как та, первая.

Я знаю, что это была девочка. В этот раз они послали на анализ «зародышевый материал» и сказали мне, что я жду хромосомно нормального ребенка женского пола. Передо мной извинились, что так и не смогли понять, почему я его потеряла. Мне сказали, что с выкидышами вообще много непонятного, но что, если верить статистике, у меня еще есть шанс родить крепкого, здорового ребенка. Не вешать носа! Все будет хорошо!

Через неделю после выскабливания — жуткое название для жуткой процедуры; никогда мне не было так одиноко, как после выскабливания, когда я проснулась в палате, — я отправилась в больницу к Алисе, посмотреть на ее новорожденную девочку. Конечно же, Алиса сказала, что мне вовсе незачем было приезжать, и Бен сказал, что незачем, но я все-таки приехала. Не знаю почему, но я твердо решила делать все то, что я делала бы в нормальной обстановке.

В киоске я купила розовую открытку, украшенную золотыми блестками и надписью: «Поздравляем с девочкой!» Потом заехала в магазин «Пампкин петч» и купила крошечное желтое платье, расшитое бабочками. «Правда же, от такого платья захочется иметь маленькую девочку!» — кудахтала продавщица.

Я завернула платье в розовую бумагу, надписала открытку, доехала до больницы, приткнула машину на парковку и пошла по коридорам с подарком в одной руке и пачкой бульварных журналов для Алисы в другой. Все время я наблюдала за собой как бы со стороны и приятно удивлялась: «Хорошо держишься… Очень хорошо… Скоро все закончится, приедешь домой, включишь телевизор…»

Алиса была в палате одна и кормила грудью Оливию.

Моя собственная грудь просто горела от боли. Со стороны тела очень подло вести себя так: все болит, будто ты до сих пор беременна, хотя ребенка уже давным-давно выскоблили из твоего чрева.

— Посмотрите-ка на нее! — обратилась я к Алисе в полной готовности начать обычную болтовню о новорожденной.

В последнее время я хорошо навострилась в этом деле. Как раз на прошлой неделе я навещала подругу, которая тоже родила третьего, и пусть я оцениваю себя сама, но это правда — придраться было не к чему. «Ой, какие маленькие ручки!», «Ой, у нее глазки (носик, ротик и т. д.) точно как у тебя!», «Ну конечно подержу!» Восторженно вздыхаем… Болтаем… Улыбаемся… Не думать об этом, не думать, не думать. За такую игру впору «Оскара» получать.

Но Алиса не дала мне блеснуть актерскими талантами.

Увидев меня, она протянула свободную руку, лицо ее все сморщилось, и она произнесла:

— Не ты бы должна меня навещать, а наоборот.

Я села на край ее кровати и разрешила обнять себя. Слезы Алисы текли прямо на нежную, крошечную головку Оливии, но та продолжала изо всех сил сосать, словно от этого зависела вся ее жизнь. Алисе всегда очень нравилось кормить грудью эту свою девочку.

Этот день совершенно выпал из моей памяти. Я не помнила, как много значили для меня искренние слезы Алисы из-за моего горя. Она как будто брала его на себя. Я думала: «Все в порядке, я могу это сделать, я это переживу, все будет хорошо…»

Только я не понимала, что «этому» не будет конца.

Так… По-моему, сейчас произошел первый небольшой прорыв в моей дневниковой терапии. Хотя не нужно быть такой самонадеянной, доктор Ходжес. Не то чтобы я подавила это воспоминание об Алисе. Я просто какое-то время не думала о нем, но вот, право, может быть, в этом что-то есть, пусть даже мне и пришлось пропустить то, что рекламировалось как «ударный эпизод» «Анатомии страсти».

Очередная «потеря» закалила меня.

— Ты ведь не просто притворяешься, что ничего не помнишь? — спросила Элизабет. — Значит, кое-что можешь все-таки сообразить?

У Алисы было такое же чувство, как тогда, когда Ник орал на нее по телефону, — будто ее ударили в живот. Он тоже что-то говорил про «соображать». Получается, она стала человеком, который должен что-то соображать?

— Что?

— Забудь. Глупо пошутила.

Элизабет встала, прошла в кухню и остановилась перед холодильником. Он был облеплен магнитами, записками, фотографиями, детскими рисунками.

— Может, где-нибудь висит приглашение на эту твою вечеринку…

Алиса опустилась на кушетку и наблюдала за ней. Голова болела.

— Либби… Пожалуйста, скажи… Что мне нужно сообразить? Я ничего не понимаю. Ты иногда говоришь со мной так… так… ну, словом, как будто я больше тебе не нравлюсь.

— Ха! — Элизабет сорвала листок с холодильника. — Вот же оно — приглашение! Так, чья-то фамилия написана… Это для ответа. Тебе нужно позвонить ей и спросить, можно ли провести вечеринку где-нибудь в другом месте. — Она подошла с листком к Алисе, но та даже не замечала его. — Ну конечно, ты мне все так же нравишься. — Элизабет вздохнула. — Не переживай. Не из-за чего тут переживать. Вот, читай: какая-то Кейт Харпер. Ты, по-моему, как-то о ней говорила. Мне кажется, вы с ней приятельницы. — Она вопросительно посмотрела на Алису.

— Никогда о ней не слышала, — ровным голосом произнесла Алиса.

— Что ж… Ну давай тогда я позвоню ей, а ты иди наверх, приляг. Видок у тебя сейчас — краше в гроб кладут.

Алиса посмотрела на взволнованное, испещренное морщинами лицо Элизабет.

Я тебя подвела? Я потеряла тебя и Ника?

14

В своей собственной, но незнакомой спальне Алиса искала хоть что-нибудь, принадлежавшее Нику. И ничего не находила. На его прикроватной тумбочке не было ни книг, ни журналов. Он любил леденящие кровь триллеры (вернее, они оба их любили), рассказы о войне, журналы о бизнесе. Никаких столбиков монет, которые она каждый день вынимала из карманов его брюк. Ни галстуков, наброшенных на ручку двери. Ни грязных гигантских кроссовок. Даже какой-нибудь мятой майки или несвежих носков и тех не было.

Опрятность не была коньком ни того ни другого. Их вещи обыкновенно валялись на полу, словно в страстных объятиях. Иногда они нарочно просили кого-нибудь приехать в гости, чтобы успеть раскидать все по углам.

Но палас (густого красно-коричневого цвета; она не помнила, как выбирала его) был безупречно чистым, как будто по нему только что прошлись пылесосом.

Она подошла к шкафу. (Его они заметили, когда в ожидании своей судьбы тот лежал на боку перед чьим-то домом. Была осень, как сейчас, и под слоем опавшей листвы они обнаружили украшение из наборного красного дерева.) В нем висело множество деревянных вешалок с хорошей одеждой, которую, очевидно, носила Алиса. Перебирая вешалки и с удовольствием щупая шикарные ткани, она очень хотела увидеть хотя бы одну рубашку Ника, пусть даже самую скучную, белую, деловую. Она бы завернулась в ее рукава, как в его руки. Зарылась бы носом в воротник.

Закрыв дверцу шкафа и медленно оглядывая спальню, она поняла, что и запах, и вид здесь были исключительно женские. На постели лежало кружевное белое покрывало, а на нем возвышалась гора маленьких синих подушек. Алисе это очень нравилось. Правду сказать, именно о такой постели она и мечтала. Но Ник наверняка сказал бы, что от всей этой красоты у него тут же начинается импотенция, и если она чего-то хочет… ну что ж, он предупредил. Над кроватью висела стеклянная банка с надписью «Маргарет Олли», а в ней был букет цветов, из-за которого Ник бы точно поморщился, словно его вдруг затошнило. На подзеркальнике стояла хрустальная ваза с большим букетом роз и рядами выстроились разноцветные бутылочки. Ник сказал бы: «И зачем их тебе столько?»

Именно так она обставила бы свою спальню, если бы жила совершенно одна. Ей всегда хотелось собирать красивые стеклянные бутылочки, но казалось, что она никогда не будет этого делать.

А вот розы — это совсем другое. Она вспомнила, как вчера, в больнице, в голове всплыли именно эти розы. Она подошла к подзеркальнику и принялась внимательно рассматривать букет. Кто его принес? И зачем она держала его в спальне, если она просто терпеть не могла этот стиль составления букетов?

Рядом с вазой стояла маленькая квадратная открытка. Это Ник? Ник хочет, чтобы она вернулась, и даже забыл, что она не любит роз? Ник нарочно послал ей розы, зная, что она их не любит?

Она взяла в руки карточку и прочла: «Дорогая Алиса. Надеюсь, как-нибудь мы еще раз сделаем это — только на солнце! Доминик».

Ну и ну… Оказывается, она еще и на свидания бегала.

Она опустилась на край кровати, недоверчиво сжав карточку в руке.

Свидания — это было что-то из прошлого, но никак не из будущего. Ей они никогда особенно не нравились. Когда в первый раз оказываешься в машине один на один, чувствуешь себя будто загнанной в ловушку; когда сходишь с ума при мысли, что у тебя между зубов, может быть, застряли кусочки пищи; когда вдруг становится скучно при мысли, что теперь твоя очередь вступать с какой-то новой темой разговора: «Ну и что же собираешься делать на выходные?»

Конечно, ничего не было лучше, если свидание по-настоящему удавалось. Она живо помнила эйфорию тех, первых свиданий с Ником. Как-то вечером они смотрели салют в честь Дня Австралии, сидя в баре где-то в Роксе. Перед ней стоял огромный бокал сливочного коктейля, Ник рассказывал о какой-то из сестер, был очень забавен, очень сексуален, у Алисы была красивая укладка, туфли совершенно не жали, шоколадная стружка лежала на поверхности ее коктейля, рука Ника ласково гладила ее по спине, и ощущение счастья было таким острым, что даже пугало, потому что за такое блаженство обязательно должна была последовать расплата.

Какова была эта расплата? Все годы, что они прожили вместе? Ник с другой стороны земного шара орал на нее по телефону. Как это понимать — ей выставили астрономический счет?

Свидание с любым другим мужчиной, не с Ником, было бы скучным, страшным и, в конце концов, глупым. Доминик… Что это за имя такое — Доминик?

Неожиданно разъярившись, она мелко изорвала карточку. Как могла она так предать Ника — оставить у себя в спальне букет от другого?

И значит, другой был — тот самый физиотерапевт из Мельбурна, который писал ей о «лучших временах». Кто он был? Что это было — второй роман после разрыва с Ником? Как это понимать — она стала женщиной легкого поведения? Все соображающей женщиной легкого поведения, которая отправилась в спортзал, страшно расстроила свою любимую сестру и организовала у себя коктейль для детского сада? Она с отвращением думала о новой себе. Только одно было хорошо — одежда.

Пора ставить точку. Пора вернуть к себе в спальню монеты, носки и кроссовки Ника, а эти розы вышвырнуть к чертовой бабушке.

Она откинулась на кровать. Снизу было слышно, как Элизабет договаривается с этой неизвестной Кейт Харпер об отмене вечеринки.

Алиса перекатилась по постели, отбросила покрывало и прямо в красном платье скользнула под свежие простыни.

Она посмотрела на потолок — оштукатуренный и выкрашенный. Ни одного развода от сырости, ни одной трещины, будто их и не было никогда. И подумала о том моменте в ванной комнате больницы, когда ей казалось, что она готова с головой погрузиться в свои воспоминания. Она словно намеренно сопротивлялась этому, отступала за шаг до того, как готова была дать себе полную волю. Все было бы гораздо легче и яснее, если бы только она сумела вспомнить, что же все-таки происходило в ее жизни. Она понюхала запястье, обрызганное духами, которые, по идее, должны были бы напомнить о многом, но в голове вертелись лишь смутные отрывки чего-то малопонятного; они не имели смысла, ускользали еще до того, как она понимала, что это.

Проваливаясь в сон, она подумала: это не самое худшее, что с ней случилось. Это самое смешное.

Проснувшись, она увидела, что на ее постели сидит Фрэнни, с подарком в руках.

— Проснулась, соня! — сказала она.

— Проснулась… — ответила Алиса и улыбнулась в ответ, потому что Фрэнни выглядела именно так, как и полагалось.

На ней была знакомая бледно-розовая блузка, застегнутая на все пуговицы, которую Алиса видела много раз — по крайней мере, так ей казалось, — и серые брюки строгого покроя. Держалась она совершенно прямо и походила на маленького эльфа. Короткие белые волосы были заправлены за крошечные ушки, кожа была нежно-белая, на золотой цепочке висели вытянутые к уголкам очки.

— А ты совсем не изменилась, — радостно сказала Алиса. — Ты выглядишь совершенно так же, как раньше.

— Хочешь сказать — как десять лет назад? — ответила Фрэнни, надевая очки. — А я уже думала, что морщинок у меня — больше некуда. Вот. — Она передала Алисе сверток. — Тебе, может быть, и не понравится, но я не хотела появляться с пустыми руками.

— Понравится, непременно понравится! — Алиса села в кровати.

Она развернула бумагу, и перед ней оказалась бутылочка присыпки.

— Какая хорошенькая!

Она открутила пробку, насыпала присыпку в руку, понюхала. Аромат был непритязательный, цветочный и ничего ей не напоминал.

— Спасибо, — вежливо поблагодарила она.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась Фрэнни. — Ну и перепугала же ты нас всех!

— Отлично. Путаюсь. Иногда мне кажется, что я вот-вот все вспомню, а иногда все это мне кажется грандиозным розыгрышем, и все вы только притворяетесь, что мне тридцать девять лет, хотя прекрасно знаете, что мне вот-вот исполнится тридцать.

— Мне это знакомо, — задумчиво сказала Фрэнни. — Буквально вчера я проснулась с таким чувством, будто мне девятнадцать лет. Пошла в ванную, увидела в зеркале старуху и по-настоящему испугалась. Подумала: «Что это за страшилище?»

— Ты не страшилище.

— Знаешь, по-моему, это у тебя нервный срыв. — Фрэнни досадливо махнула рукой. — Не смотри на меня так! Такое бывает, а в последнее время у тебя был очень сильный стресс. Что с этим разводом…

— Да, кстати. Почему же мы расстаемся? — перебила Алиса.

Она не могла выговорить слово «развод». Фрэнни не стала бы от нее ничего скрывать. Она выложила бы все как есть.

Но Фрэнни сказала:

— Понятия не имею. Что-то там у вас с Ником случилось. Я только знаю, что вы были весьма решительно настроены. Казалось, никакого возврата не может быть. Поэтому нам ничего не оставалось, как закрыть рот на замок и принять то, что произошло.

— Но у тебя же должно быть мнение. У тебя всегда есть мнение!

— Да, как правило, мнение у меня есть. — Фрэнни улыбнулась. — Но здесь я действительно не знаю, что и сказать. Мне ты ничего не открывала. Для детей это очень плохо. Особенно эта битва за опекунство. Знаешь, мне это все совсем не нравится.

— Не знаю. Не помню…

— Что ж, теперь я ясно высказала свое мнение. Даже, пожалуй, слишком ясно.

— Как ты думаешь, я могу его вернуть? — спросила Алиса.

— Кого? Ника? Но ты вовсе не хочешь, чтобы он возвращался. В среду ты мне сказала, что тебе прислал цветы какой-то новый поклонник. Тебя это очень взволновало.

— Я думала, ты скажешь, что у меня стресс, — кисло заметила Алиса, с отвращением взглянув на розы.

— Ну конечно стресс, но ты была очень рада получить эти цветы.

— А у тебя как дела? — Алиса вздохнула. — Ты так и живешь по соседству с мамой, да?

— Нет, дорогая. — Фрэнни похлопала Алису по ноге. — Пять лет назад я переехала в деревню для пенсионеров. Прямо сразу после того, как переехали мама с Роджером.

— Ах вот как… Нравится тебе в этой деревне? Как там, удобно?

— Удобно. В наши дни это самое главное. Все должно быть легко и просто.

— Получается, что не все.

— Как ты думаешь, у меня есть чувство юмора? — спросила Фрэнни и посмотрела на Алису неожиданно беззащитным взглядом.

— Конечно есть!

— А скажи-ка мне, что ты думаешь об эвтаназии?

— Фрэнни, в чем дело? — Алиса растерянно заморгала и выпрямилась. — Ты больна?

— Нет, на здоровье грех жаловаться. Меня просто очень занимает этот предмет. Я хочу знать. То есть я хочу сказать, в моем возрасте очень неплохо знать все варианты. Что в этом такого необычного! Здесь есть о чем поспорить! — Говоря это, она пришла в страшное волнение.

— Согласна, но… точно ли у тебя все в порядке? С чего бы тебе думать об этом, если ты не больна?

Фрэнни вздохнула и улыбнулась. Ее нельзя было назвать улыбчивой, поэтому каждая ее улыбка была точно подарок.

— Даю тебе честное слово, я вовсе не больна. Мне просто… скажем так, любопытно. Давай спустимся. Твоя мама готовит обед.

Пока они шли вниз, Алиса внимательно наблюдала за Фрэнни. Она казалась очень хрупкой и с видимым усилием держалась за перила.

— Алиса, дорогая! Я тут как раз приехал, чтобы тебя забрать!

— Здравствуйте, Роджер, как дела? — чуть ли не с ужасом сказала Алиса, увидев его внизу лестницы.

Без Ника он совершенно выпадал из контекста. Он был точно гость, прибытия которого ожидали, пусть и стиснув зубы, но не тот человек, которому можно стоять внизу лестницы в твоем доме, как будто он прожил здесь всю жизнь.

— Стараюсь держать себя в форме! — прогремел Роджер. — Волнуешься из-за этого?

Алиса спустилась по ступенькам, Роджер подхватил ее под локоть и потащил в гостиную, заботливо поддерживая за талию.

— Выспалась, Алиса? — спросила мать, выходя из кухни и вытирая руки о полотенце. — Я уверена, сейчас для тебя самое главное — отдых. Надеюсь, к тебе все вернулось? Фрэнни, дорогая, на каком стуле вам удобнее сидеть? — продолжила она, не дожидаясь ответа. — Вы к нам надолго, правда?

— Барбара, не суетитесь! — резко бросила Фрэнни, пока Барб помогала ей усаживаться.

К счастью, в этот раз мама была не в экзотическом наряде для сальсы, как вчера, но все-таки в достаточно откровенной майке и брюках капри. Волосы она затянула в легкомысленный хвост. Затаив дыхание, Алиса смотрела, как мать в ответ на взгляды Роджера кокетливо поводит головой.

— Ну вот, я тут приготовила на обед салат из тунца. Алиса, я сделала его специально для тебя, потому что тунец хорош для мозга. Мы с Роджером каждый день принимаем рыбий жир, правда, милый?

Милый… Ее мать называла Роджера «милый». Вот так, запросто…

За эти десять лет Роджер, казалось, совсем не переменился. Он был все тот же — загорелый, ухоженный, довольный собой. Пластика? Алиса этого не исключала. На нем была розовая рубашка поло, а в седеющих волосах на груди мелькала золотая цепь. Шорты облегали его мускулистые бронзовые ноги чуть теснее, чем нужно.

Когда Барб повернулась, чтобы идти обратно в кухню, Роджер игриво, ничуть не стесняясь, хлопнул ее пониже спины. Алиса в смущении отвела глаза. Она помнила, что у Роджера была кровать с водяным матрасом. «А что, женщинам нравится», — однажды брякнул он Алисе.

Фрэнни глухо кашлянула и в знак сочувствия положила свою руку на ладонь Алисы. Алиса отвлекла себя тем, что принялась рассматривать длинный сосновый стол. Он снился ей в больнице — за столом сидел Ник, а она убиралась в кухне. Он сказал что-то бессмысленное. Только вот что?

— Ну, мне пора. — В комнату вошла Элизабет с сумкой на плече.

— Куда ты? — с отчаянием спросила Алиса. Чтобы пережить присутствие Роджера и матери, ей нужна была чья-нибудь поддержка. — Вернешься?

— На деловой обед. — Элизабет странно посмотрела на нее. — Если хочешь, вернусь.

— С кем же ты обедаешь? — полюбопытствовала Алиса, стараясь хоть ненадолго удержать ее. — Что это за деловой обед?

— Так, с друзьями, — уклончиво ответила Элизабет. — А ты не клади телефон далеко, потому что я этой Кейт Харпер послала три сообщения насчет сегодняшнего вечера, но она так и не перезвонила. Ты что-то очень бледная, — добавила она, взглянув на Алису. — Думаю, после обеда тебе лучше полежать.

— Я тоже так считаю! — откликнулась мать, выходя из кухни с огромной салатницей. — Не волнуйся, после обеда я лично уложу ее в постель. До возвращения этих маленьких террористов она должна окончательно прийти в себя.

Алиса взглянула на огромную салатницу и ни с того ни с сего вспомнила вдруг имя Джина.

Все время Джина. Джина, Джина, Джина… Вот оно. Вот что она вспоминала или видела во сне: это имя произносил Ник, сидя за столом.

— Кто такая Джина? — спросила Алиса.

В комнате воцарилось натянутое молчание.

Фрэнни прокашлялась. Роджер уставился в пол, накручивая на палец свою золотую цепь. Барб застыла в дверном проеме, прижимая к себе салатницу. Элизабет прикусила губу.

— Так кто же? — повторила Алиса.

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса

В последнее время я много размышляю: что я чувствовала бы, если бы из моей памяти вылетело десять лет? Что бы меня удивляло, радовало, расстраивало, как бы вообще сложилась моя жизнь?

Десять лет назад мы с Беном еще даже не были знакомы. Значит, он был бы совершенно посторонним для меня человеком. Большой, страшный, чужой человек, который ни с того ни с сего оказался в моей кровати. Как бы я объяснила той, прежней себе, что умудрилась влюбиться в немногословного человека-гору, который зарабатывает на жизнь изготовлением неоновых вывесок и до страсти увлечен только одним — машинами? До встречи с Беном я совершенно не интересовалась ничем из этой области. Могла различить машины лишь по цвету и размеру. «Большая белая» или «маленькая синяя». Теперь я наизусть знаю всех производителей и все модели. Я смотрю Гран-при. Иногда даже пролистываю автожурналы.

Любите ли вы машины, доктор Ходжес? Мне вы представляетесь скорее посетителем художественных галерей или любителем оперы. Я заметила у вас на столе фотографию жены и двух детишек. Каждый раз, когда вы выписываете мне счет, я исподтишка рассматриваю этот снимок. Могу поспорить, что у вашей жены никаких проблем с беременностью не было! Вы когда-нибудь благодарите свою судьбу, что она не подбросила вам бесплодную супругу — такую, как я? Смотрите ли вы довольно на этот снимок каждый раз, когда я выхожу из вашего кабинета, и говорите ли про себя: «К счастью, у меня жена хорошей породы»? Если делаете так — ничего страшного. Я убеждена: это вполне естественно, это биология, мужчина и должен желать женщину, которая может родить ему детей. Однажды я говорила об этом с Беном. Сказала, что в душе он, наверное, меня презирает, но я совершенно понимаю его чувства. Он просто вышел из себя. Таким сердитым я его еще не видела. «Чтобы я от тебя больше такого не слышал!» — сказал он мне. Но, я уверена, вышел он из себя потому, что знал: это правда.

До знакомства с Беном я западала исключительно на успешных типов. Ни за что не пошла бы на свидание с мужчиной, у которого всего-то богатства и было что ящик с инструментами. Этакий потертый, видавший виды ящик с отвертками и тому подобным барахлом. Стыдно вспоминать, как я взбесилась, когда Бен именно из такой коробки и выудил огромный замасленный гаечный ключ. У моего отца был ящик для инструментов. Так, может быть, не сознавая этого, я всю жизнь искала именно такого, с ящиком для инструментов? Я уверена, у вас-то нет ящика для инструментов, доктор Ходжес! Конечно нет. Я этого даже не предполагала.

Я раньше думала, что для меня необходимым условием в любом мужчине является его умение вести себя за столом. Вот как Ник у Алисы. Но Бен за столом совершенно невозможен. Всегда кажется, что любой стул для него слишком мал. У него прямо на лице написано, что он попал в капкан. Это как если бы я привела с собой ручного шимпанзе. Если за столом найдется собеседник, способный поговорить с ним о машинах, — не важно, мужчина или женщина, в этом вопросе он не шовинист — он еще может сносно себя чувствовать. Но если нет, то передо мной жалкое зрелище, и, когда мы наконец выходим, я всегда слышу вздох облегчения, как будто его выпустили из заточения.

Забавно… Много лет мама с Алисой сводили меня с ума тем, что смертельно боялись всяких светских событий. «Только не это!» — восклицали они всякий раз с таким ужасом, что я пугалась, не умер ли кто. Но оказывалось, что они получили приглашение на вечер или обед, где будет всего один знакомый, и начинались бесконечные совещания, как бы от этого отбрыкаться. Причем они разыгрывали настоящие драмы, жалея друг друга: «Бедняжка! Это же просто ужас! Нечего тебе там делать». Я просто не могла этого выносить, но ухитрилась-таки заполучить в мужья человека, который считает светскую жизнь неизбежным злом. Не то чтобы он застенчив, как они. Ему неведомо, что такое мандраж, и совершенно не беспокоит, что будут о нем говорить. И не думаю, что ему хоть когда-нибудь бывает не по себе. Тщеславие ему совершенно несвойственно. Правда, и искусством разговора он не владеет. Он вовсе лишен таланта светской болтовни. А вот мама с Алисой умели говорить, и им было действительно интересно знакомиться с новыми людьми. Строго говоря, они гораздо общительнее меня. Но застенчивость мешала им проявить это качество. Они мне напоминали тяжелоатлетов в инвалидных колясках.

Теперь мы с Беном не частые гости на званых обедах. Я их просто терпеть не могу. Способность к легкой болтовне я потеряла. Я слушаю, как другие рассказывают о своей интересной, полной жизни. Кто-то тренируется, чтобы пробежать марафон, кто-то учит японский язык, кто-то ходит с детьми в походы, кто-то, в конце концов, ремонтирует ванную. Когда-то и у меня была такая жизнь — интересная, активная, полная новостей. Но теперь моя жизнь свелась к трем понятиям: работа, телевизор, ЭКО. Я больше не рассказываю анекдотов. Меня спрашивают: «Как дела, Элизабет?» — и я еле удерживаюсь, чтобы не выложить все подробности о последних анализах.

Теперь я понимаю, почему очень больные люди и старики так одержимы разговорами о своих болячках. Бесплодие заполняет весь мой разум.

Как все изменилось. Теперь я скрежещу зубами, когда мне кто-нибудь звонит и весело спрашивает, свободна ли я в следующую среду. Алиса закатывает у себя коктейли, а мама три раза в неделю ходит танцевать сальсу.

Алиса все не может поверить, что у нее трое детей. Я не смогла бы поверить, что у меня нет ни одного. Никак не ожидала, что мне будет так трудно забеременеть. Конечно, этого никто не ожидает. В этом я не одинока. Дело в том, что ожидала-то я медицинских проблем совсем другого рода. Наш отец умер от сердечного приступа, поэтому малейший укол в области сердца страшно пугал меня. Двое из моих бабушек и дедушек по обеим линиями ушли на тот свет из-за рака, и я бдительно ждала, когда же раковые клетки дадут знать о себе. Долгое время я с ужасом ожидала, что меня сразит нейронная болезнь, и только потому, что мне случилось прочесть очень трогательную статью о человеке, который ею страдал. В первый раз он заметил, что с ним что-то не так, когда начал спотыкаться, играя в гольф. Как только у меня заколет где-нибудь в ноге, я думаю: «Ну вот, приплыли». Я рассказала Алисе об этой статье, и она тоже начала волноваться. Мы решили, что откажемся от высоких каблуков, будем делать массаж нашим усталым ножкам, говорили о том, как будем ездить на инвалидных креслах, а Ник закатил глаза и произнес:

— Вы что, шутить изволите?

Бесплодия я не ожидала и из-за Алисы тоже. Мы обе всегда болели одним и тем же. Каждую зиму нас душил сухой изматывающий кашель, который держался ровно месяц. У нас слабые колени, неважное зрение, легкая непереносимость молочных продуктов и отличные зубы. Когда она забеременела без всяких сложностей, это означало, что со мной будет так же.

Вот почему Алиса виновата в том, что я никогда особенно не волновалась насчет бесплодия. Я никогда не страховала себя излишними волнениями. Эту ошибку я не повторю. Теперь я помню, что каждый день нужно волноваться из-за того, что Бен может погибнуть на дороге, пока едет на работу. Я уверена, что регулярно волнуюсь из-за детей Алисы, отслеживая ход буквально каждой детской болезни. Перед сном я волнуюсь, что ночью может умереть кто-нибудь из тех, кого я люблю. Каждое утро я волнуюсь, что какой-нибудь знакомый станет жертвой террористов. Бен говорит мне: это означает, что террористы победили. Он не понимает, что, волнуясь из-за террористов, я борюсь с ними. Это моя личная война против террора.

Была такая шуточка, мистер Ходжес. Иногда вы, кажется, не понимаете моих шуток. Не знаю, почему мне хочется, чтобы вы смеялись. Бен считает, что я смешная. Он всегда смеется одобрительно, раскатисто и очень неожиданно. Вернее, смеялся, пока все мои разговоры не свелись к одной-единственной теме.

Думаю, что затрагивать эту «волнительную» тему на наших сессиях было бы весьма непросто, потому что, очевидно, глупейшее ребячливое предубеждение — считать себя центром вселенной и полагать, что мое мнение обладает исключительной важностью. Но я угадываю все ваши многозначительные замечания, все проницательные вопросы, которые вы зададите, подводя меня к тому моменту, когда я сама крикну «Эврика!». Все это кажется бессмысленным и скучным. Я не собираюсь успокаиваться. Мне нравится волноваться. Я стою в длинной веренице любителей этого дела. Волнение у меня в крови.

Я хочу только одного: чтобы волнение больше не делало мне больно, доктор Ходжес. Поэтому я и отваливаю вам столько денег. Просто я снова хочу ощутить себя самой собой.

Впрочем, я отклонилась от того, с чего начала. А начала я с того, что чувствовала бы, если бы потеряла память. Я ударяюсь головой, прихожу в себя и обнаруживаю, что сейчас 2008 год, я располнела, Алиса похудела, а я жена этого типа по имени Бен.

Не знаю, смогла ли бы я снова влюбиться в Бена. А было бы неплохо. Я помню, как это чувство наползало на меня очень медленно, как то старое электрическое одеяло, которое нагревалось так долго, но отлично согревало ледяные простыни, пока я не начинала думать: «Ну вот, я уже и не дрожу. Мне даже тепло. Мне просто удивительно тепло…» Вот именно так и было с Беном. Я начала с того, что думала: «Нечего мне этого парня таскать за собой, если я им совсем не интересуюсь», потом: «А он совсем неплохо выглядит» — и наконец: «Да я по нему с ума схожу!»

Я думаю: стал бы Бен оберегать меня от плохих новостей точно так же, как мы обходим некоторые темы, когда говорим с Алисой? Он страшный лжец. Я могла бы спросить: «А сколько у нас детей?» — и он ответил бы: «Мм, вот в этом нам не повезло», почесал бы щеку, прокашлялся и отвернулся.

Я бы приставала к нему насчет разных подробностей, и в конце концов он бы сдался и все рассказал.

«За последние семь лет у тебя было три беременности по ЭКО и две естественные. Ни один из этих теоретических детей так и не родился. Самый большой срок у тебя был шестнадцать недель, а после этого мы оба так страдали, что думали, не переживем. У тебя было восемь неудачных ЭКО. Да, они изменили тебя. Да, они изменили наш брак, твои отношения с семьей и друзьями. Ты стала сердитой, едкой и, откровенно говоря, частенько бываешь странноватой. Скоро у тебя встреча с консультантом после того постыдного случая в кофейне. Да, это все очень дорого стоит, но лучше, наверное, не вдаваться в цифры».

Вообще-то, доктор Ходжес, у меня было шесть выкидышей. Но Бен об этом не знает. Я доносила только до пяти недель, поэтому вряд ли стоит все считать. Бен с другом уехал на рыбалку, накануне я сделала тест на беременность, потом пошла кровь, и на этом все закончилось. После той рыбалки он вернулся такой радостный, грязный и загорелый, что у меня не хватило духу сказать ему. Так что это был лишь очередной теоретический ребенок. Еще один астронавт, улетевший в пространство.

Так что же я отвечу, когда Бен расскажет мне эту длинную грустную историю?

Вот в этом все и дело, доктор Ходжес, потому что я помню себя прежней — решительной, нерассуждающей. Моя первая мысль: я скажу что-нибудь в духе «если в первый раз не получилось…». В конце концов, я была женщиной, у которой каждый день начинался с разглядывания фотографии снежной горной вершины, подписанной цитатой из Леонардо да Винчи: «Препятствие не может сокрушить меня; любое препятствие преодолевается настойчивостью».

Хорошо сказано, Леонардо.

Но чем больше я об этом размышляю, тем чаще думаю, что, может быть, ничего мотивирующего я бы не сказала.

Вполне возможно, что я просто хлопнула бы руками по коленям и заявила: «Похоже, ты собралась сдаваться».

15

— Джина была твоей подругой. — Мать первой прервала молчание. Стараясь не встречаться глазами с Алисой, она поставила салатницу на стол и продолжила: — По-моему, эту салатницу тебе подарила Джина. Поэтому, наверное, ты о ней и подумала.

Алиса посмотрела на салатницу и закрыла глаза. Она увидела мятую желтую бумагу. Ощутила вкус шампанского. Услышала перелив женского смеха. А потом — пустота…

Она снова открыла глаза. Все смотрели на нее.

— Ну что ж, мне давно пора. — Элизабет посмотрела на часы.

Все вдруг зашевелились.

— По-моему, я запер твою машину! — радостно воскликнул Роджер, нашарил в кармане ключи и вскочил на ноги.

— Смотри не пропусти звонок от Кейт, — напомнила Элизабет, торопливо выходя из комнаты. — А то придется сегодня гостей принимать.

— Пойду провожу! — Барб поспешила вслед за Элизабет.

— Откуда я знаю эту Джину? — Алиса взяла из салатницы маленький помидор-черри.

— Она жила напротив. По-моему, они приехали как раз перед тем, как родилась Оливия. Ты о ней совсем ничего не помнишь?

— Нет. А что, она больше здесь не живет?

Фрэнни ответила не сразу. Казалось, она мучительно подбирала верные слова, а потом заговорила:

— Нет. Они вернулись обратно в Мельбурн. Не так давно…

Алиса тут же все поняла.

Между Джиной и Ником что-то было. Вот в чем дело! Вот почему все так осторожничали.

Джина… Да, Джина… Это имя вызывало резкую, острую боль.

С чего она взяла, что застрахована от супружеской неверности? Это же самое обычное дело. В этом было что-то от мыльной оперы, и, когда такое случалось с другими, всегда казалось, что это очень смешно, но когда происходило с тобой, то земля сразу уходила из-под ног.

Алиса подумала о бедной Хиллари Клинтон. Только представить себе — весь мир знает, что тебе изменил муж, да еще так грязно изменил. Если уж можно было соблазнить Билла Клинтона — а понятно, что на посту президента Соединенных Штатов соблазнов более чем достаточно, — то такое могло случиться и с Ником.

Было тяжело осознать, но они поженились больше десяти лет тому назад. Может быть, у Ника случился легкий приступ кризиса седьмого года. Это почти медицинский диагноз, и его не в чем было винить. А эта ужасная женщина манипулировала им, воспользовалась, соблазнила.

Сучка…

Скорее всего, он был пьян. Может быть, это произошло всего один раз. Может быть, на каком-нибудь вечере Ник поцеловал ее — просто так, легко, в щечку! Алиса все это раздула, Ник извинялся, но Алиса не уступала. Ну и глупо! И разводились они именно из-за этого. Алиса была во всем виновата. И Джина.

Она, наверное, была писаная красавица.

Сама мысль о том, что она должна быть красавицей и что Ник находил ее красивой, была так болезненна, что Алиса громко застонала.

— Припоминаешь? — осторожно спросила Фрэнни.

— По-моему, да, — ответила Алиса, потирая голову.

— Ах ты, моя дорогая…

Подняв глаза, Алиса увидела на бабушкином лице сочувствие и поняла, что одним лишь поцелуем дело не ограничилось.

«Как ты мог, Ник?» — подумала она. Она ни за что не стала бы обнимать его в тот воскресный вечер. Нет, она набросилась бы на него с кулаками. Как он мог сделать так, что в их браке ей было спокойно, уютно, удобно, а потом вероломно все порушить? Выставить ее полной дурой?

Хилари все же была готова стоять рядом со своим мужчиной, пока делался анализ пятен спермы на платье другой женщины.

Алиса сообразила, что скандал с Моникой Левински случился уже десять лет назад. Сохранился ли президентский брак?

Зазвонил телефон.

Алиса машинально поднялась и подошла к нему, чтобы ответить.

— Алло…

— Алиса? Это Кейт! Я делаю тысячу дел одновременно и только сейчас прочла сообщения от твоей сестры! Я так разволновалась, когда вчера утром увидела тебя в спортзале, я всем рассказала и собиралась позвонить тебе, но сейчас я буквально не чую под собой ног, как ты хорошо знаешь, а потом Мелани сказала, что видела тебя в машине — ты стояла на светофоре в Роузвилле и смеялась, и я подумала: «Как здорово! С ней все хорошо!» А теперь твоя сестра пишет, что ты себя неважно чувствуешь и не можешь устроить этот вечер?

Алиса узнала этот на редкость неестественный голос. Он принадлежал вкрадчивой светловолосой женщине, которую она видела в спортзале до того, как ее вырвало прямо на ботинки «Джорджа Клуни».

— Ах… — только и произнесла Алиса.

— Конечно, я бы лично сказала: «Никаких проблем! Соберемся у нас! Раз-два — и готово!» Но у нас идет ремонт, и мама Сэма как раз здесь, так что это невозможно просто физически. Я хочу сказать, не обязательно сегодня, совсем не обязательно, если тебя беспокоит голова. Я возьму все на себя. Признаться, я тоже чувствую себя не блестяще, но ничего, выдержу. Так, чуть простыла. Мелани сказала мне: «Кейт, вы суперледи, как вам это удается?» А я ответила: «Никакая я не суперледи, а просто замученная жизнью женщина, которая делает что может». Сэм говорит, мне нужно учиться говорить «нет», перестать кидаться на помощь первому же встречному, но я не могу иначе, я всегда была такой. Так вот, я говорю, если у тебя болит голова, обещаю — ты будешь спокойно лежать, задрав ноги, а мы будем делать все сами и еще тебе подливать! Я хочу сказать, тебе вовсе не надо будет ничего делать.

Пока Кейт тарахтела, Алисой овладел странный приступ истерики. И эта женщина была ее подругой? Алиса не могла бы поверить, что способна говорить с ней дольше пяти минут. Приторные слова этой женщины она тут же обрубила бы острыми как бритва замечаниями в духе Джейн Тёрнер.

— Да-да, хорошо… — сказала она.

Кого волновало, что сотни незнакомых людей сегодня вечером будут ломиться в ее дверь? Ее жизнь превратилась в кошмар; и в ее власти сделать так, чтобы она и продолжалась так же — кошмарно.

— Значит, не будем ничего менять? Вот и хорошо! Я знала, что ты не подведешь! Я так и подумала, что твоя сестра чего-то не поняла. Она сложная женщина с непростым характером, строит карьеру, у нее какие-то проблемы по части женского здоровья, так? Думаю, она понятия не имеет, что может сделать мать, если захочет! Ну все, улетаю, до встречи вечером! Пока-пока!

В трубке стало тихо. Алиса бросила ее с такой силой, что в аппарате зазвенело. Как смела эта ужасная баба так говорить об Элизабет? Она вспомнила выражение лица сестры, кода она говорила о сердцебиении ребенка, и ей хотелось врезать недавней собеседнице прямо по изящному носику.

— Все в порядке? — спросила Фрэнни.

Но не значило ли это, что сама она, Алиса, жаловалась Кейт Харпер на Элизабет? Не она ли сама предательски назвала ее «сложной женщиной с непростым характером»?

— Алиса…

Голос Фрэнни старчески дрожал. Алиса видела ее как бы со стороны: хрупкую, низенькую…

Она сосредоточилась. Ей было почти тридцать… ой нет, почти сорок лет. Больше не пойдешь и не порыдаешь у бабушки на плече.

— Все нормально. Я сказала этой Кейт Харпер, что сегодня мы можем устроить вечер.

— Так и сказала? — спросила мать, возвращаясь в комнату; за ней шел Роджер. — Ты уверена, что выдержишь?

— Ну конечно, — отозвалась Алиса. — Почему же не выдержу?

— Она припоминает Джину, — сказала Фрэнни.

— Ах, дорогая… — произнесла Барб, а на лице Роджера появилось выражение глубокой скорби, которое, видимо, должно было обозначать сочувствие.

Алиса вспомнила, что еще во времена брака с матерью Ника у Роджера имелись романчики на стороне. «По-моему, мой бывший муж был чем-то вроде дамского угодника», — со вздохом призналась ей как-то свекровь, и Алиса тогда подивилась, как из простого бабника можно сделать такую элегантную фигуру.

А сейчас Роджер обманывает ее мать?

Может быть, и неудивительно, что Ник тоже стал обманщиком. Есть же старая поговорка об апельсине и апельсиновом дереве… Надо было сказать это Роджеру, сказать с издевкой, глядя прямо в глаза: «Что ж, Роджер, видно, апельсин от дерева недалеко падает». Но, зная себя, она была уверена, что сделает все не так и никто не поймет ее прозрачного намека. «Что ты хочешь сказать, дорогая?» — живо встрянет в разговор мать и тут же все испортит.

И потом, у нее было забавное чувство, что в пословице речь шла не об апельсине, а о яблоке. Яблоко от яблони недалеко падает… Она чувствовала, как в горле клокочет истерический смех. Какая она все-таки идиотка… «Ах, ну это же Алиса», — сказали бы все.

— Алиса, — позвала мать. — Чая хочешь? Или, может быть, обезболивающее?

— Или рюмашку? — весело поднял бровь Роджер. — Бренди, например?

— Только выпивки ей недоставало! — оборвала его Фрэнни. — Ты, может, еще в покер предложишь ей перекинуться?

— А что такого? — отозвался Роджер.

— Я нормально себя чувствую, — сказала Алиса.

Она потом подумает обо всем этом. Потом, когда Роджер уйдет и никто не будет приставать с неуклюжими соболезнованиями.

Ей было все равно, насколько изменился ее мир. Апельсин ли, яблоко ли — Ник был совсем не похож на своего родителя.

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса

Алиса так умоляюще посмотрела на меня, что я чуть было не отменила свой обед, но ведь я не оставляла ее наедине с этим Хитро-Роджером. Так его прозвал Бен. В точку.

Я не хотела втягиваться в разговор о Джине. К Джине у меня противоречивое отношение. Точнее выразиться, немного детское.

У меня обед в обществе бесплодных.

Мы познакомились лет пять назад, когда я вступила в эту группу. Сначала мы встречались в городском общественном центре, и у нас была помощница, такой же профессионал, как вы, доктор Ходжес, которая умело направляла наш разговор. Но сложность состояла в том, что она упорно старалась создать в нас положительный настрой. «Давайте попробуем посмотреть на это более оптимистично» — так она говорила. Но, благодарю покорно, оптимисткой ни одна из нас становиться не хотела. Нам нужно было высказать все горькое, плохое, грязное, что скопилось у каждой на душе. Таблетки, гормоны, неотвязное напряжение делали нас стервозными, а ведь это никак нельзя показывать на людях, иначе от тебя все отвернутся. Поэтому мы и образовали свою группу. Теперь мы собираемся раз в месяц, в каком-нибудь шикарном ресторане, где нам точно не повстречаются сумасшедшие мамаши со своей трескотней о пеленках и распашонках. Мы выпиваем, закусываем и сколько душе угодно перемываем кости всем подряд: врачам, семье, друзьям, а больше всего — бесчувственным плодовитым.

Сначала я сопротивлялась тому, чтобы делить весь мир на «плодовитых» и «бесплодных», как будто в каком-нибудь фантастическом фильме, но со временем вполне усвоила эти два слова. «Где этим плодовитым понять…» — говорили мы друг другу. Бен злится, когда слышит от меня что-нибудь такое. Ему и сама эта группа не нравится, хотя он никогда и никого из нее не видел. Как-то раз мы заговорили о том, чтобы что-нибудь сделать с партнерами, но дальше разговоров ничего не двинулось.

Послушать меня, так в группе сплошные фурии, но это не так. Вернее, может быть, они и фурии, только я этого не замечаю, потому что и сама такая же. Знаю только, что иногда чувствую: лишь обед раз в месяц с этими женщинами и помогает мне окончательно не выжить из ума. В следующее воскресенье будет День матери (о чем мне каждые две минуты громогласно сообщает телевизор). Для бесплодной это самый тяжелый день в году. В этот день, как только я просыпаюсь, меня тут же начинает жечь стыд. Даже не печаль. Именно стыд. Это как-то глупо, очень похоже на то чувство, которое я испытала в старших классах, когда оказалось, что только я одна не носила лифчика. Я не настоящая женщина. Я не созрела.

Сегодня мы встречались в ресторане в Мэнли, прямо в гавани. Когда я пришла, все уже расселись на солнышке, наслаждаясь блеском воды и сиянием голубого неба, и внимательно, сдвинув солнцезащитные очки на лоб, рассматривали что-то на столе.

— Тесты на беременность Анны-Марии, — сказала Керри, заметив меня. — Мы, конечно, это не одобряем, но интересно, что ты скажешь.

Каждый раз после ЭКО Анна-Мария делает эти свои тесты. Нам советуют не пользоваться домашними средствами после пересадки эмбриона, потому что результат вряд ли будет точным. Он может оказаться положительным, хотя никакой беременности нет и в помине, потому что в организме еще есть гормоны после стимулирующих инъекций, которые имитируют беременность, а может оказаться и отрицательным, потому что сделан слишком рано. Лучше всего дождаться анализа крови. Я сама никогда не делаю теста на беременность, потому что терпеть не могу неопределенности и вообще я хорошая девочка, но Анна-Мария начинает делать их на следующий же день после пересадки и как-то говорила, что однажды сделала семь тестов за день. У каждой из нас свои заскоки в этом вопросе, так что мы не смеемся друг над другом.

Я бросила взгляд на тесты Анны-Марии. Три бумажки, обернутые алюминиевой фольгой, как обычно. Мне показалось, что все они отрицательные, но ей говорить об этом не было смысла. Я сказала, что вроде бы вижу бледную-бледную розовую полоску на одной бумажке, а она ответила, что ее муж сказал — они все точно отрицательные, а она на него наорала за то, что плохо смотрел. Она ему сказала: надо просто захотеть и обязательно увидишь вторую полоску, и они сильно поругались. У Анны-Марии ни разу не получилось удачного цикла ЭКО, хотя она делала его уже больше десяти лет. Врачи, муж, родня уговаривали ее перестать. Ей всего тридцать, она среди нас самая молодая, так что вполне успеет разрушить еще лет десять своей жизни. Может быть, конечно, все будет не так. Мы все в таком положении. Насмешливое счастье может ждать уже в следующем цикле.

Керри (два года ЭКО с донорскими яйцеклетками, одна внематочная беременность, которая чуть не отправила ее на тот свет) сказала Анне-Марии: «Элизабет сделала пересадку десять дней назад и, могу поспорить, даже и не пробовала тест».

Всех нас оповещают о цикле ЭКО по электронной почте. У Анны-Марии, Керри и меня как раз середина цикла. У трех других все еще только начинается или вот-вот начнется.

Честно сказать, я даже не задумывалась, получится в этом цикле что-нибудь или нет. В самом начале, когда я еще верила в силу разума, я имела привычку каждое утро размышлять о пересадке. «Не уходи, мой эмбриончик, — напевала я, — не уходи, не уходи, не уходи…» Я старалась подкупить его: «Вот будет тебе пять лет, и поедем в Диснейленд. В школу не пойдешь, пока сам не захочешь. Если хочешь, разреши мне быть твоей мамой. Разреши, ну пожалуйста!» Но ничего не помогало. Так что теперь я просто считаю, что мне ничего не поможет, а если и поможет, все равно я не сумею выносить. Предполагается, что это все должно меня защитить, хотя и не защищает, потому что надежда все равно умудряется найти лазейку. Я никогда не полагаюсь на надежду, пока окончательно не потеряю ее, пока она не оставит меня. Каждый раз, заслышав это «извините», я чувствую себя так, будто у меня из-под ног выдергивают ковер.

— Спорим, вы оставили детей с папашами, а сами сбежали на денек! — заявил официант, подошедший с напитками.

Ах, эта святая простота плодовитых! В любой группе женщин определенного возраста они непременно видят матерей.

— Зачем выглядеть как чертовы мамаши, если мы — чертовы немамаши, — произнесла Сара, которая совсем недавно присоединилась к нашей группе.

У нее пока был только один цикл ЭКО, но она уже очень горюет о том, что бесплодна. Глядя на нее, я понимаю, что даже устала ощущать себя усталой. Мне очень нравится ее ругань.

Разговор плавно перетекает на то, кто и как нас обидел с последней встречи.

Итак, что мы имеем.

Начальника, который сказал: «Вы сами решили делать ЭКО. Вот если бы заразились гриппом — это другое дело. Не подпишу я ваш больничный».

Тетушку, которая сказала: «Успокойся, походи на массаж, ты не беременеешь, потому что слишком напряжена». Ну, такая всегда найдется.

Брата, который сказал (на фоне детского писка): «У тебя очень романтичные понятия о детях. А это просто тяжелый труд».

Двоюродную сестру, которая посочувствовала: «Хорошо представляю, каково тебе. Я вот уже шесть лет с диссертацией вожусь».

— С сестрой что? — спросила меня Керри. — Ты мне писала, что взбесилась от того, что она сделала.

— Это она, что ли, супермама троих детей? — сказала Анна-Мария, скривив губы. — Которой не нужно работать, потому что у нее богатый муж?

Все живо взглянули на меня, готовые осудить Алису, потому что, доктор Ходжес, честно говоря, я на нее жаловалась.

Но тут я вспомнила, как Алиса по дороге домой изображала человека в смирительной рубашке, о жалком выражении ее лица, когда она говорила с Ником по телефону из больницы. Я вспомнила, как она спрашивала: «Я тебе больше не нравлюсь?» И как, когда я уезжала от нее сегодня, все ее платье смялось, потому что она спала в нем, а волосы сбились на сторону. Это было так похоже на ту, прежнюю Алису — даже не взглянуть на себя в зеркало перед тем, как сойти вниз. Я вспомнила, как она плакала в больнице вместе со мной, когда родилась Оливия, и как сегодня она простодушно спросила нас всех: «Откуда я знаю эту Джину?»

Меня замутило от стыда, доктор Ходжес. Мне хотелось сказать им: «Эй, поосторожнее! Вы же говорите о моей младшей сестре!»

Вместо этого я рассказала им, как Алиса потеряла память и думала, что сейчас ей двадцать девять лет, и как это навело меня на мысли, что сказала бы я прежняя о той жизни, которую веду сейчас. Сказала, что я прежняя подумала бы, что пора успокоиться. Просто успокоиться, и все. Пусть себе идет как идет. Бросить все. Забыть про инъекции, про пробирки с теплой кровью, про горе.

Конечно, все слушали меня, замерев, как солдаты по стойке «смирно».

Я услышала привычное «Не сдавайся», и все по очереди рассказали мне страшные истории о бесплодии и выкидышах, у каждой из которых был счастливый конец — здоровый розовый ребеночек.

Я слушала, кивала, улыбалась, смотрела на мелькание чаек.

Не знаю, доктор Ходжес. Не знаю, и все.

За обедом Роджер взял на себя труд рассказать Алисе, что происходит, предложив собственную интерпретацию каждого важного исторического события, а мать одновременно и весьма подробно изложила личную жизнь всех родных и знакомых.

— А потом Америка вошла в Ирак, потому что этот старичок Саддам накопил много оружия массового поражения, — размеренно говорил Роджер.

— Только никакого оружия там не нашлось, — вставила Фрэнни.

— Разве кто-нибудь точно знает?

— Шутишь, Роджер!

— А потом Марианна Эштон… Ну, ты, конечно, помнишь ее, она была тренером в команде Элизабет, так вот, она вышла за Джонатана Кнокса, того приятного молодого сантехника, которого мы вызывали, когда в ту холодную Пасху у нас сломался туалет, они поженились на каком-то тропическом острове, и это было очень неудобно для всех, а та девочка, которая разбрасывала перед ними цветы, страшно обгорела, и вот два года назад они родили девочку, назвали Мадлен, отчего эта Мадлен теперь очень счастлива, и ты, наверное, представляешь, что я сказала: «А я никогда и не ожидала, что какая-нибудь моя девочка захочет назвать дочь Барбарой», но я, конечно, этого не сказала, но Мадлен сейчас такое модное имя, и вот, представь себе, бедная Мадлен оказалась…

— И вот, Алиса, послушай, что должно было сделать правительство после тех взрывов на Бали…

— Представляешь, один из сыновей Фелисити был на этом самом Бали! — вставила Барб, неожиданно переплетя личное с общественным. — Он улетел оттуда накануне. Фелисити считает, это значит, что он избран для чего-то великого, но пока он только и делает, что сутками сидит в этом «Фейсбуке». Правильно я его назвала, Роджер? «Фейсбук»?

— Алиса, ты что-нибудь в этом всем понимаешь? — спросила Фрэнни.

Алиса слушала не слишком внимательно. Она напряженно размышляла, что значит по-настоящему простить. Сама эта идея представлялась красивой и благородной, пока не связывалась с чем-то ужасным — тем, что требовалось простить. Была ли она способна на прощение? Этого она о себе не знала. Ей никогда не приходилось прощать такую серьезную штуку, как неверность. Да и хотел ли Ник, чтобы она его простила?

— Не уверена, — ответила она Фрэнни.

Что-то из того сказанного Роджером казалось смутно знакомым, будто она учила это в школе, а потом забыла. Когда он говорил о террористических актах, ей сразу же становилось страшно, в голове мелькали какие-то смутные воспоминания о женщине в солнцезащитных очках, с ладонью, прижатой ко рту, которая все повторяла: «Вот это да, вот это да…» Но она не могла вспомнить, где была, когда впервые об этом услышала: с Ником или одна, увидела по телевизору или услышала по радио. Кажется, она вспоминала и кое-что из рассказов матери. Что-то было знакомо, например про обгоревшую на солнце девочку, как будто это была услышанная когда-то шутка.

— Ей нужно вернуться обратно в больницу, — заметила Фрэнни. — С ней что-то не так. Посмотрите на нее. Это же ясно как день!

— Вряд ли в больнице сумеют пересадить воспоминания ей в голову, — сказал Роджер.

— А я и не знала, что ты работал нейрохирургом, — откликнулась Фрэнни.

— Кому торта с заварным кремом? — радостно спросила Барб.

16

Алиса была одна.

Очень долго спорили о том, стоит ли оставлять ее одну после обеда. Барб с Роджером торопились на свою сальсу — по субботам у них было продленное занятие. Они уверяли, что без проблем его пропустят, хотя, конечно, сегодня обязательно надо было бы прийти, потому что они репетировали танец для вечера семейных талантов, который должен был состояться в той деревне для престарелых, где жила Фрэнни, но, честное слово, они с удовольствием останутся, если нужны Алисе. У Фрэнни была назначена важная встреча — что-то насчет Рождества. Она была председателем на собрании, но, конечно, готова была позвонить и попросить Бев или, может быть, Дору провести его, хотя ни та ни другая не умели выступать и, скорее всего, их просто раздавит этот новый жилец, но ведь от этого мир не полетит в тартарары, ее внучка — это самое главное.

— Я смогу побыть одна, — повторяла всем Алиса и шутливо добавляла: — Мне как-никак почти сорок лет!

Но говорила она это как-то странно, потому что все вдруг замолкали, быстро смотрели на нее и начинали снова предлагать свои услуги.

— Элизабет вернется с минуты на минуту, — добавила она, провожая их из кухни и через холл к двери. — Идите себе, идите! Ничего со мной не случится!

Буквально через минуту они все уселись в огромную блестящую машину Роджера и, шурша гравием, укатили по дорожке.

«Ничего со мной не случится», — спокойно повторила про себя Алиса.

Она увидела, как соседка, старенькая миссис Берген, в широкополой мексиканской шляпе и с садовыми инструментами в руках, вышла из своего дома. Миссис Берген ей нравилась. Она учила ее ухаживать за садом. Надавала ей кучу советов, как обращаться с лимонным деревом: например, посоветовала, чтобы Ник время от времени писал на него; он это и исполнял, причем с превеликим энтузиазмом. Всегда приносила ей отводки растений из своего сада, подсказывала, что нужно полить, что подрезать, что прополоть. Миссис Берген не слишком любила готовить, и Алиса в обмен на это снабжала ее пластиковыми контейнерами с остатками жаркого, кусочками киша или морковного пирога. Миссис Берген уже связала крючком три пары пинеток для малыша и принялась за кофточку и чепчик.

Но все это было десять лет назад…

Алиса радостно подняла руку, чтобы ее поприветствовать. Миссис Берген опустила голову и демонстративно отвернулась к своим азалиям.

Ошибки быть не могло. Миссис Берген ее просто не замечала.

Неужели милая круглолицая миссис Берген закричит и заругается на нее, как Ник, если Алиса подойдет поздороваться? Это будет так же, как в «Изгоняющем дьявола», — там у маленькой девочки кружилась голова.

Алиса быстро вошла в дом и закрыла за собой дверь, едва удерживаясь, чтобы не разрыдаться.

Может быть, у миссис Берген наступил старческий маразм и она больше не узнает Алису? Это самое правильное объяснение. Да, пожалуй что так. Пока что… Когда память вернется, все встанет на свои места. Да, она все скажет, конечно!

Так… И что же дальше?

Она принялась размышлять, что делала, когда Ник забирал детей на выходные. Нравился ли ей этот перерыв? Бывало ли ей одиноко? Ждала ли она, когда дети вернутся домой?

Самым тонким и непростым делом было обследовать дом, чтобы найти ответы на вопросы о своей бывшей жизни. Так она сумеет подготовиться к завтрашнему приезду Ника. Можно даже сделать убедительную презентацию: десять причин, почему нам не нужно разводиться.

Может быть, она найдет что-нибудь связанное с Джиной. Любовные письма к Нику, например… Но, скорее всего, уезжая, он взял их с собой.

Или, может быть, начать готовиться к сегодняшнему вечеру? Но что делать? Этот вечер казался ей совершенно неуместным.

Почему-то совсем не хотелось сидеть дома. После торта с заварным кремом в желудке была неприятная тяжесть. Вспомнилось, как мать радостно-удивленно спросила: «Хочешь еще кусочек?» Алиса догадалась, что это было для нее необычно.

Она пойдет прогуляться. Нужно, чтобы в голове наступила ясность. День был чудесный. Чего сидеть дома?

Она пошла было наверх, но задержалась в холле, глядя на двери трех спален. Там, должно быть, теперь обитали дети. Они с Ником оставили эти комнаты пустыми, кроме одной, где сделали детскую. Они проводили там много времени, ползая на корточках прямо по полу, рисуя планы и фантазируя. Они выбрали цвет стен: океанская лазурь. Он подошел бы, даже если бы ребенок преподнес им сюрприз, оказавшись девочкой. Что, кстати, и произошло.

Алиса осторожно толкнула дверь детской.

Чего же она ожидала? Понятно, там не было ни белой кроватки, ни пеленального столика, ни кресла-качалки. Это уже была комната не для маленького ребенка.

Теперь здесь стояла односпальная незаправленная кровать с раскиданной по ней одеждой, висела книжная полка, тесно заставленная книгами, пустыми флаконами из-под духов, стеклянными банками. Стены были почти сплошь завешаны мрачными черно-белыми снимками европейских городов. Между двумя плакатами Алиса заметила крошечный голубой квадратик. Она подошла поближе и потрогала его пальцем. Океанская лазурь…

У стены стоял стол. На нем лежала пружинная тетрадь, подписанная «Мадисон Лав». Почерк был знакомый. Он походил на почерк самой Алисы, когда она училась в начальной школе. Она заметила раскрытую кулинарную книгу, положенную на стол вверх обложкой, и подняла ее. На странице был рецепт лазаньи. Не слишком ли мала Мадисон, чтобы готовить? И чтобы вешать у себя плакаты европейских городов? В ее возрасте Алиса еще играла в куклы. По сравнению с собственной дочерью она сама, девятилетняя, казалась себе просто пигалицей.

Она аккуратно положила книгу так же, вверх обложкой, и на цыпочках вышла из комнаты.

Следующая дверь, с приклеенной к ней запиской, была заперта на замок.

ОСТОРОЖНО! БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ НЕ ВХОДИТЬ!

ДЕВЧОНКАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!

НЕ ВЛЕЗАЙ — УБЬЕТ!!!

М-да… Алиса отпустила ручку и сделала шаг назад. Ведь она тоже была девчонкой. Это, должно быть, комната Тома. Может, там ожидает какая-нибудь школярская ловушка. Маленькие мальчики — они такие. Очень страшно…

Следующая комната оказалась гостеприимнее. Чтобы войти, она отодвинула занавеску из бусин, закрывавшую дверной проем. Кровать здесь была словно из сна маленькой девочки: под нежно-розовым балдахином из кисеи, на четырех столбиках. На вбитом в стену крюке висели какие-то сказочные крылья. Повсюду стояли крошечные стеклянные фигурки в виде тортиков, валялись десятки мягких игрушек, здесь же были зеркало с подсветкой на туалетном столике, заколки для волос, ленточки, музыкальная шкатулка, блестящие браслеты, удлиненные бусины, розовая переносная стереосистема, гардероб, забитый одеждой. Она вытянула знакомое летнее платье зеленого цвета и повесила его перед собой. Она купила его специально для медового месяца. Из всех ее платьев это было чуть ли не самое дорогое. Теперь у выреза темнело коричневое пятно, а подол кто-то грубо обрезал ножницами. Алиса уронила платье, голова ее пошла кругом. В комнате приторно пахло чем-то наподобие блеска для губ со вкусом клубники. На воздух! На свежий воздух, сейчас же!

Она прошла к себе в спальню, быстро отыскала в шкафу шорты, майку, кроссовки и солнечные очки: все вещи лежали в том же пакете, в котором она привезла их из больницы. Она торопливо сошла вниз и сняла с вешалки бейсболку с надписью «Филадельфия».

Она вышла из дому, заперла за собой дверь и с облегчением заметила, что миссис Берген зашла к себе.

Куда же идти? Она повернула налево и двинулась быстрым шагом. Ей навстречу шла женщина с прогулочной коляской, в которой совершенно прямо сидел ребенок с самым серьезным выражением лица. Поравнявшись с Алисой, ребенок еще сильнее нахмурился, а женщина улыбнулась и спросила:

— Ну что, не бегаешь сегодня?

— Сегодня нет, — с улыбкой ответила она и пошла дальше.

«Бегаешь»? Новое дело! Она терпеть не могла бег. Вспомнилось, как в школе они с Софи еле шаркали по стадиону, кряхтя, переваливаясь с боку на бок, а мистер Гиллеспи кричал им: «Быстрее же, девчонки, ну!»

Софи! Когда она вернется домой, обязательно нужно будет позвонить Софи. Если она не откровенничала с Элизабет, то Софи могла быть в курсе того, что происходило у них с Ником.

Она шла дальше, разглядывала дома, которые стали в несколько раз больше, точно пирожки в духовке. Строения из красного кирпича превратились в аккуратные особняки с колоннами и башенками.

Вообще-то, было даже интересно. Она шагала все быстрее и быстрее, чуть ли не прыжками летела по мостовой, и мысль о беге казалась все менее глупой. Думать о нем было даже… приятно.

Можно ли бегать при травме головы? Вероятно, ни в коем случае. Но, может быть, именно бег разложит в голове все по полочкам.

И она побежала.

Руки и ноги задвигались в плавном ритме; она задышала медленно, глубоко: вдох — через нос, выдох — через рот. Это было хорошо. Это было правильно. Это было знакомо.

На Роусон-стрит она свернула налево и побежала быстрее. Толстые красные листья амбровых деревьев дрожали в свете солнца. Грохоча музыкой, мимо пронесся белый автомобиль, забитый подростками. Она пробежала мимо подъездной дорожки, на которой дети с воплями стреляли друг в друга из водяных пистолетов. Кто-то зажужжал газонокосилкой.

Далеко впереди белый автомобиль с подростками быстро подъезжал к перекрестку с Корнер-стрит.

Вдруг ее как будто обожгло паникой. Это чувство было точно таким же, как в машине Элизабет. Ноги задрожали так смешно, что ей пришлось сесть на бордюр и дождаться, чтобы дрожь прекратилась. В горле застыл крик ужаса. Если бы она сейчас заорала, ей было бы очень стыдно.

Она огляделась, упершись руками в землю, чтобы не свалиться, тяжело дыша всей грудью, и увидела, что дети так и носятся со своими водяными пистолетами, как будто мир и не думал становиться черным и страшным. Она опять взглянула в конец улицы, где белый автомобиль ждал своей очереди на проезд.

Ей было разом и жарко и холодно, как будто она вдруг схватила простуду. Ой нет, нет! Она что, снова заболевает! Ах, это торт с заварным кремом! Расстреляли бы его детишки из своих водяных пистолетов!

Раздался автомобильный гудок.

— Алиса! — окликнули ее.

Она открыла глаза.

На противоположной стороне остановилась машина, из окна которой выглядывал мужчина. Он вышел и быстро перебежал улицу.

— Что такое?

Он стоял перед ней, загораживая солнце. Алиса беспомощно моргала, глядя на него. Она не могла разглядеть черт его лица. Он казался необыкновенно высоким.

— Ты что, сознание потеряла? — Он наклонился и взял ее за руку.

Теперь она видела его лицо: самое простое, доброе, худое лицо мужчины средних лет; непритязательное лицо продавца в газетном киоске, который перебрасывается с тобой парой слов о погоде.

— Пойдем. Вставай-ка, — сказал он и поднял ее за оба локтя, так что она твердо встала на ноги. — Мы тебя домой доставим.

Он подвел ее по улице к машине и усадил на пассажирское сиденье. Алиса не могла придумать, что сказать, и молчала.

— Ты упала и ударилась? — раздался голос сзади.

Алиса обернулась и увидела маленького мальчика с живыми карими глазами, который с любопытством разглядывал ее.

— Со мной все в порядке. Мне было просто немножко смешно.

Мужчина сел в машину, завел двигатель и сказал:

— Мы как раз ехали к тебе, а Джаспер заметил тебя здесь. Ты что, решила пробежаться?

— Да, — ответила Алиса.

Они стояли на углу Роусон-стрит и Кинг-стрит. Она ничего не ощущала!

— Сегодня утром я встретил в супермаркете Нила Морриса, — продолжал мужчина. — Он сказал, что видел, как тебя на носилках выносили из спортзала! Я оставил несколько сообщений у тебя на телефоне, но…

Его голос куда-то уплыл.

— Я на занятии по степу упала и ударилась головой, — пояснила Алиса. — Сегодня я хорошо себя чувствую, но бежать мне не нужно было. Это было глупо…

— Ничего не глупо! — захихикал с заднего сиденья маленький мальчик по имени Джаспер. — Это папа у меня иногда глупый. Вот сегодня он забыл целых три вещи, мы все время останавливались, и он говорил: «Голова садовая!» Вот это было смешно. Он забыл свой кошелек. Потом он забыл свой мобильник. А потом… что ты, пап, еще третье забыл?

Они въезжали на дорожку к дому Алисы. Машина остановилась, маленький мальчик забыл о третьей вещи, распахнул дверцу, выпрыгнул и побежал на веранду.

Мужчина поставил машину на ручной тормоз, обернулся и, чуть волнуясь, посмотрел на Алису:

— Тебе лучше подняться наверх. — Он положил руку ей на плечо. — Отдохнуть, а мы с Джаспером займемся шариками.

Шариками… Это, наверное, для вечера.

— Страшновато как-то… — начала Алиса.

— Что страшновато? — Мужчина улыбнулся. Улыбка у него была очень приятная.

— Я понятия не имею, кто вы такой, — призналась Алиса.

Хотя, честно признаться, в его улыбке и в том, как он положил руку ей на плечо, было что-то знакомое.

Рука резко поднялась, как будто ее подтянули на резинке.

— Алиса! — воскликнул он. — Это же я, Доминик.

Клевые заметки классной прабабушки!

Отчитываюсь коротко, потому что многие из вас пишут мне на электронную почту и спрашивают, как дела у Алисы. К сожалению, Алиса так и не пришла в себя! Она совершенно не помнит о своей подруге Джине (об этих ужасных событиях см. мой пост здесь). Это очень пугает.

Джина много лет играла большую роль в жизни Алисы. У Алисы вообще есть склонность творить себе кумиров. Помню, как однажды, на дне рождения одного из детей, Джина сказала что-то о том, как Алиса одета. Ну, что-то вроде: «Эта юбка смотрится гораздо лучше с такой-то блузкой». Она была из разряда женщин, у которых есть свое мнение по каждому вопросу. Алиса тут же помчалась наверх и поменяла блузку. Вроде бы ничего особенного, но я помню, что Ника это задело.

КОММЕНТАРИИ

Супербабулька

Одна из моих подруг тоже была такой властной. И мой муж тоже ее не любил! Надеюсь, Алису лечит хороший врач.

ДорисизДалласа

Уверена, что Алиса скоро окончательно поправится. Что нового о Джентльмене Икс?

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса

Когда я вернулась домой после обеда с бесплодными, со мной случилась забавная штука. Не такая, от которой покатываешься от хохота. А просто забавная, глупая.

По дороге домой я думала об этом «сдаваться». Эта мысль все сильнее овладевала мной и в конце концов обозначилась совершенно ясно. Я не переживу еще одного выкидыша. Не переживу, и все. Хватит. Раньше я этого не понимала, а сегодня оказалось, что все — хватит.

Мы привыкли устанавливать себе твердые сроки. После моего сорокового дня рождения этого больше не будет. И после Рождества — тоже. Но тогда мы каждый раз будем думать, что бы еще нам сделать? Мы путешествовали, ходили на бесчисленные вечера, фильмы, концерты, спали сколько хотели. Мы делали все то, по чему, кажется, так скучают пары, имеющие детей. Ничего этого нам больше не хотелось. Нам хотелось ребенка.

Я, помню, думала, как матери, не рассуждая, могли кинуться в горящий дом за своими детьми. Я думала, что смогла бы выдержать еще немного страдания, еще чуть-чуть неудобств только для того, чтобы дать жизнь ребенку. Я чувствовала в себе благородство. Но теперь я понимаю, что я сумасшедшая, которая готова бежать в горящий дом за детьми, которых не существует. Моих детей никогда не будет. Они жили только в моем воображении. Вот от этого мне и неудобно. Каждый раз, когда я рыдала из-за потери ребенка, это было похоже, как если бы я рыдала из-за романа с человеком, с которым даже не встречалась. Мои дети были вовсе не дети. Они были всего лишь микроскопическими клетками, крошечными, недоделанными куклами, которые даже не могли быть ничем другим. Они были моими отчаянными надеждами. Детьми мечты.

А мечты — это такая штука, от которой, бывает, отказываются. Кто мечтает танцевать в балете, должны признать, что их тела не годны для этого. И никто их из-за этого не жалеет. Что ж, ищите другую работу. Мое тело негодно для рождения детей. Значит, не повезло.

На пешеходном переходе я заметила беременную женщину, женщину с коляской и еще одну, которая держала ребенка за руку. И знаете, доктор Ходжес, я ничего не почувствовала! Ровным счетом ничего! Для бесплодной это достижение — ничего не почувствовать при виде беременной женщины. Никакой горечи, которая режет тебя, точно ножом. Никакой зависти, которая кривит губы.

Вот это-то и смешно.

Я вернулась домой, и оказалось, что Бен не в гараже, где обычно возится с машиной. Он сидел в кухне, разложив на столе какие-то бумаги, и я заметила, что глаза у него красные и припухшие.

— Я тут думал… — начал он.

Я сказала ему, что тоже думала, но пусть он первый начнет.

Он сказал, что думал о словах Алисы и решил, что она права на все сто процентов.

Ах, Алиса…

Алиса сидела на кушетке и смотрела, как Доминик гелиевым насосом надувает синие и серебряные шары. Им с Джаспером в конце концов надоело самим надувать шары и говорить смешными голосами. Джаспер так хохотал над тем, как его отец поет детскую песню, что Алиса встревожилась, как бы у него истерики не было.

Теперь он носился по двору с пультом в руках, управляя игрушечным вертолетом.

— Очень милый мальчик, — сказала Алиса, глядя на него.

Она догадывалась, что Джаспер учится с Оливией в одном классе. С Оливией, ее дочерью. У которой толстые светлые хвостики.

— Да, когда не становится неуправляемым монстром, — заметил Доминик.

Алиса расхохоталась, и, пожалуй, слишком громко. Она почти не понимала родительского юмора. Может быть, он на самом деле был неуправляемым монстром и это было вовсе не смешно.

— Скажи мне… — начала она, — сколько мы уже… ммм… встречаемся?

Доминик быстро посмотрел сначала на нее, потом куда-то вбок. Он завязал шарик и проследил глазами, как он уплыл вверх, к потолку.

— С месяц, — сказал он, все так же не глядя на нее.

Алиса поведала Доминику, что, по словам врачей, потеря памяти у нее временная. У него на лице был написан испуг, и говорить с ней он старался осторожно и мягко, как будто она страдает легким психическим расстройством. Конечно, если только он не всегда говорил с ней именно так.

— И как у нас… э-э… все хорошо? — беспомощно спросила Алиса.

Все это представлялось ей неразрешимой загадкой. Значит, она целовала его? Спала с ним? Он был очень высокого роста. Не то чтобы непривлекательный… Просто незнакомый. Эта мысль одновременно и подавляла, и слегка возбуждала ее. Ей вспоминались смешливые подростковые разговоры об этом. Только подумать — секс с ним.

— Ну да, — ответил Доминик.

Он как-то смешно и нервно дергал ртом. Видимо, принадлежал к тихим сумасшедшим.

Он взял очередной шарик и надел его на наконечник гелиевого насоса. Внимательно, пристально глядя ей в лицо, сказал почти мрачно:

— По крайней мере, я так думаю.

Нет-нет, непривлекательным он ни в коем случае не был.

— Ах, — бросила она нервно, чувствуя себя совершенно беззащитной, — ну вот… ну вот и хорошо.

Она очень хотела, чтобы Ник сейчас сидел рядом с ней. Хотелось ощущать у себя на ноге тепло его руки, как бы заявляющей права на нее. Вот тогда разговор был бы ей в удовольствие, она бы даже позволила себе флирт с этим исключительно приятным мужчиной, потому что чувствовала бы себя в полной безопасности.

— Ты какая-то не такая, — сказал Доминик.

— В каком смысле?

— Не знаю, как объяснить…

Больше он ничего не сказал. В отличие от Ника, разговорчивым он явно не был. Она удивлялась, что могла найти в нем. Неужели он мог ей понравиться? Такой скучный!

— Кем ты работаешь? — поинтересовалась она.

Самый обычный вопрос, который всегда задают на свидании. Может быть, с подвохом, но надо же понять, что перед ней за человек.

— Бухгалтером.

Прелесть!

— Ах да…

— Это я проверяю, потеряла ты память или нет, — усмехнулся он. — Я торговец. Фрукты там, овощи…

— Правда? — Ей сразу же представились бесплатные манго и ананасы.

— Не-а…

Зануда!

— Я директор школы.

— Шутишь!

— Вовсе нет. Я на самом деле директор школы.

— Какой школы?

— В которую ходят твои дети. Мы там и познакомились.

Директор школы… «В кабинет к директору, живо!»

— Значит, ты придешь сегодня? На этот вечер?

— Да. И притом, так сказать, в двух ролях. Джаспер ходит в начальную школу, а вечер как раз для родителей младшеклассников. Поэтому я буду…

Он имел привычку не договаривать до конца. Голос его просто затихал, как будто он полагал, что совершенно понятно, как закончится предложение, поэтому нет смысла его заканчивать.

— А почему собираются у меня? — спросила Алиса.

Это казалось чем-то из ряда вон выходящим. Как ей вообще такое пришло в голову?

— Ну, потому что вы с Кейт Харпер — родительский комитет… — Доминик удивленно поднял брови.

— А что такое родительский комитет?

— Родительский комитет организует мероприятия для всех остальных родителей. — Он неопределенно улыбнулся. — Общаются с учителями, составляют всякие списки, а еще…

Ужас какой! Она стала общественницей! Наверное, она этим гордилась и задирала нос; она всегда знала, что ей свойственно этакое бахвальство. Она представила себе, как важно, словно пава, выплывает в своих красивых одеждах…

— Вы очень много делаете для школы, — добавил Доминик. — Нам с вами повезло. Кстати говоря, скоро уже такой день! Я надеюсь, что ты успеешь поправиться!

Тот мужчина, который занимался на беговой дорожке, тоже сказал что-то о «том дне».

— О чем это ты? — спросила Алиса, предчувствуя плохое.

— С тобой мы войдем в Книгу рекордов Гиннесса.

Она улыбнулась, думая, что он опять шутит.

— Не может быть… Ты что, и правда ничего не помнишь? В День матери ты будешь печь самый большой в мире лимонный меренговый пирог. Это значительное событие. Половина собранных денег пойдет на нужды школы, половина — на исследования рака груди.

Алисе вспомнился сон с гигантской скалкой.

— Я? — в панике спросила она. — Какой еще лимонный меренговый пирог?

— Ну не одна же ты, — успокоил он ее. — Целых сто мамаш примет участие. Здорово будет!

Он завязал еще один готовый шарик. Алиса подняла глаза и увидела, что у потолка висит множество синих и серебристых шаров.

Сегодня она проводит у себя вечер, а через неделю собирается побить мировой рекорд. Ну и ну… Чем она стала?

Опустив глаза, она увидела, что Доминик в упор смотрит на нее.

— Я понял, — сказал он. — Понял, что с тобой не так.

Он сел рядом с ней. Слишком близко, пожалуй. Алиса попробовала было осторожно отодвинуться, но на мягкой кожаной кушетке это было не слишком удобно. Поэтому она сидела тихо, положив руки на колени, точно школьница; ну не будет же он ничего делать, когда рядом бегает маленький сын.

Он был так близко, что ей были видны крошечные темные волоски у него на подбородке и доносился запах зубной пасты и стирального порошка. От Ника всегда пахло кофе, лосьоном после бритья и вчерашним чесноком.

Вблизи цвет его глаз оказался шоколадно-коричневым, как у его сына. У Ника они были то светло-карие, то зеленые, смотря как падал свет; вокруг радужки шла тонкая золотая полоска, а ресницы были такими светлыми, что на солнце казались совсем белесыми.

Доминик пододвинулся ближе. Что творилось: директор школы собирался поцеловать ее, и нельзя было даже дать ему пощечину, потому что, скорее всего, она и сама его целовала.

Но нет… Большим пальцем он нажал у нее между бровей. Что это он делает? Это что, какой-то ритуал, принятый у людей средних лет? Ей нужно было ответить тем же?

— У тебя здесь нет морщинки, — сказал он. — Здесь у тебя всегда была маленькая морщинка: как будто ты всегда сосредоточенна или волнуешься из-за чего-то, даже если радуешься. А вот теперь… — Он убрал палец, и Алиса облегченно вздохнула.

— Интересно, ты нарочно говоришь женщине, что у нее всегда морщинка? — почти кокетливо произнесла она.

— Какая разница? С ней ли, без нее ли — ты всегда потрясающая! — Он положил руку ей на затылок и нежно поцеловал.

Ничего противного в этом не было.

— А я все видел!

Перед ним стоял Джаспер, держа свой вертолет за винт. Глаза у него были круглые от восторга.

Алиса прижала ладонь ко рту. Она целовалась с чужим мужчиной. Не только позволила ему поцеловать себя, но и поцеловала его в ответ. Что называется, из спортивного интереса. Из вежливости. Ну, может быть, чуть-чуть он ей нравился, ну самую капельку! Ее обожгло стыдом.

— Вот расскажу Оливии, что мой папа поцеловал ее маму! — сквозь смех проговорил Джаспер.

Он скакал на месте, потрясал в воздухе кулаками, на лице одновременно отражались и восторг, и отвращение.

— Мой папа поцеловал ее маму! — без устали вопил он. — Мой папа поцеловал ее маму!

Ой-ой-ой… И у нее, Алисы, такие же дети? Как бы немного того?

Доминик осторожно прикоснулся к руке Алисы и поднялся. Он схватил Джаспера, поднял его и, крепко ухватив за лодыжки, перевернул вверх ногами. Джаспер зашелся от хохота и выронил свой вертолет.

Алиса смотрела на них в полном замешательстве. Она что, правда поцеловала этого мужчину? Этого застенчивого директора школы? Этого веселого отца?

Может, она так повела себя из-за травмы головы? Да, тут должны быть какие-то медицинские причины. Она была не в себе.

Потом она вспомнила, что ей нечего стыдиться: были же у Ника шуры-муры с этой самой Джиной? Были. Вот они и квиты.

Джаспер заметил, что у вертолета что-то оторвалось, и заверещал, будто ему было страшно больно.

— Что такое? — Доминик перевернул его. — Что такое, парень?

У Алисы снова заболела голова.

Когда уже вернется Элизабет? Как ей нужна Элизабет!

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса

Пока я ехала обратно к Алисе, Джина не выходила у меня из головы. Я теперь часто о ней думаю. Вокруг нее сложилась аура загадочности. Однажды она мне просто надоела.

Не могу точно сказать, почему с самого начала невзлюбила ее. Может быть, просто потому, что она с Майклом, Алиса и Ник составляли очень дружную четверку. Они постоянно толкались друг у друга. Никаких стуков в дверь. Постоянные шутки, смех. Дети ели то там, то здесь. Джина расхаживала по своему участку в одном купальнике — даже без майки или полотенца, совершенно не стесняясь, точно ребенок. Тело у нее было нежное, округлое, загорелое до кофейного цвета. Упругая красивая грудь как магнит притягивала мужские взоры. Смутно помню историю, как однажды они все напились и голыми плескались в бассейне. Совершенно в духе семидесятых годов.

Они с Алисой были живыми, веселыми, игристыми, как шампанское, а я — скучной картонной фигурой. Смех у меня всегда был натужным. И очень быстро оказалось, что Джина узнала мою сестру лучше, чем я сама.

Детей Джина родила через ЭКО. Зная существо дела, она задавала множество грамотных вопросов. Нередко сочувственно гладила меня по руке, каждый раз нежно и мягко целовала меня в обе щеки, и от нее пахло чем-то сладким. Один раз я слышала, как Роджер сказал ей: «До чего же мне нравится, как вы, европейские женщины, целуетесь при встрече!» Говорила, что прекрасно понимает, каково мне приходится. И наверное, понимала, только вот у нее теперь все это было позади. Я сказала бы, ее воспоминания были в розовом цвете, потому что все хорошо закончилось. Вы подумаете, что она вдохновила меня своим примером — тем, что называют «история успеха». Ей, так сказать, удалось перейти минное поле бесплодия. Но я считала ее высокомерной. Легко говорить, что минное поле — это не страшно, если смотреть со стороны, как на нем подрываются другие. Жаловаться Алисе я не могла, потому что наверняка она передала бы все Джине, а та, с высоты своего опыта, сказала бы, что все не так уж плохо, а я только зря ною и разыгрываю мелодраму.

Как-то вечером я позвонила Алисе и сказала, что мы снова потеряли ребенка.

В ту беременность меня ужасно тошнило. Меня мутило каждый раз, когда я чистила зубы. Как-то раз я выскочила из кинозала, потому что от соседки просто разило смесью духов «Опиум» и попкорна. Я тогда думала: ну вот, теперь-то все, мне точно повезло. Ха-ха! И в тот раз все закончилось ничем.

Когда я позвонила Алисе, она ответила со смехом. Было слышно, как Джина, взвизгивая, рассказывает что-то про ананас. Они придумывали рецепты коктейлей для какого-то школьного мероприятия. Конечно, услышав то, что я ей сказала, Алиса перестала смеяться, заговорила со мной печально, но все никак не могла отсмеяться. Оно и понятно: звонит скучная сестра, скучно говорит о скучном выкидыше и только портит все веселье своими плохими новостями с гинекологического фронта. Алиса, наверное, сделала знак Джине, потому что ее смех резко прекратился, словно выключили радио.

Я сказала, что нечего волноваться, что мы поговорим попозже, и отключила телефон. А потом запустила им через всю комнату, так что он вдребезги расколотил красивую вазу, которую я купила в Италии на свое двадцатилетие, бросилась на диван и завыла в подушку. До сих пор мне очень жалко той вазы.

На следующий день Алиса мне не позвонила. А еще через день Мадисон сломала ключицу. Так что мы отвлеклись от моего горя и стали переживать за нее. Мой выкидыш забылся за приготовлением коктейлей с Джиной и случаем с Мадисон. Алиса ни слова не проронила о нем. Я думаю, что она вообще забыла.

По-моему, тогда в первый раз между нами пробежал холодок.

Да, знаю. Мелочно, по-детски, но зато все правда.

17

Клевые заметки классной прабабушки!

Вчера Барб, моя дочь, спросила, чего бы такого мне хотелось на День матери. Знаете, что прежде всего пришло мне на ум?

Сумка для ухода. Это такая специальная сумка, которую надевают на голову, и смерть наступает спокойно, во сне, от нехватки кислорода. Или, может быть, тихая таблетка — абсолютно безболезненное средство покончить с собой. К сожалению, за ней Барб нужно было бы ехать в Мексику, а она считает, что на машине и до Парраматты все-таки далековато.

Представляю себе, как вы все сейчас сердито заворчали у своих экранов. Спокойно! Я сказала ей, что мне хочется новое полотенце для рук и какое-нибудь ароматное мыло.

Я не больна. Насколько мне известно, здоровье мое превосходно. Но как-никак в августе мне стукнет семьдесят пять. Именно в таком возрасте мою мать унес рак. Меня ввергает в ужас даже мысль о том, что придется пройти через такие же унижения. Не столько даже боль, сколько потерю контроля над собой. Сестры будут спрашивать снисходительно: «Ну и как мы сегодня?» Нельзя выбирать, когда есть, когда спать, когда мыться. От одного этого затрясет! Мне будет гораздо легче жить, если в прикроватной тумбочке у меня будет лежать «сумка для ухода» или «тихая таблетка»: я перестану об этом думать и волноваться. Это и правда будет особенный подарок.

В то же время еще восемь человек отказались от автобусной экскурсии в отделение эвтаназии. Оказалось, насчет баров — это была просто болтовня. Джентльмен Икс организовал очень чинный, очень респектабельный круиз по заливу. Все радуются и, кажется, совершенно забыли о том, что в прошлом году на Рождество я организовывала точно такой же. Можно подумать, что этот Икс сам изобрел круиз по заливу.

Нужно сказать, я немного расстроена из-за этого.

А вот новость повеселее: моя красавица-правнучка Оливия участвует в вечере семейных талантов! Не забыть потом вывесить фотографии. Барбара с мужем, Роджером, станцуют нам сальсу. Они спрашивали меня, может ли кто-нибудь заинтересоваться уроками сальсы. Иксу это бы очень подошло, правда? Чем горячее, тем лучше.

КОММЕНТАРИИ

Берил

Ах, Фрэнни, читая ваш пост, я чуть бутербродом не подавилась! Фрэнни, дорогая, вам не кажется, что ваши переживания по этому поводу несколько излишни? Волнуюсь за вас!

АБ74

Решение тут простое. Заведите себе ружье. Легко, просто, пуля в голову — и все! Пиф-паф! Отправляйтесь-ка вместе со всеми в круиз по гавани и забудьте об этом. Напишите мне на почту, если вдруг понадобится дешевое и надежное ружье.

ДорисизДалласа

А вы так и не написали, получил ли Джентльмен Икс предложение выпить вместе.

P. S. И так и не рассказали, как и почему разочаровались в любви.

P. S. И еще: не отвечайте этому АБ74! Он как будто из мафии!

Спортивная мама

Я читаю этот блог с тех пор, как только он появился, и ни разу не писала здесь комментариев, но должна сказать, что этот последний пост на редкость безответствен и аморален. Он мне просто отвратителен. Я ухожу.

Парень из Брисбена

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Фрэнк Нири

Очень жаль, что какой-то идиот из идиотов обидел вас, мисс Джеффри! Но влюбиться никогда не поздно! Я бы с удовольствием вас куда-нибудь пригласил. На танцы? В кино? Куда хотите!

Супербабулька

По большому счету, может быть, и хорошо, что Алиса совсем не помнит, что случилось с Джиной.

Ник!

Алиса рывком села, выпрямилась, сердце колотилось, дыхание сбилось. Она шарила рукой по постели, искала Ника, чтобы разбудить его, рассказать, какой кошмар ей приснился, хотя подробности плохо помнились и даже казались глупыми. Что-то там про… дерево?

Огромное дерево. Ветви на фоне грозового неба…

«Ник?»

Обычно он сразу же просыпался, когда ей снился кошмар, и сонным голосом тут же начинал: «Это сон. Просто страшный сон, успокойся». В голове у нее всегда проскальзывало: «Хороший он будет отец».

Она провела рукой по простыням. Он, наверное, вышел попить водички. А может, еще не ложился?

Ника здесь нет, Алиса. Он здесь больше не живет. Завтра утром он прилетает из Португалии, и ты не будешь его встречать. Может быть, Джина поедет за ним в аэропорт. А ты-то сама! Сегодня целовалась с директором школы! Помнишь? Помнишь? Ну поднапрягись, вспомни свою жизнь, идиотка!

Она хлопнула по выключателю лампы, отбросила простыни и встала с постели. Теперь она уже не заснет, это точно.

Ладно.

Она провела ладонями по ночной рубашке без рукава, гладкой, из шелка цвета устрицы. Должно быть, эта рубашка обошлась в целое состояние. Глупо, что она не помнит, как покупала ее. Хватит! Ей захотелось вспомнить все, и притом сейчас же.

Она прошла в ванную за духами, которыми пользовалась в больнице, щедро обрызгала ими все кругом и глубоко вдохнула. Ей захотелось с головой погрузиться в водоворот воспоминаний.

Запах духов ударил в нос, и ее слегка затошнило. Она ждала, что образы этих потерянных десяти лет встанут в памяти, но ей представлялись лишь незнакомые люди, которые приходили к ней сегодня вечером, живые, как ртуть, карие глаза Доминика, жеманная улыбка матери, обращенная к Роджеру, огорчительные морщинки вокруг рта Элизабет.

Все эти воспоминания были слишком свежи и сбивали с толку. В этом и была главная трудность. Для старых воспоминаний просто не было места.

Она опустилась на холодные плитки ванной и обхватила руками колени. Те, кто сегодня радостно ввалился в ее дом, наливали себе шампанского и закусывали крошечными бутербродами-канапе, которые разносили официанты в белых фартуках — они появились ровно в пять вечера, расположились в кухне и тут же начали работать, — собирались небольшими компаниями у нее во дворе, утопали высокими каблуками в зеленой траве. «Алиса!» — обращались они к ней, как к старой знакомой, приветствовали поцелуями в обе щеки. В 2008 году много целовались в обе щеки. «Ну, как у тебя дела?» Волосы укладывали более плавными и гладкими волнами, чем в девяносто восьмом. От этого головы у всех казались до смешного маленькими.

Говорили о ценах на бензин — и что только можно сказать на эту скучнейшую тему? — ценах на недвижимость, заявках на внедрение и о каком-то политическом скандале. Говорили о своих детях — Эмили, Гарри, Изабелле — так, словно Алиса близко их знала. Шумно шутили о какой-то школьной экскурсии, на которую она будто бы ездила и где все оказалось до смешного перепутано. Серьезными негромкими голосами обсуждали какую-то учительницу, которая никому не нравилась. С ней обсуждали уроки джаз-танца, игры на саксофоне, плавания, репетиции школьного оркестра, школьный праздник, школьный буфет, дополнительный класс для «одаренных и талантливых». От всего этого у нее голова шла кругом. Разговоры были подробные, со множеством имен, дат, сокращений — класс такой-то, учительница такая-то… Две женщины прошептали ей на ухо о каком-то загадочном ботоксе, когда мимо них проходила третья. Алиса так и не решила, была ли это черная зависть или изощренный комплимент.

Доминик был все время рядом, объясняя, что она еще не совсем хорошо себя чувствует и, вообще-то, должна лежать в постели. «Алиса — стойкий оловянный солдатик, это так на нее похоже!» — отвечали ему. Похоже? Как странно… Обычно она с радостью находила повод, чтобы лечь в постель. Собственно говоря, не так уж важно было, что она не вспомнила ни одного человека. Кивки и улыбки хорошо помогали вести диалог, а обстановка на заднем дворе помогала Алисе отвлекаться. Что это растет в углу — овощ? На вечернем ветерке поскрипывали качели — это от их веревок на ладонях у Ореха оставались такие глубокие следы?

Алиса водила пальцами по линиям цементного раствора, который скреплял ряды белых плиток. Начиная ремонт, они с Ником закончили на укладке плитки — это был сорок шестой пункт в списке «Несбыточные мечтания». Она этого совершенно не помнила. Было похоже, что она потеряла тысячи воспоминаний.

Неужели Ник сейчас лежит с Джиной в постели?

Имя Джины всплыло на вечере. Вышло очень неловко. Алиса как раз говорила, точнее, слушала женщину с необыкновенно большими бриллиантами в ушах, и мужчину, которому очень хотелось еще одной мини-самсы, так что он не спускал глаз со сновавших вокруг официантов. Разговор шел о домашней работе и о том, какая это обуза для родителей.

— Три часа ночи, а я сижу, делаю из палочек модель дома первопоселенца для Эрин. И клянусь вам, у меня внутри прямо что-то тикает! — Женщина щелкнула пальцами, и ее бриллиантовые серьги ярко сверкнули.

— Могу себе представить, — вежливо ответила Алиса, хотя как она могла?

Почему эта Эрин сама не делала домашнюю работу? Или почему они не делали ее вместе? Алиса представляла себе, как бы они с дочерью веселились, вдвоем склеивая палочки и попивая горячий шоколад. И потом, Алиса великолепно умела делать такие штуки. Их модель дома первопоселенца была бы лучшей в классе.

— Должны же они понять, что такое дисциплина? — сказал мужчина. — Ведь цель домашней работы именно в этом, правда? Эй! Извините! Это самса там у вас? Ах, кебабы… Да сегодня все легко и просто ищется в «Гугле».

Что еще за «Гугл» такой? У Алисы разболелась голова.

— С «Гуглом» не склеишь из палочек дом первопоселенца! По-моему, помогать им с домашней работой вовсе не нужно!

Женщина посмотрела на Алису, как бы желая взглядом сказать: «Ох уж эти мужчины!» — и Алиса попробовала ответить ей таким же многозначительным взглядом. Она была уверена, что Ник пришел бы ей на помощь.

— Лаура, уж конечно, все сделала бы к тому времени, как ты вернешься с работы, — продолжала женщина. — Помню, раз Джина Бойл сказала, что домашние задания должны быть… Ой, извините, Алиса! — Она замолчала, не договорив, и заметно смутилась. — Я, право, не подумала…

— Вам было так тяжело. — Мужчина быстро, по-братски обнял Алису за плечи. — О, смотрите! Положу-ка я вам еще самсы!

Алиса застыла в ужасе. Неужели все знали, что Ник обманывает ее с Джиной? В чужом для нее кругу это был вовсе не секрет?

Доминик возник как бы ниоткуда и умело вывел ее из затруднения. Она стала привыкать полагаться на него. Она даже поймала себя на том, что ищет его глазами, думает: «Да где же Доминик?» И в то же время представляет, как рассказывает Нику: «Представляешь, этот тип весь вечер вел себя будто он мой кавалер. Как тебе?»

Элизабет с мужем Беном тоже были на вечере, потому что Алиса предупредила: она запаникует, если Элизабет не будет рядом. Бен оказался даже больше и еще сильнее похожим на медведя, чем ей запомнилось. Он выглядел как дровосек, который сбежал из сборника сказок, и прямо-таки выламывался из ряда этих гладколицых мужчин в рубашках, аккуратно застегнутых на все пуговицы и с натренированными в спортзалах торсами. Он, похоже, любил Алису. Сказал ей, что «много думал об их вчерашнем разговоре», добавил: «Но ты, конечно, даже это вряд ли помнишь» — и слегка хлопнул себя по голове. Элизабет поджала губы и посмотрела в другую сторону. «О чем мы говорили?» — спросила Алиса. «Не сейчас», — бросила Элизабет.

Элизабет с Беном в этот раз не слишком много общались с гостями. Они много говорили с Домиником, хотя не были знакомы с ним раньше. Было странно видеть, как Элизабет, с бокалом вина в руке, буквально не отходит от Бена. Обычно на вечерах она без устали сновала от одного человека к другому, как будто была обязана поговорить с каждым.

Было забавно, но Алиса чувствовала себя вполне способной управиться с вечером — без помощи Элизабет, или Доминика, или даже Ника. Да, это было нереально, точно во сне: незнакомые люди, которые, однако, знают, как ее зовут и что у нее со здоровьем. Одна женщина все старалась затащить ее в угол и продолжить разговор, начатый несколько недель назад, о каком-то «тазовом дне». Привычной боязни общения не было. Она как будто заранее знала, как стоять, что делать с руками, как владеть лицом. Она ощущала себя грациозной, живой, непринужденно рассказывала всем, как упала в спортзале, как стала думать, что она на десять лет моложе и ждет первого ребенка. Слова лились сами собой. Она бесстрашно смотрела людям в глаза. Она умудрилась рассказать анекдот. Со стороны казалось, что она совершенно нормальна и освоилась с мыслью, что ей уже почти сорок лет.

Может быть, чувствовала она себя так уверенно потому, что хорошо выглядела. Она выбрала синее платье, обильно вышитое по горловине и подолу. «Ах, Алиса, дорогая, ты всегда одета лучше всех», — пропела ей Кейт Харпер. Чем больше пила Кейт, тем более открытые гласные у нее получались, так что к полуночи она уже говорила как английская королева. Алиса не могла ее выносить.

Все закончилось примерно в час ночи. Доминик ушел в числе последних, целомудренно поцеловав ее в щеку и пообещав позвонить утром. Даже разговора не заходило о том, что он может остаться на ночь, поэтому, возможно, их роман не зашел еще так далеко. Он был исключительно приятным человеком, такого она с удовольствием посоветовала бы подруге, но смехотворна была сама мысль о том, что она могла бы снять перед ним платье.

И потом, он мог быть так скромен потому, что знал: с ней остаются Элизабет с Беном. Может быть, у них очень активная половая жизнь.

Она вздрогнула.

Меньше чем через сутки она увидит детей и Ника, и тогда уж все окончательно встанет на свои места.

На полу в ванной становилось холодно. Она всмотрелась в отражение своего усталого худого лица. Кто ты теперь, Алиса Лав?

Она вернулась в спальню, сделала попытку заснуть, но поняла, что это невозможно. Надо бы выпить горячего молока. Впрочем, не поможет и оно… Никогда не помогало, но сам этот ритуал и сознание того, что ты следуешь советам женских журналов, сами по себе успокаивали и помогали провести время.

Неторопливо идя по прихожей, она заметила, что дверь в незанятую спальню закрыта. Она сделала приятное открытие, что в этой незанятой спальне (раньше это была просто еще одна комната, заваленная всяким хламом) стоят двуспальная кровать, платяной шкаф и лежит гора полотенец. «Я что, жду гостей?» — обратилась она к Элизабет. «У тебя всегда так, — ответила та. — Ты очень организованный человек».

В голосе ее опять послышалась твердость. Алиса не понимала, что это значит. Элизабет начинала раздражать ее.

Пол холла был закрыт ковром, и она чуть не споткнулась на самом верху лестницы, еле успев схватиться за перила. Может, было бы лучше еще раз упасть и удариться головой, чтобы к ней вернулась наконец память в полном объеме.

Она спустилась по лестнице, крепко держась за перила. Внизу она заметила, что в кухне горит свет.

— Привет, — сказала она.

— А, привет… — Элизабет стояла у микроволновки. — Вот, молоко грею. Будешь?

— Буду, спасибо.

— Мне, вообще-то, не очень помогает заснуть.

— Да и мне тоже.

Прислонясь к столешнице, Алиса смотрела, как Элизабет наливает молоко во вторую кружку. На ней была огромная мужская майка — наверное, Бена. В своей длинной шелковой рубашке Алиса чувствовала себя очень чопорно.

— Как самочувствие? — осведомилась Элизабет. — Что с… памятью?

— Так же. Ничего не помню ни о детях, ни о разводе. Хотя я и додумалась, что это как-то связано с Джиной.

— Как это понимать? — Элизабет удивленно посмотрела на нее.

— Не нужно меня оберегать. Я поняла, что Ник изменял мне с Джиной.

— Ник? С Джиной?

— А разве нет? Об этом, кажется, все знают.

— Для меня это ново, — сказала потрясенная Элизабет.

— Может, сейчас в одной постели спят, — непринужденно бросила Алиса.

В микроволновке зазвонил звонок, но Элизабет не шевельнулась.

— Это вряд ли, — произнесла она.

— Почему?

— Потому что ее больше нет с нами.

18

— Вот как… — только и смогла сказать Алиса и, помолчав, продолжила: — Но ведь не убила же я ее? Из ревности? Ведь меня бы тогда посадили? Или, может, я как-то отделалась?

— Нет, ты ее не убивала, — недобро рассмеялась Элизабет и нахмурилась. — Говоришь, помнишь, что у Ника с Джиной что-то было?

— Не очень, — призналась Алиса.

Все стало очень ясно. У нее отлегло от сердца. Вот почему все начинали говорить сочувственно, едва вспомнив Джину, — потому что она умерла! И никакого романа не было и в помине! Ей стало и легко, и стыдно перед Ником. «Конечно не было, дорогой, ничего не было, и я тебя ни в чем не подозревала, ни секундочки!»

А если ничего не было, может быть, и Джина была хорошим человеком. И значит, ужасно, что она умерла.

Элизабет вынула кружки с молоком из микроволновки, поставила их на журнальный столик, зажгла свет. Гелиевые шары, которые надул Доминик, так и болтались у потолка. На подоконнике стояли два бокала с недопитым шампанским, рядом лежала горка деревянных палочек от куриных кебабов.

Алиса уселась на кожаной кушетке, скрестив ноги и натянув рубашку на колени.

— От чего умерла Джина?

— Это был несчастный случай. — Элизабет крутила пальцем по ободку кружки с молоком, не глядя Алисе в глаза. — Дорожная авария, по-моему, примерно год назад.

— Я переживала?

— Она была твоей лучшей подругой. По-моему, тебя это просто сокрушило. — Элизабет сделала большой глоток и быстро поставила кружку на столик. — Горячее…

Сокрушило… Убийственное слово. Алиса тоже глотнула молока и обожгла язык. Было очень непривычно думать, что ее могла «сокрушить» смерть какой-то незнакомой женщины, которая — вот странность! — имела самое непосредственное отношение к ее разводу. Она совершенно не знала, как переживают сокрушение. Ничего такого ужасного в ее жизни не случалось. Отец умер, когда ей было шесть лет, и в памяти сохранилось лишь ощущение полного смятения.

Мать рассказала ей как-то, что Алиса несколько недель подряд, не снимая, носила старый отцовский джемпер и, когда Фрэнни все же стянула его через голову девочки, та брыкалась, лягалась и визжала. Алиса ничего такого не помнила. А помнила она, как на поминках, после похорон, ее отчитала партнерша матери по теннису за то, что Алиса сунула палец в торт, а Элизабет, делавшей то же самое, и притом гораздо чаще, все сошло с рук. Горе и сокрушение не запомнились, а несправедливость из-за торта навсегда врезалась в память.

Вечером, накануне свадьбы, она горько рыдала в постели из-за того, что отец не поведет ее к алтарю. Ее озадачили тогда эти неожиданные слезы, и она приписала их обстановке, нервной, как перед любой свадьбой. Она переживала, не фальшивы ли эти слезы, не вызваны ли они мыслями, что она должна вести себя именно так, хотя на самом деле даже не представляла себе, что это такое — жизнь с отцом. И в то же время ей было радостно, ведь слезы значили, что она все-таки смутно помнила отца, тосковала без него, и она заплакала сильнее, вспомнив, как, бреясь в ванной, он всегда напускал ей в ладони целую шапку белоснежной пены для бритья, а она размазывала ее по своей мордашке, как это было мило, трогательно, и она очень надеялась, что назавтра парикмахер поправит ей челку, потому что с неопрятной челкой она становилась похожей на вомбата. Но, увы и ах, она была страшно суеверной и, положа руку на сердце, волновалась куда больше из-за волос, чем тосковала по мертвому отцу. Под лавиной эмоций она в конце концов заснула, так и не разобравшись, из-за чего они были — из-за отца или из-за волос.

Теперь она переживала настоящую взрослую тоску по женщине, которую звали Джина.

— Ты это видела, — спокойно сказала Элизабет.

— Что я видела?

— Как погибла Джина. Вы ехали как раз за ней. Как же это было для вас ужасно! Представить не могу…

— На углу Роусон-стрит и Кинг-стрит? — перебила Алиса.

— Да. Ты помнишь?

— Не совсем. Скорее, помню ощущение… Со мной уже два раза было: как только вижу тот угол — сразу чувствую что-то тяжелое, кошмарное.

Теперь, когда ясно, что это значит, отпустят ли ее эти чувства?

Она не знала, хотела ли помнить, как прямо перед ней кто-то погибает в аварии.

На несколько секунд стало тихо — они молча пили молоко. Алиса взялась за нитку одного из шариков и потянула на себя. Она смотрела, как он запрыгал, и вспоминала розовые связки шаров, сердито плывшие в грозовом небе.

— Розовые шары… — сказала она Элизабет. — Помню розовые шары и страшное горе. Это как-то связано с Джиной?

— Это ты вспоминаешь ее похороны. Вы с Майклом, ее мужем, устроили так, что с ее могилы выпустили эти шары. Это было очень красиво. И очень печально…

Алиса попробовала представить, как разговаривала о шарах с убитым горем вдовцом по имени Майкл.

Майкл… Это имя было написано на визитной карточке, хранившейся в ее кошельке. Значит, Майкл Бойл, физиотерапевт из Мельбурна, был мужем Джины. Вот почему на обороте карточки он написал о «хороших временах».

— Джина погибла перед тем, как мы с Ником расстались?

— Да, примерно за полгода до того. Год у тебя выдался тяжелый.

— Похоже…

— Жалко мне тебя…

— Ничего. — Алиса виновато взглянула на нее, опасаясь, что выглядит так, будто жалеет сама себя. — Я даже не помню Джину. Как и развод.

— Тебе все же придется встретиться с неврологом, — сказала Элизабет, но без всякой убежденности, как будто желая быстрее закончить скучный разговор.

Они снова замолчали; в тишине было слышно только, как побулькивает вода в бассейне.

— Я что, должна кормить этих рыб? — осведомилась Алиса.

— Не знаю. По-моему, это должен делать Том. Мне кажется, больше никому не разрешается к ним даже прикасаться.

Том… Светловолосый малыш, который сердито говорил с ней по телефону. Она подумала, что с ним придется встречаться, и ей стало страшно до жути. Он заведовал рыбами. У него были обязанности, какое-то мнение. У всех троих детей должно быть какое-то мнение. Что-нибудь они думают и об Алисе. Вполне может быть, что она им не очень-то нравится. Возможно, она была слишком строга. Возможно, они ее стыдились. Она могла как-нибудь нелепо одеваться, когда ездила забирать их из школы. Может быть, им больше нравилось, когда это делал Ник. Может быть, они винили ее, что Ник уехал.

— Какие они? — спросила она.

— Кто — рыбы?

— Нет, дети.

— А-а, дети… Очень хорошие.

— Но расскажи мне о них! Опиши, у кого какой характер.

Элизабет открыла рот и снова закрыла.

— Глупо мне рассказывать тебе о твоих же детях. Ты знаешь их гораздо лучше меня.

— Я даже не помню, что родила их.

— Знаю. Но в это так трудно поверить… Выглядишь ты совершенно так же, как раньше. Я так и жду, что память вот-вот вернется к тебе и ты, наоборот, будешь просить меня: «Ну, только не рассказывай мне о моих же детях!»

— Ну пожалуйста, — попросила она сестру.

— Хорошо, хорошо. — Элизабет взяла ее за руки. — Попытка не пытка. Так. Мадисон. Мадисон… Нет, у мамы получится гораздо лучше. Она гораздо чаще меня с ними видится. Спроси лучше ее.

— Как это? Ведь ты же знаешь моих детей! Я подумала… Да, я подумала, что ты лучше всех их знаешь. Ты первой принесла мне подарок. Такие крошечные носочки…

После того как они с Ником разложили на столе положительные тесты на беременность, первый звонок Алиса сделала Элизабет. Она так обрадовалась… Она заявилась к ним с шампанским («Нам с Ником, не тебе!»), книжкой «Чего ждать, когда ждешь ребенка» и теми самым носочками.

— Правда? — отозвалась Элизабет. — А я и забыла совсем. — Она поставила кружку на столик и взяла стоявшую на нем фотографию в рамке. — Когда дети были совсем маленькие, я часто их видела. Я их просто обожала. Ну и сейчас обожаю, конечно. Только сейчас вы все ужасно заняты. У детей куча дел. Они ходят в бассейн. Оливия занимается танцами и нетболом. Том играет в футбол, Мадисон — в хоккей. А дни рождения! Они все время ходят на дни рождения. У них прямо-таки бурная светская жизнь. Помню, когда они были совсем маленькие, я всегда знала, кому что дарить на день рождения. Они так нетерпеливо разрывали бумагу… А теперь нужно сначала позвонить тебе, а ты уже говоришь мне, в каком магазине что купить. Или сама покупаешь, а я отдаю тебе деньги. И потом ты велишь им послать мне благодарственную открытку: «Дорогая тетя Либби, спасибо тебе за то-то и то-то…»

— Благодарственную открытку… — повторила Алиса.

— Да, знаю, знаю: они приучаются к хорошим манерам и так далее, но все равно я терпеть не могу эти благодарственные открытки. Так и слышу, как дети ноют, когда их усаживают и заставляют что-то выдумывать. Я, когда их читаю, чувствую себя старой-престарой теткой.

— Ой, извини…

— Не беда! Не могу поверить, что жалуюсь на эти несчастные открытки. Я просто становлюсь старой каргой. Заметила?

— Скорее это я становлюсь… — Алиса запнулась, не найдя слова, чтобы описать, кем она теперь, казалось, стала. Может, невыносимой?

— Ну что ж, — непринужденно произнесла Элизабет, — о твоих детях… Мадисон — это Мадисон.

Сказав это, она тепло улыбнулась.

«Мадисон — это Мадисон». За этими словами вставал целый мир воспоминаний. Страшно подумать, что они могут ничего не говорить Алисе.

— Мама всегда говорит: «И откуда только она у нас взялась?» — продолжала Элизабет.

— Ага… — произнесла Алиса. Пока она мало что понимала.

— С самого раннего детства она была такой. Знаешь, она очень сильно все переживает. Перед Рождеством ее чуть ли не трясло от волнения, а потом она не могла успокоиться оттого, что оно прошло. Бывало, она садилась в уголок и плакала, что следующего Рождества нужно ждать целый год. Что еще? С ней постоянно что-нибудь случается. В прошлом году она не заметила стеклянные двери и ей наложили сорок два шва. Это было очень больно. Крови было очень много. Том вызвал «скорую», а Оливия упала в обморок. Я и не думала, что пятилетний ребенок может упасть в обморок. Но Оливия очень боится вида крови. Вернее сказать, боялась. Не знаю, как сейчас… И все-таки она страшно обрадовалась, когда мама подарила ей форму медсестры, чтобы играть в больницу, так ведь?

Алиса посмотрела на нее без всякого выражения.

— Извини, — смущенно сказала Элизабет. — Просто не могу представить, как это должно быть странно, все время забываю!

— Расскажи мне еще что-нибудь об Орехе. Ну то есть о Мадисон.

— Она любит готовить. Вернее, я думаю, что пока еще любит. По-моему, в последнее время она как-то не в настроении. Она даже выдумывала свои рецепты, и очень даже хорошие. Только вот после нее кухня выглядела как после взрыва бомбы, потому что убирать за собой она не очень любила. Да еще в этих кухонных делах она вела себя как примадонна. Если не получалось именно то, что она задумала, она начинала рыдать. Я сама видела, как в мусорное ведро полетел трехслойный шоколадный торт, который она долго чем-то украшала. Ты просто взорвалась.

— Я? — недоуменно спросила Алиса, не понимая, как освоится с этой новой стороной себя самой.

Она никогда не взрывалась, скорее готова была надуться от обиды.

— Ты, по-моему, специально ездила в магазин, чтобы купить все для этого торта, поэтому я тебя прекрасно понимаю.

— Мадисон похожа на «чекушек», — произнесла Алиса.

Ей никогда не приходило в голову, что ее собственное дитя могло унаследовать гены сестер Ника. Почему-то казалось, что ее дочь будет миниатюрной копией ее же; этакой новенькой Алисой, которую со временем можно будет еще усовершенствовать, разве что — для интереса — глаза у нее будут такие же, как у Ника.

— Нет, не похожа она на «чекушек», — решительно сказала Элизабет. — Мадисон сама по себе.

Алиса прижала ладони к животу и вспомнила, как безумно они с Ником любили Орешка — чистой, простой, почти нарциссической любовью. А теперь оказывалось, что Орешек поранилась о стеклянную дверь, выбросила торт и из-за этого Алиса взорвалась. Все оказывалось гораздо сложнее и запутаннее, чем она себе представляла.

— А Том? Он какой?

— Очень сообразительный. Иногда просто удивительно остроумный. А еще очень недоверчивый. Его вокруг пальца не обведешь — сразу лезет в Интернет и все проверяет. Если уж он чем-то заинтересуется, то разузнает все досконально. Одно время он просто с ума сходил по динозаврам. Потом по американским горкам. Сейчас не знаю, чем он увлекся. Учится хорошо, его хвалят, и он староста класса — так, кажется, это называется.

— Вот и хорошо.

— После Мадисон этот ребенок — просто успокоительное.

— То есть?

— У Мадисон в школе вечно все не так. Как ты выражаешься, «проблемная девочка».

— Верно.

— Но, мне кажется, ты держишь руку на пульсе. Последнее время ни о каких драмах я не слышала.

Драмы… У нее, Алисы, в жизни были драмы…

— И наконец, Оливия. Она из тех, кого все просто обожают. Когда она была еще совсем маленькой и мы ходили с ней гулять, тебя останавливали на улицах и засыпали комплиментами. Даже серьезные бизнесмены, которые вечно куда-то спешат, и те расплывались в улыбке, когда замечали ее. Как будто ты прогуливаешься с кинозвездой, честное слово! Она и осталась такой — милой. Мы все ждем, когда она превратится в чудовище, но пока этого не произошло. Она всех любит — может быть, даже чересчур. Помню, мы как-то застали ее в кухне: она сидела на корточках, говорила кому-то: «Ах ты, мой маленький». Мы пригляделись, и оказалось, она гладила таракана. Мама тогда чуть в обморок не упала! — Элизабет замолчала и зевнула во весь рот. — Ты бы, наверное, рассказала о них иначе, — сказала она, как будто защищаясь. — Ты же все-таки их мать.

А Алиса вспоминала, как впервые обратила внимание на Ника. На ней был полосатый фартук, она сидела на высокой табуретке за длинным столом, собираясь приступить к изучению тайской кухни. Подруга Софи тоже должна была прийти, но подвернула ногу и поэтому пропустила первое занятие. Ник пришел с какой-то девушкой; сначала Алиса приняла ее за подругу, но потом оказалось, что это была самая чокнутая из его сестер — Дора. Они оба смеялись, и Алису, только что ставшую одинокой, это очень рассердило. Вот тебе — веселая, счастливая влюбленная пара. Она вспомнила, как встретилась глазами с Ником, который оглядывался в поисках свободного места. Дора в это время сосредоточенно смотрела в потолок: ее чем-то привлек вращавшийся вентилятор. Ник вопросительно приподнял кустистые брови, и Алиса, вежливо улыбнувшись в ответ, подумала: «Давайте, голубки, садитесь, поговорим о чем-нибудь скучном».

На передних рядах тоже было свободное место. Если бы они не встретились глазами, если бы она уткнулась в рецепт рыбного пирога, лежавшего перед ней на столе, или если бы Софи шагнула на пару сантиметров левее и не подвернула бы ногу, попав в колдобину, или если бы они пошли на курсы дегустаторов вин, на которые почти уже собрались, то эти три ребенка никогда не появились бы на свет. Мадисон Лав… Томас Лав… Оливия Лав… Три человека, каждый уже со своим характером, причудами и историями.

Как только Ник поднял на нее свои кустистые брови, все три ребенка получили разрешение. Да, да, да! Вы будете существовать.

Алису переполняло ликование. Да, конечно, каждую секунду на свет появляется множество младенцев, и ничего особенного в этом нет, но все же… Почему они не светились от радости каждый раз, когда просто смотрели на этих детей? Почему они вообще задумали расходиться?

— Так что, мы с Ником сейчас спорим из-за опекунства?

Какое взрослое и чужое слово…

— Ник хочет, чтобы половину времени они проводили с ним. Мы не знаем, как он это устроит, ведь он работает чуть ли не круглыми сутками. Как они говорят, ты всегда была у них «главной сиделкой». Но все это обернулось… Да, все это обернулось очень грязно. Наверное, когда разводятся, всегда так.

— Но неужели Ник думает… — От боли Алисе было трудно говорить. — Думает, что я плохая мать?

А была ли она хорошей матерью?

— Если он думает так, — Элизабет вздернула голову, блеснув глазами, как та, прежняя Элизабет, — то очень заблуждается, и мы найдем сколько угодно свидетелей, которые выступят в суде и докажут противоположное. Ты просто прекрасная мать. Не переживай. Он не выиграет. У него нет ни единого шанса. Уж не знаю, что он хочет доказать. Свою силу, может быть…

Алисе было непросто: Элизабет яростно защищала ее, и это было приятно, но в то же время и Ника она в чем-то понимала. Элизабет всегда относилась к Нику с большой симпатией. Когда Алисе и Нику случалось спорить, Элизабет всегда оказывалась на его стороне. Как она выражалась, он был настоящей ловушкой.

Элизабет накручивала себя все больше:

— Я вот что хочу сказать… Это глупо, ужасно глупо. Он понятия не имеет, что значит сидеть с детьми. Готовить он не умеет. К стиральной машине, по-моему, ни разу в жизни не подходил. Он все время в разъездах. И вообще, он…

Алиса жестом остановила ее. Она не могла слышать, как Элизабет бранит Ника.

— Ему, наверное, противно было думать, что он становится воскресным папой, как когда-то его отец. Он очень не любил, когда отец, Роджер, возил его с сестрами куда-нибудь. Он вспоминал, что Роджер очень старался — можно себе представить — и что это было неловко, непривычно, а сестры все время ссорились и без всякого стеснения пользовались его кредитной карточкой. Стоит нам войти в ресторан и заметить одинокого мужчину с детьми, как Ник говорит: «Разведенный», и его даже передергивает. То есть передергивало. Десять лет назад… Он хотел каждый вечер приезжать к детям, — продолжала она, постаравшись справиться со своим голосом, — знать, как у них дела в школе, вместе готовить завтрак по выходным. Он много об этом говорил. Было похоже, что он хочет наверстать то, чего у него не было в детстве, и мне нравилось, когда он так говорил, потому что и у нас в нашем детстве тоже не было отца. Он очень романтично представлял себе, какая у нас будет семья. Да не только он, но и я. Не могу поверить… не могу поверить… — Она умолкла, будто обессилев.

Элизабет подошла, села на диван рядом, осторожно обняла ее за плечи и задумчиво сказала:

— Может быть, и хорошо, что ты потеряла память. Теперь ты можешь посмотреть на все объективнее и твоему разуму не помешает то, что случилось за эти десять лет. А когда к тебе вернется память, ты уже будешь смотреть на все по-новому и вы с Ником сумеете договориться без всяких ссор.

— А если память так и не вернется?

— Вернется, обязательно! Ты же понемногу вспоминаешь.

— Может быть, мое прежнее «я» прислали из прошлого, чтобы отменить развод, — колеблясь, произнесла Алиса. — Может быть, память ко мне не вернется, пока я этого не сделаю.

— Возможно! — чересчур оживленно поддержала ее Элизабет, помолчала, а потом добавила: — А Доминик был неплох. Совсем неплох…

Алиса думала, как позволила Доминику целовать себя на этом самом диване, и ее душил стыд.

— Он совсем даже неплох. Просто он — не Ник.

— Да. Он очень отличается от Ника.

Что бы это значило? Ей что, нужно было обидеться за Ника? Но ей вовсе не хотелось втягиваться в обсуждение их достоинств и недостатков, как будто речь шла о женихах. Ник был ее мужем, и она перевела разговор:

— Если уж говорить о мужчинах, то мне понравился Бен.

— Забавно ты говоришь, будто только что познакомилась с ним.

— Что Бен имел в виду, когда говорил, что думал о нашем вчерашнем разговоре?

Алиса знала, что в предмете их разговора заключалось противоречие; пора было наконец разобраться, что стояло между ней и Элизабет.

— Воды хочешь? — Элизабет зевнула и потянулась.

— Нет, спасибо.

— А я хочу.

Она поднялась и прошла в кухню. Алиса следила за ней глазами и думала, не притворилась ли сестра, что не слышит ее вопроса.

Элизабет вернулась со стаканом воды и уселась на кресло перед Алисой.

— Поздно уже.

— Либби…

— В четверг, — Элизабет вздохнула, — до того как это с тобой случилось, Бен приехал к тебе, чтобы помочь с машиной. Только вот, по-моему, ничего с твоей машиной не случилось. Это была просто отговорка.

Ой-ой-ой… Что же она наделала? Алиса выпрямилась на диване и почувствовала, как запылали щеки. Не покушалась же она на мужа своей сестры? Этого не могло быть хотя бы потому, что он был просто огромен. Что, порвав с Ником, она пустилась во все тяжкие?

— Ты угощала его своими банановыми кексами. Он их просто обожает.

Вот это да…

— И кексы были на сливочном масле. Я запрещаю ему есть масло. Ты же знаешь, у него повышенный холестерин. А ведь ты всегда заботишься о здоровье.

Она соблазнила мужа сестры сливочным маслом! Сердце у Алисы заколотилось как бешеное.

— А потом ты произнесла перед ним небольшую речь.

— Какую еще речь? — слабым голосом спросила Алиса.

— О том, почему нам нужно перестать делать ЭКО и задуматься об усыновлении. У тебя были какие-то брошюрки, заявки, адреса сайтов. Ты сама это все нашла.

Алиса несколько секунд не могла ничего сообразить. В воображении нарисовалась страшная картинка: она поднимается наверх, чтобы «привести себя в порядок», спускается вниз в красном белье и…

— Усыновление, — в смятении произнесла она.

— Вот именно. Ты предлагала нам отправиться в какую-нибудь страну третьего мира, как Джоли с Питтом, и раздобыть себе какую-нибудь хорошенькую сиротку.

— Как это было самонадеянно! — произнесла Алиса, замерев от счастья, что она не соблазняла Бена. — Как навязчиво, противно!

«Но, — подумала она, — разве усыновление — плохая идея?»

— Ну так вот, — продолжала Элизабет, — я просто взбесилась. Когда Бен вернулся домой и все мне рассказал, я позвонила тебе, и мы сильно повздорили из-за этого. Как ты выразилась, настала пора «посмотреть правде в лицо».

— Я что, на самом деле так сказала?

— Ну да.

— Извини.

— Ничего страшного. Я думаю, ты нашла точное слово. Но прозвучало это так, как будто ты считаешь меня полной дурой. Как будто бы ты ни за что не завела дело так далеко. Как будто бы у тебя хватило ума не терпеть выкидыш за выкидышем. Как будто я… ну, не знаю… ну, как будто бы я чересчур эмоционально ко всему этому относилась.

— Прости, — повторила Алиса. — Прости меня…

— Ты этого даже не помнишь. Как только вспомнишь, сразу же почувствуешь себя иначе. Да и я тебе много гадостей наговорила.

— То есть?

— Ну что я буду их повторять! Я и не хотела ничего такого говорить. Но тогда я просто сорвалась.

Они помолчали.

— Джоли и Питт — это твои друзья? — спросила Алиса потом.

— Это Брэд Питт и Анджелина Джоли, — хмыкнула Элизабет. — Ты и все сплетни о знаменитостях забыла.

— Я думала, Брэд Питт был помолвлен с Гвинет Пэлтроу.

— О, да это было тысячу лет назад. С тех пор он успел жениться на Дженнифер Энистон и развестись с ней, а Гвинет родила дочку и назвала ее Эппл.[1] Я не шучу — Эппл!

— Ах вот оно что… — Алисе стало почему-то грустно из-за Брэда и Гвинет. — А на фотографиях у них был такой счастливый вид!

— На фотографиях у всех счастливый вид.

— А Билл и Хиллари Клинтон? Они не расстались?

— Ты имеешь в виду — после той истории с Левински? — уточнила Элизабет. — Нет, не расстались. Об этом все уже давно забыли.

Алиса посмотрела на Элизабет и быстро произнесла:

— Так я правильно поняла: ты против усыновления?

— Несколько лет назад я подумала бы об усыновлении. — Элизабет болезненно улыбнулась. — Но Бен даже слышать об этом не хотел. Он всегда возражал из идейных соображений, потому что и его самого ведь тоже усыновили, и его мать… Тут все сложно. Его детство счастливым не назовешь. Моя очаровательная свекровь говорила ему, что родной матери было не на что его содержать, поэтому Бен начал копить деньги. Он подумал: когда соберется сотня, он напишет маме, что теперь может содержать себя, так что пусть она приезжает и забирает его. Каждый день рождения он опрометью несся к почтовому ящику, надеясь, что, может быть, в этом году мама все-таки пришлет ему открытку.

Он считал свои детские фотографии безобразными — он был смешной такой мальчишка — и думал, что, может быть, маме не понравилось, как он выглядел, когда родился. Ему всегда казалось, что родителям хотелось мальчика постройнее, поаккуратнее. Все свое детство он тщательно прибирал свою комнату, почти ничего не говорил и чувствовал себя нежеланным гостем в собственном доме. У меня просто сердце болит, когда я начинаю об этом думать. Ты говорила, что Ник хотел быть хорошим отцом, чтобы обеспечить своего отца в старости, — вот в этом Бен очень напоминал его. Он хотел собственного ребенка. Чтобы этот ребенок походил на него всем — глазами, сложением. И я очень хотела дать ему то, к чему он так стремится. Очень, очень хотела…

— Ну конечно.

— Вот поэтому я всегда уважала взгляды Бена на усыновление.

— Могу себе представить.

Элизабет сухо улыбнулась.

— Что такое?

— В четверг ты сказала Бену, что ему нужно себя перебороть.

— Перебороть? Как это?

— Перебороть насчет усыновления. Ты говорила, что много кто не ладит с родными родителями, что это лотерея, но что тот, кому мы с Беном станем родителями, как говорится, сорвет банк. Кстати, спасибо, это было очень мило с твоей стороны.

— Не за что, — ответила Алиса, радуясь, что попала в точку. — Но Бен, наверное, не обрадовался, что я это сказала.

— В том-то все и дело! Вчера, когда я вернулась домой после обеда, он сказал, что долго думал о твоих словах и считает, что ты права. Нам нужно кого-нибудь усыновить. Он прямо разволновался. Получается, пять лет назад мне нужно было сказать ему всего лишь: «Перебори себя». Вот глупая, не догадалась! И нечего было плясать вокруг его тяжелого детства.

Алиса пробовала представить себе, как, угощая этого большого, похожего на медведя человека банановыми кексами, говорит ему: «Перебори себя». Банановые кексы… По какому же рецепту она их делала? Значит, у нее должны быть и формы…

Она никогда и ничего не думала о том, как Элизабет следует организовать свою жизнь. Элизабет же имела тысячу мнений, как следует жить Алисе. И это было хорошо — ведь она была старшей сестрой. Она обязательно должна была быть сообразительной, властной, платить вовремя налоги, отгонять машину на техосмотр, делать карьеру. А вот Алиса, наоборот, не могла не быть чудно́й, безнадежной, не могла не смеяться над мотивирующими картинками Элизабет — со всеми этими горными вершинами и восходами солнца. Сейчас, раздумывая обо всем, она понимала, что это Элизабет заставила ее вместе с Софи пойти на курсы тайской кухни, а не тратить время и не убиваться из-за того бывшего бойфренда.

А теперь заставлять приходилось Алисе.

— Так если Бен задумался об усыновлении, может быть, это и хорошо? — с надеждой спросила она.

— Нет, не хорошо, — твердо произнесла Элизабет и выпрямилась.

«Приехали», — подумала Алиса.

— Совсем даже не хорошо. Ты, Алиса, не знаешь, о чем говоришь.

— Но ведь…

— Сейчас уже поздно. Мы почувствовали это слишком поздно. Ты, кажется, не понимаешь, что усыновление — это очень долго. Ты не представляешь, через что нужно пройти. Ведь это тебе не заказ онлайн сделать, и мы — не Брэд с Анджелиной. Нам нужно одолеть множество препон и заплатить несколько тысяч, которых у нас нет. Это все занимает не один год, очень напрягает и не складывается, у меня просто сил никаких нет. Нет, хватит с меня… Когда мы получим наконец ребенка, нам обоим будет под пятьдесят. Я уже устала, не имею ни малейшего желания иметь дело с бюрократами, убеждать, что я буду хорошей матерью, рассказывать, сколько мы зарабатываем, и так далее и тому подобное. Уж не знаю, с чего это вдруг ты так заинтересовалась моей жизнью, но только ты опоздала.

— Это я-то ни с того ни с сего заинтересовалась?

Алисе стало больно, захотелось защититься, но вот только у нее не было никаких фактов. Она не могла этому поверить. Жизнь Элизабет интересовала ее всегда.

— Ты хочешь сказать, раньше она была мне безразлична?

— Конечно нет. — Элизабет шумно выдохнула, сдулась, точно шарик, и откинулась на спинку кресла.

— Зачем же ты тогда это сказала?

— Не знаю. Иногда я это чувствовала. Ладно, беру свои слова назад.

— Мы же не в суде.

— А я и не говорю про суд. Впрочем, ты и сама могла бы сказать обо мне то же самое. К детям я теперь отношусь не так, как раньше. Я могла бы сделать для тебя гораздо больше и после Джины, и после Ника. Но ты всегда такая… Я даже не знаю. Занятая, самодостаточная… — Она зевнула и закончила: — Все. Забудь.

— Что же все-таки не так между нами? — спокойно спросила Алиса, внимательно глядя на ее незнакомые руки в морщинках.

Ответа не последовало. Алиса подняла взгляд и увидела, что Элизабет опустила веки и оперлась головой о спинку кресла. Вид у нее был измученный и грустный.

— Пойдем… — произнесла она, не открывая глаз. — Ложиться пора.

19

Воскресенье, вечер, половина шестого. Через полчаса Ник привезет детей.

У Алисы противно ныло в желудке; она волновалась, как перед первым свиданием.

Она надела хорошенькое платье в цветочек, чуть подкрасилась, взбила волосы, чтобы походить на добропорядочную мать, но потом вдруг решила, что это перебор. Скорее всего, в обычной жизни она не одевалась как на маскарад — в стиле домохозяек пятидесятых годов. Поэтому она кинулась наверх, смыла макияж и торопливо, через голову, сдернула платье. Разыскала джинсы, белую майку, пригладила волосы. Никаких украшений, только браслет, подарок Ника, и обручальное кольцо, которое она нашарила в самой глубине шкафа, рядом с перстнем бабушки Лав. Она удивилась, почему не вернула его. Разве при разводе его не срывают с пальца и в припадке ярости не швыряют в мужчину?

Она посмотрелась в зеркало спальной. Так было куда как лучше, свободнее, непринужденнее — пусть даже лицо у нее бледное и очень старое. Одолевало сильнейшее искушение как следует пощипать себя, похлопать, чтобы понять, отчего так преобразилось ее лицо. В субботу вечером, дома, она, конечно же, не красилась.

До того, днем, когда Элизабет с Беном отправились домой, Алисе неожиданно пришло в голову, что она, похоже, должна накормить этих троих детей. Она позвонила матери, спросила, что сделать на ужин, и объяснила, что хочет побаловать их любимыми блюдами. Барб минут двадцать посвящала ее в пищевые причуды каждого начиная с самых первых дней их жизни: «Помнишь, как Мадисон вдруг заделалась вегетарианкой? Ну, понятно, это случилось как раз тогда, когда Том никаких овощей в рот не брал. Оливия, само собой, оказалась на распутье: есть ли ей только овощи, как Мадисон, или не есть их совсем, как Том! Когда дело доходило до еды, ты просто волосы на себе рвала!» Как следует поломав голову, Барб в конце концов посоветовала сделать гамбургеры по-домашнему: «По-моему, очень неплох тот твой рецепт из кулинарной книги „Хат фаундейшн“. На прошлой неделе ты жаловалась, что эти гамбургеры тебя просто достали, но дети жить без них не могут. Я не сомневаюсь, что ты это помнишь. Помнишь же, дорогая? Ведь всего неделя прошла!»

Алиса нашла кулинарную книгу, которая открылась как раз на нужной странице с рецептами. Все необходимое нашлось в холодильнике и буфете, которые, к ее удивлению, ломились от припасов. Этого хватило бы, наверное, на сотни голодных детей. Прокручивая мясо для фарша, она поймала себя на том, что совсем не смотрит в кулинарную книгу. Казалось, она наизусть знала, когда добавлять две моркови, когда — один цуккини, когда — два яйца. Налепив котлет, она положила их в холодильник, достала из морозильника готовые булочки, сделала зеленый салат. Будут его дети? А кто же их знает? Если что, они с Ником съедят. Он ведь останется на ужин? Не может же он просто высадить детей и уехать? Но она с ужасом думала, что, наверное, именно так и поступают разведенные родители. Придется, наверное, просить его остаться. Даже умолять, если будет нужно. Ей нельзя сейчас быть одной с детьми. Это даже небезопасно. Она понятия не имела, как правильно поступать. Ну вот, например, как они купаются? Самостоятельно? Читала ли она им сказки? Пела ли песни? Когда укладывала спать? И как это делала? Мать предложила приехать и помочь с детьми, но Алиса не хотела говорить об этом Нику.

Она спустилась вниз и прошлась по своему красивому сияющему дому. Около полудня явились две горничные со швабрами и тряпками, вежливо спросили, как прошел вечер, и включили свои пылесосы. Они мыли, чистили, драили, а Алиса рассеянно бродила по дому, чувствовала себя страшно неловко и совсем не понимала, каких действий от нее ожидают. Как быть? Начать помогать? Или, наоборот, не мешать? Давать указания? Спрятать ценности? Она уже приготовила кошелек, чтобы дать им, сколько они попросят, но о деньгах не было сказано ни слова. Они попрощались до четверга, сказали, что придут в обычное время, и удалились, вежливо помахав руками. Она закрыла за ними дверь, вдохнула запах полировки для мебели и подумала: «Я — женщина, у которой есть плавательный бассейн, кондиционеры и уборщицы».

Она осмотрелась в кухне, и взгляд ее упал на полку с винами. Надо открыть одну — пусть подышит, пока Ник едет. Она выбрала бутылку, пошла за штопором и тут увидела, что в бутылке нет пробки. Крышка была простая, закручивающаяся. Смешно… Запах вина защекотал ноздри, и она, не отдавая себе отчета, налила полный стакан. Глубоко вдохнула. Внутренний голос вопросил с укором: Ты что делаешь, больная? И тут же появилась другая мысль: Ого, ежевичное!

Вино скользнуло в горло, и она мельком подумала, не превращается ли в алкоголичку. Еще не было и шести. Вина она никогда особенно не жаловала. Но именно это казалось привычным, знакомым, пусть даже она и подозревала, что поступает неправильно. Может быть, поэтому Ник ушел от нее и хотел оформить опекунство над детьми? Она спилась. И никто не знал об этом, кроме Ника и детей. Не стоит ли ей обратиться за помощью? Она сделала большой глоток. Вступить в ряды анонимных алкоголиков, пройти все эти их двенадцать ступеней? И не пить больше ни капли? Она глотнула еще, забарабанила пальцами по столу. Скоро приедет Ник, и эта загадка наконец разрешится. Вопреки всякой логике она была почти уверена, что стоит ей увидеть лицо Ника, как она вспомнит все, без всяких провалов.

После обеда снова заглядывал Доминик. Привез ей готовый горячий шоколад и крошечные кексы из поленты. Она сделала вывод, что очень все это любит, и отреагировала сообразно ситуации. Ее саму удивило то удовольствие, которое она ощутила, когда увидела его у двери. Может быть, оттого, что держался он несколько нервно. Поэтому у нее возникало ощущение, что она ему очень нравится. Она очень нравилась Нику, но и он нравился ей так же сильно, так что все уравнивалось. А когда она говорила с Домиником, возникало чувство, что каждое ее слово звучит чуть ли не откровением.

— Как сегодня с… э-э… памятью? — осведомился он вежливо, когда они расположились на задней веранде, чтобы пить горячий шоколад и лакомиться кексами.

— Спасибо, чуть получше.

Когда заходит речь о здоровье, людям нравится думать, что тебе становится лучше день ото дня.

Джаспер, похоже, был «у мамы». Она сообразила, что Доминик разведен. Как это было странно… Неужели не проще оставаться с тем, на ком ты женился, и не создавать никому не нужных мучений и треволнений?

Но это значит, что развод — тема, интересная для обоих. Она ухватилась за эту мысль и спросила его:

— Мы говорили о Нике, о том, почему мы с ним расстались?

— Ну да. — Он взглянул на нее искоса.

Вот оно!

— Напомни, пожалуйста, вкратце, о чем шла речь, — произнесла она как можно непринужденнее, изо всех сил стараясь не выдать, что ей очень нужно знать ответ.

— Ты совсем не помнишь, почему вы с Ником разбежались? — медленно спросил он.

— Нет! Я просто поверить не могла! Для меня это был такой удар!

Она выпалила это и только потом поняла, как тяжелы такие слова для человека, который надеялся построить с ней отношения.

— Что ж… — Он яростно почесал нос. — Понятно, что всего я не знаю, но в общем похоже, что он… то есть Ник… Да, похоже, он с головой ушел в свою работу. Он часто уезжал, нередко задерживался, и вот поэтому, мне кажется, ты и сказала, что у вас все как-то расползлось. Вот так все и произошло. И потом… возможно, были и какие-то проблемы с сексом. Ты как-то говорила… — Он громко закашлялся и умолк.

С сексом? Неужели она говорила с этим человеком о сексе? Так вероломно предать Ника… Но позвольте, какие у них могли быть проблемы с сексом? У них был прекрасный, забавный, нежный и глубоко удовлетворяющий обоих секс.

Сделалось неловко оттого, что Доминик произнес само это слово — «секс». Он был такой приятный человек. Такой взрослый, рассудительный. Даже теперь, когда Алиса была совсем одна, при мыслях об этом у нее потеплели щеки.

Казалось, Доминик тоже не в своей тарелке. Он так часто кашлял, что Алиса предложила ему воды, а вскоре Доминик распрощался, сказав, чтобы она берегла себя. У двери он вдруг обернулся, быстро, сердечно обнял ее, шепнул: «А я тебя очень берегу» — и ушел.

Мало что прояснилось. Разбежались из-за того, что Ник задерживался на работе… Так банально. По той же причине, по которой рушатся тысячи других браков. Если бы Ник только задерживался на работе, они бы придумали, как возместить себе это время.

Она взглянула на стакан и увидела, что вина в нем почти не осталось. А вдруг у нее посинели губы и зубы и она будет походить на вампира, когда откроет дверь Нику и детям? Она подбежала к зеркалу в прихожей и внимательно погляделась. С губами все было в порядке. Только взгляд был диковатый, с сумасшедшинкой, да и вообще выглядела она уж очень старой.

По дороге обратно в кухню она остановилась у комнаты, которую раньше называли Зеленой. Это было небольшое помещение рядом с прихожей, некогда выкрашенное в яркий цвет лайма. Теперь стены были изысканно-бежевого цвета. Алиса прислонилась к притолоке и почувствовала, что ей не хватает этого оттенка зелени. Каждый, кто оказывался здесь, не мог удержаться от того, чтобы шутливо не прикрыть глаза рукой. Конечно, цвет не мог не измениться, но все же… Дом теперь был само совершенство. Но непонятно почему вызывал он отнюдь не восхищение, а самую настоящую тоску.

Зеленая комната была теперь кабинетом, чего они всегда и хотели. На столе стоял компьютер, по стенам протянулись полки. Она вошла и уселась за стол. Ничего не имея в виду, нажала круглую серебряную кнопку на черном ящике, который стоял на полу. Компьютер загудел, и она нажала кнопку на мониторе. Экран стал голубым. Белая надпись подсказала ей: «Для начала работы введите имя пользователя». Перед ней висели четыре иконки: «Алиса», «Мадисон», «Том» и «Оливия». Получается, дети работали за этим компьютером? Получается, они не такие уж маленькие? Она щелкнула мышью по своему имени, и на экране появилось огромное цветное фото детей. Они, в парках и шарфах, летели в санках по снежному склону. Мадисон сидела сзади, Том — в середине, а самая маленькая, Оливия, — впереди. Дети от души хохотали, широко открыв глаза от страха и возбуждения.

Алиса сжала рукой горло. Такой красивый снимок… Ей страшно захотелось вспомнить тот день. Она не сводила глаз с экрана, и на какой-то миг ей показалось, что она слышит крики детей, чувствует, как морозец щиплет нос и пальцы… Но как ни напрягала она память, все как будто растворялось в тумане неопределенности.

Она щелкнула по иконке «Электронная почта». Компьютер сразу же запросил пароль.

Понятно, что она не могла его знать, но руки сами потянулись к клавиатуре и уверенно ввели: «орегано».

Как же так? Но похоже было, что тело помнит больше, чем разум. Экран послушно побледнел, на нем появился пляшущий конвертик и надпись: «У вас 7 новых сообщений».

Почему это паролем она выбрала название зелени?

Пришли письма от Джейн Тёрнер с вопросом в заголовке «Как голова?», от какого-то Доминика Гордона… Это кто такой? Ах да… Он. «Друг». И целых пять от неизвестных людей, все с заголовком: «Мегамеренга в День матери».

Мегамеренга в День матери… Она чуть не фыркнула от смеха. Такое могла бы устроить Элизабет — энергичная старушка Элизабет. Но только не она сама.

Было и старое письмо от Ника; его она наверняка читала, оно было без заголовка, а отправлено в ту пятницу, когда с ней все и произошло. Она открыла его и прочла:

Теперь многие традиции поменяются, правильно? Хренотень полная… И Рождество будет другое, как бы мы ни старались. Ты женщина разумная, понимаешь, что их нельзя брать и утром, и вечером, поэтому я вижу их каких-то несчастных пять минут в середине дня. Будет совершенно нормально, если в канун Рождества их заберет Дора. Они очень любят своих двоюродных братьев и сестер. Ты для разнообразия не можешь о них подумать? С тобой всегда так. Как обычно.

P. S. Проверь, чтобы они взяли с собой купальники. Я возвращаюсь из Португалии и в воскресенье везу их в аквапарк.

P. P. S. Вчера вечером позвонили сестры, рыдали из-за кольца бабушки Лав. Ты можешь поступить с ним разумно? Никогда ты его так часто не надевала. Если думаешь продавать его, значит ты пала еще ниже. Хотя, кажется, ниже уже некуда.

У Алисы перехватило дыхание. Ее будто обдуло ледяным ветром. Холод. Злоба. Отвращение.

Не укладывалось в голове, что это писал тот же человек, у которого на глазах блеснули слезы, когда она ответила ему согласием, который мог кинуть ее на кровать, поднять ей волосы и поцеловать сзади в шею, который говорил, что теперь можно смотреть телевизор, потому что кровищу больше не показывают, который для нее в ду́ше пел битловскую «Living Next Door to Alice» всю, от первого до последнего слова.

И почему она отказывалась отдавать это жуткое бабулино кольцо? Это же была фамильная драгоценность. Естественно, семейство Лав хотело вернуть его.

Она прокрутила страницу вниз и увидела, что сообщение Ника было последним из довольно обширной переписки, которую они вели на протяжении долгого времени.

Вот что писала она сама три дня назад.

В этом году дети в Рождество должны проснуться в своих постелях. По этому вопросу мое мнение не меняется. Понятно, что я хочу сохранить для них все традиции: чтобы Санта положил носок с подарком им в кровать и т. д. и т. п. Они уже и так пережили столько, что и взрослому мало не покажется. Ты опять играешь во власть. Тебя интересует победа любой ценой. Мне наплевать, каким способом ты собираешься одолеть меня, но только не пользуйся для этого детьми. Кстати, я по крайней мере дважды просила тебя в выходные не кормить детей, особенно Оливию, всякой дрянью — пиццами и гамбургерами. Я уверена, что ты ощущаешь себя образцово-показательным папашей, выполняя их малейший каприз, но после такого уик-энда они весь понедельник приходят в себя, а расхлебывать приходится мне.

Но ведь сейчас май! Почему они вообще обсуждали Рождество?

Какая-то самозванка жила ее жизнью. Ее коробил этот самодовольный, высокомерный тон.

Она прокрутила сообщения еще дальше, и на нее прямо обрушился поток ядовитых слов и фраз.

Разреши напомнить…

Ты такая мелочная…

Ты, должно быть, не в своем уме, если думаешь…

Ты что, совсем того?

Можем мы наконец рационально все обсудить?

Это ведь ты…

Послышался шорох гравия, моргнули фары. По дорожке ехала машина. Алиса поднялась, сердце в груди колотилось как бешеное. Идя по прихожей к входной двери, она провела рукой по волосам. Какая же она была идиотка, что снова не накрасилась. Сейчас сюда войдет человек, который ее ненавидит.

Хлопали дверцы машины. Какой-то ребенок верещал: «Ну, пап, так же нечестно!»

Алиса открыла дверь. Ноги тряслись так, что она боялась упасть. Может быть, это было и хорошо.

С криком «Ма-ам!» в дом влетела маленькая девочка, раскинув ручонки, кинулась к Алисе, обняла, ткнувшись головкой ей в живот. Голос, приглушенный майкой, сыпал вопросами: «Как твоя головка, лучше? А ты мою карточку получила? А как это — спать в больнице?»

Алиса крепко держала ее и молчала.

«Я даже не помню, как была беременна тобой…»

— Оливия? — хрипло сказала она и положила руку на почти белые кудряшки.

Волосы были мягкие, а голова под ними — жесткая. Когда девочка взглянула на нее, оказалось, что она невероятная красавица: по нежной коже рассыпались коричневые веснушки, а глаза были синие-синие, с огромными, как опахала, ресницами.

На нее смотрели ее же собственные глаза, только гораздо больше и уж точно гораздо красивее. У Алисы закружилась голова.

— Мама, — прогудела Оливия, — тебе и правда немножко нехорошо? Бедненькая моя, хорошая… Ой, придумала! Я прослушаю твое сердце и буду как будто твоей медсестрой! Вот!

Девочка прошла дальше и захлопнула за собой стеклянную дверь так, что грохот разнесся по всей прихожей.

Алиса подняла глаза и увидела, как Ник склонился над багажником шикарной серебристой машины и что-то вынимает оттуда.

Он выпрямился. В руках у него были рюкзаки и мокрые пляжные полотенца.

— Привет, — бросил он.

Казалось, волос на голове у него совсем не стало. Пока он шел, она заметила, что они все-таки есть, только совсем седые и как будто приклеенные к черепу. Лицо его осунулось, а тело, наоборот, раздалось: грузнее стали плечи, толще живот. Паутина морщин легла вокруг глаз. На нем была зеленая футболка и шорты, которых она не помнила. Хорошо, конечно, только все равно тревожно.

Он поднялся по ступенькам навстречу ей и остановился прямо напротив. Она смотрела на него. Он был другой, незнакомый, но все равно по сути тот же Ник. У Алисы тут же выветрилось из головы все, что она только сейчас прочла в компьютере, забыла тон, которым он с ней вчера говорил по телефону, и ощущала истинное, чистое удовольствие оттого, что Ник после долгого отсутствия вернулся домой. Она радостно улыбнулась ему и ответила:

— Привет-привет!

Она сделала шаг ему навстречу, Ник сделал шаг назад. Это получилось у него непроизвольно, как будто она была каким-нибудь противным насекомым. Глаза у него были пустые и смотрели прямо ей в лоб.

— Ты как? — спросил он.

В голосе слышался лед — так он обычно разговаривал с неумелыми продавцами.

— Мам! В аквапарке новую волновую машину установили! Если б ты видела, какую волну я поймал! Метров десять, наверное! Вот знаешь, прямо до крыши. Ну, может, на пару сантиметров только меньше. Папа такую крутую фотку сделал! Пап, покажи, она у тебя в фотоаппарате. Покажи, пап!

Это трещал Том. На нем были шорты, а бейсболку он снял и яростно тер волосы полотенцем. Волосы у него были того же цвета, что у Оливии, — светлые, почти белые. У Ника в детстве были такие же. Ноги и руки у Тома были стройные, загорелые, сильные. Он выглядел как юный серфингист в миниатюре. Боже мой! Нос у него как у Роджера. Прямо копия Роджера. Ей захотелось рассмеяться. Ей хотелось его обнять, но не было уверенности, что так будет правильно.

— Да, Ник, дай мне посмотреть фотку, — сказала она вместо этого.

Ник с Томом уставились на нее. Наверное, тон у нее был какой-то не такой. Может быть, слишком легкомысленный?

— Мам, ты так смешно говоришь, — заметил Том. — Тебе что, в больнице швы на голову наложили? Я спросил тетю Либби, поврежден ли у тебя мозг, она сказала, что точно нет. Я ее на детекторе лжи проверял.

— Это правда, мозг у меня не поврежден, — подтвердила Алиса. — Я просто упала.

— Проголодался страшно просто, — вздохнул Том.

— Я делаю гамбургеры на ужин.

— Я бы прямо сейчас чего-нибудь съел.

На веранду вошла девочка. Она бросила мокрое полотенце на пол, уперла руки в бока и спросила:

— Что-что ты готовишь? Гамбургеры?

— Да, — подтвердила Алиса.

Мадисон… Орех… Две синие полосочки на тесте беременности. Мигающая линия сердцебиения на экране. Загадочное невидимое существо, которое слушает Ника, что-то говорящего ему через трубочку от рулона туалетной бумаги.

Кожа у Мадисон была светлая, чуть ли не прозрачная. На шее краснело пятно ожога с белыми следами от пальцев, как будто кто-то не успел вовремя намазать ее солнцезащитным кремом. Совершенно прямые темно-каштановые волосы, падавшие прямо на глаза, и здоровые, крепкие белые зубы. Глаза были той же формы, что у Ника, только потемнее, необычного цвета, а брови точь-в-точь как в детстве у Элизабет! Они чуть приподнимались на концах, как у мистера Спока из телесериала «Звездный путь». Ее нельзя было назвать милой, как Оливию или Тома. Тело у нее было коренастое. Нижняя губа заметно оттопыривалась. Алиса подумала: «А когда-то я ждала, что ты, мой дорогой Орех, будешь несказанной красоты».

— Ты же обещала! — обратилась Орех к Алисе.

Глаза у нее были просто убийственные. Она пугала. На Алису повеяло ужасом.

— Что обещала?

— Что купишь все, что нужно, чтобы я сегодня сделала лазанью. Я так и знала, что ты этого не сделаешь. Почему ты вечно притворяешься, будто собираешься что-то делать, а на самом деле знаешь, что даже не собираешься!

Последнее предложение она произнесла, ритмично стуча ногой по полу.

— Не груби, Мадисон, — сказал Ник. — С мамой произошел несчастный случай. Она была в больнице.

Слушая, как старательно Ник изображал отца, Алиса еле удерживалась от смеха. Мадисон вздернула подбородок. Ее глаза метнули молнии. Она кинулась в дом и с грохотом захлопнула за собой дверь.

— Не хлопай дверью! — крикнул ей вслед Ник. — Вернись забери полотенце!

Никакого действия это не возымело.

Ник прикусил губу и раздул ноздри. Алиса никогда не видела его таким.

— Том, иди домой, — сказал он. — Мне нужно поговорить с мамой. И забери полотенце Мадисон.

Том стоял у передней стены дома и водил пальцами по кирпичам.

— Пап, а ты как думаешь: в этом доме сколько всего кирпичей? — осведомился он.

— Том, я кому сказал?

Мальчик театрально вздохнул, взял полотенце Мадисон и скрылся за дверью.

Алиса тоже вздохнула. Она не представляла себе, как можно круглыми сутками жить с этими детьми. Энергия у них была просто термоядерная. Личность каждого была как на ладони — годы взрослой жизни еще не успели заслонить ее.

— Орех… — начала было Алиса и запнулась в поисках нужных слов.

Мадисон невозможно было описать словами.

— Что ты сказала? — откликнулся Ник.

— Орех… Я и не думала, что она такой вырастет. Она… Я просто не знаю…

— Орех? — недоуменно переспросил он.

— Помнишь, когда я носила Мадисон, мы называли ее Орех.

— Не помню, — хмуро ответил он. — Я, вообще-то, хотел, чтобы мы решили что-нибудь с этим Рождеством.

— А, вот оно что. — Она вспомнила всю скандальную переписку и почувствовала горечь во рту. — Но зачем сейчас говорить о Рождестве? Ведь май же!

— То есть? — Он взглянул на нее как на ненормальную. — Это ведь ты повернута на своем драгоценном расписании. Ты сама говорила, что должна все ясно и четко знать на год вперед. Каждый день рождения. Каждый концерт. Ты сама говорила, что детям так будет лучше.

— Разве?

Она что, знает, как составить расписание?

— Да!

— Отлично. Хорошо. Как хочешь. Можешь забирать их на Рождество.

— Как хочу… — повторил он недоверчиво, почти нервно. — Я все правильно понял?

— Абсолютно правильно. Как съездил в Португалию?

— Удачно, спасибо, — сухо ответил он.

Она впилась ногтями в ладони — только бы не наклониться, не спрятать лицо у него на груди. Ей хотелось сказать: «Говори своим обычным голосом!»

— Пойду, пожалуй, — сказал он.

— Что? — В панике она чуть ли не вцепилась в него. — Нет, не уходи. Оставайся, поужинаешь!

— Мне кажется, это будет неудобно.

— Да, пап, оставайся, поужинаешь! — подхватила Оливия.

На плечах у нее была красная накидка, а на шее болтался игрушечный стетоскоп. Она прижалась к руке Ника. Оттого что ей это разрешалось так свободно, Алиса почувствовала укол ревности.

— Я все-таки пойду.

— Оставайся, — попросила Алиса. — У нас гамбургеры.

— Слышишь, мама просит остаться, — произнесла Оливия, отбивая от удовольствия чечетку по всей веранде, и крикнула в дом: — Том! Представляешь, папа останется на ужин!

— Боже мой, Алиса… — буркнул Ник и в этот раз глянул прямо ей в глаза.

— Я открыла для нас отличное вино, — произнесла она с улыбкой.

Чтобы вернуть мужа, помада ей не понадобилась.

20

Войдя в дом, Ник будто не знал, куда себя девать. Руки он засунул в карманы шортов и бродил по комнате, точно гость, то и дело останавливаясь и разглядывая то одно, то другое.

— Бассейн контролируешь? — спросил он и показал подбородком в направлении заднего двора.

Алиса в кухне разливала вино по стаканам. Она понятия не имела, о чем он говорит. Как можно контролировать бассейн?

— Бассейн вел себя совершенно спокойно, — ответила она. — Спокойно и очень тихо. Я думаю, что должна держать его на коротком поводке.

— Вот и хорошо. — Ник отвернулся от окон и кинул на нее острый взгляд.

Алиса вышла из кухни и протянула ему стакан с вином. Она заметила, что принял он его осторожно, так чтобы их руки не соприкоснулись, и сказал: «Спасибо». Она все так же стояла прямо перед ним, и он отступил, словно от заразной больной.

Том болтался по кухне, открывая и закрывая дверцы шкафов. Подошел к холодильнику и принялся хлопать его дверцей.

— Что мне поесть, мам?

Алиса неуверенно обернулась, ища глазами маму.

— Мама! — повторил Том.

Алиса вздрогнула. Мама — это была она.

— Ну… — протянула она, стараясь говорить как можно веселее и ласковее, — а что бы ты хотел? Может, сэндвич?

— Потерпи до ужина, — сказал Ник.

Вот, значит, как надо отвечать.

— Да, — произнесла она, стараясь говорить тем же тоном, что и Ник. — Папа правильно сказал.

Тут она невольно хихикнула и озорно посмотрела на Ника. Неужели ему не смешно? Надо же: они мама и папа!

Ник нервно посмотрел на нее. Она увидела, что он не сводит глаз с ее стакана. Он что, думает, она пьяная?

— Если я сейчас не поем, то умру от истощения! — Мальчик шарахнул дверцей холодильника так, что она загудела. — Вот смотри — у меня живот торчит, как у голодающего. Вот!

И выкатил живот. Алиса рассмеялась.

— Хватит дурака валять! — резко бросил Ник. — Иди лучше сними с себя все мокрое.

Да, возможно, это был не лучший способ заставить своих детей смеяться перед угрозой голодания.

Появилась самая младшая, Оливия. Она успела намазать губы ярко-красной помадой. Даже на зубах виднелись ее следы. Это что, было можно? Алиса взглянула на Ника, ожидая от него подсказки, но он стоял у задней двери и смотрел на бассейн.

— Зеленоватый что-то, — заметил он. — Чистильщик давно был?

— Ну вот, мам, теперь я буду твоей медсестрой. Садись, будем мерить температуру!

С этими словами Оливия взяла ее за руку. Алисе стало так хорошо от ощущения ее маленькой теплой ладошки, что она беспрекословно позволила довести себя до дивана.

— Ложись сюда, дорогая. — Алиса легла, а Оливия положила ей в рот игрушечный термометр, отбросила волосы Алисы со лба и продолжила: — А теперь, больная, послушаем ваше сердце!

Вставив в уши наконечники стетоскопа, она прижала мембрану к груди Алисы и профессионально нахмурилась. Алиса еле удерживалась от смеха. Девочка была удивительно мила.

— Больная, у вас наблюдается сердцебиение.

— Уф! — облегченно произнесла Алиса.

— Больная, да у вас же температура! — Оливия убрала стетоскоп и взглянула на нее, озабоченно приоткрыв рот. — Вы горите!

— Ой-ой-ой! Что же мне делать?

— Посмотреть, как я делаю «колесо». Это обязательно поможет!

Оливия прекрасно выполнила это упражнение. Алиса захлопала в ладоши, а Оливия поклонилась и приготовилась повторить.

— Не дома, Оливия! — резко бросил Ник. — Ты же прекрасно знаешь!

— Ну, пап, пожалуйста! — Оливия выпятила нижнюю губу. — Можно еще разик?

— Ей что, разрешается краситься твоей помадой? — осведомился Ник.

— Ну, не знаю… — замялась Алиса.

— Пусть мама накрывает на стол, — сказал Ник с тем же измочаленным, сокрушенным видом, какой накануне был у Элизабет.

В две тысячи восьмом все были усталые и изнуренные.

— Извини, папочка, дорогой! — воскликнула Оливия и обняла ноги Ника.

— Пойди сними купальник.

Оливия удалилась пританцовывая, помахивая своей красной накидкой.

Они остались одни.

— Кстати, я не сумел доделать домашнюю работу Оливии, — начал Ник, как будто извиняясь или оправдываясь за что-то.

— Ты что, делал за нее уроки? — недоуменно спросила Алиса.

— Нет, конечно! Ерунда какая! Ты что же, думаешь, я совсем ничего не соображаю?

— Ничего такого я не думаю. — Алиса села.

— Она ответила только на восемь вопросов. Понятно, что, когда все вместе толкаются в маленькой квартирке, это гораздо труднее. Чтение Тома мы тоже не закончили. Три часа делали эксперимент Мадисон по естествознанию. Том хотел сделать его за нее.

— Ник…

— Что? — Он замолчал, глотнул вина и посмотрел на нее.

— Почему мы расходимся?

— Что за вопрос?

— Просто хочу знать.

Ей так хотелось встать и прикоснуться к нему, что она с силой надавила руками на ноги, лишь бы не вскочить и не положить голову ему на грудь.

— Не важно, почему мы расходимся, — ответил Ник. — Не хочу об этом говорить. К чему? Сегодня я не настроен играть в игры. Ели ты хочешь выудить из меня что-то такое, что потом будешь использовать против, не старайся — не выйдет.

— Ах… — вздохнула Алиса.

Когда же ее перестанут удивлять? Она ясно ощутила, что с тех пор, как в больнице Элизабет впервые произнесла слово «развод», она ждала Ника, чтобы он отбросил его, чтобы это слово не имело с ними ничего общего.

— Пожалуй, мне пора домой. — Ник поставил свой стакан на журнальный столик.

— Ты как-то сказал: если у нас что-нибудь пойдет не так, ты на стену полезешь, чтобы все исправить, — заговорила Алиса. — Это было, когда мы сидели в том новом итальянском ресторане. Мы снимали воск с подсвечников. Я это помню так ясно!

— Алиса…

— Ты говорил, что мы состаримся вместе, будем ездить в дешевые туры, играть в лотерею. Чесночный хлеб был совсем холодный, но мы так проголодались, что и не думали жаловаться.

У Ника отвисла нижняя губа, и от этого лицо приобрело глупый вид.

— Как-то вечером мы стояли на подъездной дорожке у Сары О’Брайан, ждали такси и я спросила, как тебе показалась Сара — еще красивее, чем всегда? А ты ответил: «Алиса, я никого не мог бы полюбить так, как люблю тебя», а я рассмеялась и ответила: «Вопрос был не в этом», но оказалось, что как раз в этом, потому что я чувствовала себя неуверенно, и именно так ты и сказал. Так ты сказал… Было холодно. На тебе был толстый шерстяной джемпер, ты потом его потерял в Катумбе. Не помнишь?

Она почувствовала, что в носу начало сильно щекотать.

Ник держал ладони прямо перед собой, как будто в испуге защищался от огня, вспыхнувшего прямо перед ним, и не находил ничего, чем можно было его потушить.

Алиса громко чихнула, извинилась и посмотрела в пол — так невыносимо было видеть его знакомое, но чужое лицо.

— Цвет у этой плитки просто превосходный. Где мы ее покупали? — спросила она.

— Не знаю. Это же было лет десять назад.

Она вновь взглянула на него. Он уронил руки, и глаза его широко раскрылись, как будто он что-то понял.

— Алиса, у тебя восстановилась память? Я только сейчас понял: раз тебя отпустили из больницы… Ты ведь не думаешь, что сейчас девяносто восьмой год?

— Я знаю, что сейчас две тысячи восьмой. Я верю. Просто я этого как-то… не ощущаю, что ли.

— Да, но ты помнишь последние десять лет? Ведь не поэтому же ты задаешь свои загадочные вопросы?

— Было у тебя что-то с той женщиной, которая жила напротив? С той, которая умерла? С Джиной?

— У меня? С Джиной? Шутишь?

— Ах… Ну хорошо.

— Ты не помнишь Джину?

— Нет. Помню, на похоронах у нее были воздушные шары.

— Алиса, но… — С этими словами он быстро наклонился, огляделся, нет ли кого в комнате, и, понизив голос, спросил: — Но детей-то ты ведь помнишь?

Алиса выдержала его взгляд и покачала головой.

— Совсем?

— Точно помню, как была беременна Орехом. Ну то есть… Мадисон.

— Так почему же ты не осталась в больнице? — Ник хлопнул ладонями по коленям.

Все жесты стали у него совсем новые — взрослые, досадливые.

— А с кем-нибудь, кроме Джины, у тебя что-нибудь было?

— Что? Конечно же нет.

— А у меня?

— Мне ничего такого не известно. Давай вернемся к тому, с чего начали.

— Так что же, никто никому не изменял?

— Да нет же! Для этого у нас не было ни времени, ни сил. По крайней мере, моя совесть чиста. Может, у тебя были какие-то шуры-муры между твоими любимыми занятиями по аэробике и визитами к косметологу. Считай, тебе крупно повезло.

Алиса подумала о том, как поцеловала Доминика, и спросила:

— А сейчас у тебя кто-нибудь есть? Или нет, не говори. Я не перенесу, если у тебя кто-то есть. Не говори! — Она закрыла ладонями уши, потом убрала их и спросила: — Так есть?

— Ты, наверное, и правда сильно ударилась головой…

Ненадолго ей показалось, что перед ней стоит прежний Ник. Он смешно качал головой, изображая недоверие, как тогда, когда застал ее рыдавшей из-за рекламы маргарина с утятами, или когда она скакала на одной ноге и ругалась, потому что больно ударилась о стиральную машину, или когда стояла на коленях, вышвыривая из холодильника все подряд в поисках завалившейся куда-то плитки шоколада.

Но это выражение быстро слетело, как будто ему вспомнилось что-то очень неприятное.

— Если верить Оливии, у тебя есть друг. Отец Джаспера. Директор школы, ни больше ни меньше. Его ты хоть помнишь?

— Не помню, но вчера мы виделись. — Ее лицо потеплело.

— Прекрасно, — раздраженно бросил Ник. — Что ж, человек хороший. По-моему, я помню его еще по школе. Высокий, тщедушный такой. Я очень рад, что у тебя все так превосходно складывается. Вопрос вот в чем: как ты себя сегодня чувствуешь? С детьми справишься? Или пусть лучше они вернутся пока ко мне?

— Если мы не изменяли друг другу, то почему же не вместе? Что такое страшное нас развело?

Ник шумно вздохнул и огляделся с крайне удивленным видом, точно ожидая подсказки от столь же удивленной аудитории.

— Да уж… Тяжелый случай. Не могу понять, почему тебя выписали из больницы.

— Мне сделали компьютерную томографию. Физически у меня все в порядке. И потом, я вроде бы сказала им, что память вернулась.

— Хорошенькое дело! — Ник возвел глаза к потолку. Это был еще один новый жест, очень помпезный. — Это же надо додуматься — врать врачам. Прекрасно, Алиса!

— За что ты так обижаешь меня?

— Нам что, по пять лет? Я и не думаю тебя обижать.

— Нет, обижаешь. И даже говоришь совсем по-другому. Один сарказм, сплошные клише, и все… так заурядно!

— Благодарю. Премного благодарен! Клише, заурядно… Да, почему наш брак приказал долго жить — это большая загадка.

Он с видом триумфатора оглядел воображаемую аудиторию, как будто хотел сказать: «Смотрите, вот с чем приходится мириться!»

— Прости, — сказала Алиса. — Я не хотела…

Она не договорила, потому что припоминала, как это — порвать с человеком. Разговоры все больше запутывались. Надо быть вежливой и не сбиваться. Критиковать нельзя — на это не было прав.

— Ах, Ник, — беспомощно произнесла Алиса.

Она переживала все донельзя знакомые признаки разрыва отношений. Дурнота. Ощущение чего-то огромного и тяжелого прямо в груди. Противное слезливое чувство.

Она никак не ожидала, что оно вновь ее настигнет. Разрыв отношений — это было нечто из времен молодости. Болезненные воспоминания… Честно говоря, не совсем уж болезненные, потому что было даже приятно оглянуться на саму себя и ласково подумать: «Ну ты и глупышка! Убиваться из-за такого болвана!»

А эти отношения были настоящие, взрослые. Такие, которые не кончаются.

Она поставила стакан на столик, обернулась, посмотрела прямо на него и сказала:

— Объясни мне, почему мы расходимся. Ну пожалуйста…

— Это невозможно объяснить. Причин миллион. И у тебя, наверное, тоже причин миллион.

— А покороче?

— В двух словах?

— Ну да.

Ник тонко улыбнулся, точно как раньше. Прежний Ник то появлялся, то исчезал.

— Что ж, по-моему… — начал было он, но вдруг остановился и с выражением жалости на лице произнес: — Алиса…

Для нее это было уже чересчур. Ей хотелось успокоить его, хотелось, чтобы кто-то успокоил ее саму, и не просто кто-то, а Ник, именно Ник, только он.

Она бросилась через комнату, в его объятия, и, быстро дыша, уткнулась лицом в его грудь. Это был тот же самый Ник. И запах у него был тот же, прежний.

— Мало ли что было, мы все уладим, — торопливо заговорила она. — Сходим в консультацию, на отдых куда-нибудь поедем… И детей возьмем! — Она вдохновлялась все больше и больше. — Они тоже поедут! Наши дети! Представляешь, как будет весело? И ничего не будем делать. В бассейне будем плавать. В бассейне! Как я люблю бассейн! И мы смогли себе его позволить? Это потому, что у тебя новая работа. Тебе она нравится? Я просто поверить не могла! У тебя — и личный секретарь! Она не очень любезно говорила со мной, но ничего, я не в претензии.

— Алиса…

Он не отстранял ее. Слова лились из нее потоком. Она спешила выговориться.

— Я похудела, правда? Даже, наверное, слишком похудела. Как тебе кажется? И как это у меня получилось? Перестала есть шоколад? Я в доме ни одной шоколадки найти не могу. Пароль на компьютере — «орегано». Непонятно… Слушай, а почему это миссис Берген со мной не разговаривает? Я что, ее обидела? И Элизабет, кажется, тоже сердится. Но ты ведь все так же любишь меня, правда? Ты должен все так же любить меня!

— Перестань. — Он взял ее за плечи и мягко оттолкнул от себя.

— У нас трое детей! И я все так же люблю тебя.

— Нет, Алиса. — Он решительно покачал головой, как будто запрещая непослушному малышу прикасаться к розетке.

— Из-за чего в этот раз ссоритесь?

Алиса с Ником обернулись и увидели Мадисон, прислонившуюся к дверному косяку. Она, видимо, только что приняла душ. На ней была ночная сорочка, лицо чисто вымыто, мокрые волосы зачесаны назад.

— Какая ты красивая! — невольно вырвалось у Алисы.

— Ну почему ты всегда порешь такую ахинею? — Лицо Мадисон исказила гримаса ярости.

— Мадисон! — оборвал ее Ник. — Не смей так говорить с матерью!

— Ага, ей, значит, можно! И потом, я сама слышала, как ты говорил тете Элле, что мама — сволочь каких поискать, зачем же притворяться, что ты ее любишь? Я знаю, что ты ее ненавидишь.

Алиса застыла.

— Я не ненавижу твою маму, — сказал Ник.

Алиса заметила, как туго натянулась у него кожа вокруг рта. Он выглядел очень старым.

— Ты ее просто ненавидишь, — повторила Мадисон.

— Нет, не ненавидит! — воскликнул Том и ткнул Мадисон в руку. — А вот я тебя ненавижу!

— Том! — рявкнул Ник.

— Ай! — Мадисон схватилась за руку, подогнула колени и рухнула на пол. — Он меня ударил! Девочек бить нельзя! Это знаешь как называется? Это домашнее насилие называется! Это против женщин!

— А ты не женщина! — завопил Том в ответ. — Ты просто глупая девчонка!

Мадисон изо всей силы наступила Тому на ногу. Он откинул голову назад и взвыл, потом взглянул на Алису, покраснев от ярости и праведного гнева:

— Мам, ты видела, как она мне ногу отдавила? А я ее только чуть-чуть толкнул!

— Чуть-чуть? — Мадисон закатала рукав ночной сорочки. — А это что? Посмотри! Скоро синяк будет, представляешь, какой огромный!

— Ну и ну… — выдохнула Алиса, взяла свой стакан и огляделась в поисках какого-нибудь взрослого, способного взять все под контроль.

— По-моему, мне пора, — сказал Ник.

— Издеваешься? — откликнулась Алиса. — Неужели ты оставишь меня с ними?

Мадисон с Томом, казалось, были готовы на взаимное уничтожение. В драке они покатились по полу, точно две кошки. Дико вопя, они лупили друг друга, драли за волосы, кусались. Зрелище было во всех отношениях замечательное.

— И часто такое бывает? — осведомилась Алиса, заткнув уши. — На каникулах с ними, наверное, не очень-то весело!

Ник усмехнулся было, но тут же подавил свой порыв.

— Ты и правда сказал Элле, что я сволочь, каких поискать? — с запинкой обратилась к нему Алиса. — Я сволочь?

Ник подошел к детям, одной рукой схватил Тома сзади за футболку, поднял на воздух, отнес к дивану и разжал руку. Проделав это, он обернулся к Мадисон и произнес:

— Пошла к себе!

— Я? Но он же первый начал! Он первый меня ударил! Так нечестно! Мама!

Мадисон села, опершись спиной о стену, и требовательно посмотрела на мать.

В этот момент в комнату влетела Оливия, на которой из одежды была только футболка и трусы с рисунком в клубничку.

— Мам, а где мои шорты? Я джинсовые ищу! Не спрашивай, смотрела ли я в шкафу, потому что я там все перерыла, и смотрела я глазами, как ты говоришь.

Она сделала на месте пируэт, грациозно подняв руки над головой.

— Хорошо у тебя выходит, — заметила Алиса, радуясь поводу отвлечься.

— Да, нормально так выходит, — вздохнула Оливия, как будто это была тяжкая обязанность. Она подняла худую загорелую ногу, любуясь на вытянутый носок. И вдруг быстро спросила, вспомнив: — Мам, а кто повезет меня на конкурс семейных талантов у Фрэнни? Ты или папа? И у кого я буду ночевать?

— Точно не знаю.

— Мы у папы ночуем только в выходные, — сказала Мадисон и бросила острый взгляд на Алису. — Это же будет в четверг вечером, так?

— Ну, тогда, Мадисон, это правильно, — сказала Алиса.

— Есть хочу, — донесся с дивана вздох Тома. — Когда будем обедать? Мам! Мам, ну прости, ну когда мы будем обедать? Я прямо чувствую, как сахар в крови упал!

— Хорошо, Том…

— А почему ты все время называешь нас по именам? — перебила Мадисон.

— Извини, я… Я просто так, извини…

— Ты нас не помнишь? — спросила Мадисон. — Поэтому?

Том выпрямился на диване, а Оливия перестала вертеться.

21

Алиса поджала губы, как подобало строгой, суровой мамаше и собрала все силы, чтобы не выдать паники.

— Конечно же, я знаю, кто вы такие, — обратилась она к Мадисон. — Не говори глупостей.

— Как это мама может нас не помнить? — Оливия уперла руки в бока и выставила живот вперед. — Мадисон, что это значит?

— Мама упала в спортзале и ударилась головой. — Мадисон посмотрела на нее скучающим, высокомерным взглядом. — Я слышала, как тетя Либби говорила дяде Бену, что у нее из памяти выпало десять лет. Ты представляешь себе? Десять лет назад мы еще не родились!

— Да, ну и что? Она же все равно знает, кто мы! Мы же ее дети! — проговорила Оливия взволнованно и возбужденно.

— Ребята, пошли бы вы посмотрели телевизор, — предложил Ник. — Или в «PlayStation» поиграли? Мадисон, хватит тебе, наверное, подслушивать, что говорят взрослые.

— А я и не подслушивала! Я просто там была! В кухне! Искала в холодильнике что поесть. И что мне надо было делать? Кругами ходить? — И она пальцами изобразила в воздухе походку манекенщицы.

— Амнезия, — сказал Том. — Амнезия это называется. У тебя это, да, мама?

— С мамой все в порядке, — возразил Ник.

— Мам, правда? — спросил Том.

— А вот мы сейчас проверим, — заявила Мадисон. — Спросим ее…

— О чем? — поинтересовалась Оливия.

— Я знаю! — крикнул Том и, как в школе, поднял руку. — Я знаю! Мама, что я больше всего люблю из еды?

— Картошку фри, — ответил Ник. — Хватит.

— А вот и нет! — снова крикнул Том. — Куриный шницель. Иногда. А еще суши!

— Ну ладно, у меня тоже амнезия, хватит, хватит!

— А я тоже куриный шницель люблю, — вставила Оливия.

— Не надо! — возмутился Том. — Придумай что-нибудь свое. Все за мной повторяешь!

— Мама, как зовут мою учительницу? — задала вопрос Мадисон.

— Хватит, говорю! — повторил Ник.

— Ой, это я знаю! — откликнулась Алиса, следя за тем, чтобы не поднять руки. На дверце холодильника она видела записку об экскурсии для пятого класса — имя учительницы там было. — Миссис Оллавей! Или Элловей? Оллавей? Как-то так…

Повисло нехорошее молчание.

— Миссис Холлоуэй — это заместительница директора, — спокойно произнесла Мадисон таким тоном, которым указывают на невероятно глупую и, возможно, крайне опасную ошибку.

— Ну конечно, я это и имела в виду, — смущенно произнесла Алиса.

— Нет, не имела, — ответила Мадисон.

— Когда мой день рождения, мам? — спросил Том и строго указал пальцем на отца. — А ты молчи!

— Так! — Ник громко хлопнул в ладоши. — С мамой случилась неприятность, и она кое-что путает, только и всего. Ей нужно, чтобы вы ей во всем помогали и вели себя как можно тише. Ей не нужно, чтобы вы ее перебивали. А сейчас пора накрыть на стол.

— Ты ведь помнишь, что день рождения у меня двадцать первого, да? — прошептала Оливия, подойдя к Алисе и положив свою ладонь в ее.

— Конечно помню, моя хорошая, — ответила Алиса, и вдруг ее охватило материнское чувство. — Это тот день, когда ты родилась. Я никогда не забуду его.

Она подняла глаза и увидела, как Мадисон стоит в холле и пристально смотрит на нее.

— Врешь ты все, — сказала Мадисон.

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса

А знаете что, доктор Ходжес? Наберусь-ка я храбрости и буду звать вас просто по имени. Я вспоминала сегодня, как вы обращали на это внимание на самом первом занятии. Всякий раз, когда я говорила «доктор Ходжес», вы твердо поправляли: «Джереми». Вам, наверное, не нравится собственная фамилия. Я вас не виню. В фамилии Ходжес слышится что-то пухленькое и кругленькое, а вы вовсе не пухленький и не кругленький. Вы, вообще-то, выглядите очень неплохо, и это меня даже отвлекает. Я не забываю, что вы — настоящий человек, а я вовсе не хочу, чтобы вы были настоящим. Настоящие люди не дают ответов. Они ошибаются. Они говорят с исключительно умным видом, и они в корне не правы.

Как бы то ни было и что бы то ни было, я официально заявляю, что снимаю вас с пьедестала.

Как ты живешь, Джереми? Что поделываешь сегодня вечером? Пьешь красное вино со своей хорошенькой плодовитой женой, она жарит что-нибудь к ужину, а ты помогаешь своим белобрысым отпрыскам готовить уроки? Дома тепло, уютно, пахнет чесноком и розмарином?

А здесь никто ничего к ужину не жарит. Никто ни с кем не разговаривает. Только один телевизор бубнит себе и бубнит. От рассвета до заката. Не могу, когда он молчит. Не выношу тишины. «Может, хоть музыку включить для разнообразия?» — спрашивает Бен. Нет и нет! Я хочу телевизор. Хочу, чтобы стреляли, чтобы смеялись неживым смехом, чтобы рекламировали собачьи консервы. На фоне телевизора ничто не кажется слишком уж трагическим.

Так что там я хотела рассказать? Ах да… Бен. Мы ссоримся.

Сегодня, когда мы ехали домой от Алисы, Бен начал рассказывать о каком-то человеке, с которым познакомился вчера. Я видела, как они разговаривали на вечеринке, пока сама болтала с новым другом Алисы, который, к слову, очень мил и застенчив до неловкости. От этого я чувствовала себя не в своей тарелке, как будто изменяла Нику. Но он был мне симпатичен. И вообще, я думала: «Как хорошо, что Бен нашел, с кем поговорить о машинах».

Но нет, я не угадала.

Разговор шел о бесплодии и усыновлении. Бен — такой человек, который первому же встречному на коктейле может рассказать всю свою биографию. За все годы я его так и не раскусила. Он вовсе не молчаливый, сильный, узколобый тип.

Сестра этого его нового знакомого перенесла одиннадцать неудачных экстракорпоральных оплодотворений, а потом решилась удочерить малышку из Таиланда, которая оказалась талантливой скрипачкой, и они жили вместе долго и счастливо.

Бен взял номер этой женщины. Собирается ей звонить. У моего супруга в глазах горит энтузиазм. Это похоже на то, что он вдруг открыл для себя новую религию или правила игры в гольф. Он отбросил лозунг «Усыновлению — нет!» и выдвинул новый: «Усыновлению — да!»

Я спросила, сколько на это нужно лет, но Бен не знал.

Я переменила разговор.

Потом, уже дома, мы смотрели новости, и показывали последствия циклона в Бирме. Я увидела женщину в красном платье, немного похожем на то, какое было у Алисы. Она стояла перед грудой мусора, в который превратилась школа ее дочери. В руке у нее было фото задумчивой девочки, примерно ровесницы Оливии. Мать спокойно разговаривала на хорошем английском с репортером, объясняла, что местные власти сделали все возможное. Она держалась спокойно, чуть ли не по-деловому. Камера отъехала, потом снова придвинулась и показала, как женщина катается по земле, воет и кусает себя за руку. Как пояснил репортер, она только что узнала: поиски решено прекратить, поскольку это слишком опасно.

А я жевала себе кукурузные хлопья и смотрела, как женщина переживает самое страшное горе в своей жизни.

У меня нет права печалиться ни о чем. Нет права лечиться у дорогих врачей вроде тебя из-за того, что я потеряла детей, которых даже не существовало. В мире есть непритворное горе. В мире есть настоящие матери, которые теряют настоящих детей. Меня просто тошнит.

Вот тогда Бен и сказал: «Сколько детей, должно быть, осталось без родителей». Он произнес это задумчиво, но с очень прозрачным радостным намеком: посмотри, мол, как удобно! Столько родителей погибло! Столько детей высвободилось! Может, как раз сейчас какая-нибудь маленькая скрипачка выползает из-под обломков. Кошмар.

— Да, циклон для этого великолепный повод! — произнесла я.

— Не надо так, — ответил он.

И тут меня взорвало:

— Я взяла бы ребенка! Взяла бы, взяла! Но ты же сам сказал «нет». Ты сказал, что получил психологическую травму, когда тебя усыновляли, ты сказал…

И тут он перебил меня:

— Я никогда — слышишь, никогда! — не говорил «психологическая травма».

Верно, не говорил. Но это подразумевалось.

— Не говорил, — согласилась я.

Я имела в виду, что это было вполне вероятно.

— Дерьмо собачье, — сказал он.

Я это слово терпеть не могу. Оно мне исключительно противно. Он это знает. Да и собственно, что это выражение значит? «Дерьмо собачье»…

А потом, Джереми, он выкинул настоящий фортель:

— Я думал, это ты против усыновления.

— С чего ты это взял? — ответила я, когда у меня в голове поутихло.

— С того, что, как только разговор об этом заходил с посторонними, ты начинала жутко сердиться. Говорила, что мы хотим своего, биологического ребенка.

— Но я говорила так из-за тебя. Вначале ты же и слушать об этом не хотел.

— Вначале — да, но когда выкидыши пошли один за другим, то это стало очевидным, а я просто не хотел навязываться, потому что тебя, казалось, ранила сама эта идея.

Здрасте, приехали! Вот вам и образчик прекрасного взаимопонимания в супружеском союзе!

Это напоминает мне то телешоу, где расследуются причины авиакатастроф. Иногда причиной страшного, кошмарного происшествия бывает самая, казалось бы, незначительная глупейшая ошибка.

— Поздно уже, поздно, — сказала я.

— Вовсе нет, — ответил он.

— Не буду я никого усыновлять. Устала.

Джереми, это правда. Недавно мне пришло в голову, что последние несколько лет чувство усталости не покидает меня. Я очень устала пробовать, пробовать и пробовать. У меня уже ничего не осталось. Я иссякла. Самая большая мечта — забыться сном на год-два.

— Мы не будем родителями, — сказала я. — Решено.

Он принялся громко хрустеть кукурузными хлопьями. Так громко жуют только морские свинки.

— Значит, так и будем сидеть и пялиться в телевизор до конца жизни? — спросил он потом.

— Меня это устраивает.

Он встал и вышел из комнаты.

Теперь мы не разговариваем. Я его с тех пор даже не видела. Но я знаю, что, когда он вернется, разговаривать мы не будем. Или если все-таки будем, то очень вежливо и очень холодно, а это все равно что не говорить вовсе.

Что я чувствую сейчас? Да ничего.

Ровным счетом ничего.

Ничего, и это так всеобъемлюще, пусто и бесконечно, что я начиняюсь кукурузными хлопьями и «Самыми прикольными домашними видео Австралии».

22

Семейство Лав восседало за обеденным столом. Возникла секундная неловкость, когда Алиса хотела было усесться на место Оливии, но Ник подбородком указал ей на стул напротив.

Дети шумели чересчур оживленно, как будто хватили по рюмке. Казалось, они не могут сидеть спокойно. Они сползали со стульев, то и дело роняли на пол ложки, ножи и вилки, громко перекрикивали друг друга. Алиса не знала, нормально ли такое поведение. Непринужденной обстановку назвать было никак нельзя. Ник сидел стиснув челюсти, как будто ему предстояла ужасная медицинская процедура.

— Так и знала: ты забудешь, что обещала разрешить мне приготовить лазанью, — сказала Мадисон, с отвращением ткнув пальцем в гамбургер у себя на тарелке.

— Дура, она ничего не помнит, — буркнул Том, из-за набитого рта еле ворочая языком.

— Что за манеры! — произнесла Алиса машинально и тут же поймала себя на этом.

Как она сказала? «Что за манеры!»? Что бы это значило?

— Угу, — отозвалась Мадисон, посмотрела своими темными глазами на Алису и добавила: — Прости.

— Ничего страшного. — Алиса первой отвела глаза. Эта девочка ее пугала.

— А что на десерт, мама? — поинтересовалась Оливия. Жуя, она ритмично ударяла ногой по ножке стола. — Мороженое? Или нет, я знаю, шоколадная пена!

— Что еще за шоколадная пена? — растерялась Алиса.

— Глупенькая, ты же знаешь! — сказала Оливия.

— Девчонки! — Том хлопнул ладонью по лбу. — У нее же амнезия!

— Мамочка, дорогая! — заговорила Оливия. — Она у тебя уже прошла? Эта ам… как там правильно? Может быть, тебе панадол выпить? Давай принесу! Давай прямо сейчас сбегаю! — С этими словами она отодвинула свой стул от стола.

— Ешь, Оливия, — сказал Ник.

— Па-ап, — протянула Оливия. — Я же хочу помочь!

— Можно подумать, панадол поможет! — фыркнул Том. — Ей, скорее всего, нужна операция. На мозге. И притом хирург, который эти операции делает. Я вчера такого хирурга по телевизору видел. — Он просветлел и добавил: — Вот что! Я хочу разрезать мышь и увидеть ее мозг и вообще все, что у нее там внутри. Скальпелем! Вот здорово было бы!

— Фу! — Мадисон положила нож, вилку и опустила голову на стол. — Меня тошнит! Меня сейчас вырвет!

— Хватит! — сказал Ник.

— Мадисон, это мышиный мозг! — С этими словами Том ткнул вилкой в мясной фарш. — Режем, режем, режем мышиный мозг!

— Скажите, чтобы он перестал! — взвизгнула Мадисон.

— Том… — выдохнул Ник.

— Ну, как вам сегодня аквапарк? — задала вопрос Алиса.

— А ты помнишь, что вы с папой расходитесь? — Мадисон подняла голову со стола. — После того как ты ударилась головой, ты это помнишь?

Ник издал странный сдавленный звук.

— Нет. — Алиса не стала уходить от ответа. — Не помню.

Никто не проронил ни слова. Оливия с грохотом опустила нож на тарелку. Том вывернул руку и принялся сосредоточенно рассматривать что-то у себя на локте. Щеки Мадисон пошли ярко-розовыми пятнами.

— Ты еще любишь папу? — спросила Мадисон.

Голос у нее дрожал и звучал совсем по-девчоночьи.

— Алиса… — произнес Ник, предостерегая.

— Да, конечно люблю, — одновременно ответила Алиса.

— А можно папа тогда вернется домой? — Оливия подняла сияющие глаза. — И снова будет спать в своей постели?

— Давайте-ка поменяем тему, — сказал Ник, избегая смотреть в глаза Алисе.

— Они ругались все время, — сказал Том.

— Из-за чего? — спросила Алиса: ей нужны были факты.

— Я-то откуда знаю, — раздраженно бросил Том. — Ты говорила, поэтому вы не можете больше жить вместе. Потому что все время ругаетесь. Хотя я вот, например, живу вместе со своими глупыми сестрами и мы тоже ругаемся. Никакой логики!

— Вы ругаетесь из-за Джины, — сказала Мадисон.

— Не надо о Джине! — вставила Оливия. — Я всегда расстраиваюсь. Это настоящая трагедия.

— Вечная память, — сказал Ник. — Вот что нужно говорить о покойных. Это значит, что мы о них помним. Каждый раз, как разговор заходит о них, нужно так сказать.

— А почему мы ругались из-за Джины? — спросила Алиса.

— Вечная память! — заорал Том, как будто командуя «Ложись!».

— В аквапарке сегодня мы здорово повеселились, — сказал Ник. — Правда, дети?

— Ну… — протянула Мадисон. — По-моему, папа думал, что ты любишь Джину больше, чем его.

— Вечная память! — завопили Том с Оливией в два голоса.

— Закройте рот! — сказала Мадисон. — Покойники — это не смешно!

Алиса посмотрела на Ника. Лицо его было красное, как будто обветренное. Она не понимала, что это значит — сердится он или стесняется. Новое дело… У нее что, с этой Джиной был бурный лесбийский роман?

— Вы из-за «Американ искпресс» все время ругаетесь, — добавил Том.

— «Американ экспресс», — поправила Мадисон.

— «Американ искпресс» работает для меня! — Ник в шутку приветственно поднял свой стакан, но все так же не смотрел на Алису.

— А один раз вы из-за меня так переругались! — удовлетворенно сказала Оливия.

— Почему? — не поняла Алиса.

— Да ты помнишь! — осторожно произнесла Оливия. — Тогда, на пляже…

— В две тысячи миллионный раз говорю: она ничего не помнит! — воскликнул Том.

— Оливия потерялась, — пояснила Мадисон. — Приехала полиция. Ты сильно плакала. — Она зло посмотрела на Алису и продолжила: — Вот так: «Оливия! Оливия! Доченька! Где моя доченька?» — Она закрыла лицо руками и изобразила драматические рыдания.

— Правда? — Забавно, но Алису задела выходка Мадисон.

— На всякий случай, чтобы ты не удивлялась, — добавила Мадисон. — Оливия — твой любимый ребенок.

— У мамы нет любимчиков, — сказал Ник.

Нет? Хорошо бы…

— Когда я носила тебя, Мадисон, — начала Алиса, — мы с папой называли тебя Орехом. А знаешь почему? Потому что ты была маленькая, точно орешек.

— Ты мне этого никогда не говорила, — с сомнением в голосе произнесла Мадисон.

— А меня как вы называли? — спросила Оливия.

— Правда? — удивилась Алиса. — Правда никогда не говорила?

— На самом деле? — Мадисон обернулась к Нику. — Вы называли меня Орехом?

— А папа говорил с тобой, приставляя к моему животу рулон из-под туалетной бумаги, — добавила Алиса. — Он, бывало, говорил: «Эй, Орех! Это я, твой папа!»

Мадисон улыбнулась. Алиса замерла. Такой удивительной улыбки она никогда еще не видела. Ощущение любви было таким сильным, что заломило в груди.

Она опустила глаза в тарелку, и тут же ее пронзило воспоминание.

…Она сидела в машине, залитой золотистым светом, будто в кино. Пахло солью и морскими водорослями. Ныла шея. Она обернулась посмотреть, как там девочка. Чудо, да и только! Она спала. Пухлые розовые щечки. Длинные ресницы. Головка склонилась на спинку сиденья. Пока Алиса смотрела, на лицо девочки упал луч света. Она распахнула глаза, зевнула и сонно потянулась. Потом она заметила взгляд Алисы, и лицо ее расплылось в широкой удивленной улыбке, как будто она хотела сказать: «Ой! Поверить не могу! И ты здесь!»

С водительского сиденья вдруг раздался громкий храп, и по лицу девочки пробежал испуг. «Не бойся, — сказала Алиса, — это папа».

— Девочка плохо спала, — сказала Алиса и посмотрела на Ника. — Она не засыпала, пока мы не начинали ехать.

Ник машинально кидал в рот еду и смотрел прямо перед собой.

Алиса посмотрела на Мадисон и моргнула. Злая, непонятная девчонка за столом и была той малышкой. Та девочка, что улыбалась в машине, была Орехом.

— Мы ездили всю ночь, — сказала Алиса Мадисон. — Стоило нам остановиться, ты начинала плакать во все горло.

— Знаю. — Мадисон снова помрачнела. — Вы везли меня до самого Манли, потом остановились на парковке, мы все вместе заснули прямо в машине, потом ты принесла меня на пляж, и там я первый раз повернулась на животик. Вот так вот.

— Да! — взволнованно произнесла Алиса. — Ты перевернулась на коврике для пикника! Мы взяли тогда кофе из того кафе под синим навесом. А еще тосты с ветчиной и сэндвичи с сыром.

Все было и как будто вчера, и как будто миллион лет назад.

— Мне было восемь недель, а я уже могла проспать всю ночь, — встряла Оливия. — Правда, мама? Я была чемпионкой по сну!

— Подожди, подожди… — сказала Алиса, поднимая руку и стараясь сосредоточиться.

Она ясно вспоминала то утро. Полосатый костюм девочки. Щетина и красные глаза Ника. Резкие крики чайки, особенно белой на фоне очень синего неба. Они так устали, что в голове было пусто. По крови бежал живительный кофеин. Они были родителями. Их переполняло ощущение чуда и ужаса, восторга и усталости оттого, что они — родители.

— Мама! — заныла Оливия.

Если она вспомнила тот день, значит может вспомнить и все то, что было, когда родилась Мадисон. И то, что было до того дня, когда Ник собрал вещи и ушел.

— Мама… — повторила Оливия.

Да замолчи же ты наконец! Она будто шла ощупью, но ничего другого ей не оставалось.

У нее только и было что то утро.

— Но Ник… — начала она.

— Что? — хмуро, раздраженно откликнулся он.

Она и правда ему не нравилась. Не то чтобы он ее больше не любил. Она ему даже не нравилась.

— Мы были так счастливы.

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Три часа ночи.

Привет, Дж. Бен куда-то укатил. Где он, я понятия не имею.

Как же я устала!

О! Ты замечал, что, если какое-нибудь слово повторять много раз подряд, его звук начинает казаться по-настоящему противным?

К примеру, возьмем хотя бы… ну, я не знаю… БЕСПЛОДИЕ.

Бесплодие. Бесплодие. Бесплодие. Бесплодие.

Неудобное, заковыристое, отвратительное слово. Замучишься слоги считать.

Так вот, Джереми, мой милый врач (как сказала бы Оливия), я утверждаю, что если думать о чем-нибудь слишком долго, то данный предмет тебе опротивеет и потеряет всякий смысл. Я так много лет думала о том, как стать матерью, что само понятие материнства опротивело мне донельзя. Я хотела этого, хотела, хотела… А теперь вовсе не уверена, хотела ли именно этого.

Посмотри на Алису с Ником. До того как у них появились дети, они жили очень счастливо. Само собой, детей они любят, но, положа руку на сердце, растить детей — это адский труд. Это совсем не значит сюсюкаться с малышами. Малыши — это ненадолго. Потом они вырастают. Вырастают и становятся детьми, которые вовсе не всегда так уж милы.

В раннем детстве Мадисон была настоящей красоткой. Мы просто налюбоваться на нее не могли. Но сегодняшняя Мадисон — это же совсем другой человек. Она — истинная фурия, очень непонятная, рядом с ней чувствуешь себя просто идиоткой. Да, Джереми, представь себе! Девятилетняя девчонка вполне способна меня взбесить. Не правда ли, это убедительное доказательство эмоциональной незрелости?

Том имел привычку утыкаться лицом мне в шею, а теперь он уворачивается, стоит мне лишь попытаться прикоснуться к нему. Он во всех подробностях может рассказать сюжет любого телешоу. Это достает. Иногда я даже думаю о своем, пока он мелет без остановки.

А Оливия пока еще хороша, но она прекрасно умеет манипулировать людьми. Иногда возникает ощущение, что она вполне сознательно использует свою хитрость.

А драки! Видел бы ты, как они дерутся! Это нечто!

Вот видишь. Я просто жуткая тетка. Отпускаю шпильки в адрес трех красивых ребятишек, которых вижу-то сейчас редко. И какая из меня вышла бы мать? Ужас, а не мать. Не исключаю, что даже жестокая. У меня бы забрали детей и отдали кому-нибудь. Какой-нибудь бесплодной женщине.

Знаешь, Джереми, когда Оливия еще только начинала ходить, я как-то просидела с ней целый день. Алиса с Джиной были на каком-то школьном мероприятии. Оливия вела себя превосходно и была такая милая, просто могла бы выиграть детский конкурс красоты, но, знаешь, к концу дня у меня просто челюсти сводило от скуки! Потому что я только и делала, что талдычила: «не трогай», «да-да», «смотри, какая яркая лампочка!».

Скучно. Тяжело. Чуть раздражает. Я была просто счастлива вручить ее Алисе, когда она вернулась домой. Я летала как перышко.

Вот почему так? Все как ненормальные носятся с этим материнством, а мне стало скучно после единственного дня.

Втайне я всегда была уверена, что Анна-Мария, моя знакомая по «Бесплодным», стала бы ужасной матерью. Очень уж она нетерпелива и резка. Но, может быть, и обо мне все думают так же. Может, все мы стали бы ужасными матерями. Мать Бена, скорее всего, права, когда говорит, что «природа сама все знает». Природа знает, что я стала бы ужасной матерью. Стоит мне забеременеть, как природа решает: «Лучше этому ребенку вовсе не появиться на свет, чем расти с такой мамашей».

Вот ведь мать Бена тоже не могла иметь детей, и что? Ужасная получилась мать!

Мы не будем никого усыновлять, и точка.

Джереми, я больше не хочу становиться матерью.

Мать. Мать. Мать. Мать.

Рифмуется с «ломать». Жутко.

Не знаю даже, почему я плачу.

Клевые заметки классной прабабушки!

Знаете, ДорисизДалласа, я непонятно почему почувствовала, что обязана последовать вашему совету, и последовала! Я пригласила Джентльмена Икс на поздний ужин. Буду печь свой фирменный луково-сырный пирог.

Я не очень уверена, чего именно надеюсь достичь, но не могу больше выносить это. Меня жалеют все кому не лень. Дряхлые старухи советуют мне «держаться бодрее».

Вы спрашивали, как я разочаровалась в любви. Самая обычная дурацкая история. В начале войны я была влюблена в молодого человека по имени Пол. Я думала, что мы идем прямой дорогой к свадьбе. Его призвали в армию, и я пришла на вокзал, чтобы проводить его. Вторая его подруга решила сделать то же. Она до сих пор так и стоит у меня перед глазами. Хорошенькая брюнетка. Так он и встречался сразу с двумя — то с блондинкой, то с брюнеткой. Его это забавляло. Увидев нас вдвоем, он не придумал ничего лучшего, как расхохотаться. Ему показалось, что это очень смешно. Наверное, тогда я и лишилась чувства юмора.

Он умер в японском лагере для военнопленных. Бедный себялюбивый молодой красавец Пол. Какая потеря. Сколько сердец он так и не успел разбить.

Та, другая, благополучно это пережила. Она вышла замуж и родила шестерых детей. Я оказалась менее стойкой. Стоило молодому человеку проявить хоть малейший интерес, как он слышал от меня: «Спасибо, не надо». Может быть, я ошибалась, может быть, нет, но, насколько я заметила, семейная жизнь — вовсе не мед! Я не готовила обеды, не стирала рубашки, а главное — не слышала ни от одного мужчины, что мне делать! У меня была прекрасная впечатляющая карьера и множество путешествий. Неплохая получилась жизнь.

КОММЕНТАРИИ

Супербабулька

Фрэнни, супружество — это благо. Но только если ты мужчина! Шучу. Ваш пост заставил меня призадуматься. В августе мы с Эдом отметим пятидесятилетие свадьбы. За эти полвека было много и хорошего, и печального. Трудно представить себе, как сложилась бы моя жизнь, пойди она по другому пути. Я, пожалуй, ничего не изменила бы в ней. Только, пожалуй, хотела бы, чтобы он был не таким прижимистым в денежных вопросах!

АБ74

Брак — это любовь. Любовь слепа. Следовательно, брак — институт для слепых. ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! Такую шутку я всегда отпускаю на свадьбах. И всегда она оказывается удачной (сам я закоренелый холостяк).

Фрэнк Нири

Если бы только вы встретили своего человека! Может быть, моложе вас. Такого, который бы обращался с вами как с принцессой! Не стыжусь признаться, что плакал, представляя вас на том вокзале.

ДорисизДалласа

Очень рада узнать, что вы стараетесь наладить отношения с Иксом! Вы молодец! Держите нас в курсе! Кстати, вы пишете о своей жизни так, будто она закончилась. Фрэнни, я точно знаю: у вас впереди еще много долгих счастливых лет.

23

— Так-с. Ремни пристегнули? — спросила Алиса.

Рука слегка дрожала, поворачивая ключ в замке зажигания. Неужели она каждый день садилась за баранку этого гигантского автомобиля? Размером он был чуть ли не с трейлер. Кажется, такие и называются внедорожниками.

— Ты уверена, что завтра можешь сама отвезти их в школу? — спросил Ник накануне вечером, когда они уже прощались. — Если считаешь, что это рискованно, я лучше сам это сделаю.

Алисе очень хотелось ответить: «Конечно не смогу, идиот! Я ведь даже не знаю, где школа». Но от каких-то ноток в голосе Ника у нее буквально встали дыбом волосы, и она ощутила сильное, странно-знакомое чувство, похожее на… ярость? Теперь он всегда обращался к ней с издевкой. В голове у нее настырно запищал голос: Лицемер! Хочешь выставить меня плохой матерью!

— Смогу, — ответила она вслух.

Он досадливо, по-новому вздохнул, а она смотрела в окно, как он идет к своей блестящей машине, и чувствовала нечто вроде облегчения. И думала: «Ну почему ты не идешь со мной в постель?»

Трое ее детей разместились на заднем сиденье. Настроение у них было — хуже некуда. Если бы о детях можно было сказать, что накануне они хорошо посидели, то сегодня они словно бы мучились от жуткого похмелья: бледные, злые, с синими кругами под глазами. Это из-за нее они плохо спали? Она заподозрила, что разрешила им лечь намного позднее обычного. Было много непонятного, когда она расспрашивала их об этом.

Алиса отрегулировала зеркало заднего вида.

— Ты помнишь, как водить машину? — поинтересовался Том.

— Конечно! — Рука Алисы нервно дрожала на ручном тормозе.

— Опаздываем! — сказал Том. — Тебе, может быть, придется ехать чуть быстрее установленной скорости.

Утро выдалось непривычным и напряженным. В семь часов Том появился на пороге спальни Алисы с вопросом:

— Ну как, память вернулась?

— Не совсем, — ответила Алиса, тряся головой и стараясь избавиться от воспоминаний о снах, в которых Ник орал на нее.

— Не совсем, говорит! — завопил Том, а потом она услышала, как заработал телевизор.

Выбравшись из постели, она увидела, как Мадисон и Том, в пижамах, сидят перед телевизором и поедают хлопья.

— Вы всегда смотрите телевизор перед школой? — спросила Алиса.

— Бывает, — осторожно ответил Том, не сводя глаз с экрана.

Через двадцать минут он уже неистово орал, что через пять минут надо ехать. Тут-то и обнаружилось, что Оливия все еще безмятежно спит. Видимо, Алиса должна была разбудить ее.

— Оливия, по-моему, заболела, — сказала Алиса.

Потому что младшая падала обратно на подушку, роняла голову набок, сонно бормоча:

— Ну пожалуйста… Ну я еще полежу, спасибо, до свидания…

— Мам, она каждое утро так придуривается, — сказал Том, не скрывая отвращения.

Алисе все-таки удалось втиснуть полусонную Оливию в школьную форму и запихнуть в нее несколько ложек каши. Мадисон полчаса орудовала в ванной феном, запущенным на полную мощность. Наконец они выехали из дому, страшно опаздывая, если верить Тому.

— Мам, а ты причесывалась? — поинтересовалась Мадисон. — Ты выглядишь как-то… не очень. Только не обижайся.

Алиса попробовала пригладить волосы рукой. Она и не думала как-то особенно одеваться, чтобы отвезти детей в школу. Не накрасившись и как следует не причесавшись, она влезла в джинсы, натянула майку и старый джемпер цвета арбуза, который откопала в недрах шкафа. Джемпер выглядел поношенным, и Алиса даже вздрогнула, вспомнив, как вместе с Элизабет они покупали его совсем новеньким какие-нибудь считаные недели тому назад.

Считаные недели… А уже десять лет прошло.

— Не придирайся к милой мамочке! — сказала Оливия.

— Не придирайся к милой мамочке! — передразнила ее Мадисон противно-приторным голосом.

— Хватит меня дразнить!

Алиса почувствовала толчок где-то в районе поясницы — это Оливия пнула сиденье.

— Опаздываем же! — взвыл Том.

— А ну, замолчали все быстро! — рявкнула Алиса голосом, совершенно непохожим на ее собственный.

Сняла машину с ручного тормоза, задним ходом выехала на дорогу, повернула налево, уверенно держа обтянутый кожей руль, как будто она миллион раз говорила эти слова и выполняла этот маневр.

Она поехала к светофору, заранее положив руку на указатель правого поворота.

В салоне машины висела угрюмая тишина.

— Что сегодня в школе будет? — спросила она.

Мадисон драматично вздохнула, как будто никогда не слышала вопроса глупее.

— Вулканы, — отозвался Том. — Мы сейчас проходим, почему вулканы взрываются. Я придумал вопросы для мистера Бакли. Хитрые вопросы получились!

Бедный мистер Бакли…

— Мы готовим сюрпризы на День матери, — сказала Оливия.

— Теперь это уже не сюрпризы, — отбрила Мадисон.

— Нет, сюрпризы! — возразила Оливия. — Правда же, мама, сюрпризы?

— Конечно, — поддержала дочь Алиса. — Я же не знаю, что это будет.

— Мы делаем праздничные свечи, — пояснила Оливия.

— Ха! — усмехнулась Мадисон.

— Я не знаю, какого они цвета, — сказала Алиса.

— Розовые! — раскололась Оливия.

Алиса рассмеялась.

— Идиотка, — брякнула Мадисон.

— Не называй ее так, — отозвалась Алиса.

Неужели и они с Элизабет так ужасно общались между собой? Ну да, как-то раз Элизабет кинула в нее маникюрными ножницами. Первый раз в жизни Алиса пожалела мать. Она не помнила, чтобы мать хоть бы раз повысила голос, когда они ругались, только без конца вздыхала и повторяла: «Не ссорьтесь, девочки».

Они остановились на красный свет. Светофор замигал, меняя цвета, и Алиса растерялась: куда ехать дальше, она понятия не имела.

— Мм… — замялась она.

— Сначала прямо, потом второй поворот налево, — лаконично бросил Том сзади, и у него это получилось так по-отцовски, что Алиса чуть не рассмеялась.

Алиса поехала дальше. Машина опять стала казаться громоздкой и незнакомой.

Рядом с собой она заметила такую же огромную машину с женщиной за рулем и двумя детьми школьного возраста на заднем сиденье.

Алиса была матерью и везла троих своих детей в школу. Она делала это каждый день. Это было невероятно. Смехотворно.

— А по сравнению с другими мамами я какая — строгая? — поинтересовалась Алиса.

— Фашистка, — не полезла за словом в карман Мадисон. — Гестаповка просто.

— Выше среднего, я бы сказал, — ответил Том. — Например, мама Бруно не разрешает ему даже на школьные экскурсии ездить, вот она какая! А мама Элистера разрешает ему лежать в постели до девяти утра, ходить в «Кентукки фрайд чикен», когда захочется, и смотреть телевизор за завтраком.

— Но-но! — предупреждающе произнесла Алиса.

— А, да, — ответил Том и сухо усмехнулся. — Прости, мам.

— Когда это я бываю гестаповкой? — спросила Алиса.

— Забудь, — вздохнула Мадисон. — Все равно себя не переделаешь.

— Мне кажется, ты не строгая, — сказала Оливия. — Ты иногда… ну, немножко сердитая.

— А из-за чего я сердитая? — спросила Алиса.

— Из-за меня, — ответила Мадисон. — Только посмотришь на меня — и сразу сердишься.

— Ты просто из себя выходишь, когда мы в школу опаздываем, — внес свою лепту Том. — Мм… что еще там… Когда дверями хлопают. Ты этого просто не переносишь. У тебя уши очень чувствительные.

— Папа тебя се́рдит, — сказала Оливия.

— А, да, — поддержал ее Том. — Папа тебя сердит сильнее всех.

— Почему? — как можно безразличнее спросила Алиса. — Что он такое делает, что я сержусь?

— Ты его ненавидишь, — сказал Том.

— Не может быть! — отрезала Алиса.

— Может, — скучным голосом сказала Мадисон. — Ты просто забыла, что может.

Алиса посмотрела на своих необычных детей в зеркало заднего вида. Том хмуро взирал на громоздкие пластиковые часы, Оливия задумчиво смотрела вперед, Мадисон прижалась лбом к стеклу и закрыла глаза. Что они с Ником сделали с ними? О ненависти говорили совершенно спокойно, походя. Она прямо сгорала со стыда.

— Извините, — сказала она.

— За что? — спросила Оливия, которая одна, казалось, слушала.

— За отца и за меня.

— Да ладно тебе, — откликнулась Оливия. — Можно мы после школы заедем горячего шоколада попьем?

— Зеленый, поворачивай, — бросил Том.

Алиса вырулила на улицу, где вереницей стояли такие же большие машины. Это было похоже на праздник. Праздник женщин и детей. Женщины стояли по две-три, с солнцезащитными очками, поднятыми на лоб, в шарфах, накинутых на шею. Все были в джинсах и сапогах, в отлично скроенных замшевых жакетах. Матери всегда такие красивые и стройные? Алиса старалась припомнить, как выглядели мамы в ее школьные годы. Кажется, попухлее и попроще? В памяти всплывало нечто неясное и неопределенное. Увидев Алису, какие-то женщины замахали руками. Одну она узнала — та сильно набралась на коктейльной вечеринке. Ах, нужно было все-таки уложить волосы!

Кругом, точно стайки крошечных птичек, щебетали дети в синей школьной форме. Чистые, светлые лица.

— Мы не поздно, — заметила Алиса.

— Для нас поздно, — пробурчал Том. — У меня встреча в шпионском клубе. Без меня там просто не знают, что делать.

Они нашли место, где припарковаться.

— Осторожнее ты, — прошипел Том, когда она чиркнула машиной по бордюру.

Она с облегчением вздохнула, вынув ключи из зажигания. Дети защелкали замками, отстегивая ремни безопасности, и посыпались из машины, закидывая рюкзаки за плечи.

— Эй, подождите! — крикнула Алиса, волнуясь, что она сделала что-то не так и не поцеловала их на прощание.

Выйдя из машины, она увидела Доминика. Он был при галстуке, в рубашке с аккуратно закатанными до локтя рукавами и, сидя на корточках, разговаривал с тремя мальчишками, объяснявшими ему что-то, кажется, о футбольном мяче. Доминик серьезно кивал, как на деловых переговорах высшего уровня. Рядом стояли две мамы, желающие с ним поговорить. Увидев Алису, Доминик подмигнул ей. Алиса неуверенно улыбнулась. Он был хороший человек. С этим не поспоришь. Он был очень хороший… очень.

— Ну как, переспала с ним уже? — произнес высокомерный голос у нее над ухом, и в нос Алисе ударил тяжелый сладкий запах салона красоты.

Это снова была жуткая Кейт Харпер.

— А, привет! — сказала Алиса и отшатнулась.

На Кейт превосходно сидел тренчкот, сияла кожа, сверкали губы. Для раннего утра это был, пожалуй, перебор.

— Слушай, ну, я ревную, — не дожидаясь ответа, продолжила Кейт. — Мы год назад…

— Год?

— Да, год назад имели дела. Там уже паутиной все, наверное, заросло.

«Так вот о чем тебя все предупреждали…»

— А между прочим, охота на него все еще открыта. — Кейт не сводила глаз с Доминика. — Мириам Дейн много лет по нему вздыхает. Она, кажется, сказала Фелисити, что нехорошо с твоей стороны было увлечься им так быстро после того, как вы с Ником разбежались. Я дала ей слово, что никогда и никому не расскажу об этом, но уверена, что тебе интересно было бы это знать! — Она понизила голос. Красивое лицо вмиг стало уродливым. — Ты просто умрешь от смеха, когда узнаешь. Представляешь, недавно на вечеринке Мириам хорошо поддала и назвала тебя… догадайся как!

Алиса с недоумением смотрела на нее.

— Сучкой! — прошептала Кейт. И заверещала пронзительно: — Ну не смешно ли! Точно в фильме восьмидесятых годов! Я сразу подумала: непременно расскажу Алисе, ей точно понравится! Она просто зеленая была от ревности! И конечно, она еле пережила, что Том забил тогда гол, ведь она все время таскала своего Гарри на тренировки, потому что, видите ли, он очень одаренный! Это он-то — кабан!

Алисе стало дурно. Она поискала взглядом детей, чтобы как-то избавиться от Кейт. Том сидел на скамье и что-то наставительно говорил двум мальчишкам, которые внимательно его слушали; один, кажется, даже что-то строчил в блокноте. Оливия крутила «колесо» под аплодисменты девчонок. Мадисон нигде не было видно.

— Что ж, — проговорила она, — передай Мириам, пусть не волнуется. Мы с Ником опять сходимся.

— Шутишь! — выдохнула Кейт и схватила Алису за руку так, что ей стало больно.

— И не думаю, — ответила она и вспомнила холодное выражение лица Ника вчера вечером, когда он прощался. — По крайней мере, мы движемся в этом направлении.

— Как же это? Ты ведь только на прошлой неделе говорила… Ну, в общем, казалось, что все решено окончательно и бесповоротно! Ты говорила, что видеть его не можешь, что от одного его присутствия заболеваешь! Говорила, что никогда его не простишь! Говорила…

— За что его не прощу? — перебила Алиса.

— Ну и ну! — Кейт убрала с липких от блеска губ прядь золотистых волос. В волнении она даже забыла о высокомерном тоне.

— Из-за чего мне нужно его прощать? — Алиса еле удерживалась от того, чтобы не положить руки на красивую шейку Кейт и не придушить ее.

— Здравствуй… — На плечо сзади легла чья-то осторожная рука.

Алиса обернулась и прямо перед собой увидела Доминика.

— Как дела, Кейт? — спросил он, не убирая руки с плеча Алисы, будто лаская. Было приятно, что он не стеснялся делать это открыто. — Поздравляю, поздравляю! Субботний вечер определенно удался.

В нем странно смешивались уверенность и застенчивость.

— Ты-то как, Доминик? — поинтересовалась Кейт.

От жгучего любопытства и свежайших сплетен лицо ее просто горело.

— Готовлюсь к понедельнику. — Доминик убрал руку с плеча Алисы, на что она не обратила внимания, и сделал незаметное легкое движение ногой, будто в боксерском поединке. Потом улыбнулся Алисе. — После поговорим.

Она улыбнулась в ответ. Он смотрел на нее так, как Ник, когда они только начали встречаться. От такого взгляда она чувствовала себя очень желанной и исключительно интересной. Она подумала, что так бы сейчас смотрел на нее Ник.

— Хорошо, — ответила она.

— Доминик, вы нам нужны! — пронзительно закричала какая-то женщина.

Он послушно заторопился к ней.

— Значит, ты ему ничего не сказала о вас с Ником? — поспешно спросила Кейт.

— Нет еще.

— Но это точно?

— Думаю, что да. Надеюсь. Это пока секрет.

— Понятно! Закрываю рот на замок. — Кейт, шутя, сделала движение, будто застегивая рот на молнию.

— Так из-за чего же мне нужно прощать Ника?

— Э-э… Что ты сказала? — рассеянно произнесла Кейт. — Ах да… в общем, мы говорили о Джине.

— О Джине? — повторила Алиса, мысленно хватая Кейт за плечи и тряся ее так, что у той застучали зубы.

— Знаешь, ты говорила, что он не удосужился даже прийти на похороны. Ты казалась такой… Ну, вот поэтому все вообще так неожиданно.

Получается, Ника не было на похоронах лучшей подруги Алисы. Но почему? Причина, должно быть, имелась действительно веская. И разводились они явно не из-за этого.

— Я вот что хочу сказать… — начала Кейт, теребя пуговицу на тренчкоте и глядя на Алису чуть ли не робко. — Знаешь что… если это только из-за детей, не сходись. Мои родители жили вместе именно поэтому, «из-за детей», — она сделала пальцами в воздухе знак кавычек, — а ведь детей не проведешь: они очень хорошо чувствуют, когда родители презирают друг друга. Это ужасно… Ужасно расти в такой обстановке. И потом, Доминик — это ловушка. Правда-правда! Вот… можешь принять как бесплатный совет от Кейт, дорогая! Все, лечу! Пока!

И Кейт ушла, стуча каблуками, перебросив за плечо сумочку и подтягивая пояс тренчкота.

Может, не такая уж она была и жуткая.

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Я уже подумала было: а не наплевать ли мне на этот утренний анализ крови? Не прийти, да и все. Прогулять.

Но, само собой, ровно в восемь я уже была на месте. Написала на доске свою фамилию. Протянула руку медсестре. Поверила на пробирке, правильно ли написаны моя фамилия и дата рождения. Прижала ватку к пятнышку крови.

— Счастливо, — сказала сестра, когда я выходила из кабинета.

Вечно она со своим этим «счастливо». Этак свысока.

— Иди ты со своим «счастливо», — ответила я и ударила ее в нос.

Дж., не подумай только, что я и вправду так поступила. Конечно же нет. Я ответила: «Большое спасибо!» Потом я пошла в офис, и, само собой, Лейла была уже там; блестя глазами, тряся волосами, забранными в хвост, начала трещать, как отлично прошло окончание семинара в пятницу, когда мне пришлось уйти, как хорошо о нем отзывались, как двенадцать человек записались на семинар для продвинутого уровня.

— Ты хоть спросишь, почему мне пришлось уйти? — поинтересовалась я. — Знаешь, что с моей сестрой? Слышала, что она попала в больницу?

Знаешь, Джереми, ее серьезное лицо как-то сразу осунулось. Она словно потерялась, и у меня было такое чувство, что я пнула котенка. Она буквально рассыпалась в извинениях. Она уверяла, что думала, будто я не люблю говорить о личном.

Да, не люблю! И не любила никогда! Бедная женщина.

Вот и окончательное подтверждение, что я — ужасный человек.

Алиса сидела на ступенях передней веранды, нежилась в лучах осеннего солнца, доедала торт с заварным кремом, который оставила мать, и раздумывала, куда ей нужно идти. В ежедневнике на сегодня стояло: «Л — 10 утра». Что скрывалось за «Л» — человек, который где-то ждет ее? Важно ли это «Л»? Можно было бы позвонить Элизабет или матери и внести ясность, но казалось, у нее не хватало на это сил. Пойти, что ли, вздремнуть…

Вздремнуть? С ума, что ли, сошла? У тебя дел — вагон и маленькая тележка! — заорал внутри тот же противный голос.

— Замолкни, зануда, — вслух сказала Алиса. — Не помню я, что там за вагон и маленькая тележка.

Она закрыла глаза и с удовольствием ощутила на лице солнечное тепло. Было совершенно тихо, только где-то вдалеке гудел мотоцикл. Удивительно тихо в пригородах в середине рабочего дня. Обычно она замечала это, только когда болела и вынуждена была не ходить на работу.

Она открыла глаза и зевнула. Можно, пожалуй, и доесть этот торт с заварным кремом. Осталось-то всего ничего. С того места, где она сидела, на доме напротив виднелась табличка «ПРОДАЕТСЯ». Так вот где жила Джина. Наверняка Алиса не раз бывала в этом «шикарно отремонтированном, стильном доме», забегая занять сахару или еще за какой-нибудь ерундой. Если бы Алиса как следует обо всем поразмыслила, то предположила бы, что после тридцати не заводила новых друзей. У нее их вполне хватало. И потом, выходить куда бы то ни было ей хотелось только с Ником и Элизабет, а еще она готовилась стать матерью. Она полагала, что для развлечения этого вполне достаточно.

Но, похоже, дружба с Джиной занимала значительное место в ее жизни. Когда Джина умерла, на душе у нее стало невыносимо пусто. Это озадачивало Алису. Похоже, она слишком много суетилась из-за чего-то.

Звук мотоцикла стал ближе.

Ой… Он ехал по дорожке к ее дому. Это что, «Л»?

Алиса вытерла рот рукой и поставила тарелку на ступеньку рядом с собой.

Мужчина в черной кожаной куртке, с лицом, скрытым под непроницаемым черным шлемом, подъезжая к ней, приветственно махал рукой в мотоциклетной перчатке. Он остановился, поставил мотоцикл на тормоз, выключил зажигание.

— Здорово, старушка, — произнес он, снимая шлем и расстегивая молнию на куртке.

— Здорово… — растерянно откликнулась Алиса: так она еще никого не приветствовала.

Он был красив на грани пародии: широкий разворот плеч, бицепсы, сияющие глаза, четко очерченный подбородок. Алиса поймала себя на том, что огляделась в поисках какой-нибудь женщины. Что толку было в этом писаном красавце, если не с кем перекинуться многозначительным взглядом — ни с подругой, ни с сестрой.

Ну не с ним же она встречалась? Такого просто не могло быть. Он был, как говорится, не ее поля ягода и больше всего походил на персонаж из мультика. Она еле удерживалась от того, чтобы глупо не захихикать.

— Чем подкрепляешься перед занятием? — вопросило это олицетворение мужской сексуальности.

— Перед каким занятием? — переспросила Алиса.

В голове у нее все смешалось. Может быть, это жиголо и приехал он, чтобы обслужить ее по полной программе? Как-никак, а она была женщина средних лет, да к тому же с собственным бассейном.

— На тебя не похоже. — Он стянул куртку, и белая майка задралась, открывая его тренированный пресс.

Ну что ж… От этого мир в тартарары не провалится.

Не-е-е-ет, сэр! Допустим, она сделала предоплату…

Алиса принялась беспомощно хихикать.

— Ты чего это? — Он сухо улыбнулся.

Повесив шлем на руль мотоцикла, он направился к ней. Что нужно было говорить? «Вы так хороши, что мне даже смешно»?

От приступа смеха ноги у нее стали ватными. У него сделался испуганный вид. Да что же это такое! Привлекательные люди ведь существовали на самом деле. Они тоже умели чувствовать. Алиса взяла себя в руки.

— Со мной произошла неприятность, — заговорила она, глядя на него. — На прошлой неделе… в спортзале… упала, ударилась головой… Теперь страдаю от провалов в памяти. Поэтому прошу извинить — я не помню ни кто вы, ни зачем вы здесь.

— Да брось ты! — ответил он и подозрительно посмотрел на нее. — Сегодня же не первое апреля!

— Нет, — вздохнула Алиса. Дурацкий смех прекратился. У нее начинала болеть голова, и она повторила: — Я не знаю, кто вы.

— Я… это… — произнес он. — Я Люк.

— Извините, Люк. Мне этого мало.

Он усмехнулся и нервно повел глазами, будто кто-то наблюдал, как он оказался в глупейшем положении.

— Я твой личный тренер. Приезжаю каждый понедельник утром, и мы занимаемся.

А, так вот оно что… Неудивительно, что она так отощала.

— Значит, мы тренируемся, да? И что же мы делаем?

— Ну, много чего. Кардиоупражнения, работа с весом… В последнее время хорошо шли интервальные тренировки.

Алиса понятия не имела, что бы это значило.

— Я только что три куска торта съела, — сказала она, взяв в руки тарелку.

— Ладно, промолчу, сколько калорий ты в себя сейчас закинула. — Люк устроился рядом и прикончил остатки торта.

— Несколько тысяч, наверное, — отозвалась Алиса. — Несколько тысяч очень вкусных калорий.

— Если была травма головы, — он искоса взглянул на нее, — думаю, не стоит сегодня заниматься.

— Да, не стоит, — согласилась Алиса. У нее не было ни малейшего желания заниматься у него на глазах. От одной этой мысли она чуть ли не падала в обморок. — Я заплачу, само собой.

— Не надо.

— Я настаиваю.

— Ладно, тогда сойдемся на сотне.

Ничего себе… Сколько же стоили его тренировки?

— Эта потеря памяти временная? Что говорят врачи?

Алиса досадливо махнула рукой. Она не хотела обсуждать это с ним. Сто долларов!

— Сколько мы с вами уже занимаемся?

— Да уже почти года три. — Люк вытянул длинные ноги и оперся на локти. — Вы с Джиной были, наверное, моими вторыми клиентками. Как она меня веселила в самом начале! Помнишь, как она шумела, когда мы занимались на ступеньках в парке? «Люк, только не ступеньки! Все, что хочешь, только не ступеньки, Люк!» Но все-таки у нее прилично получалось. Вы обе стали такие подтянутые… — Он умолк, и Алиса сразу же догадалась, что он еле сдерживает слезы. — Извини, — глухо произнес он. — Просто я никогда не сталкивался с тем, чтобы умирали раньше меня. Это просто с ума сводит. Каждый раз, когда я приезжаю сюда на тренировку, я вспоминаю ее. Ну, понятно, тебе ее не хватает гораздо больше, чем мне. Глупости, наверное, говорю…

— Я ее не помню.

— Как это — не помнишь? — Люк ошарашенно взглянул на нее. — Джину?

— Ну да. Я знаю, что мы дружили. И что она умерла.

— Ого… — Он как будто подыскивал слово и наконец нашел: — Офигенно!

Алиса потянула шею сначала в одну, потом в другую сторону. Ей очень хотелось съесть или выпить чего-то особенного, только она никак не могла сообразить, чего же именно. Откровенно говоря, это ее сильно раздражало.

— Люк, — волнуясь, сказала она, — я когда-нибудь говорила с вами о Нике?

Если уж она платит ему сто долларов просто за то, чтобы поболтать, то нужно постараться и извлечь максимум полезной информации.

Он улыбнулся, открыв крепкие белые зубы. Прямо ходячая реклама мультивитаминов!

— Вы с Джиной всегда так и норовили выпытать у меня мужской взгляд на ваши семейные проблемы. Я отшучивался: «Двое на одного? Нет, я так не играю!»

— Да… — сказала Алиса. Она сама удивлялась, что раздражение нарастает в ней с каждой секундой. — Дело в том, что я не помню, почему мы с Ником расходимся.

— Э-э… — протянул Люк, перевернулся на живот и начал отжиматься прямо на верхней ступени веранды. — Помню, ты раз сказала, что весь твой развод случился только из-за одного. Я тогда же вечером рассказал об этом своей подруге — знал, что ей будет интересно.

Он заложил руку за спину и продолжил отжиматься на одной руке. Это что, было так уж необходимо?

— Ну и?.. — спросила Алиса после того, как он, сопя, переменил руки. — Что же это было за «одно»?

— Забыл. — Он перекатился на спину и, широко улыбаясь, принялся наблюдать за выражением ее лица. — Хочешь, позвоню спрошу?

— А можно?

Он вытащил из кармана мобильник и нажал кнопку:

— Привет, детка! Да нет, все в порядке. У меня тут занятие. Помнишь, я говорил тебе, мне эта женщина рассказывала, что развелась только из-за одного? Да… Нет… Не подскажешь, что это за «одно» такое было? — Он выслушал ответ и произнес: — Уверена? Точно? Все, люблю-целую. — Закончив разговор, он посмотрел на Алису и сказал: — Мало сна.

— Мало сна… — растерянно протянула Алиса. — Ерунда какая-то.

— Она мне так сказала, но я точно помню, что Джина все поняла.

Алиса вздохнула, потерла рукой щеку. Ей было больно слушать о Джине.

— У меня нет настроения. Шоколаду бы или… чего-нибудь.

— Тебе, наверное, с дилером нужно встретиться насчет плоского белого.

— С дилером?

Новое дело! С каким это дилером? Она что, подсела на наркотики? Отвозила детей в школу, а сама скорей домой, чтобы нюхнуть кокаину? А что, очень даже может быть! Иначе откуда ей знать словечки вроде «нюхнуть»?

— Из кофейни. Твой организм просто требует «Флэт уайт».[2]

— Но я не пью кофе, — возразила Алиса.

— Ты-то? Да ты просто кофеман! Сколько тебя помню, всегда ты со стаканом из какой-нибудь кофейни в руке.

— После того, что́ со мной случилось, я кофе ни разу не пила.

— Голова теперь болит?

— Да… Но я, вообще-то, думала, что это из-за удара.

— А может, и из-за того, что теперь кофеина не получает. Слушай, а сейчас самое время завязывать с этим делом! Я тебя и так убеждал, и этак — без толку.

— Нет уж! — твердо произнесла Алиса, потому что теперь она ясно поняла, чего хочет.

Аромат кофейных зерен щекотал ноздри. Язык чувствовал кофейный вкус. Кофе хотелось прямо сейчас.

— Вы помните, где я покупала кофе?

— Ясное дело. В «Диносе». Ты всегда говорила, что в Сиднее лучше них кофе никто не делает.

Алиса вопросительно посмотрела на него.

— Рядом с кинотеатром, — пояснил он. — На шоссе.

— Точно, — сказала Алиса, поднимаясь. — Что ж, спасибо.

— Все уже? Ну ладно.

Люк тоже встал, возвышаясь над ней. Казалось, он ждал чего-то.

Алиса сразу догадалась чего и пошла домой за кошельком. Было прямо больно отдавать ему две пятидесятидолларовые бумажки. Не такой уж он был и красавец, в конце-то концов!

— Надеюсь, на следующей неделе будешь в форме! — нарочито бодро произнес Люк, крепко зажав деньги в кулак. — Вот тогда и позанимаемся как следует!

— Отлично! — просияла в ответ Алиса.

Она что, заплатила этому парню сотню долларов только для того, чтобы узнать, какие упражнения будут на следующей неделе?

Она посмотрела, как он с ревом выруливает на шоссе, и покачала головой. Так… Кофе… Затем она посмотрела на ступеньку, где только что отжимался Люк, и вдруг, неожиданно для себя самой, опустилась на колени, уперлась руками, поставила ладони ровно, вытянулась всем телом, напрягла мышцы брюшного пресса и медленно начала опускать грудную клетку на пол.

Раз, два, три, четыре…

Вот это да… Она отжималась.

Она досчитала до тридцати и только потом почувствовала, что устала: в груди жгло, руки ныли; она крикнула: «Есть!» — и торжествующе оглянулась, ища глазами того, кого здесь не было.

Но ответом ей была тишина.

Алиса подогнула ноги, обхватила колени руками и уставилась на табличку «ПРОДАЕТСЯ» на доме напротив.

У нее было ощущение, что искала она именно Джину.

Джину…

Было очень странно скучать по той, кого даже не знаешь.

24

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Мне показалось, сегодня утром ты был не в настроении. Это можно? Врачам можно иметь чувства? Дж., я так не думаю. Побереги их для своих собственных сеансов. А в мое время, дружок, уволь меня от этого.

Я, вообще-то, ожидала более щедрой похвалы за то количество страниц, которое написала дома. Тебе, врачу, что, жалко было? Я хочу сказать, ты их, конечно, не обязан читать, но я принесла с собой эту тетрадку только для того, чтобы ты сказал что-нибудь вроде: «Ого! Если бы все мои пациенты так же старались, как вы!» Или заметил бы, что у меня красивый почерк. Это так, намек. Ты же должен быть добр к пациентам.

Вместо этого ты тупо уставился на меня, как будто напрочь забыл об этой самой домашней работе. Я всегда сердилась, когда учителя не помнили о той работе, которую сами же и задавали. Весь мир представлялся мне тогда весьма ненадежным местом.

Ладно, проехали… Сегодня ты хотел поговорить о том, что случилось в кофейне.

Я лично думаю, что тобой двигало простое любопытство. В понедельник утром ты почему-то заскучал и решил поразвлечься таким способом.

Еле скрывая раздражение, ты услышал, что я предпочла бы поговорить о Бене и усыновлении. Клиент всегда прав, Джереми.

Если тебе это надо, читай же, что случилось в кофейне.

Утром в пятницу, перед работой, я заехала в «Динос». Я взяла большой взбитый капучино, ведь я не жду ребенка и не нахожусь в середине цикла. За соседним столиком сидела женщина с двумя детьми: грудничком и малышом лет двух.

Девочка… Волосы каштановые, кудрявые. У Бена каштановые кудрявые волосы. Строго говоря, не каштановые и не кудрявые, потому что он стрижется очень коротко и от этого похож на угонщика машин, но я видела его фотографии, сделанные в молодости, еще до нашего знакомства. Когда я, случалось, воображала своих детей, волосы у них были непременно каштановые и кудрявые — точь-в-точь как у Бена.

Итак, девочка… Не особенно хорошенькая, так себе. Мордашка у нее была чумазая, и, по-моему, она капризничала.

Мать болтала по мобильнику и курила сигарету.

Или нет, не курила она никакую сигарету.

Но выглядела она как курильщица. Лицо такое худое, угловатое. Она рассказывала, как поставила кого-то на место, и все время повторяла: «Это было даже слишком смешно». Как это — слишком смешно, а, Джереми?

В любом случае за девочкой она не следила. Было похоже, что она и думать о ней забыла.

«Динос» — это на Пасифик-хайвей. Там все время хлопает дверь — люди то входят, то выходят.

Итак, я наблюдала за маленькой девочкой. Не было у меня ни зависти, ни жажды обладания, ни досады на собственное бесплодие. Просто наблюдала, и все.

Дверь открылась, и вошло целое стадо матерей. Коляски… Мамаши…

Я подумала: «Пора идти».

Я встала, а мамаши начали рассаживаться, греметь стульями, двигать столы. И тут я заметила, как маленькая девочка выскользнула за дверь, прямо на улицу.

Женщина все говорила и говорила по телефону. Я произнесла: «Извините…» — но меня никто не услышал. Две мамаши уже уселись, деловито расстегнули блузки, чтобы покормить детей (такое отношение к грудному вскармливанию мне кажется слишком уж вольным), и пронзительно, через весь зал, прокричали свои заказы.

Когда я вышла из кофейни, девочка уверенно направлялась прямо к дороге. По шоссе грохотали трейлеры и грузовики. Я кинулась вслед за ней и буквально подхватила ее в воздухе как раз тогда, когда она собиралась выйти на проезжую часть.

Так я спасла жизнь ребенку.

Я оглянулась на кофейню и увидела, что мать с тощим лицом все так же тарахтит по телефону, мамаши увлеченно болтают между собой, а маленькая девочка у меня в руках пахнет сахаром и, кажется, чуть-чуть сигаретами. Маленькая пухлая ручка доверчиво лежала у меня на плече.

А я шла. Шла себе и шла с ней.

Я ни о чем не думала. Уж тем более не вынашивала планов перекрасить ее в блондинку, увезти в Северную территорию, поселиться в трейлере на морском берегу, где мы с ней загорим до шоколадно-коричневого цвета, будем есть морепродукты и свежие фрукты, я буду сама давать ей уроки и тому подобное…

Нет, конечно! Ни о чем таком я не думала.

Я просто шла.

Девочка смеялась, как будто мы с ней играли в игру. Если бы она заплакала, я бы тут же повернула назад, но она радостно смеялась. Я нравилась ей. Может быть, она так благодарила меня за то, что я спасла ей жизнь.

А потом за спиной у меня послышался топот, та женщина с худым лицом схватила меня за плечо с криком «Эй!», черты ее исказились от страха, ногти царапали мне кожу, она вырывала девочку у меня из рук, та начала плакать, потому что испугалась, а мать повторяла: «Все хорошо, моя маленькая, все хорошо» — и смотрела на меня с отвращением.

Стыд и позор!

Некоторые мамаши вышли из кофейни и стояли поодаль молча, поддерживая руками головы своих младенцев и уставившись на меня, как будто я устроила аварию. Владелец магазина — кажется, по имени Дино — тоже вышел посмотреть, что стряслось. Из-за прилавка мне всегда была видна только его верхняя часть. Он оказался меньше ростом, чем я ожидала. Это был настоящий сюрприз: все равно что увидеть диктора в полный рост. Тогда я единственный раз видела его серьезным. Он из тех, кому палец покажи — и на лице сразу же расплывается улыбка.

Ну вот, все они смотрели и что-то думали. Я чувствовала себя так, будто истекаю кровью на публике. В голове мутилось.

Я совершенно ясно, физически чувствовала, что схожу с ума. Джереми, может, для этого есть какое-то особое название?

Я рухнула на колени прямо на дорожке, что было вовсе не нужно и неописуемо больно. Ссадины заживали потом несколько недель.

Вот тогда и появилась Алиса. На ней был жакет, которого я никогда раньше не видела, и она буквально влетела в «Динос», сердито хмурясь и размахивая сумочкой. Я заметила выражение ее лица, когда она меня увидела. Она смотрела брезгливо, как на крысу. Ей, наверное, было страшно стыдно. Как нарочно, для своего публичного унижения я выбрала именно ту кофейню, в которой она была завсегдатаем.

Но она ничуть не растерялась. Должна признать, она ничуть не растерялась. Подошла, опустилась рядом со мной, и, когда мы встретились глазами, я вдруг вспомнила, как в детстве мы раз врезались друг в друга на школьном дворе, и почувствовала себя так, словно целый день выступала на сцене, потому что только Алиса знала всю мою суть.

— Что такое? — прошептала она.

Я так рыдала, что не могла ей отвечать.

Она все устроила. Мама девочки и еще несколько мамаш из той группы оказались ее знакомыми. Они оживленно переговаривались, а я так и стояла на коленях. Она сделала так, что их лица подобрели. А потом все как-то рассосались.

Она подняла меня с дорожки, провела в машину, сама застегнула на мне ремень безопасности.

— Хочешь, поговорим об этом? — спросила она.

Я ответила, что нет, не хочу.

— Куда тебя отвезти?

Я ответила: «Не знаю».

Она сделала именно то, что нужно, и отвезла меня к Фрэнни. Мы расположились на ее крошечном балкончике, пили чай, ели намазанное маслом печенье из маранты, говорили, как плохо работает общественный транспорт в Новом Южном Уэльсе и почему некоторые до сих пор пользуются пластиковыми пакетами из супермаркетов. Я тоже ими пользуюсь, но не призналась в этом Фрэнни. Все было очень ясно, привычно и покойно.

Я знаю: Фрэнни думает, что мне пора прекратить попытки завести ребенка. Она уже года два как сказала об этом мне. Как она выразилась, иногда нужно изрядное мужество, чтобы «направить жизнь в новое русло». Тогда я была немного раздражена и ответила ей, что ребенок вовсе не «русло». А потом, насколько я знала, сама-то она никогда не направляла свою жизнь в новое русло. Мы просто вломились в ее жизнь после того, как не стало отца.

Конечно, здорово, что мы это сделали. И кто знает, может, в нашей округе еще случится удобная смерть! Надо думать позитивно! Тот папаша, через два дома от нас, всегда выглядит так, будто вот-вот скопытится, кося свою лужайку.

Как бы то ни было, на следующий день после моего психического эпизода я пошла к своему врачу и попросила найти мне хорошего психотерапевта. Думаю: не приплачиваете ли вы ей шпионский гонорар?

Вот так, Джереми, я и вошла в твою жизнь.

Когда Алиса вошла в кофейню «Динос», ее охватило ощущение чего-то хорошо знакомого и привычного. Запах кофе и выпечки. Ритмичное постукивание и свист кофемашины.

— Алиса, дорогая! — воскликнул из-за стойки маленький темноволосый человек. Он умело и элегантно двумя руками обращался с кофемашиной, как будто играл на музыкальном инструменте. — Я тут слышал, что с тобой случилось! Память потеряла! Но Дино вовсе не забыла, как вижу?

— Знаете, — осторожно произнесла Алиса, — я, по-моему, помню ваш кофе.

— Конечно помнишь, дорогая! — Дино рассмеялся, как будто она остроумно пошутила. — Конечно помнишь! А-адну секундочку! Я знаю, что ты торопишься. Ну как же — деловая! Вот, пожалуйста! — Не дожидаясь заказа, он передал ей стаканчик с кофе. — А как ты себя чувствуешь, вообще-то? Получше? Все помнишь? Готова к большому празднику в воскресенье? «Мегамеренга на День матери»? Наконец-то! Моя дочь ждет не дождется! Все время твердит: «Папа, папа, а пирог будет самый большой в мире!»

— Мм… — протянула Алиса.

Она рассчитывала, что к воскресенью память вернется, потому что понятия не имела, как испечь самый большой в мире лимонный меренговый пирог. Ей вдруг вспомнился тот сон с огромной скалкой. А… Скалка — это был вовсе не символ. Скалка как скалка, только огромная. У нее всегда были такие сны, яркие и неинтересные.

Она сняла крышку со стаканчика и сделала глоток. Ой… Без сахара, очень крепкий. Она сделала еще глоток. О, как это прекрасно! Сахара ей и не было нужно. Она отпила еще, потом еще и еще. Ей хотелось запрокинуть голову и влить в себя весь стакан одним махом. Кофеин поплыл по венам, в голове стало ясно, сердце забилось сильнее, глаза стали видеть зорче.

— Может, еще? — гаркнул Дино.

— Пожалуй, — согласилась Алиса.

— А сестра там как? — похохатывая, осведомился Дино. Похоже, он был веселым человеком. Он приостановился и, щелкнув пальцами, сказал: — Ах ты, память проклятая! Все забываю: моя жена просила ей кое-что передать.

— Моя сестра? — Алиса повела пальцем по краю стаканчика и облизнула его, прикидывая, насколько близко Дино мог быть знаком с Элизабет. — По-моему, у нее все в порядке…

«Она совершенно другой человек. Она выглядит совершенно несчастной. А я не знаю, что за вред ей причинила».

— Дома я все рассказал жене: как уходит эта женщина с девочкой, как она потом падает на колени, плачет, а мы теряемся и не знаем, что делать! Я варил ей кофе! Но разве это поможет? Даже кофе самого Дино! А эти дуры хотели звонить в полицию!

Вот это да… Элизабет пыталась похитить ребенка? Алису охватила жалость. Бедная ее дорогая Элизабет, как ей должно было быть плохо оттого, что она нарушила правила на глазах у всех! Страшный стыд. Как неловко! Как незаконно! И чувство вины: как могла она волноваться, что подумают люди, когда ее сестра так ужасно страдала?

— Я тем женщинам так и сказал: «Ничего страшного!» — продолжал Дино. — Повезло, что ты вовремя появилась, все им растолковала, а потом и мне все о ней рассказала, очень печально! Вот смотри, что мне жена дала. Африканский божок плодородия. Если у вас есть такая красивая куколка, хорошенькие дети вам обеспечены. Легенда такая.

Он передал ей небольшую фигурку темного дерева с приклеенной к ней бумажкой, подписанной «Алисе». Фигурка изображала африканскую женщину в национальном платье, с головой неестественной величины.

— Как мило со стороны вашей жены, — сказала Алиса и почтительно взяла в руки фигурку.

Может, у него жена из Африки и это таинственный ритуал ее племени?

— Она ее в Интернете купила, — раскрыл карты Дино. — Для двоюродной сестры, та все никак не могла забеременеть. А через девять месяцев — пожалуйста вам, ребеночек! Хотя, честно говоря, не такой уж красивый… — Он хлопнул себя по колену, расплывшись в улыбке, и продолжил. — Я жене говорю: «Ну и страшный же! Башка здоровая, точно у куклы…» — Тут он больше не мог сдерживаться и, отсмеявшись, продолжил: — Башка, ну точно башка… Как у куклы…

Алиса улыбнулась. Дино протянул ей еще стакан кофе и снова посерьезнел:

— Тут недавно Ник заезжал. Вид у него не очень. Я ему сказал: «Ты бы вернулся к жене». А он мне: «Это неправильно». Помню, я только-только кофейню открыл, и каждые выходные вы приезжали с Мадисон, она еще маленькая была. Все втроем в комбинезонах. Она помогала вам красить, а вы прямо сияли, когда на нее смотрели. Я таких сияющих родителей никогда не видел! Помнишь?

— Ммм… — неопределенно протянула Алиса.

— Я Нику сказал, что вы должны сойтись, снова стать семьей. Я спросил: «Неужели так сломалось, что и не починишь?» Не моего ума дело, правда? Моя жена всегда говорит: «Дино, не твоего ума это дело!» А я отвечаю: «Ну и что тут такого? Что думаю, то и говорю — я такой».

— Что ответил Ник? — спросила Алиса, выпив ровно половину своего кофе.

— Ответил: «Если бы смог, починил».

Алиса ехала домой, а в голове у нее музыкой звучали слова Ника: «Если бы смог, починил…», «Если бы смог, починил…». Собственно, почему бы и нет?

С собой она взяла еще стакан кофе и поместила его в удобный держатель рядом с рулем. Оказалось, что она может одной рукой вести эту гигантскую машину, а другой — время от времени брать стакан и отпивать из него. Как много полезных новых навыков! От кофеина в ней просто бурлила энергия. Казалось, глаза вот-вот вылезут из орбит. Когда на светофоре загорелся зеленый и машина перед ней двинулась не сразу, она властно нажала на клаксон, поторапливая водителя.

Тот резкий голос снова всплыл в голове, напоминая обо всем, что она должна была сделать до того, как в половине четвертого забрать детей. «Мама, тебе нужно приехать вовремя, — сказал ей Том. — По понедельникам расписание очень плотное».

Ну нельзя же провести весь день, лениво поедая торт с заварным кремом. А то смотри, в эти красивые одежки не влезешь. Кстати, а стирка? Тебе же, скорее всего, надо будет приняться за стирку, когда вернешься домой. Матери вечно ноют — стирка, стирка…

На что еще они жалуются? На магазины! Когда ты покупаешь продукты? Проверь на кухне. Напиши список. Есть же у тебя где-то список! Ты, похоже, из таких, которые просто жить без списков не могут. А что на ужин? Чем они перекусят, когда придут из школы? Привыкли ли, что их всегда ждет свежее печенье?

Позвонить Софи. Может, она подскажет что-нибудь полезное.

В ежедневнике написано, что в час дня собрание по «Мегамеренге». Скорее всего, она его и ведет. Прекрасно! Обхохочешься! Попробуй-ка вспомнить, где оно будет. А как вспомнить? Как-как… Позвонить кому-нибудь. Этой самой Кейт Харпер, если нужно. Или этому своему «другу».

«Если бы смог, починил…», «Если бы смог, починил…».

Стирка…

Да, это уже было.

Стирка!

Да успокойся!

Зря она выпила две чашки кофе. Сердце билось что-то уж слишком быстро. Она несколько раз глубоко и прерывисто вздохнула, чтобы прийти в себя. Она не могла совладать с собственным телом. Хотелось выскочить из машины, кинуться бегом по огромному лугу, прыгать, скакать, как щенок, спущенный с поводка.

Дома она обежала все кругом, как будто изо всех сил соревнуясь с кем-то, собрала всю одежду из бельевых корзин, с пола детских комнат, из ванных. Получилась целая гора. По ступенькам она слетела вниз, в прачечную. Совершенно естественно, что там оказалась огромная снежно-белая стиральная машина, занимавшая половину помещения. Она открыла дверцу, чтобы положить белье, и тут на нее нахлынула целая волна эмоций. Алиса почувствовала себя пристыженной… Преданной… Пришибленной…

Что это значило? Память подбросила воспоминание, точно карточку каталога. Конечно… Здесь что-то случилось. Вот здесь, в этой самой исключительно чистой прачечной. Что-то ужасное…

Правильно. Была вечеринка…

Летом. Но поздно вечером еще тепло. На полу прачечной стояли ящики со льдом. Из тающих глыб торчали бутылки с вином, пивом и шампанским. Она спустилась за очередной бутылкой, громко смеясь, открыла дверь, машинально произнесла: «Привет!», как идиотка, и только потом ее мозг понял, что они делали, чему она стала свидетельницей. Крошечная изящная женщина с гладкими рыжими волосами сидела на этой стиральной машине, раздвинув ноги, а Ник стоял перед ней, положив руки по обе стороны от ее ног, нагнув голову. Ее муж в этой прачечной целовался с другой женщиной…

Алиса бездумно смотрела на гору вещей в машине. Ей ясно вспоминалась та женщина. У нее был тонкий, хрупкий очерк лица. Она даже слышала ее голос. Приторный, с детскими интонациями, хорошо сочетавшийся с ее тщедушным телом. От его звука у нее даже ныли зубы.

Сейчас она насыпала в машину порошок, захлопнула дверцу. Как смел Ник гоготать, когда она спросила, было ли у него что-то? Увидеть тот поцелуй было даже еще хуже, чем застать их в постели. Хуже, потому что тот поцелуй был в самом своем начале. Такие поцелуи куда эротичнее первого секса. Секс в завязке романа был неуклюжим, глупым и почти медицинским, точно визит к врачу. Но целоваться, не раздеваясь, когда еще не спят вместе, — в этом был особый вкус и тайна.

В первый раз Ник поцеловал ее, прижав к машине, когда они вышли из кинотеатра, где смотрели «Смертельное оружие — 4». У его губ был вкус попкорна и чуть-чуть — шоколада. На нем были черный джемпер, белая майка, джинсы, под нижней губой пробивалась щетина. И она бережно хранила в своей памяти все детали того поцелуя, зная, что на следующий день, сидя за своим компьютером, будет заново переживать все это. Как часто она вынимала это из памяти и пересматривала, точно старое кино. Все до последней мелочи она пересказала Софи, у которой роман длился уже целых пять лет, и та слушала, зеленея от зависти, хотя Джек был любовью всей ее жизни.

Софи… Самая старая подруга… Свидетельница на ее свадьбе.

Вот Софи и нужно позвонить прямо сейчас. Просто не могло быть, чтобы она не позвонила Софи и не рассказала о том ужасном поцелуе в прачечной. Сначала она, должно быть, позвонила Элизабет. Потом Софи. Не стесняясь в выражениях, она, наверное, все им пересказала. С Элизабет она, скорее всего, пустилась рассуждать о своих ощущениях. «Как он мог так поступить со мной?» — наверняка спрашивала она с дрожью в голосе. Для Софи она, скорее всего, не жалела ни ярких красок, ни ярких эпитетов: «Представляешь, вхожу в прачечную за шампанским и… Ни за что не угадаешь, что я там увидела. Вот угадай!» От Элизабет она, наверное, получила сочувствие и четкие указания, что делать дальше. От Софи — шок, ярость, приглашение немедленно приехать и напиться в стельку.

Она отыскала телефонную книжку, а в ней — номер мобильного телефона Софи. Оказалось, что Софи проживала в Ди-Уай. Молодец какая. Она всегда хотела жить рядом с пляжем, а вот Джек предпочитал места поближе к городу. Значит, все-таки победа осталась за ней. Сейчас они, скорее всего, женаты, у них есть дети, хотя, как Алиса должна была помнить, это вовсе не обязательно так. Она надеялась, что у Софи, в отличие от Элизабет, не было проблем с беременностью. Или они с Джеком давно уже расстались? Нет. Такого не может быть.

— Софи Дрю, — раздалось из трубки.

Ого… Все стали такими взрослыми и профессиональными.

— Софи, привет, это я, Алиса.

— Привет, Алиса, — ответили после небольшой паузы. — Как дела?

— Слушай, ты не поверишь, что со мной случилось, — начала Алиса и заметила, что чувствует себя до смешного глупо.

Почти на грани нервного срыва. Почему? Это же была всего-навсего Софи.

Снова повисла тишина, а потом раздалось:

— Что же с тобой случилось?

Что-то было не так. Софи говорила как-то уж слишком вежливо. Алисе хотелось расплакаться и крикнуть: «Неужели я потеряла и тебя тоже? С кем я говорю?»

— Со мной произошла неприятность, — просто сказала она, не вдаваясь в подробности. — Я ударилась головой и потеряла память.

После этого молчание в трубке длилось дольше. Потом она услышала, как Софи говорила кому-то: «Я быстро. Скажи им, пусть продолжают».

— Извини, Алиса. — Голос в трубке стал громче и, кажется, чуть нетерпеливее. — Так, говоришь, у тебя неприятность?

— Мы все еще дружим? — отчаянно выпалила Алиса. — Мы подруги, правда, Софи?

— Конечно-конечно, — с теплотой в голосе немедленно отозвалась Софи, но как бы с подтекстом: «Здесь что-то особенное. Двигаться осторожно!»

— Дело в том, что я отчетливо помню только, что была беременна Мадисон. А оказалось, у меня трое детей, мы с Ником больше не живем, я совершенно не понимаю почему, а Элизабет…

— Нет, нет, не этот! Зеленый! — резко крикнула Софи. — Извини, я тут как раз снимаю новую линию. Просто сумасшедший дом!

— А… И что же ты делаешь?

Снова тишина, а потом…

— Это, по-твоему, зеленый? А мне кажется, никакой не зеленый! Алиса, я перезвоню, извини.

— Да-да, хорошо.

— Слушай. Мы, конечно, все время созваниваемся, но должны же как-нибудь и встретиться.

— Ладно.

Значит, больше они не подруги. Не настоящие подруги. А такие, которые «должны же как-нибудь и встретиться»…

— Мы последний раз виделись, когда выпивали с этой твоей подругой… Или соседкой? Да, Джина. Как она там?

Джина, Джина, Джина… Алисе пришло в голову, что ни Элизабет, ни Софи она не звонила и не рассказывала о поцелуе в прачечной. А вот Джине — могла бы…

— Она умерла.

— Она что? Зеленый! Да зеленый же! Вы что, ослепли? Извини, Алиса, мне нужно идти. Я позвоню, хорошо?

— Скажи мне только… — начала было Алиса, но ей ответили короткие гудки.

Софи закончила разговор.

«Как и все», — подумала она.

Телефон у нее в руке зазвонил, и Алиса подпрыгнула от испуга, как если бы он вдруг ожил.

— Алло.

— Ну вот, голос у тебя теперь получше!

Это была мать. Алисе стало легче. Барб увлеклась сальсой, стала женой Роджера, без стеснения открывала грудь, но от этого не перестала быть ее матерью.

— Я сейчас разговаривала с Софи, — сказала Алиса.

— Прекрасно! Она такой знаменитой стала сейчас, правда? После той статьи. Я совсем недавно с кем-то о ней говорила. С кем же это? Ах да! С той женщиной, которая приходит лечить ноги Роджера. С мануальным терапевтом. Или нет, она не терапевт, а ортопед. Она мне сказала, что ее дочь хочет на день рождения получить сумку от Софи Дрю. Я ответила: «За чем же дело стало? Я Софи с одиннадцати лет знаю» — и уже было собралась выговорить ей скидку, потому что, знаешь, у Роджера жутко волосатые ноги и мне ее даже жалко, а потом я подумала: вы же с Софи теперь редко общаетесь. Так, открытками обменяетесь на Рождество, и все. Поэтому я быстро сообразила, что нужно перевести разговор, потому что она, по-моему, совсем не тот человек, который пользуется своими связями, чтобы что-нибудь выклянчить. Вот в Джине такое было, да? Я не думаю, что это так уж плохо. Это даже умно — жить именно так, ах, моя дорогая, какая страшная трагедия, ужасно просто, и с чего это мне вспомнилась Джина? Ах да, в связи… Так вот, я позвонила по трем причинам, даже пришлось все их записать, в эти дни память совсем плоха, теперь ответь мне: как ты, дорогая?

— Хорошо… — начала Алиса.

— Вот и прекрасно, я очень рада. Фрэнни так много шума подняла из-за этого. А я сказала: «Вот посмотришь, к понедельнику память к ней вернется».

— Кое-что я помню, — сказала Алиса.

Спросить, что ли, у матери о Нике и том поцелуе в прачечной?

— Чудесно! — Мать, видимо поколебавшись, все же решила, что будет говорить оптимистично. — Чудесно! Знаешь, дорогая, я все удивлялась, когда ты сказала в больнице, что вы с Ником, может быть, еще сойдетесь, и мне, по-моему, не стоит пока никому об этом говорить, верно? Вот сегодня в магазине я совершенно случайно встретилась с Дженнифер Тёрнер…

— С Дженнифер Тёрнер? — Алисе это имя ничего не говорило.

— Ну да, энергичная такая девушка. Юрист.

— А, ты хотела сказать — Джейн Тёрнер.

Ммм… Первое лицо, которое она увидела, придя в себя в этой новой жизни. Джейн, которая помогала ей разводиться с Ником.

— Да, с Джейн. Она спрашивала, как у тебя дела, и сказала, что ты не отвечаешь на ее эсэмэски.

Что такое эсэмэски?

— Так я ей ответила, что у тебя все хорошо, и сказала, кстати, что вы с Ником сходитесь. Ее это просто ошарашило. Она просила передать тебе, что ни в коем случае ты не должна ничего подписывать. Долго говорила, подробно. Я даже удивилась: может быть, ничего и не нужно было говорить? Может быть, я все напутала?

— Конечно нет, — машинально ответила Алиса.

— Вот и прекрасно, потому что мы с Роджером очень радовались. Так радовались! Мы подумали: возьмем к себе на выходные детей, а вы с Ником съездите куда-нибудь романтики ради. Так, это второй пункт в моем списке. Теперь его можно вычеркнуть. Ты только скажи. Мы с удовольствием их заберем! Роджер даже обещал свозить нас в какое-нибудь шикарное место. Он на это не скупится.

— Здорово было бы.

— Правда же? Я очень рада, потому что рассказала об этом Элизабет, и она мне ответила, что, как только к тебе вернется память, ты запоешь по-другому. Но, знаешь, она сейчас на все смотрит пессимистично, бедняжка, и это третий повод, почему я звоню тебе. Ты, случайно, с ней не разговаривала? Я очень хочу знать, получила она результаты или нет. Звоню ей, звоню, а она все не отвечает.

— Какие результаты?

— Она сегодня сдавала кровь на анализ. Знаешь, на это последнее яйцо. Ой, подожди, всегда я все слова путаю… На зародыш… — Тут мать запнулась, но продолжила: — Знаешь, Алиса, я все время молюсь, но должна признаться, что немного сердита на Бога. Элизабет с Беном так старались. Всего один ребенок — не такая уж большая просьба, верно?

— Верно, — согласилась Алиса.

Она смотрела на божка плодородия от Дино, которого поместила на стойку. Почему Элизабет не сказала ей об анализе крови?

Мать произнесла со вздохом:

— Я сказала Роджеру: «Я теперь так счастлива, почему же мои девочки тоже не могут быть счастливы?»

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Мне сегодня много звонили.

Мама — пять раз.

Звонок от Алисы я пропустила.

Ах да, еще два раза звонила медсестра, чтобы сообщить мне результаты анализа крови.

Позвонила Лейла, наверное удивляясь, куда я запропастилась, потому что я как ушла в обед, так и не вернулась в офис — просто не хватило сил. Она, наверное, думает, это оттого, что она меня обидела.

Три раза звонил Бен.

Мне кажется, я не могу никому перезвонить. Вот сейчас я сижу за рулем своей машины, рядом с твоим офисом, и пишу тебе.

Вот, телефон звонит. Дзынь! Дзынь! Свяжись же с миром, Элизабет! Да катитесь вы все куда подальше!

Алиса развешивала на веревке белье (какое-то нескончаемое), когда опять зазвонил телефон. Она побежала к нему, чтобы ответить.

— Алло! — задыхаясь, произнесла она.

— Привет, это я… — раздался голос Ника, и после небольшой паузы он договорил: — Ник.

— А я узнала по голосу.

«Ты целовал другую в прачечной! — всплыло в голове. — Не могу поверить, что ты это сделал!» Сказать ему о том поцелуе? Нет! Надо подумать, как правильно подойти к этому делу.

— Я тут подумал, что надо бы позвонить, спросить, как ты там, ну то есть, как голова, как вообще самочувствие сегодня. Сумела отвезти детей в школу?

— Поздно уже спрашивать, конечно сумела, — резко бросила Алиса.

Вчера вечером она выгладила всем школьную форму, везде убрала, сделала для каждого свой обед (после того, как Том вежливо дал ей понять, что вечером в воскресенье она делала именно это).

— Вот и хорошо. А с памятью у тебя как, порядок?

— Кое-что я отлично помню! — взорвалась Алиса. Казалось, прямо сейчас она и выложит все о том поцелуе. Было просто физически невозможно сдерживаться. — Вот, например, как ты целовал ту женщину в прачечной.

— Женщину? В прачечной?

— Да! Тогда, на вечере. Я спустилась за бутылками.

В трубке стало тихо, а потом Ник захохотал.

— Да, — ответила Алиса, удивляясь, что он находит в этом смешного, как будто ему все было совершенно ясно, точно так же как все совершенно ясно было ей.

— Ты помнишь, что я целовал женщину, которая сидела на нашей стиральной машине?

— Да!

— Знаешь что? Пока мы были вместе, я ни разу не посмотрел на другую женщину. Я ни разу не целовал другую женщину. Я никогда не спал с другой женщиной.

— Но я же помню…

— Да знаю я, что ты помнишь, и это, оказывается, очень любопытно!

— Так… — Алиса стала в тупик.

— Очень любопытно, да. Слушай, мне пора; ну, в общем, ясно, память у тебя восстановилась еще не полностью, нужна консультация врача. Если тебе трудно будет с детьми, позвони скажи. Ты за них отвечаешь.

Так-так… Значит, накануне ее можно было оставить с ними, хотя он прекрасно понимал, что она их даже не узнает, а уж тем более понятия не имеет, что с ними делать. Это было совершенно нелогично, и все-таки он говорил с ней свысока, нисколько не сомневаясь в своей правоте и как бы желая сказать: «Смотри, какой я рациональный и какая ты нерациональная». Она помнила, что такой голос бывал у него, когда они ссорились: как однажды утром, когда не оказалось молока на завтрак, или тем вечером, когда они опоздали на крещение первенца его старшей сестры, и еще в тот раз, когда ни у него, ни у нее не хватило наличных, чтобы заплатить за паром. Высокомерный, колючий, наставительный, с легкими вздохами голос. Он всегда доводил ее до белого каления.

Каждый раз, заслышав эту его интонацию, она тут же вспоминала все другие случаи, когда он так говорил, и думала: «Правильно, просто слышать не могу, когда ты так говоришь».

— А знаешь что? — произнесла она. — Я даже рада, что мы расходимся!

Бросая трубку, она еще успела услышать его хохот.

25

В час дня у дверей Алисы в полном составе появился комитет «Мегамеренга».

Она совсем забыла о нем.

Когда раздался звонок в дверь, она сидела на полу в гостиной, разложив вокруг себя альбомы с фотографиями. Она провела за этим занятием несколько часов, переворачивала страницы, отрывала с них снимки, чтобы рассмотреть получше и найти ответы на вопросы.

В альбомах были снимки с пикников, прогулок по лесу, отдыха на пляже, дней рождения, празднований Пасхи и Рождества. Сколько раз она встречала Рождество! В груди закололо, когда она увидела фотографии детишек — растрепанных, в пижамах, сосредоточенно разворачивающих подарки под огромной, шикарно наряженной елью.

Может быть, ей стоит пойти к врачу и спросить, могут ли к ней вернуться воспоминания — все, кроме самых грустных.

Почти на всех фотографиях были дети и Ник. Алиса, скорее всего, снимала. Когда Ник брался за камеру, он казался очень умелым, настоящим профессионалом, но фотографии у него никогда не выходили — макушки оказывались срезанными.

Еще в детстве Алиса обнаружила, что неплохо умеет снимать. После того как отца не стало, их никто никогда не фотографировал. По профессии он был фотографом, и мать задумывалась, как пользоваться фотоаппаратом, не больше, чем о том, как поменять лампочку. В те годы, когда их мать совсем ушла в себя, а старая соседка мисс Джеффри превратилась во Фрэнни, их почетную бабушку, Алиса тоже научилась менять лампочки, чинить протекшие унитазы, жарить отбивные, готовить овощи, а Элизабет освоила искусство требовать возмещения убытков, оплачивать счета, заполнять бланки и разговаривать с незнакомыми людьми.

Найдя очередную фотографию Ника, она старалась разгадать выражение его глаз. Можно ли проследить, с чего начал разваливаться их брак? Нет. Она видела, как с годами редели его волосы, но улыбка оставалась такой же искренней и счастливой.

В те годы, когда они были вместе, они всегда держались за руки, прижимались друг к другу. Если бы специалистов по языку жестов попросили сделать заключение об их браке, основываясь только на этих фотографиях, они бы уверенно заявили: «Счастливая, любящая, веселая семья; вероятность, что эта пара распадется, почти нулевая».

Ее не слишком занимали фотографии тех, кого она не узнавала, но одно лицо встречалось часто, и она поняла, что это, должно быть, Джина. Это была женщина с большим бюстом, крупными зубами и копной темных кудрей. На пару с Алисой они гордо поднимали бокалы с шампанским или стаканы с коктейлем, точно трофеи. Похоже, они испытывали удовольствие от прикосновения друг к другу, и это было очень не похоже на Алису. У нее никогда не было такой бурной дружбы, когда женщины без конца заключают друг друга в объятия, но Алиса и эта женщина на всех фотографиях касались друг друга щеками или широко улыбались в камеру ярко накрашенными губами. Алисе было неловко смотреть на эти фотографии. «Да будет тебе, ты ведь ее даже не знаешь», — произнесла она вслух, держа перед собой фотографию, на которой она собственной персоной смачно целовала Джину в щеку.

Алиса очень долго разглядывала фотографии Джины, надеясь, что вспомнит ее и испытает чувство скорби. Но нет, ничего… Она казалась женщиной веселой, хотя и не совсем того типа, с которой Алиса могла бы подружиться. Она выглядела так, что, наверное, была чересчур навязчивой. Шумная, сумасбродная, утомительная.

Впрочем, возможно, что и нет… На некоторых фотографиях Алиса и сама выглядела шумной и сумасбродной. Может быть, это она была шумной и сумасбродной, а вот теперь сильно похудела и пристрастилась к кофе.

На некоторых снимках вместе с Алисой, Ником и Джиной был еще какой-то мужчина — наверное, муж. Майкл Бойл. Физиотерапевт, который переехал теперь в Мельбурн. Вот это были те «радостные дни», о которых он написал на своей визитной карточке. В тех днях были рестораны, барбекю, веселые обеды (что доказывали многочисленные пустые бутылки из-под вина в какой-то незнакомой комнате — наверное, у Джины и Майкла).

По фотографиям она поняла, что у этой пары были две хорошенькие темноволосые девочки (возможно, близнецы) примерно одних лет с Томом. На снимках дети играли вместе, поедали огромные ломти арбуза, плескались в бассейне, спали на кушетках, свернувшись калачиком. Две семьи ходили в походы. Похоже, они часто снимали домик на пляже, откуда открывались плакатно-красивые виды на океан.

Дружба, отдых. Плавательный бассейн. Шампанское, солнце, смех. Сказочная жизнь.

Но, может быть, всякая жизнь представала столь же сказочной со страниц фотоальбома. Люди всегда послушно улыбались и красиво сгибали голову, когда перед ними была камера. Может быть, стоило затвору щелкнуть, они с Ником отпрыгивали друг от друга, стараясь не встречаться глазами, и вместо улыбок на лицах появлялись злобные оскалы.

Она изучала фотографии со свадьбы Элизабет и Бена (оба были молоды, беспечны, розовощеки, стройная Элизабет светилась от счастья), когда в дверь позвонили. Она вскочила на ноги, так и не подняв с пола все эти альбомы с забытыми воспоминаниями.

У дверей стояли две женщины; еще три приближались к дому по дорожке. Две были совершенно ей незнакомы, а трех она узнала — утром встречались у школы, когда провожали детей.

— Собрание «Мегамеренги»? — догадалась Алиса, открывая им дверь.

С папками и ноутбуками в руках они выглядели пугающе по-деловому.

— Осталось всего шесть дней! — произнесла высокая, элегантная седоволосая женщина, энергично поднимая и опуская брови поверх очков в прямоугольной оправе.

— Как вы себя чувствуете? — спросила другая, в веснушках, и тепло поцеловала ее в щеку. — Я все выходные собиралась позвонить. Билл сказал, что просто глазам своим не поверил, когда занимался на беговой дорожке, а мимо пронесли вас на носилках. Он сказал, никак не ожидал увидеть, что Алиса Лав лежит распростертая на спине. Какая неприятность, моя дорогая!

Алиса вспомнила раскрасневшегося мужчину на беговой дорожке, который сказал, что обязательно позвонит какой-то Мэгги.

— Мэгги… — попытала она счастья.

— Извините! — Женщина стиснула ее руку. — Я сегодня в глупом настроении.

Не дожидаясь приглашения, женщины решительно вошли в столовую, расселись вокруг стола и открыли свои ноутбуки.

— Чай, кофе? — спросила Алиса, думая, не нужно ли ей кормить их, как она делала раньше.

— Я все утро вспоминала ваши кексы, — сказала обладательница подвижных бровей.

— Пойдемте, я помогу вам их принести, — предложила Мэгги.

Вот это да… Оказалось, они привыкли к ее гостеприимству.

Алиса заметила, как удивилась Мэгги, увидев ее кухню. В мойке так и стояли тарелки после вчерашнего обеда и детского завтрака. Включив стиральную машину, Алиса намеревалась перемыть посуду, но ее отвлекли альбомы с фотографиями. Все было перепачкано молоком и фаршем для гамбургеров.

Алиса торопливо подошла к холодильнику, чтобы достать кексы.

— Я утром видела Кейт Харпер, — заявила Мэгги, поставив кувшин на стол. — Она сказала, вы с Ником опять сходитесь.

— Да! — Алиса, довольная собой, вытянула из холодильника контейнер с наклейкой «Банановые кексы» и датой двухнедельной давности. «Алиса, да ты боец!» — подумала она.

— Я слегка удивилась, — сказала Мэгги. Алиса подняла глаза, задетая ее уязвленным тоном. — Ну, я знаю, что Доминик — прекрасный человек, — проговорила Мэгги, как будто стараясь быть как можно дипломатичнее.

— А вы с Домиником дружны? — спросила Алиса.

— Вовсе нет. — Мэгги даже дернула головой от удивления. — Я хочу сказать, что он мой старший брат и человек довольно ранимый. Если это у вас ничем не кончится, может, лучше сказать ему сразу?

Вот как! Это его сестра. Алиса всмотрелась повнимательнее и заметила что-то похожее в глазах. А Кейт Харпер, оказывается, та еще штучка.

— Я даже не знаю… — продолжала Мэгги. — Вот вы говорили, что Ник никогда не считался с вашим мнением, что всегда выставлял вас глупой, что с Домиником у вас отношения гораздо ровнее и вам очень нравится, как он рассказывает о школе, потому что Ник никогда не говорил ничего о своей работе. Зачем же тогда это все? Не хочу показаться грубой, но, может быть, это как-то связано с вашей травмой? Я, конечно, понимаю, это звучит как дурная реклама, что-то вроде: «Ты должна быть совсем уж чокнутой, чтобы отказываться от моего брата!» Но я думаю, тут… здесь, знаете, не стоит торопиться, вот именно… — Она не договорила, затихла, точно как Доминик.

Это Ник не считался с ее мнением? Наоборот, считался! Бывало, он говорил, что она неважно соображает в текущих делах, но это выходило у него совсем не обидно.

Алиса открыла было рот, еще не зная, что скажет, но тут в дверь позвонили снова.

— Минуточку, — произнесла она, подняв руку.

Она сбежала вниз, в холл, мимо стрекотавших в ее гостиной женщин, и открыла дверь.

— Прошу прощения, я задержалась, — милым детским голоском произнесла маленькая рыжеволосая женщина.

Вот ее-то и целовал Ник тогда, на стиральной машине.

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Ну вот… Я позвонила и узнала результаты анализа крови.

— Входите, — пригласила ее Алиса.

Тело ее точно было похоже на тело той женщины. От сахарного, даже приторного голоса слегка затошнило, как от авокадо, после того как она в свое время очень сильно отравилась соусом гуакамоле.

— Я слышала, вы сильно разбились в спортзале, — сказала женщина. — А я ведь говорила, что заниматься вам ни к чему.

О ужас! И эта тянулась, чтобы чмокнуть ее в щеку. Просто негде было скрыться от этих поцелуев. Это же собрание «Мегамеренги»! До чего несерьезно!

Женщина неторопливо сняла с шеи шарф, аккуратно повесила его на стойку для шляп и все это время безмятежно смотрела на Алису, очевидно не чувствуя за собой никакой вины. Держалась бы она так, если бы целовала мужа Алисы в прачечной этого дома? «Я никогда не смотрел на другую женщину, никогда не целовал другую женщину», — сказал Ник. Почему же ей так ясно помнилась эта картина? И откуда он мог знать, что это произошло на стиральной машине?

— Поздновато вы, миссис Холлоуэй! — крикнули из гостиной.

Холлоуэй… Холлоуэй… Алиса мысленно щелкнула пальцами. Это была фамилия заместителя директора школы. Для такой должности она была слишком хрупка, хороша и приторна.

Миссис Холлоуэй вплыла в комнату, как будто это она была здесь хозяйкой, а Алиса вернулась в кухню. Сестра Доминика успела поставить кексы в микроволновку, и запах бананов уже плыл по кухне.

— Это миссис Холлоуэй, — пояснила Алиса.

— Змея, — произнесла Мэгги, внимательно глядя на кипяток, который разливала по чашкам. Поставив чайник, она подмигнула Алисе и добавила: — Попробует снова командовать — не бойтесь приструнить ее. Ваше собрание, вам его и вести.

— Кстати, о собрании. Я не могу его вести.

— Но почему?

— Доминик, похоже, не говорил вам…

— Доминик мне ничего не говорит. Вы же знаете этих братьев. Хотя, конечно, не знаете. Брат — это совсем не то, что сестра.

Алиса еще раз объяснила, что потеряла память, повторила, что ей хорошо бы проконсультироваться с врачом, что в постель ложиться не стоит, что она не шутит и что, видимо, ударилась она как следует.

— А что вы там делаете? — крикнул кто-то из гостиной. — Кексами пахнет!

— Наберитесь терпения! — крикнула Мэгги в ответ, обернулась к Алисе и радостно произнесла: — Так вот почему вы говорите о том, как бы сойтись с Ником! Вы не помните последних десяти лет! Вот это да… Странное, должно быть, чувство. Мне трудно даже представить… Что я делала, когда мне было двадцать шесть лет?

Алиса сразу же поняла, что Мэгги была на четыре года ее моложе. Значит, взрослые женщины, которые сейчас здесь сидят, — все более-менее ее ровесницы.

— Я бы сказала: «И как это тебя угораздило выйти за этого круглолицего, который чинил твою машину?» — Мэгги усмехнулась. — А потом я посмотрела бы на свои бедра и сказала бы: и что это там случилось? — И она хлопнула себя по бедрам, на взгляд Алисы безупречно красивым и стройным.

— Скучно мне там стало! — В кухню вошла высокая седоволосая женщина со стаканами в руках.

Непринужденно устроившись на рабочем столе, она принялась болтать тонкими ногами в синих джинсах.

— Алиса, идите-ка скорее туда, пока миссис Х. не составила заговор, — понизив голос, продолжила она. — Не волнуйтесь, я аккуратно обезвреживаю все, что она изрекает. — Она заговорила еще тише: — Если она думает, что жизнь, которую она сейчас ведет, заставит всех забыть тот позорный случай в прачечной, то сильно ошибается. Ведьма!

— Вы знаете, что случилось в прачечной? — От волнения Алиса изо всех сил стиснула ручку ножа, которым собиралась резать кексы.

— Алиса потеряла память, — пояснила Мэгги. — Она, скорее всего, даже не представляет, кто вы такая. Алиса, это Нора… — Она ненадолго замолчала и договорила: — Впрочем, вы ведь даже не знаете, кто я! Меня зовут Мэгги! Вы помните?

На ее лице было написано недоверие, смущение — чувства, которые Алиса видела теперь на многих лицах. Никто не верил, что его — это его-то! — можно вот так вот просто взять и забыть.

— Да, говорят, что вы потеряли память, — сказала Нора. — Только я никогда в это не верила. Я слышала, об этом болтали у Дино, но подумала, что это всего лишь выдумка. Ну и ну… Что говорят врачи?

— Ник целовал в прачечной эту миссис Холлоуэй? — спросила Алиса, ощущая себя совсем девчонкой рядом с этой элегантной седоволосой женщиной.

— Ник? — переспросила Нора. — Нет, что вы, дорогая! Это был Майкл, муж Джины. Джина их тогда застала… — И добавила, адресуясь к Мэгги: — Действительно памяти нет.

— Она и правда ничего не помнит, — взволнованно сказала Мэгги, откусив большой кусок кекса. — Как Румпельштильцхен из сказки.

— Вы хотите сказать — Рип ван Винкль?

— Разве?

— Но я очень ясно помню тот случай, — медленно произнесла Алиса. — Как будто это было со мной.

— Вы тогда очень расстроились из-за Джины, — сказала Мэгги. — Просто не могу поверить, что Джина больше не войдет сюда с бутылкой шампанского. Как только слышу, что хлопает пробка, сразу вспоминаю ее. Никак не могу с этим примириться…

— Разве что эта ведьма целовалась и с Ником тоже… — задумчиво сказала Нора.

— Может, что-нибудь отнести? — раздался по-детски звонкий голосок из холла.

— Миссис Х., — спокойно сказала Нора. — А мы тут о вас говорим.

— Надеюсь, хорошо говорите? — осведомилась заместитель директора, глядя на Нору невинными голубыми глазами.

— Куда уж лучше! У вас ведь больше нет грязного белья, которое нужно стирать, — сказала Нора.

Мэгги подавилась кексом.

— Если хотите помочь Алисе, берите вот эти кружки, — скомандовала Нора.

— Конечно-конечно! — безмятежно откликнулась миссис Холлоуэй. — Скоро начинаем, да, Алиса? — Она озабоченно посмотрела на часы и добавила: — Мне еще нужно обратно в школу.

— Мы вас не задержим, — быстро ответила Нора, твердо глядя на нее.

Миссис Холлоуэй взяла кружки и удалилась.

Как только она вышла, Мэгги хлопнула Нору по пояснице и взъерошила ей волосы:

— Ну вы даете!

Они чувствовали себя точно школьницы, только с морщинками, седыми волосами и разговорами о детях. От этого Алисе было очень спокойно. Казалось, что взросление вовсе не мешало делать глупости.

— И все-таки не понимаю, — сказала она, — как эта миссис Холлоуэй может быть заместителем директора, если она…

— Целуется с отцами в прачечной? — закончила мысль Нора. — Об этом знаем только мы. Джина взяла с нас обещание никому ничего не говорить. У миссис Х. у самой дети учатся в этой же школе. Джина говорила, она не желает, чтобы из-за нее разваливался еще один брак.

— Вы не представляете, сколько раз я прикусываю себе язык, стоит Доминику заговорить о ней, — добавила Мэгги. — Он воображает, что она настоящий профессионал. Но между нами: она тогда сильно перебрала. Все мы делаем ошибки.

— Мэгги, не старайтесь нас разжалобить, — сказала Нора. — Она не заслуживает снисхождения. Ведь эта сучка и глазом не моргнула, когда я сказала о грязном белье.

— Может, она уже все забыла. Ведь три года прошло.

— А что, у миссис Холлоуэй с Майком что-то было? — спросила Алиса и тут же почувствовала, как вся напряглась в ожидании ответа.

Даже теперь, зная, что это был не Ник, она ощущала, что ее предали.

— Насколько мы знаем, дальше того пьяного поцелуя дело не пошло, — поведала Мэгги. — Но с него и начались все проблемы Джины и Майка. Получилось страшно несправедливо. Джина с Майком расстались, а Холлоуэи так до сих пор и выглядят влюбленной парочкой. Представляете, неделю назад я их видела на самом обычном вечере и подумала: «Жаль, ведра под рукой нет». — Мэгги вся передернулась и договорила: — Ну пойдемте же на это собрание.

— Я, пожалуй, останусь, — заявила Алиса. — Скажите там, что мне нехорошо.

Она понятия не имела, что это будет за собрание.

— Я прочту повестку, — предложила Нора. — Просто сидите и кивайте. Вообще-то, вы уже давно все организовали, все мы знаем точно, что и кому делать. Таких ответственных, как вы, Алиса, я просто не знаю.

— Не понимаю, как это могло случиться, — вздохнула Алиса.

Она облизнула палец и собрала на него крошки кекса с тарелки, стоявшей перед ней. Обе женщины при этом смотрели на нее очень внимательно, как будто она вела себя странно.

Она не стала слизывать крошки с пальца, а просто уронила руку и сказала:

— А для чего вообще мы делаем эту самую большую лимонную меренгу в мире? Почему не чизкейк или что-нибудь другое?

— Это был фирменный пирог Джины, — пояснила Мэгги. — Помните? Вы посвящаете этот день Джине.

Ну да, конечно… Все опять возвращалось к Джине.

Если она вспомнит Джину, она тут же вспомнит и остальное.

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Мне кажется, я легко могу сделать одно из двух.

Могу уехать из Сиднея. Может быть, по той длинной извилистой ленте шоссе на южном берегу, где тянутся роскошные зеленые холмы и плещутся бирюзовые волны. Это было бы просто чудесно.

А потом я нашла бы длинный пустой участок дороги с крепким телеграфным столбом. С таким, из которого получился бы хороший могильный крест.

Я бы разогналась как следует и врезалась в него.

Или…

Я могу поехать обратно в офис. Могу попросить Лейлу купить мне салат «Цезарь», с анчоусами конечно, диетическую колу, а может, еще банановый смузи, и я пообедаю, размышляя тем временем, что скажу в основном докладе на конференции Австралийской ассоциации прямых рассылок, которая состоится в следующем месяце.

Я сделаю одно… Или другое…

Телеграфный столб… Или офис…

И сейчас мне по большому счету наплевать, что купить на обед — диетическую колу или банановый смузи.

— Ах, Алиса, как здорово, что я тебя застала, а я просто голову сломала: на следующие выходные мне придется делать то, о чем я тебе говорила, так я думаю: что, если я вместо тебя заберу Тома с вечера у Гарри? Ты ведь говорила мне, что у тебя ужин и до футбола мальчишки побудут у меня, а потом, после игры, ты их заберешь?

— Мамочка, извини меня. Извини меня, мамочка… Ну пожалуйста, мамочка, извини…

— Алиса! Оливия уже решила, какой костюм у нее будет на вечеринке Амелии? Ты слышала? Там целая драма разыгралась. Семь девчонок хотят одеться Ханной Монтаной, и Амелия тоже хочет, но ведь день рождения как-никак у нее, поэтому все остальные Ханны будут под запретом!

— Алиса, большой праздник на носу!

— Мама, я же сказала «извини», а ты меня как будто не слышишь!

— Мама, а Клара будет сегодня вечером? Будет, будут, будет, будет? Ее мама сказала, что разрешит.

— Мама?

— Мам!

— Уже недолго, Алиса!

— Миссис Лав!

— Алиса, можно вас?

Алиса стояла в школьном дворе, а вокруг нее вертелся мир дежурства столовой, расписания игр и праздников по случаю дня рождения.

Ничего этого она совершенно не помнила.

Но все было смутно знакомо.

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Чтобы разрешить твои сомнения, сообщаю, что сегодня я решила отправиться в офис.

О телеграфном столбе… Это было несерьезно.

Я бы такого никогда не сделала. Слишком уж я чувствительна и скучна.

Кстати, следующую сессию я отменяю. Как говорится, прошу прощения за доставленные неудобства.

Клевые заметки классной прабабушки!

Ну и вечер выдался! Необычный и по-настоящему волнительный! Икс появился минута в минуту, элегантный, с волосами, тщательно зачесанными на одну сторону, с бутылкой вина и букетом цветов, представьте себе.

Я не растерялась. Я усадила его и, нарезая пирог, прямо спросила: почему он саботировал мою экскурсию в отделение эвтаназии? Я сказала, что, по-моему, он имеет что-то против меня и что я не понимаю, зачем ему понадобилось организовывать свой круиз в то же самое время.

Он ответил, что относится к эвтаназии крайне отрицательно, потому что на глазах у него, восьмилетнего, покончила с собой его мать.

Можете себе представить мои чувства! Мне прямо стало дурно! Я не знала, что сказать. В глазах стояли слезы.

Он мирно ел пирог и, озорно подняв на меня взгляд, сообщил, что, вообще-то, его мать мирно скончалась в своей постели, дожив до девяноста лет, но вполне могла бы покончить с собой, потому что иногда бывала не в себе.

Я чуть не ткнула его головой в салат.

Мы горячо заговорили — вернее, даже заспорили — на эту тему. Несколько часов ни один из нас не хотел уступать. Собственно, ничего нового он не сказал. Как он выразился, «каждый миг жизни — это драгоценный дар, и швыряться даже секундами — это просто свинство».

Мне удалось вставить, что, хоть он и против эвтаназии, все же можно было поехать в круиз в другой день.

Он ответил: «Знаете, как бывает: когда мальчику очень нравится девочка, он дергает ее за косичку и убегает, стащив у нее ленточку?»

Я ответила, что, конечно, знаю.

Он сказал: «Ну вот, я так никогда и не повзрослел».

Объясни же мне, Интернет, что бы это значило.

КОММЕНТАРИИ

ДорисизДалласа

Фрэнни, вы что, ослепли и оглохли? Он же хочет сказать, что ВЫ ЕМУ НРАВИТЕСЬ!

А вам он как? По-моему, забавный тип. Этакий необработанный алмаз.

Парень из Брисбена

Соглашусь с Дорис, но не староваты ли вы для всего этого? Ой-ой-ой!

Фрэнк Нири

Привет! У меня здесь, оказывается, конкурент объявился? Я гораздо моложе этого Икса. Дайте мне шанс!

Супербабулька

Извините за неучтивость, только Икс мне кажется очень скользким типом. Я бы дала ему от ворот поворот. Напишите, вернулась ли к Алисе память?

— Мама! — вопил кто-то. — Хватит! Скажи, чтобы она перестала! Мамочка!

Алиса выскочила из постели и, толком не проснувшись, опрометью кинулась через холл; во рту было сухо, голова кружилась от прерванного сна.

Кто кричал? Оливия?

Вопли раздавались из комнаты Мадисон. Алиса толкнула дверь. В темноте она едва различала, как по постели металась темная фигура с криками: «Снимите его! Снимите!»

Глаза Алисы привыкли к темноте, она нашарила лампу на книжной полке рядом с кроватью Мадисон, зажгла ее.

Мадисон лежала с закрытыми глазами, наморщив лицо. Она запуталась в простынях, подушка лежала у нее на груди, а она отпихивала ее.

— Снимите ее! — повторила она.

— Тебе приснилось, дорогая. — Алиса осторожно сняла подушку и присела на кровать рядом с дочерью. — Приснилось…

Она вспомнила свои кошмарные сновидения и представила себе, как колотится сейчас сердце у Мадисон, как голос из жизни медленно проникает в сон и развеивает его.

Мадисон открыла глаза, кинулась к Алисе, больно ударилась головой ей о ребра и тесно прижалась к ней.

— Мамочка, сними его с Джины! — рыдала она. — Сними его!

— Это сон, — сказала Алиса, поглаживая потные пряди на лбу у Мадисон. — Просто плохой сон, и все…

— Мама, но его нужно снять с Джины! — рыдала она.

— Да что снять?

Мадисон не отвечала. Руки ее разжались, дыхание стало тише. Она завозилась, поудобнее устраиваясь на коленях у Алисы.

Засыпала?

— Что же с нее снять? — прошептала Алиса.

— Приснилось… — пробормотала Мадисон.

26

— Тетя Алиса! Тетя Алиса!

Мальчик лет трех влетел прямо в объятия Алисы. Она машинально подняла его маленькое тельце и закружилась по комнате, а он ухватился за нее руками и ногами, точно коала за дерево. Она зарылась носом в его темные волосы и вдохнула легкий, приятный запах. Он был удивительно, до головокружения знаком. Она еще раз глубоко вдохнула. Помнила ли она этого мальчика? Иногда ей казалось, что проще защемить чем-нибудь нос, чтобы только не слышать этих неожиданных, дразнящих воспоминания запахов, которые улетучивались до того, как она успевала хоть что-то сообразить.

Маленький мальчик обхватил пухлыми ручонками лицо Алисы и, серьезно глядя ей в глаза, начал говорить что-то непонятное.

— Он спрашивает, привезла ли ты карамельки «Смартиз», — пояснила Оливия. — Ты всегда приносишь ему «Смартиз»!

— Ах… — растерялась Алиса.

— Ты ведь не знаешь, кто это? — радостно догадалась Мадисон.

— Не знает, — подтвердила Оливия.

— Это наш двоюродный брат Билли, — внес ясность Том. — Его мама — тетя Элла.

У младшей сестры Ника есть ребенок! Вот это скандал! И ей ведь всего пятнадцать, она школьница!

Ну и тупишь же ты, Алиса! Год-то уже две тысячи восьмой! Ей двадцать пять лет! И наверное, сейчас она совсем другой человек.

Ну, не совсем другой. Вслед за мальчиком появилась его мама собственной неулыбчивой персоной и начала протискиваться через толпу. В Элле все еще было что-то готическое. Белая кожа, задумчивые глаза, щедро подведенные черным, черные волосы на прямой пробор, четкая линия стрижки боб. На ней была длинная черная юбка, черные колготки, черные балетки и черная шерстяная водолазка, поверх которой висели четыре-пять ниток искусственного жемчуга. Только Элла могла так вырядиться.

— Билли, поди сюда! — строго сказала она, безуспешно отрывая сына от Алисы.

— Элла… — сказала Алиса, а Билли еще сильнее уцепился ногами и спрятал лицо у нее на шее. — Я и не думала, что ты здесь.

Если выбирать, какая из «чекушек» ей нравилась больше всего, то это была она, Элла. Подростком она была порывиста, слезлива и в то же время всегда готова истерически захихикать, а с Алисой — поболтать о тряпках и показать старые платья, которые она покупала в секонд-хенде и приведение которых в порядок стоило больше, чем она за них платила.

— Ничего, что я пришла? — спросила Элла.

— О чем ты? Конечно ничего.

В деревне для престарелых, где жила Фрэнни, начинался вечер семейных талантов. Они стояли в холле с деревянными полами, по стенам блестели красным обогреватели, и от них было так жарко, что все гости тут же сбрасывали пиджаки и кардиганы. Полукруглыми рядами выстроились пластиковые стулья, а на сцене единственный микрофон жалко смотрелся на фоне помпезного красного занавеса. Под сценой были аккуратно размечены проходы разных размеров, некоторые с ленточками разных цветов, точно багаж в аэропорту. Вдоль стен теснились столы на тонких ножках, накрытые белыми скатертями и уставленные блюдами, стопками пластиковых стаканов, бумажными тарелками с яичными сэндвичами, сдобными булочками с вареньем и шариками масла, подтаявшими в духоте.

Передние ряды были уже заняты жителями деревни. Крошечные сухие старушки украсили брошками свои лучшие платья, согбенные старички тщательно расчесали на пробор волосы, едва прикрывавшие черепа в старческих пятнах, концы завязанных по такому случаю галстуков они спрятали в вырезы джемперов. Старые люди, казалось, вовсе не чувствуют жары.

Алиса заметила Фрэнни. Та сидела прямо в центре и, казалось, горячо спорила с седоволосым, широко улыбавшимся мужчиной; не заметить его было нельзя — на нем был яркий, как фонарь, жилет в горошек и белая рубашка.

— Вообще-то, — сказала Элла, вырвав наконец Билли из рук Алисы, — это твоя мама позвонила и пригласила нас прийти. Она сказала, что папа очень волнуется из-за этого выступления. Правда, я этому не поверила, но мало ли что… Остальные отказались.

Как странно… Барб позвонила сестрам Ника и по-дружески, на равных попросила их что-то сделать.

Алиса поймала себя на этой мысли.

Ну конечно, они были на равных. Как же могло быть иначе!

Честно говоря, в самой глубине души (или не совсем уж в глубине) она всегда считала, что ее родная семья ниже по положению, чем семья Ника. Семейство Лав проживало в восточных пригородах. «Я почти и не бывала за мостом», — как-то раз призналась Алисе мать Ника. Иногда по пятницам она отправлялась в оперу, точно так же как мать Алисы иногда заглядывала на благотворительные лотереи в церковном дворе (и, бывало, выигрывала поднос для мяса или корзинку для фруктов). Семейство Лав знало людей. Важных людей — уровня члена парламента, актрис, докторов, юристов, носителей известных фамилий. Все они принадлежали к Англиканской церкви и показывались на богослужении лишь в Рождество, воспринимая его как маленькое приятное событие. Ник с сестрами учились в частных школах, а потом в Сиднейском университете. Они знали адреса всех лучших баров и шикарных ресторанов. Они в некотором смысле были хозяевами Сиднея.

А семейство Алисы обосновалось на простецком северо-западе, где жили веселые католики, менеджеры среднего звена, дипломированные бухгалтеры и нотариусы по операциям с недвижимостью. Мать Алисы тоже редко бывала за мостом, но это только потому, что она совсем не знала города.

Настоящим событием была даже поездка на пригородном поезде. Алиса с Элизабет учились в ближайшей католической женской школе, выпускницы которой становились самое большее сиделками и учительницами, но не врачами и не юристами. Каждое воскресенье они ходили к мессе: ребятишки играли на гитаре, собравшиеся пели тонкими нестройными голосами, следя за словами по листку, который крепился на стене прямо над головой священника, а свет из витражных окон отражался от его очков. Алиса часто думала, что было бы гораздо выгоднее родиться в респектабельных западных пригородах. Вот тогда бы из нее выросла самая настоящая крутая девушка с запада. Может быть, она бы сделала татуировку на лодыжке. Или если бы ее родители были иммигрантами и говорили с акцентом, Алиса знала бы два языка, а ее мать делала бы домашнюю пасту. А были они обыкновеннейшей, самой обычной семьей из пригорода. Такой же обыкновенной, как хлопья «Витбикс».

Как вдруг на горизонте появился Ник и заставил ее почувствовать себя интересной и экзотической.

— Вот любопытно: в чем ты исповедуешься? — как-то спросил он ее. — Тебе можно это рассказывать?

Он рассматривал снимки, на которых Алиса была изображена в форме католической школы — длинная юбка в складку, — и шептал ей на ухо: «Ох, как же я тебя сейчас хочу!» Он сидел на диване в цветочек, рядом стоял квадратный коричневый журнальный столик (самый большой из всех их журнальных столиков), покрытый вышитой салфеткой. Ник жевал толсто намазанную маслом булочку с ярко-розовой глазурью, пил чай и спрашивал: «А дом какого года постройки?» Как будто их хибара красного кирпича заслуживала такого уважительного отношения. «Шестьдесят пятого, — отвечала Барб. — Мы за него пять сотен отдали». Алиса впервые об этом услышала! Ник сделал их дому историю. Он согласно кивал, отпускал замечания об установке света и был точно таким же, как за антикварным столом в доме своей матери, где он ел инжир, козий сыр и пил шампанское. У Алисы голова кружилась от обожания.

— А мы будем сидеть с папой, когда он будет здесь? — спросила Оливия, повиснув на рукаве у Алисы. — Вы будете сидеть вместе? Так что я буду танцевать, а вы будете говорить друг другу: «О, какая милая у нас дочка! Как мы ею гордимся!»

На Оливии было трико, балетная пачка и пуанты: она готовилась идти на сцену. Алиса загримировала ее своей косметикой, хотя та все твердила: «Мало! Мало!»

— Ну конечно, мы будем сидеть вместе, — сказала Алиса.

— Оливия, ты самый стеснительный человек в мире, — заявила Мадисон.

— Ничего она не стеснительная, — возразила Элла, прижав Оливию к себе, и потянула за вырез темно-красного топа Мадисон с длинными рукавами. — Этот топ классно на тебе выглядит. Я знала, что он тебе пойдет.

— Мой любимый, — яростно произнесла Мадисон. — Только вот мама его так редко стирает!

Алиса смотрела, как Элла смотрит на Мадисон, и видела, как смягчалось ее лицо. Казалось, что сестра Ника любила детей Алисы. И, судя по тому, как Билли не оставлял попыток залезть в сумку Алисы и найти там свои любимые карамельки, она тоже любила этого маленького мальчика. Они с Эллой были тетками по отношению к детям друг друга, и от этого Алиса ощущала огромную симпатию к ней.

— Ты стала такой красивой, такой элегантной, — сказала Алиса Элле.

— Шутишь? — напряглась Элла.

— Тетя Элла, мама сегодня может показаться немножко чудной, — пояснил Том. — Она сильно повредила голову. Я тут распечатал кое-что из Интернета, так что почитай, если хочешь. К вашему сведению. Так говорят, когда хотят кому-то что-то сказать.

— Папочка, милый! — закричала Оливия.

Ник только что вошел и остановился, осматриваясь. На нем был дорогой костюм, рубашка с расстегнутым воротом, без галстука. Он выглядел удачливым, привлекательным человеком зрелого возраста. Таким, кто принимает серьезные решения, знает свое место в мире и больше не роняет бутерброд на рубашку перед самой презентацией.

Ник сначала заметил детей и весь просиял. Через секунду он заметил Алису, и лицо его омрачилось. Он подошел к ним, и Оливия тут же бросилась в его объятия.

— О, как я по вам троим соскучился! — глухо произнес Ник, уткнувшись в шею Оливии, одной рукой ероша волосы Тома, а другой похлопывая Мадисон по плечу.

— Привет, пап! — сказал Том. — Угадай, сколько километров отсюда до нашего дома. Угадай, ну!

— Сколько-сколько… Пятнадцать?

— Почти! Тринадцать, к вашему сведению.

— Привет, ребенок! — обратился Ник к Элле. Он всегда так называл ее.

Элла смотрела на него обожающим взглядом. Здесь ничего не поменялось.

— И ребенок ребенка! — Он схватил Билли и теперь держал двоих — Оливию и Билли.

— Ребенок ребенка! Ребенок ребенка! — пыхтя, повторял Билл.

— Как дела, Алиса? — бросил он, глядя на детей.

На Алису он не смотрел и поздоровался с ней в последнюю очередь. Она была самая нелюбимая. С ней он говорил подчеркнуто вежливо.

— Все нормально, спасибо.

Ни в коем случае не плакать! Ни с того ни с сего ей страшно захотелось видеть Доминика. Того, кто больше всех любит ее. Как же противно было быть презираемой. Чувствовать, что тебя просто не замечают.

— Леди и джентльмены, мальчики и девочки! — послышался в микрофоне знакомый дрожащий голос. — С огромным удовольствием я приветствую вас на вечере семейных талантов нашей деревни! Прошу всех занять свои места!

— Фрэнни! — воскликнула Оливия.

На сцене стояла Фрэнни, очень красивая в темно-синем платье, и спокойно говорила в микрофон, хотя в голосе у нее проскальзывали напряженные нотки.

— Кажется, она совсем не волнуется, — заметила Мадисон. — Если бы мне нужно было говорить перед такой толпой, я бы так нервничала, что, наверное, упала бы в обморок.

— И я тоже, — сказала Алиса.

— Ты? — Мадисон скривила губы. — Ну, ты нет!

— Как — нет? — возразила Алиса. — Да!

После небольшого замешательства все расселись по местам. Мадисон, Том и Оливия непременно хотели сидеть рядом с отцом, а Оливии нужно было место в самом конце ряда, чтобы было удобнее встать, когда назовут ее имя, а может быть, захотелось еще, чтобы Ник с Алисой сели рядом, а Билли нужно было забраться на колени Алисе, чего очень не хотела Элла. Но сдаться ей все-таки пришлось, и в конце концов Алиса с Мадисон оказались по одну сторону прохода, Ник — по другую, а маленькое теплое тельце Билли уместилось у нее на коленях. Ну что ж, хотя бы ему она нравилась.

Где же Элизабет? Крутясь на месте, Алиса искала ее глазами. Она должна была прийти, но, вполне возможно, передумала. Мама позвонила и сказала, что результаты анализа крови отрицательные и с Элизабет вроде бы все хорошо, хотя и не совсем. «Я было подумала, не пьяна ли она», — сказала Барб. Божок плодородия так и лежал в сумке Алисы, дожидаясь своей новой владелицы. Неужели он сейчас расстроит ее, и больше ничего? Но что, если она лишает Элизабет его волшебной помощи? Надо спросить Ника, что он об этом думает.

Она посмотрела на его четкий профиль. Можно ли сейчас спрашивать его совета в подобных вещах? Может быть, и нет. А может, ему все равно.

Когда все наконец расселись и затихли, Фрэнни постучала по микрофону и сказала:

— В первом отделении праправнучка Мэри Барбер исполнит песню из фильма «Титаник».

Маленькая девочка в расшитом блестками платье, намазанная сверх меры, выплыла на сцену, вся покачиваясь и изгибаясь, как стареющая певица кабаре.

— Мама, вот видишь! — прошипела Оливия, перегнувшись через Ника и укоризненно глядя на Алису.

— Ужас, — еле слышно произнес Ник.

Девчонка схватила микрофон обеими руками и запела; ее голос дрожал от преувеличенных эмоций, а вся аудитория сочувствующе ахала всякий раз, когда певица брала высокие ноты.

За ней вышла группа чечеточников в цилиндрах с тросточками, чей-то внучатый племянник показывал фокусы («К вашему сведению, я точно знаю, как он это делает», — громко прошипел Том), чья-то племянница исполняла гимнастические упражнения. Мальчик Эллы заскучал и стал переползать с одних коленей на другие, трогал сидевшего за щеку и говорил: «Носик» — или за нос и тогда говорил: «Щечка» — и громко смеялся собственной шутке.

— А теперь приглашаю Оливию Лав, — наконец сказала Фрэнни, — мою почетную правнучку, исполнить собственный хореографический этюд под названием «Бабочка»!

Алису обуял ужас. Собственный хореографический этюд? Она-то думала, Оливия станцует то, что выучила в балетной школе. Это будет наверняка позорно. Ладони тут же взмокли от пота, как будто объявили ее выход.

— Ммм… — простонала Оливия, не шевелясь.

— Оливия, твой выход, — подсказал Том.

— Меня тошнит, — отозвалась та.

— Всех знаменитых исполнителей тошнит, дорогая, — заметил Ник. — Это знак, что у тебя великолепно получится.

— Не нужно… — начала было Алиса.

Ник положил ладонь ей на руку, и она замолчала.

— Как только начнешь, тошнота пройдет, — обратился он к дочери.

— Точно? — Оливия доверчиво взглянула на него.

— Точно-точно! Если что, пусть меня загрызет бешеная собака.

— Папа, какой ты глупый! — Оливия закатила глаза, решительно встала и пошла по проходу к сцене, качая юбкой.

У Алисы сжалось сердце. Дочь была такая маленькая! И совсем одна…

— Видела, что она придумала? — прошептал Ник, настраивая фокус крошечной серебристой камеры.

— Нет… По крайней мере, кажется, нет. А ты?

— И я нет.

Они смотрели, как Оливия поднимается по ступеням на сцену.

— По-моему, и меня тошнит, — прошептал Ник.

— И меня, — поддержала его Алиса.

Оливия вышла на середину, склонила голову, обвила себя руками, закрыла глаза. Полилась музыка. Оливия медленно открыла один глаз, другой… Потом широко зевнула, изогнулась, потянулась. Перед ними была гусеница, которая сбрасывала кокон. Она посмотрела через плечо, как будто заметила за спиной крылья, и уголки ее рта смешно опустились.

В зале засмеялись.

Засмеялись…

Смеялись над дочерью Алисы! Открыто смеялись!

Оливия посмотрела через другое плечо и закачалась от удовольствия. Она стала бабочкой! Она крутилась туда-сюда, пробовала свои новые крылья; сначала получалось неуклюже, но все-таки она справилась с ними.

Правда, она не всегда попадала в такт с музыкой и некоторые ее движения были, можно сказать, не совсем обычны, но меняющееся выражение лица было выше всяких похвал. Алисе казалось — и, как она думала, вполне объективно, — что никто и никогда так смешно и в то же время так точно не представлял бабочку.

Когда музыка замолчала, Алису переполняла гордость, а лицо устало улыбаться. Она посмотрела на публику: все улыбались и аплодировали, явно довольные, хотя, наверное, и сдерживались, чтобы не обидеть других выступавших. А могли бы похлопать и стоя! Она поразилась, увидев, как какая-то женщина сосредоточенно набирает сообщение по мобильнику. И как только можно в такой момент не смотреть на сцену?

— Она гений комедии, — шепнула Алиса Нику.

Ник опустил камеру, обернулся к Алисе, и на его лице отразилось то же, что на ее, — смесь ужаса и восторга.

— Мам, а я ей немножечко помогла, — осторожно сказала Мадисон.

— Немножечко? — Алиса обняла Мадисон за плечо, прижала ее к себе и, понизив голос, сказала: — Я уверена, что ты помогала очень много. Ты прекрасная старшая сестра. Прямо как твоя тетя Либби.

Мадисон слегка удивилась, а потом улыбнулась той особенной улыбкой, которая преобразила ее лицо.

— И в кого у меня такие талантливые дети? — произнесла Алиса дрогнувшим голосом.

И почему это Мадисон так удивилась?

— В папу, — отозвался Ник.

Пританцовывая, Оливия спустилась со сцены, со смущенной улыбкой уселась рядом с Ником и забросала вопросами:

— Ну, как у меня получилось? Хорошо? Отлично?

— Лучше всех! — заверил Ник. — Все кругом только и говорят, что после выступления Оливии Лав им остается только собрать вещички и по-тихому смыться.

— Глупый ты! — хихикнула Оливия.

Они отсидели еще четыре акта, вытерпев нечто комедийное в исполнении чьей-то великовозрастной дочери, которая была настолько не смешна, что смешно было уже от одного этого, и маленького мальчика, которого на середине стихотворения Банджо Патерсона вдруг обуял такой страх, что ему на подмогу неуверенной походкой на сцену поднялся дедушка, взял внука за руку, и вместе они все-таки добрались до конца. От этого зрелища Алиса прослезилась.

— Дамы и господа, мальчики и девочки! — К микрофону опять подошла Френни. — У нас получился особенный вечер, и через несколько минут все мы с удовольствием примемся за обед, но перед этим позвольте предложить вашему вниманию еще один номер. Надеюсь, вы извините меня, потому что этот номер тоже представят члены моей семьи. Пожалуйста, приготовьте руки для аплодисментов и встречайте исполнителей сальсы — Барб и Роджера!

На сцене стало темно. Единственный луч света упал на мать Алисы и отца Ника, облаченных в костюмы для латиноамериканских танцев. Они стояли совершенно спокойно. Роджер, согнув ногу в колене, держал ее между ног Барб, а рукой обнимал ее за талию. Барб откинулась назад, открыв шею. Роджер наклонил к ней голову, глядя на нее серьезно, чуть ли не сердито.

Ник издал сдавленный звук, как будто что-то попало ему в дыхательное горло. Элла сочувственно кашлянула в ответ.

— Бабушка с дедушкой как будто из телевизора, — радостно сказал Том. — Как будто телезвезды.

— А вот и нет! — возразила Мадисон.

— А вот и да!

Алиса с Ником одновременно шикнули на них.

Пошла музыка, и их родители начали свой танец. У них получалось хорошо, но это-то и было жутко. Они мастерски вертели бедрами. Они то бросались друг к другу в объятия, то ускользали из них. Это было сексуально до непристойности, а уж тем более на глазах людей преклонного возраста!

Через пять тягостных минут Роджер остановился у микрофона, а Барб все танцевала вокруг него, задирая юбку и соблазнительно притопывая. Алиса чувствовала, что вот-вот не выдержит и захихикает.

— Люди! — обратился Роджер к публике хорошо поставленным голосом диктора радио. На свету его желто-загорелый лоб сверкал каплями пота. — Вы, наверное, слышали, что мы с моей красавицей-женой собираемся давать уроки сальсы два раза в месяц по вторникам. Это великолепное упражнение, и потом, это очень прикольно! В наше время каждый может научиться сальсе. Чтобы доказать это, я прошу подняться на сцену двух человек, которые раньше никогда не пробовали танцевать сальсу. Давайте начнем прямо сейчас!

Луч начал шарить по аудитории. Алиса следила за ним и только надеялась, что у Роджера хватит такта не тащить на сцену людей, которые еле ходят.

Луч остановился на Алисе с Ником, и оба они подняли ладони, защищаясь от него.

— Барб, как тебе кажется — вот тут два человека моргают от света, точно кролики… — сказал Роджер. — По-моему, они годятся!

Оливия, Том и Мадисон повскакали с мест, как будто выиграли в лотерею, и принялись тянуть родителей за руки, вопя: «Мама, папа, станцуйте! Ну давайте же!»

— Нет, нет! — Алиса в панике замахала руками. — Пусть кто-нибудь другой!

Никогда, никогда в жизни она не вызывалась делать ничего подобного.

— Роджер, по-моему, у них должно получиться, — ответила Барб со сцены, улыбаясь широчайшей улыбкой ведущей телешоу.

— Убью, — сказал Ник тихо и прокричал: — Простите! Спину прихватило!

Со стариками этот номер не проходил. Их скрючивал артрит.

— Спину прихватило, придумал тоже! — выкрикнула пожилая женщина.

— Попробуй, парень!

— Не ломайся, не порть вечер!

— Папочка, не переживай, как только начнешь, тошнота пройдет, — милым голоском произнесла Оливия.

— На сцену, на сцену, на сцену! — начали скандировать пожилые люди, на удивление энергично притопывая ногами.

Ник со вздохом поднялся, посмотрел сверху вниз на Алису и произнес:

— Ладно, это надо просто пережить.

Они поднялись на сцену, и Алиса смущенно поправила юбку, волнуясь, как бы она не съехала на сторону. Фрэнни, сидя в первом ряду, пожала плечами и подняла руки, как бы показывая: «Я здесь ни при чем».

— Так, отлично… — начал Роджер. — Лицом друг к другу.

Роджер встал позади Ника, а Барб — за спиной Алисы. Родители установили их так, что рука Алисы легла на плечо Ника, а его рука — на ее талию.

— Ближе! — гремел Роджер. — Не стесняйтесь! Посмотрели в глаза!

Алиса жалобно посмотрела на Ника. Его лицо было сдержанно-вежливым, как будто они были совершенно незнакомы и их случайно выдернули из толпы. Это было мучительно.

— Начинай же, ты кто — мужчина или мышонок? Мужчина должен брать все на себя! Ты — ведущий! Она — ведомая!

У Ника дернулись ноздри, что было знаком крайнего раздражения.

Неожиданно он опустил руку на поясницу Алисы, притянул ее к себе, деспотично нахмурился и стал абсолютно точной копией своего отца.

Аудитория взорвалась.

— Люди, по-моему, перед нами самородок! — продолжил Роджер.

Он встретился глазами с Алисой и как будто послал ей сердечный теплый привет. Этот не слишком молодой и не слишком умный тип в общем не имел в виду ничего плохого.

— На носки! — сказала Барб, показывая движение Нику. — Шаг вперед правой ногой, назад левой, покачайся на правой, назад левой. Перенеси вес тела на левую ногу, назад правой. Вот так! Вот так!

— И про бедра не забывайте! — крикнул Роджер.

Алиса с Ником редко танцевали на публике. Алисе мешала застенчивость, а Ника это вообще не слишком увлекало, но иногда, дома, когда за ужином было вино, а в плеере — подходящий диск, они позволяли себе пуститься в пляс, загрузив посудомоечную машину, — дурацкий пляс с задиранием рук и ног. Алиса всегда начинала первой, потому что, честно говоря, танцевать она любила и получалось у нее совсем неплохо.

Она задвигала бедрами, подражая матери, и старалась не крутить верхней половиной тела. В публике одобрительно загудели, и девочка — ей показалось, Оливия — крикнула: «Давай, мама!» Ник рассмеялся. Он наступал ей на ноги. Барб с Роджером расплывались в улыбках. Она слышала, как в зале что-то выкрикивают их дети.

И все-таки между ними не все еще было кончено. Она чувствовала это по их рукам. Она видела это по его глазам. Даже если это и было только воспоминание. Что-то еще оставалось. У Алисы голова закружилась от предчувствия и надежды.

Музыка стихла. Ник отпустил ее и отвернулся.

— Вот видите! Каждый может научиться сальсе! — воскликнул Роджер.

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

По дороге на вечер семейных талантов мне вдруг страшно захотелось посмотреть телевизор.

Шел «Доктор Хаус». Мне нужно было видеть злого, саркастичного доктора, когда он диагностировал самые страшные недуги. Что бы этот доктор сказал обо мне? Джереми, мне хотелось бы, чтобы ты больше походил на доктора Хауса. Ты такой вежливый, такой воспитанный. Даже противно. Воспитанность больше не лечит. Почему бы тебе не высказать мне прямо в лицо простейшие, очевидные истины?

«Ты бесплодна. Смирись», — фыркнул бы Хаус, помахивая тросточкой, и я испытала бы шок и прилив сил.

— Может, вернемся? — спросила я Бена.

Он не стал меня отговаривать. Он теперь очень предупредительный, очень осторожный. Бланки заявлений на усыновление исчезли из кухни. Он куда-то убрал их. Пока что… Я замечаю, что он еще не отказался от этой идеи. Он надеется. И в этом-то все дело. Надежды я больше не могу себе позволить.

Получив результаты анализа крови, я тут же позвонила ему, но не могла выбрать нужных слов, и он тоже молчал. Я знала, что он еле удерживается от слез. Когда он старается не плакать, это всегда заметно; он как будто стряхивает что-то невидимое с головы.

— Все у нас будет хорошо, — в конце концов сказал он.

«Не будет у нас ничего хорошо», — подумала я, а вслух сказала:

— Да, конечно.

Я почти сказала ему правду.

После «Хауса» я посмотрела «Медиума», потом «Юристов Бостона», а еще потом — «Обманщиков»! Это такое шоу, где следят за настоящими людьми, которые изменяют мужу или жене, а потом им предъявляют доказательства, снятые на камеру. Это очень жалко, мерзко и нечистоплотно. Мы, Джереми, живем в жалком, мерзком, нечистоплотном мире.

По-моему, в последнее время у меня расшатались нервы.

Шоу подошло к концу, взрослые стоя пили чай и кофе из бумажных стаканчиков вприкуску с булочками, аккуратно завернутыми в салфетки.

Внуки и правнуки с воплями носились в инвалидных колясках перед залом.

— Ну разве можно так играть? — спросила Алиса Фрэнни, стараясь говорить серьезно, как взрослый человек.

Потому что она увидела, как Мадисон толкает инвалидное кресло, в которое втиснулись Оливия и Том, вытянув перед собой ноги.

— Да нет, конечно, — вздохнула Фрэнни. — Но, по-моему, эту гонку организовал один из наших.

И она показала на седоволосого старика, с которым спорила, обладателя сияющего жилета в горошек. Он стремительно катил в инвалидной коляске, крутил колеса руками и кричал: «Догоняйте, догоняйте!»

— Восемьдесят пять, а бесится, как пятилетний… — Фрэнни скривила губы. — Надо сделать фотографии для информационного бюллетеня, — помолчав, добавила она и поспешно удалилась, оставив Ника, Алису и Эллу.

— А хороший получился вечер! — Элла держала Билли, который засунул палец в рот и уронил голову ей на плечо. Она смотрела поверх его головы на Ника и Алису так, словно они были экспонатами научного музея. — Просто не ожидала.

— Мне было любопытно посмотреть, как отец выступает, — сказал Ник, взял двумя пальцами булочку и отправил ее в рот.

— Есть хочешь? — спросила Алиса и внимательно осмотрела столы. — Может быть, сэндвич? У них тут есть яйца под соусом карри.

Это было одно из любимых блюд Ника.

— Нет, ничего не нужно, спасибо. — Он смущенно кашлянул и бросил взгляд на Эллу.

Элла теперь смотрела на него во все глаза.

— Элла, а как же получилось, что ты сегодня одна, без сестер? — осведомилась Алиса.

Обычно «чекушки» прибывали полным составом.

— Честно говоря, они отказались находиться с тобой в одном зале.

— Как это? — Алиса даже дернулась от неожиданности.

Она не привыкла вызывать в людях такие яростные реакции, хотя, положа руку на сердце, не возражала бы иметь власть, чтобы держать «чекушек» на расстоянии. В определенном смысле это было восхитительно.

— Элла! — с укором оборвал ее Ник.

— Что есть, то и говорю, — отрезала Элла. — Я стараюсь соблюдать нейтралитет. Конечно, было бы неплохо, Алиса, если бы ты вернула кольцо бабушки Лав.

— О, хорошо, что напомнила! — Алиса расстегнула сумку и вынула коробочку. — Я как раз и хотела тебе его отдать. Вот!

Ник медленно протянул руку, сказал: «Спасибо», подержал коробочку в руке, как будто не зная, что с ней делать, и в конце концов положил в карман брюк.

— Что ж, если все так просто, — продолжила Элла, — то, я считаю, можно обсудить и кое-какие другие вопросы, хотя бы… не знаю, финансы.

— Элла, тебя это не касается, — сказал Ник.

— А почему ты в вопросе об опекунстве ведешь себя как послушная овечка?

— Элла, это чересчур, — ответил Ник.

— Бе-э! — вдруг произнесла Алиса.

Элла с Ником недоуменно посмотрели на нее.

— Кто говорит «бе-э»? Овечка говорит «бе-э»! — сказала Алиса с улыбкой — Извини. Мне это пришло в голову, когда ты сказала «овечка».

Билли поднял голову с плеча Эллы, вынул изо рта палец и повторил: «Бе-э». Сделав это, он благодарно улыбнулся Алисе, а потом снова сунул палец в рот и положил голову на плечо матери. Элла с Ником просто лишились дара речи.

— По-моему, это из книжки, которую мы читали детям, — пояснила Алиса.

Это происходило постоянно. Незнакомые слова, фразы, строчки из песен всплывали у нее в голове. Казалось, что воспоминания этих десяти лет заперты в маленьком шкафчике в самой глубине памяти и он то и дело открывался, выдавая то одну, то другую нелепость.

Теперь дверца шкафа могла распахнуться в любую секунду и вывалить в ее бедную голову воспоминания о горе, радости и неизвестно о чем еще. Она не знала, радоваться наступлению этого момента или нет.

— На днях я что-то уронила, — сказала Алиса. — Уронила и ляпнула: «Фу-ты ну-ты». И мне послышалось в этом «фу-ты ну-ты» что-то очень знакомое…

— Оливия так говорила, когда была маленькая. — Ник улыбнулся. — А потом и мы все этим ненадолго заразились. «Фу-ты ну-ты»… Я и забыл. Фу-ты ну-ты…

— Я здесь не лишняя? — спросила Элла.

— Может быть, тебе пора укладывать Билли? — ответил Ник вопросом на вопрос.

— И правда пора, — отозвалась Элла. — Хорошо, до воскресенья. — Она чмокнула Ника в щеку.

— До воскресенья?

— День матери? Обед у мамы? Она сказала, что ты придешь.

— Ах да… Конечно же.

Как Ник без Алисы ухитрялся запоминать, куда, к кому и зачем он должен идти? У нее стало почти обязанностью напоминать ему о планах на выходные. У него, наверное, всегда все потеряно.

— Пока, Алиса! — бросила Элла, даже не пошевелившись, чтобы поцеловать ее.

Кажется, в 2008 году она была единственной, кто не лез к ней с поцелуями.

— Спасибо, что вернула кольцо. Оно много значит для нашей семьи.

Другими словами, «ты больше не в нашей семье».

— Пожалуйста, — ответила Алиса, а про себя подумала: «Да подавись ты этой гайкой!»

— Ну как, память еще не вернулась? — Когда Элла вышла, Ник посмотрел на Алису.

— Не совсем. Но может с минуты на минуту.

— Как получается с детьми?

— Нормально.

Ни к чему было посвящать его в подробности о ненаписанных записках в школу, невыстиранной школьной форме, несделанных домашних работах или о том, как она терялась, когда они дрались из-за компьютера.

— Они очень хорошие. Просто отличные дети у нас получились.

— Знаю, — ответил Ник и как будто помрачнел. — Знаю… — Он замолчал, словно не был уверен, стоит ли продолжать, а потом договорил: — Поэтому мне не по себе, едва вспоминаю, что вижу их только по выходным.

— А-а… — протянула Алиса. — Ну, если мы не собираемся сходиться, тогда, наверное, правильнее будет пятьдесят на пятьдесят. Неделю — у тебя, неделю — у меня. Почему бы нет?

— Лучше не могла придумать?

— Нет. Я все подпишу!

— Прекрасно, — ответил Ник. — Я посоветуюсь с юристом, пусть составляет это «все». Завтра с курьером тебе пришлю.

— Присылай.

— Как только к тебе вернется память, ты передумаешь, — сказал Ник и продолжил с сухой усмешкой: — А если не передумаешь… Давай поспорим на деньги.

— Двадцать баксов, — быстро сказала Алиса и протянула руку.

— Идет, — ответил он и потряс ее.

Ей все еще нравилось, когда он держал ее за руку. Неужели ее тело не подскажет, как сильно она его ненавидит?

— Я узнала, что в прачечной тогда целовался муж Джины, а вовсе не ты.

— Ах, эта злосчастная прачечная, — ответил Ник и учтиво улыбнулся пожилой женщине с палочкой, которая безуспешно пыталась ухватить тарелку с сэндвичами.

— О, спасибо, вы чуть руку мне не вывихнули!

Он взял сэндвич. Алиса заметила, что это было яйцо под соусом карри.

— На что ты намекал, когда сказал: «Даже интересно, с чего я взяла, будто это ты?» — спросила Алиса и тоже взяла сэндвич, чуть не свалившийся на пол.

— С того, что я всегда говорил тебе: «Я не Майкл Бойл», — ответил Ник. Он жевал сэндвич, но даже теперь Алиса слышала в его голосе гневные нотки. — Ты настолько близко сошлась с Джиной, что переживала все так, будто это случилось с тобой. Я тебе повторял: «Но это же не я!» А ты вбила себе в голову, что все мы — сволочи.

— Ну извини.

У нее сэндвич был с ветчиной и горчицей, и вкус горчицы напоминал ей о чем-то. Эти неотвязные мелкие воспоминания были похожи на комара, который вьется около уха и мешает заснуть, так что приходится включать свет. Как только загорается лампа, надоедливое насекомое исчезает, но стоит улечься, закрыть глаза, все начинается снова.

— Не извиняйся. — Ник промокнул рот салфеткой. — Много воды утекло. — Он замолчал, точно видел то общее прошлое, которое скрывалось от Алисы, потом продолжил: — Я часто вспоминаю, как близко мы сдружились. Мы с тобой совсем запутались в семейных проблемах Джины и Майка. Мы с тобой заразились от них разводом. Это как вирус.

— Так давай же от него избавляться! — предложила Алиса.

Как эти глупцы, Джина с Майклом, могли так втереться в их жизнь со своими заразными семейными проблемами?

— Какая ты все-таки… — Ник улыбнулся и покачал головой. Он поискал верное слово и договорил: — Молодая. — Он еще помолчал и добавил: — Но, вообще-то, дело было не только в Майкле и Джине. Это было бы слишком уж просто. Может быть, мы сошлись слишком молодыми… Как ты думаешь, слава не могла ударить Оливии в голову?

Вслед за ним Алиса увидела, что Оливия возвращается на сцену. Она поднесла микрофон ко рту и самозабвенно исполняла какую-то песню, которую они не слышали, потому что звук был уже отключен. Рядом с ней на четвереньках стоял Том и искал розетку, куда втыкался шнур микрофона. Мадисон сидела в первом ряду и увлеченно беседовала о чем-то с седовласым организатором гонок на инвалидных колясках.

— Расскажи мне что-нибудь хорошее из этих десяти лет, — попросила Алиса.

— Алиса…

— Ну расскажи. Что тебе приходит в голову?

— М-да… Не знаю… Может, рождение детей. Это, пожалуй, на поверхности. Хотя нет, не само по себе рождение. Это мне совсем не нравилось.

— Почему не нравилось? — разочарованно спросила Алиса. Она представила себе, как они с Ником плачут от счастья, тут же смеются и обнимают друг друга — и все это в сопровождении красивой музыки из кино. — Почему?

— Потому что я страшно паниковал, пока это все не заканчивалось, ничего не мог контролировать и никак не мог тебе помочь. Я все делал неправильно.

— Ну как же неправильно…

Ник посмотрел на Алису и быстро отвел глаза:

— Столько крови, ты кричишь не своим голосом, а бестолковый акушер появился только тогда, когда Мадисон уже почти родилась. Я готов был дать ему в лоб. Если бы не та, другая, вот она здорово помогла; мы еще говорили, что она сестра-близнец той, из «Спайс герлз».

Он растерянно взглянул на свои руки. Алиса отметила, что он машинально трогает то место на пальце, где должно быть обручальное кольцо. У него была такая привычка: думая, он крутил обручальное кольцо. И теперь он делал так же, хотя кольца больше не было.

— А когда рождалась Оливия и решили срочно делать кесарево сечение, я подумал, что у меня будет сердечный приступ, — сказал Ник и опустил руки в карманы.

— Да, несладко тебе пришлось, — заметила Алиса.

Хотя она и подозревала, что для нее все это было тоже не фунтом изюма.

— Помню, я не хотел отвлекать их от тебя и ребенка. — Ник улыбнулся и покачал головой. — Знаешь, как это в кино показывают: мужчина — и вдруг падает в обморок. Я подумал: «Умру себе тихо в этом уголке». Мне казалось, и ты тоже умрешь, а дети останутся сиротами. Я тебе это говорил? Должен был сказать.

— Я подумала, что мы будем говорить о радостных воспоминаниях, — испуганно произнесла Алиса.

Без них получалось, что вся эта кровь, вопли и боль были еще впереди.

— Радость началась, когда все это закончилось и мы остались одни, с ребенком, запеленутым по самый нос, и смогли наконец поговорить о врачах и сестрах, которых мы терпеть не могли, выпить чайку, посмотреть на нашу девочку, потрогать ее за крошечные пальчики. Маленький новый человек… Это было волшебно… — Тут он закашлялся.

— А что самое печальное вспоминается об этом времени?

— Много чего. — Ник непонятно улыбнулся. Она не могла понять, что это была за улыбка: злая или саркастическая. — Тут выбор широкий. День, когда мы сказали детям, что больше не будем жить вместе. День, когда я выехал из дома. Вечер, когда мне позвонила Мадисон вся в слезах и умоляла меня вернуться.

Вокруг них разговаривали, смеялись и пили чай. Алиса чувствовала, как жар обогревателей волнами окатывает ей голову. Казалось, что макушка у нее плавится, как плитка шоколада. Она представляла себе, как Мадисон рыдает в трубку и просит отца прийти домой.

Он должен был бы положить трубку и тут же кинуться обратно. Они бы смотрели семейное видео, валялись на диване, ели рыбу с картошкой. Счастье — это совсем нетрудно. Бедные Элизабет с Беном не покладая рук строили свою семью, а они, Алиса с Ником, своими же руками ее разрушили.

— Тебе не кажется, что мы можем попробовать? — Она сделала шаг навстречу Нику. — Ради них? Ради детей? Нет, не только ради них. И ради нас тоже. Ради тех, какими мы были.

— Прошу прощения! — К ним подошла старушка с синевато-седыми подвитыми волосами и морщинистым, но радостным лицом. — Вы ведь Ник и Алиса? — Не дождавшись ответа, она доверительно произнесла: — Я читаю блог Фрэнни. Давным-давно я написала там комментарий о вас! Хотите знать, что там было?

— О нас? — ужаснулся Ник. — Фрэнни ведет блог? А я и не знал! Вы хотите сказать, Фрэнни о нас пишет?

— О, дорогой, не волнуйтесь, там нет ничего слишком личного! — Пожилая женщина любезно тронула Ника за руку. — Но она написала, что вы расстались, а я ответила, что, ИМХО, то есть, как принято выражаться в Интернете, «по моему скромному мнению», вы — просто чудесная пара. Даже по фотографиям видно, что это настоящая любовь!

— Она и фотографии в Интернет выкладывает? — спросил Ник. — Почему мне никто этого не говорил?

— Ой! — воскликнула женщина, прижав руку ко рту. — Я надеюсь, что не сказала ничего лишнего! — Она обернулась к Алисе. — Дорогая, к вам вернулась память? Знаете, в пятьдесят четвертом году с одной моей подругой случилось то же самое. Мы никак не могли убедить ее, что война уже давно закончилась. И в конце концов она даже свое имя забыла, но с вами, я уверена, такого не случится!

— Нет! — согласилась Алиса. — Меня зовут Алиса. Алиса. Алиса!

— Скажите, а фотографии детей она, случайно, не выкладывает? — осведомился Ник.

— Ваши дети — просто прелесть! — откликнулась пожилая женщина.

— Прекрасно! — прокомментировал Ник. — Добро пожаловать, убийцы и педофилы!

— Да что ты! Она же никого не приглашает убивать детей, — возразила Алиса. — Убийцы, вот вам наши симпатичные, хорошенькие жертвы!

— Ничего смешного! Почему тебе всегда кажется, что с нами не случится ничего плохого? Помнишь, ты как-то раз позволила Оливии потеряться на пляже? Ты, такая опытная!

— Я? — удивленно переспросила Алиса.

Как это она могла позволить Оливии потеряться?

— Где гарантия, что мы защищены от трагедии?

— Я это учту, — пообещала Алиса, и по лицу Ника пробежал спазм досады, как будто его укусил комар.

— Что? — откликнулась Алиса. — Что я такого сказала?

— А ваша сестра тоже здесь? — спросила Алису пожилая женщина. — Я хотела сказать ей: по-моему, нужно подумать об усыновлении. Сейчас, после страшного урагана в Бирме, наверное, будет много прекрасных детей, которых можно усыновить. Да, в наше время детей все больше оставляли у церквей, но сейчас такого уже не делают, и это жаль… О, ваша мама!

Пожилая женщина заметила Барб: еще в костюме и гриме, та держала какой-то планшет и отвечала на взволнованные вопросы обступивших ее немолодых женщин.

— Пожалуй, запишусь-ка я на сальсу! Ваш пример меня вдохновил! — И она удалилась от них неверной походкой.

— Скажи Фрэнни: мне не нравится, что она пишет в своем блоге обо мне и о моей семье, — отрезал Ник. Он произнес это как раньше — жестко, высокомерно.

— Скажи ей сам! — огрызнулась Алиса.

Раньше Ник очень любил Фрэнни. Будь Ник прежним, он не преминул бы вызвать Фрэнни на жаркий спор. На семейных встречах они только и делали, что толковали о политике и перекидывались в карты.

Ник тяжело вздохнул, потер щеки, как будто у него болели зубы, напряг мускулы вокруг глаз, отчего они странно выпучились, а лицо его стало похожим на маску чудовища.

— Перестань, — сказала Алиса, потянув его за руку.

— Что «перестань»? — взвился Ник. — Да что еще?

— Вот так так… — вздохнула Алиса. — С каких это пор мы стали так колоть друг друга?

— Я пошел, — заявил Ник.

— А где Джордж и Милдред? — спросила Алиса.

Ник недоуменно взглянул на нее.

— Львы из песчаника, — напомнила ему Алиса.

— Представления не имею.

27

— Ах, Алиса! — сказала Алиса самой себе.

На следующее утро дети были благополучно доставлены в школу, и теперь она сидела за столом в кабинете и искала, чем бы подтолкнуть свою память. Только что ей удалось сообразить, почему с ней не разговаривает миссис Берген.

Она уселась в кресло, положила ноги на стол и откинулась на спину так, что смотрела прямо в потолок. «О чем ты думала?»

Оказалось, что Алиса активно работала в местном комитете. Городской совет решил отвести на их улице участок под строительство пятиэтажного жилого дома. Миссис Берген возглавила комитет жителей улицы, возражавший против этого решения.

Алиса сняла со стола ноги, вынула из папки очередной листок и откусила палочку «твикса», чтобы подкрепиться. В кладовке обнаружился приличный запас шоколада. Дети просто с ума из-за него сходили, хотя делали вид, что ничего особенного в этом нет.

Это была вырезка из местной газеты. Статья называлась «Бунт на Роусон-стрит» и сопровождалась фотографиями миссис Берген и Алисы. Миссис Берген была снята в своем садике, рядом с розовым кустом, в садовой шляпе, с кружкой в руке и печально-милым выражением на лице.

«Это предложение просто отвратительно. Стройка уничтожит сам дух, характер этой красивой улицы», — сказала миссис Берил Берген, которая живет на этой улице уже больше сорока лет и вырастила здесь своих пятерых детей.

— Конечно уничтожит, — вслух согласилась Алиса.

Она была снята в том же самом кресле, в котором сидела сейчас; вид у нее был строгий, деловой, и на вид ей было сорок лет.

Она прямо застонала, прочитав то, что говорила тогда.

«Это неизбежно, — сказала миссис Алиса Лав, которая поселилась здесь десять лет назад. — В Сиднее просто необходимы большие дома неподалеку от остановок общественного транспорта. Когда мы купили этот дом, нам сказали, что через пять лет здесь появится строительная площадка. Мы увидели в этом благоприятный фактор для роста инвестиционного потенциала недвижимости. Совет не может отступиться от своего слова и оставить людей в убытке».

Что это? Что она несла? Они понятия не имели, что здесь будет стройплощадка. Они рассуждали о том, как хорошо будет состариться в этом доме. И речи не было о том, чтобы продать его на снос какому-нибудь подрядчику, чтобы тот понастроил здесь ужасных современных коробок.

Она принялась читать дальше и почему-то совсем не удивилась, добравшись до последнего абзаца.

Алиса Лав была выбрана председателем местного комитета поддержки строительства в связи с трагической гибелью его учредительницы Джины Бойл.

Ну конечно, Джина. Опять Джина…

Алиса решительно встала и прошла в кухню, где остывал целый противень свежих шоколадных кексов.

— Я их вам делала? — спросила она детей вчера вечером, показав фотографию в кулинарной книге.

— Я как-то попросила, но ты сказала, что в них полно сахара, — ответила Оливия.

— Да, полно, ну и что?

Оливия хихикнула, а Том с Мадисон обменялись взрослыми взволнованными взглядами.

Она взяла контейнер, положила в него кексы и, не переставая думать о статье, решительно подошла к соседней двери и позвонила.

Приветливая улыбка миссис Берген тут же исчезла, стоило ей увидеть Алису; она даже не стала открывать стеклянную дверь.

— Миссис Берген… — начала Алиса. Она положила руку на стекло двери, как будто пришла в тюрьму на свидание. — Я очень хочу попросить у вас прощения. Я очень, очень ошибалась!

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Я вела однодневный семинар под названием «Прямые почтовые рассылки — прямой путь к увеличению продаж!» в Ассоциации оптовых торговцев мясными продуктами.

Я вовсе не шучу. В любой области можно очень выгодно пользоваться прямыми почтовыми рассылками. Даже в твоей, Джереми. Вот смотри:

Чувствуете себя так, что готовы врезаться в первый же телеграфный столб?

Доктор Джереми Ходжес поможет вам вырулить в нужном направлении!

БЕСПЛАТНЫЙ флакон антидепрессанта за первые десять посещений!

Ну или что-нибудь в этом роде. Я сейчас не совсем в форме.

Мясники оказались дружелюбными, интересными людьми. Они отпускали множество профессиональных шуточек, задавали удивительно острые вопросы. А я-то думала, что мясники — это примитивные красномордые создания, но теперь поняла, что это, наверное, маска, которую они надевают, чтобы продать побольше колбас. Семинар проходил очень хорошо. Невозможно думать о самоубийстве, когда объясняешь, как отразить свою индивидуальность в письме о бараньих котлетах.

И вдруг я заметила в публике человека совершенно иного вида.

Это была Алиса. Сейчас она выглядит совсем иначе. По-моему, красится меньше. Волосы у нее в беспорядке. Она одевается в те же вещи, что и раньше, но соединяет их по-другому и сегодня выудила из своего гардероба то, чего я не видела на ней уже много лет. Это была длинная юбка из блекло-кремового джерси, перетянутая широким поясом, и блестящий шарф с кисточками — его я видела в шкафу Оливии. Сестра прекрасно выглядела, и в кои-то веки я не рассердилась, что она находила время и деньги, чтобы поддерживать себя в отличной форме и каждый вечер не втыкать в живот иголки. Когда я заметила ее, она улыбнулась и прикрыла лицо ладонью, как бы давая знак: «Меня здесь нет».

Почему-то вид ее лица взволновал меня. Голос дрогнул, когда я отвечала, сколько будет стоить почтовая рассылка от компании «Билл оф райд».

Она подошла ко мне в первый утренний перерыв и восторженно произнесла:

— Я так волнуюсь, как будто говорю со знаменитостью!

Не думаю, что это был сарказм. Это было даже приятно.

— А почему ты не пошла вчера на вечер Фрэнни? — спросила она.

Я чуть не сказала ей правду. Признание буквально висело у меня на языке. Только оно не отвечало бы на ее вопрос, да и, кроме того, я точно знала, что реакция ее будет совсем не такой, какой должна быть.

Впрочем, не только ее. Любого нормального человека…

Если бы только я увидела ее, я бы тут же снова погрузилась в пучину сумасшествия, из которой только что — и не без труда — выбралась.

Думаю, Джереми, что надо назначить встречу и рассказать тебе все.

Хотя нет… Не буду говорить ничего вслух. Лучше переждать…

Сделать вид, что ничего не происходит, дождаться неизбежного и не позволить ему коснуться меня.

Клевые заметки классной прабабушки!

Сегодня я в полном одиночестве отправилась в отделение эвтаназии; все остальные предпочли морской круиз.

Это оказалось необыкновенно интересно и заставило о многом подумать.

Жаль только, что день выдался на редкость ясный. Было немного завидно думать о том, как хорошо они проводят время на воде, под легким приятным бризом.

И все-таки я рада, что отправилась туда!

Я уже отправила это письмо нашим местным членам. Напишите мне, пожалуйста, что вы думаете.

Но, знаете, я почувствовала себя неловко и очень глупо, когда прочитала ваши комментарии об Иксе. Я совершенно уверена, что он не делает попыток ухаживать за мной, да если бы и попробовал, я бы, наверное, испугалась до смерти! В нашем возрасте! Смешно! Вспомнила бабушка, как девушкой была…

Кстати говоря, вечер семейных талантов прошел очень успешно! Фотографии здесь. Моя маленькая правнучка Оливия произвела настоящий фурор своим танцем бабочки. Она заняла третье место! (Не была я в жюри!) Я отмела все комплименты: не хочу казаться тщеславной.

Икс довольно долго болтал с моей старшей правнучкой Мадисон. Он сказал, что она «умненькая девочка». Само собой!

От моего правнука Тома он разузнал, что я прилично играю в «PlayStation», и вызвал меня на игру. Он играет со своим внуком. Он сказал мне, что сегодня мы будем вместе мыть полы. Я иду вечером к нему. Он уже приготовил свой «PlayStation»! Он еще сказал, что сделает для меня ужин в духовке.

Должна признать, не такой уж он и сухарь.

Между прочим, я очень волнуюсь за свою внучку Элизабет. Она не была на нашем вечере, что совсем на нее не похоже. Мне не хочется об этом говорить, но упорные попытки забеременеть разрушают всю ее жизнь.

И еще: память к Алисе пока не вернулась. Если бы вы только видели, как они с Ником танцевали! Если бы я не знала всего, то подумала бы, что у них есть шанс.

КОММЕНТАРИИ

АБ74

Фрэнни, этот тип явно хочет залезть вам в трусы!

Супербабулька

Отвратительный комментарий!

Молодчина

Всем привет! Только что нашел ваш блог и перечитал все архивы. Здо’рово! Но надо сказать, с первым комментатором я согласен. Этот Икс ухлестывает за вами! И что тут такого? Моя бабушка по уши влюбилась и в третий раз вышла замуж, когда ей стукнуло восемьдесят три. Еще не вечер!

ДорисизДалласа

Фрэнни, а что вы будете делать, если Иксу вдруг вздумается вас поцеловать? Вы его поцелуете?

Фрэнк Нири

Мисс Джеффри, по-моему, мне пора уходить. Вы разбили мне сердце. (А вы, случайно, не общаетесь с миссис Паско? Она вела у нас географию. Не подскажете, как бы мне ее найти?)

— Смотри, Том, смотри — полиция! — вскричала Алиса, когда мимо них проехала полицейская машина, сверкая синей сиреной. — Тара-тира, тара-тира!

Она обернулась, ожидая увидеть на заднем сиденье взволнованную маленькую мордашку, и поняла, что в машине она одна, а Том уже вырос и перестал интересоваться полицейскими машинами. И вообще, она совсем не помнила его ребенком.

Эти неожиданные воспоминания — воспоминания ли? — теперь всплывали у нее в голове каждые несколько минут. Это было похоже на надоедливый нервный тик. Вот сейчас, на утреннем перерыве семинара Элизабет, она увидела, как один из мясников взял два шоколадных бисквита сразу, и еле удержалась, чтобы не схватить его волосатую лапищу и не сказать: «И одного хватит!»

Она часто ловила себя на том, что уверенно идет куда-нибудь, скажем в кабинет, в кухню или прачечную, но, оказавшись на месте, не может понять, для чего она здесь. Как-то она перешла дорогу, проследовала почти до середины подъездной дорожки к дому, где жила Джина, ни с того ни с сего остановилась и произнесла: «О…» Или она брала телефон, набирала номер и тут же бросала трубку, не имея ни малейшего представления, кому собиралась звонить. Однажды, дожидаясь детей, она вдруг заметила, что раскачивает сумку, как ребенка, баюкает ее и напевает мелодию, которую не могла узнать. «Ну-ка… Ложку за папу, ложку за маму!» — сказала она за обедом, покачивая ложкой с едой перед ртом Оливии.

— Мамочка, дорогая, а ты, случайно, не тронулась немножко? — произнесла дочь, сделав большие глаза.

Воспоминания теперь возвращались к ней в любой момент. Она научилась чувствовать их приближение: в голове все плыло, в горле щекотало, как в начале простуды. Она только не могла решить, сопротивляться этому или приветствовать.

Сейчас она ехала с семинара Элизабет в школу: была ее очередь помогать в школьной библиотеке. Видимо, она делал это каждый четверг, и это была большая любезность с ее стороны.

По дороге она думала об Элизабет, о том, как уверенно та стояла на сцене, говорила со своими мясниками, как заставляла их смеяться, как подсказывала, что делать. Она очень естественно смотрелась с микрофоном. Она была самой собой. Так знаменитости непринужденно держатся с журналистами, которые берут у них интервью, как будто на них не направлены никакие камеры. И все же, когда Элизабет разговаривала с ней в перерыве, она не могла избавиться от ощущения, что сестра притворяется и перед ней не настоящая Элизабет. Что на сцене она больше была собой, чем когда говорила с Алисой.

Алиса так и не сумела поговорить с ней о неудачном цикле ЭКО. Она позвонила сестре накануне, вернувшись домой с вечера семейных талантов, но Бен сказал, что Элизабет смотрит свое любимое телешоу, и попросил перезвонить, когда оно закончится. Она так и не перезвонила и уж тем более не стала поднимать эту тему в рабочее время сестры. Было смешно, но она понятия не имела, что творится у той в голове. Не могла даже догадаться, что переживает сейчас Элизабет. Сердится ли она? Опустошена ли? Надоело ли ей все до самой последней степени?

Она попробовала позвонить сегодня вечером, но времени для этого найти было почти невозможно, потому что требовалось развезти всех детей по их делам, помочь им сделать уроки. Сколько уроков! У Алисы даже голова заболела. Она прямо застонала, когда Том вчера вытянул из ранца целую кипу тетрадей, и надо признать, это было не очень профессионально с ее стороны. А еще приготовить ужин, вымыть тарелки, сделать каждому по завтраку, уговорить их не спорить из-за компьютера и телевизора. К ночи у нее просто не осталось сил.

В 2008 году времени уже не хватало. Оно стало ограниченным ресурсом. В 1998 году дни были гораздо более вместительными. Когда она просыпалась утром, день расстилался перед ней, как длинный коридор, по которому можно долго-долго идти, останавливаясь в понравившихся местах. Теперь же дни совсем ужались. Не дни, а какие-то ошметки времени. Они свистели мимо нее, как машины на автогонке, — фьють, и нет! Когда она вечером залезала под одеяло, ей казалось, что всего несколько секунд назад она откинула его, чтобы начать очередной день.

Может быть, так было потому, что она не привыкла к такой жизни — одинокой матери с тремя детьми.

Теперь она делала все по-другому, стараясь замедлить бег времени. Ей казалось, что новой Алисе, с этим резким голосом, некоторые перемены не понравились бы.

— Не хочу я на эту скрипку… — заныла Оливия, когда Алиса вчера забирала детей из школы.

И Алиса, не подозревая, что дочери нужно идти на урок музыки, безмятежно отозвалась «Ну и ладно» и потащила всех троих к Дино. Они уселись за круглым столом, взяли по горячему шоколаду и переделали все домашние задания, а Дино даже помог Тому решить примеры.

Кто-то позвонил и раздраженно сказал Алисе, что за пропущенный урок все равно придется платить, потому что она не предупредила об отказе за сутки.

— Ну хорошо, я заплачу, — безмятежно согласилась Алиса, и трубка ответила потрясенным молчанием.

Дома, после вечера семейных талантов, она разрешила Мадисон не ложиться и испечь огромный торт «Черный лес» для школьного Дня кухонь разных народов.

— Не помогай мне! — предупредила Алису Мадисон. — Я все хочу сделать сама.

— Ладно, не буду, — откликнулась Алиса.

— Ты всегда говоришь «не буду», а потом все равно помогаешь! — сказала Мадисон.

— Спорим на тысячу долларов, что и пальцем не пошевелю? — ответила Алиса и протянула дочери руку.

Мадисон удивленно посмотрела на нее, вдруг улыбнулась своей красивой улыбкой и протянула руку в ответ.

— Я тоже хочу поспорить на тысячу долларов! — воскликнул Том. — Давай поспорим!

— И я! — присоединилась Оливия. — Давай поспорим, мам!

— Нет, сначала я! — встрял Том. — Мам, поспорим… Подожди, сейчас что-нибудь нормальное придумаю!

— Спорим, что я пять минут простою на руках! — выкрикнула Оливия. — Или нет — две! А может, и одну…

— Спорим на тысячу долларов, что я не досчитаю до миллиона! — предложил Том. — Нет, я, конечно, досчитаю… То есть если я досчитаю, ты даешь мне тысячу.

— До миллиона никто не досчитает, — задумчиво сказала Оливия. — Ты, наверное, неделю считать будешь…

— Не неделю, — возразил Том. — Допустим, чтобы досчитать до шестидесяти, нужно шестьдесят секунд. Подождите… Или, например, до девяноста тоже можно за шестьдесят секунд досчитать. Тэ-эк… где калькулятор? Мам, ты не знаешь, где калькулятор? Мам, ты меня слышишь?

— От вас всегда так устаешь? — спросила Алиса.

Иногда ей казалось, что у нее из головы высосаны последние остатки мыслей.

— Почти всегда, — заверил Том.

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Пока мясники, объединившись в группы, занимались мозговым штурмом и искали идеи для составления своих мясницких бумаг (ха-ха!), я сидела и думала о последней пересадке эмбриона, которая состоялась две недели назад.

Он хранился замороженным почти год.

Крошечный, весь в льдинках, возможный человек.

Когда мы первый раз попробовали ЭКО, я стояла у дверцы холодильника, брала кусочек льда на палец и думала о возможных своих замороженных детях. О возможных будущих людях. Тогда мы заморозили сразу семь. Сколько мерещилось разных дорог… Вот этот будет хорошим пловцом. У этого будет музыкальный слух. Этот будет высоким, а этот — коротышкой. Этот вырастет милым и застенчивым. Этот — весельчаком. Этот будет походить на Бена. Этот — на меня…

Мы с Беном все время об этом говорили. Мысленно мы подбадривали их: «Держитесь там! Смотрите не замерзайте!»

Но годы шли, и мы перестали сюсюкать. Мы как бы отстранились от процесса. Все свелось к голой науке, к крайне неприятным медицинским процедурам. Мы перестали удивляться возможностям современной науки. Ну да, выращивают теперь младенцев в пробирках. Невероятно, да… Только вот у нас ничего не получается.

В тот, последний раз мы опаздывали и получили штраф за запрещенный поворот направо. Это я придумала повернуть направо, чтобы быстрее добраться, а Бен злился на себя за то, что послушался, потому что мы все равно опоздали. «Как это вы не заметили знака?» — спросил полицейский, и рот Бена прямо перекосился оттого, что он, видимо, очень хотел сказать: «Это не я. Это она». Полицейский неимоверно долго выписывал нам штраф, как будто знал, что мы торопимся, и этим наказывал нас.

— Поехали домой, — сказала я тогда Бену. — Ничего все равно не получится. Это знак. Чего зря платить за парковку?

Я хотела услышать от него что-нибудь доброе и утешительное, но настроение у него сильно испортилось. «Правильно придумала!» — ответил он мне с несвойственным ему сарказмом.

Но все равно я поняла, что и он потерял веру. Неделю назад он уплетал банановые кексы у Алисы и с жаром рассуждал об усыновлении, когда мы еще даже не знали, получилось в этот раз или нет.

Врачом у нас оказалась совсем молодая девушка, на вид не намного старше Мадисон. Она споткнулась, когда мы входили в процедурную, и мне это показалось дурным предзнаменованием. «Ну… Вот ваш эмбрион!»

Когда я уже лежала в кресле, элегантно раздвинув ноги и ожидая гигантской иглы, врач что-то неразборчиво сказала себе под нос.

— Вот ваш эмбрион, — смущенно повторила она.

Мы повернули головы и на экране увидели нашего возможного ребенка.

Он выглядел точно так же, как его несостоявшиеся братья и сестры. Просто пузырьки, и все. Капля воды под микроскопом.

Я не дала себе труда удивиться. Не стала говорить ничего вроде: «Ах, чудесно!» — и не пыталась запомнить свои ощущения, чтобы потом как-нибудь сказать своему ребенку: «Я видела тебя, когда ты был еще вот таким пузырьком».

Я ничего не знала об этой женщине-враче, которая делала пересадку. Мой дорогой доктор сейчас в Париже, потому что его дочь выходит замуж за юриста-француза. Этот мужчина с длинным сумрачным лицом напоминает мне нашего бухгалтера-налоговика. Очень плохой признак! Возвратов по налогам мы никогда не получаем. Мой врач обычно без умолку трещит обо всем, что приходит в голову, но эта не проронила ни слова, пока не закончила. А потом показала нам эмбрион на ультразвуке.

— Хорошо… Он в нужном месте, — бросила она, как будто моя матка была промышленным оборудованием.

На ультразвуке она выглядела, как и все остальные: звезда — дрожащая, светящаяся.

Я знала, что светиться она будет недолго.

Я отвернулась от экрана, посмотрела на Бена и увидела, что он внимательно изучает свои ладони.

Одни плохие знаки!

Вдох… Выдох… Вдох… Выдох…

Когда мясники закончили свой «мозговой штурм», я поднялась на сцену и объявила, что моя помощница Лейла закончит с ними семинар, словно так и было задумано.

Когда она поднялась со смущенным видом, мясники дружелюбно поаплодировали.

Я спустилась. Эта мерцающая звезда не выходила из моей проклятой головы.

Алиса подходила к школьной библиотеке — ее тело как будто знало, что нужное место находится за этой красной двустворчатой дверью в самом углу двора, — когда появился Доминик. У него был взволнованный, даже сердитый вид.

— Алиса, — начал он, — я заметил тебя через окно. Никак не могу до тебя дозвониться!

— Извини. Все время забываю заряжать. Память дырявая!

— Я и Нику позвонил. — Он даже не улыбнулся. — Едет.

— Ты звонил Нику? Зачем?

Что, он собирался драться с ним из-за ее руки? Вызвать его на дуэль? Вот только Ник больше не хотел ее руки. Так что, может быть, драться и не стоило. «Конечно, парень, забирай ее».

— У нас неприятность, — сказал Доминик. — Серьезная неприятность с Мадисон.

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Когда я вышла с семинара, мне позвонил Бен. Голос у него был колючий, как наждачная бумага.

— Почему ты мне не сказала? — без предисловий начал он.

Я отключила телефон.

Его тон мне совсем не понравился.

28

— Что с ней?

От ужаса у Алисы к лицу прилила кровь и подкосились ноги, так что ей пришлось опереться на руку Доминика.

— Ничего страшного. — Доминик рассеянно улыбнулся и похлопал Алису по ладони. — С ней все в порядке. Просто кое-что случилось, и в этот раз мы уже не можем закрывать глаза.

— Кое-что?

— Кое-что очень обидное.

— Кто-то обижает Мадисон?

Она задушит этого ребенка. Она потребует встречи с родителями. Кто-то обидел Орешка, и она готова была разорвать этого кого-то на части. Ярость просто кипела в ней.

— Алиса! — строго начал Доминик: теперь он выглядел как настоящий директор школы. — Это Мадисон виновата.

— Кого она могла обидеть? — спросила Алиса.

Она знала свою дочь. Они были знакомы всего пять дней, но она ее хорошо знала.

Да, конечно, временами та бывала не в настроении, могла быть и немного агрессивной с братом и сестрой, когда те выводили ее из себя, но это было нормальным соперничеством младших и старших. Алиса так надеялась. Сердце у девочки было хорошее. Как она помогала Оливии ставить танец бабочки! Как на днях она помогала Тому делать домашнее задание по географии! Ну да, Том жаловался, что она дразнила его, и все закончилось тем, что она вылетела от него в слезах, а Том хлопал себя по лбу и закатывал глаза, точь-в-точь как отец, но все-таки… Нет-нет, дочь Алисы никого не могла обижать.

— Ты еще… не пришла в себя? — осторожно спросил Доминик.

— Не совсем, — откровенно призналась Алиса.

— Ну, с Мадисон у нас не первый раз такое. Вот совсем недавно мальчику из младших классов после стычки с ней пришлось наложить швы.

«Ага», — подумала Алиса. Так вот о каком «случае в школе» говорила Кейт Харпер тогда, в спортзале.

— Я знаю, что ей нелегко после смерти Джины, после вашего развода, — продолжал Доминик, морща лоб от волнения. — Но, Алиса, прошу прощения, это уже… это просто…

Тут его голос изменился — у Алисы за спиной кто-то стоял.

— А, вот и твой… э-э-э… твой…

Алиса обернулась и увидела Ника. Он был в костюме и при галстуке и на ходу говорил по телефону. Его деловой вид, решительный настрой человека, привыкшего возглавлять заседания, во время которых ему ни в коем случае нельзя мешать, были совершенно чужды этому залитому солнцем школьному двору, где из открытого окна слышалось пение детского хора.

— Неловко, — заметил Доминик, перехватив ее взгляд.

— Да уж.

Ник подошел ближе, и они услышали окончание разговора:

— Ну, скажем, два лимона. Договорились? Отлично. Пока.

Он захлопнул крышку телефона, и Алисе очень захотелось сказать: «Ник, дорогой, ну не будь ты таким противным!»

— Доминик, верно? — Ник протянул руку, как будто тот намеревался что-то продавать им.

— Да, это я. Как дела?

Доминик был примерно на голову выше Ника и смотрелся рядом с ним точно долговязый школьник. Алисе хотелось обнять и его, и Ника. Оба походили на мальчишек, натянувших на себя взрослые тела.

— Полагаю, вы вызвали нас обоих не просто так, — резко сказал Ник.

— Да, — не менее резко ответил Доминик. — Мадисон угрожала Хлое Харпер ножницами. Она обстригла ей волосы и ткнула лицом в торт. Я вынужден временно исключить ее из школы, по крайней мере до каникул. И по-моему, ей не помешает консультант.

— Понятно… — протянул Ник и на глазах как-то сдулся, осел.

Доминик стал хозяином положения.

— Это неспроста, — заявила Алиса. — Ведь была какая-то причина, почему она это сделала!

— Почему — не столь уж важно, — парировал Доминик, чуть высокомерно для человека, который претендовал на звание друга Алисы. — Это просто неприемлемо! Можете себе представить, как на это отреагирует Кейт Харпер. Она, кстати, едет сейчас сюда.

Значит, Хлоя — это дочь жуткой Кейт Харпер. Вот оно что… Тогда все ясно.

— Я предлагаю… Да, я предлагаю выплатить компенсацию, — промямлил Ник.

— Деньги тут ничего не решают, — отрезал Доминик.

— Я имел в виду не…

— Девочки ждут у меня в кабинете, — перебил Доминик.

Алиса с Ником пошли за ним, как нашалившие школьники. Алиса посмотрела на Ника так, точно хотела сказать: «Ну не ужас ли?» — а он состроил ей гримасу.

В кабинете у Доминика Мадисон и та, другая девочка сидели на стульях перед его столом. Пострадавшая душераздирающе рыдала, сжимая что-то в руках, и Алиса, замерев от ужаса, поняла, что это длинная светлая коса. Все ее лицо и форма были перемазаны шоколадным тортом с кремом и вишнями, и на фоне черного воротничка резко выделялась белая линия оттяпанных кое-как волос.

— Мадисон! — вырвалось у Алисы. — Ну как ты могла?

Мадисон была бледна как полотно, глаза ее метали молнии. Она сидела очень прямо, сжав кулаки, и напоминала убийцу-психопата, доставленного в участок на допрос.

— Придется тебе кое-что объяснять, милая барышня, — сказал Ник.

Алиса чуть не захохотала. Он вел себя так, точно играл сердитого отца в плохо поставленном любительском спектакле.

Мадисон не произнесла ни слова.

— Ты хочешь рассказать родителям, что натворила? — спросил Доминик.

Мадисон затрясла головой, как будто отказывалась выдавать своим мучителям государственные секреты.

— Все молчит, — сказал Доминик Алисе.

— Посмотри на мои волосы! — Маленькая девочка, не переставая реветь, затрясла перед ней своей косой. — Моя мама тебя убьет, Мадисон! У меня волосы такие красивые! Когда они теперь отрастут? Лет через сорок? Я знаю, почему ты так сделала! Ты мне завидуешь! Ты даже не сказала… — Она задохнулась, как будто от ужаса, и договорила: — Ты даже не сказала: «Прости меня».

— Хлоя, все понятно, — сказал Доминик. — Успокаивайся.

— Мадисон, проси прощения у Хлои, — неожиданно угрожающе произнесла Алиса, да так, что не узнала собственного голоса. — Извиняйся сейчас же!

— Прости, — буркнула Мадисон.

— Не извиняется она! — завопила Хлоя, глядя на Алису и Ника. — Это она просто так! Вот сейчас моя мама приедет…

— Знаете, — начал Доминик, — мне кажется, не нужно ждать. Думаю, мистер и миссис Лав могут забирать Мадисон домой. — Он присел на корточки перед Мадисон и заглянул ей в лицо. — Мадисон, с сегодняшнего дня я временно исключаю тебя из школы. Если учишься в нашей школе, так вести себя нельзя, понимаешь? Это очень, очень серьезный проступок!

Мадисон кивнула. Теперь ее лицо начало стремительно краснеть.

— Ну вот и хорошо. — Доминик поднялся. — Иди собери портфель и подожди родителей на улице.

Мадисон пулей вылетела из кабинета, а Хлоя зарыдала с новой силой.

— Хлоя, Хлоя… — устало произнес Доминик. — Мама скоро приедет. Посиди здесь, подожди. — Он осторожно вывел из кабинета Алису и Ника и закрыл за ними дверь. — Сейчас все так взвинчены, что нет смысла встречаться с Кейт. Вы, пожалуй, отвезите-ка Мадисон домой и постарайтесь разговорить: нужно же понять, что творится в этой голове. И я бы очень посоветовал пойти к консультанту. Кое-кого я вам подскажу…

В отдалении стремительно зацокали каблуки.

— Это Кейт, точно. Бегите! — Он вытолкнул их из двери, как будто спасал из тайной полиции. — Смывайтесь!

Ник с Алисой кинулись через двор и остановились только у школьных ворот. Ник пыхтел, Алиса дышала спокойнее. Все-таки она была гораздо тренированнее, чем он.

— Кошмар! — наконец сказала Алиса. — Мне прямо кажется, что я сама эту косу оттяпала. А торт! Она его вчера весь вечер делала. Бедняга!

— Кто, Хлоя? — спросил Ник.

— Да нет, Мадисон. Кого волнует эта Хлоя?

— Алиса, но Мадисон ведь угрожала порезать ее ножницами!

— Да слышала я!

Ник вынул из кармана мобильник, раскрыл его.

— Не думаю, что исключение тут поможет, — сказал он и, нахмурившись, прочел что-то на экране. — Они тут как будто разводят руками и говорят: «Ну, мы не знаем, что с ней делать». Не берут на себя никакой ответственности… — Он посмотрел на Алису. — Это не в осуждение твоего друга.

— Такая, наверное, политика школы. — Алисе хотелось и защитить Доминика, и было горько, что он как будто предал ее.

Раз она целовала директора школы, значит ему можно спокойно исключать ее дочь — так, что ли?

— Что ж, — Ник посмотрел на часы, — мне пора на работу. Мы после об этом переговорим. Не знаю, что за наказание ты ей придумаешь, но оно должно быть суровым.

— О чем ты? — спросила Алиса. — Мне кажется, мы должны поговорить с ней сейчас, оба, не откладывая!

— Ты что, хочешь, чтобы и я тоже… — Ник озадаченно посмотрел на нее.

— Ну конечно хочу! Давай покатаем ее на машине. И думаю, что не стоит брать быка за рога и сразу наказывать. Я это слово терпеть не могу — «наказывать».

— Извини, а я и не подумал, что мы ей приз должны дать! Со словами: «Молодец, дорогая, может быть, сделаешь карьеру парикмахера».

Алиса хихикнула, Ник улыбнулся. Солнце светило прямо ему в лицо. Он прикрыл глаза ладонью:

— А я узнаю, когда к тебе вернется память.

— Как же?

— По взгляду. Как только ты все вспомнишь, я сразу увижу.

— Они тебе пошлют лучи смерти? — спросила Алиса.

— Вроде того. — Ник грустно улыбнулся и снова посмотрел на часы. — У меня встреча, но, пожалуй, я перенесу ее. Так ты хочешь, чтобы мы вместе ее покатали?

— А что в этом такого необычного?

— Необычно то, что ты сама все решала и ясно давала понять, что моя помощь не требуется.

— Теперь Алиса новая.

— Ты в общем правильно все придумала… — Ник собрался было что-то сказать, остановился, посмотрел через ее плечо. — Вон идет наш юный бандит.

Мадисон шла им навстречу, чуть не волоча рюкзак по земле и повесив голову.

— С кем я поеду? — спросила она, подойдя и не глядя на них.

— С нами, — ответила Алиса.

— С вами? — переспросила Мадисон и нахмурилась. Казалось, ей стало страшно.

— Иди сюда, — сказала Алиса.

Мадисон поплелась к ней, все так же потупившись, а Алиса привлекла ее к себе и крепко обняла.

— Мы что-нибудь придумаем, — спокойно сказала она, дыша ей в волосы. — Ты, папа, я поедем на пляж, накупим мороженого и решим, что нам делать.

Мадисон ахнула от удивления и разрыдалась.

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Он все время повторяет: «Да выключи ты телевизор!»

А я отвечаю: «Рано еще».

Недавно он выключил его сам, и, только он это сделал, я принялась вопить как резаная.

Разыгралась маленькая драма. Мне потом было даже стыдно.

Но это оказалось больно. Оглушительная назойливая тишина, которая наступила, когда телевизор замолчал, оказалась болезненной для моих барабанных перепонок.

Он, наверное, боялся, как бы соседи не вызвали полицию. В общем-то, у него и вид как у человека, которого по обвинению в насилии в наручниках выводят из дома. И он передернулся, но снова его включил.

Сейчас я смотрю передачу Опры. Она рассказывает о какой-то потрясающей новой диете. Ее завороженно слушают. Заворожена и я. Пожалуй, попробую. Начинаю за ней записывать.

Они сидели на скамье в гавани Мэнли, рядом с паромным причалом. Там же, где они пили кофе рано утром, после того как всю ночь катали Мадисон, когда она была еще совсем маленькой.

Они даже прихватили с собой тот же самый коврик в сине-белую клетку. Он лежал в багажнике машины Ника. Коврик выцвел, но пальцы Алисы помнили его шероховатую поверхность.

— Откуда у нас этот коврик? — спросила она, когда они уселись.

— Не знаю, — ответил Ник, точно защищаясь. — Хочешь, себе возьми. Я и не помнил, что он у меня валяется.

Ну вот еще! Она не говорила, что он ей нужен. Этот незначащий разговор еще раз напомнил ей, в какую глупость превратилась их жизнь. Неужели она действительно собиралась выяснять, кто возьмет себе коврик для пикника?

Мадисон плюхнулась на коврик и сидела, обняв руками колени, свесив голову, не замечая, как гладкие волосы свешиваются вдоль щек. У Алисы просто руки чесались постричь ее. Короткая стрижка подошла бы ей гораздо больше. В конце концов, это и было бы самое строгое наказание! «Отстригла ей волосы? Отлично, тогда я подстригу тебя».

После слез в школьном дворе Мадисон не произнесла ни слова. Ник вел свою блестящую машину, то и дело говоря по мобильнику с помощью гарнитуры. Он смеялся, слушал, давал короткие, резкие ответы: «Мне надо подумать», «Да, это катастрофа», оглядываясь через плечо и меняя полосу. «Отлично. Хорошая новость». Это был настоящий начальник.

— Тебе сейчас нравится твоя работа? — ухитрилась спросить Алиса в перерывах между звонками.

— Да, я люблю ее, — не сразу ответил Ник и взглянул на Алису.

— Вот и отлично! — обрадовалась за него Алиса.

— Ты и правда так думаешь? — Ник саркастически приподнял брови.

— Само собой. А почему бы мне так не думать?

— Действительно…

Алиса почувствовала, как Мадисон, сидевшая сзади, внимательно прислушивается к их разговору.

Теперь Ник отключил телефон и оставил пиджак с галстуком в машине. Сидя на скамье, он снимал носки и туфли. Алиса наблюдала, как его босые ноги зарываются в песок. Они были так же знакомы ей, как и ее собственные. Как могла она не остаться с человеком навсегда, если даже их ногам — его большим, не слишком красивым ступням с длинными волосатыми пальцами — было уютно вместе?

— Красота! — Ник обвел рукой мягкий темно-желтый песок, бескрайнее ярко-голубое небо, паром, неторопливо шедший в город.

Он произнес это слово таким же довольным тоном, каким похвалил бы хорошее блюдо в ресторане. Как будто и погода, и пляж были приготовлены только для него одного, поднесены ему на блюде, полностью отвечали его высоким требованиям и заслужили щедрых чаевых. Это было очень похоже на Ника. Он поднял лицо к солнцу и закрыл глаза.

Алиса сняла ботинки (вкус у нее был безупречный, сказала бы она самой себе) и приспустила носки.

— В этих носках Том играет в футбол, — сказала Мадисон, не поднимая головы от колен.

— Я торопилась.

— А шарф — это из вещей Оливии, которые у нее на выход. — Мадисон окинула ее взглядом.

— Знаю, но он такой стильный, — ответила Алиса, приподняв рукой легкий газовый материал.

Мадисон еще раз загадочно посмотрела на нее и снова опустила голову.

— Послушай, Мадисон… — Ник открыл глаза.

— Ты мне мороженое обещала, — сказала Мадисон, уставившись на Алису, как будто она в очередной раз не выполнила обещания.

— Да, было дело.

— Пора мне… — Ник вздохнул. Он обулся и посмотрел на Мадисон сверху вниз. — Смотри только не разболтай брату с сестрой, что ела мороженое на пляже, ладно? А то в следующий раз всех вас погонят вон из школы.

— Ладно, — хихикнула Мадисон. И добавила, глядя ему вслед: — Я при папе не хотела говорить, что случилось.

Должно быть, девичьи счеты…

— Давай, я тебя слушаю.

Мадисон снова опустила подбородок на колени и сдавленно выговорила:

— Хлоя мне сказала, что у вас с мистером Гордоном это было…

— Что — это? — переспросила Алиса, не сразу поняв.

— Секс, что-что! — выдохнула Мадисон. — Она сказала, прямо у него в кабинете. Раз, наверное, сто было — так и сказала.

Что еще за мистер Гордон? Ах, Доминик!

— Дорогая моя… — начала Алиса, совершенно потерявшись.

Прежде всего, не было никакой уверенности, правда ли это. Точно ли, что этого не было в его кабинете? А что, если было?

— Меня чуть не стошнило, даже рот рукой пришлось закрыть. Не было, правда же? Ты не раздевалась перед мистером Гордоном, правда, мама?

Даже если и раздевалась, Хлою никто не посвящал в такие подробности. И уж точно — Доминик не объявлял об этом на общешкольном собрании.

— Хлоя Харпер нагло врет, — решительно сказала Алиса.

— Я так и знала! — облегченно выдохнула Мадисон. — Я так и говорила! — Она посмотрела на воду, заправила волосы за уши и добавила: — А еще она сказала, что я самая страшная в школе, но тут она не соврала, это правда…

У Алисы защемило сердце.

— Ну какая же это правда! — возразила она.

— А у меня было такое чувство… — продолжала Мадисон, — такое чувство, будто голова вот-вот лопнет. Она стояла прямо передо мной, я выхватила ножницы, которые брала на труд, и отрезала ей косу. Раз — и все! И коса упала прямо на землю. А когда она обернулась, я швырнула в нее тортом. Испортила торт, да. Его даже никто не попробовал. А у меня такой хороший торт первый раз получился!

— Ты грозила, что изуродуешь ее ножницами?

— Нет! Это она придумала, чтобы мне еще больше навредить!

— Не врешь?

— Не вру.

— Вот и хорошо… — отозвалась Алиса. Ну, все лучше чем ничего. — Знаешь, Мадисон, — осторожно начала она, — в жизни ты еще услышишь много всяких гадостей, и если каждый раз будешь так на них реагировать, то попадешь в тюрьму.

Мадисон, казалось, задумалась над этой невеселой перспективой, но возразила:

— Я несовершеннолетняя, а таких в тюрьму не сажают.

— Это теперь ты несовершеннолетняя, а когда вырастешь…

— А когда вырасту, мне на это будет наплевать.

— Ты хочешь сказать, сядешь ты в тюрьму или нет? Думаю, что будет очень даже не наплевать.

— Да нет! — Мадисон досадливо закатила глаза. — Мне будет наплевать на всякие разные гадости, потому что я вырасту. Вырасту и всем буду говорить: «А мне наплевать, я уезжаю во Францию».

А, ну конечно… Алисе смутно вспомнилось, что ребенком она думала почти так же: чувства взрослого никто не может задеть, потому что как их можно задеть, если ты сядешь за руль и уедешь куда захочешь?

Не успела она придумать, как бы ответить так, чтобы не разочаровать дочь (стоило ли ждать от нее чего-то другого?), как на них упала чья-то тень.

— Доставка мороженого населению! — сказал Ник, держа в руке три вафельные трубочки. — Тебе по-прежнему нравится ромовое с изюмом? — обратился он к Алисе.

— Конечно! — ответила она; забавно, что об этом приходилось спрашивать.

Они уселись и, глядя на воду, принялись каждый за свою трубочку.

— Мадисон рассказала мне, что наболтала ей Хлоя, — начала Алиса. — Сплошная гадость и вранье.

— Понятно, — осторожно откликнулся Ник, лизнул мороженое и посмотрел на обеих.

— Мне кажется, мы должны научить Мадисон, как ей лучше реагировать, когда она сердится.

— Я, например, в таких случаях всегда десять раз глубоко вдыхаю и выдыхаю, — сказал Ник.

— А вот и нет! — уличила его Мадисон. — Ты сразу же начинаешь орать. И мама тоже. А помнишь, как она залепила в тебя коробкой с пиццей?

М-да… хороший же пример они подают своим детям.

— Дело в том, что… — Алиса кашлянула.

— Папа, возвращайся домой, пожалуйста! — попросила Мадисон. — По-моему, тебе нужно вернуться домой и снова стать маминым мужем. Вот тогда я перестану сердиться, точно говорю! И вообще ничего плохого делать больше не буду! Я даже могу подписать с вами какой-нибудь договор! Ну, типа, что вы можете подать на меня в суд за мои плохие поступки, а я обязуюсь больше так себя не вести.

Она взглянула на отца с отчаянной мольбой.

— Дорогая моя… — заговорил Ник, скривившись, как от зубной боли, и замолчал, потому что на пляже что-то случилось.

Люди кричали, бегали. Алиса видела, как на утесе начала собираться толпа, как все показывали на что-то в воде.

— Горбатые киты зашли! — крикнул им пробегавший мимо мужчина; на груди у него болталась видеокамера.

Ник тут же вскочил, держа в руке мороженое. Мадисон и Алиса с удивлением посмотрели на него.

— Чего расселись-то? — сказал он, и все трое понеслись по пляжу, вдоль кромки воды, по дорожке, бережно держа перед собой свое мороженое.

Перед ними возвышалась крутая бетонная лестница, и Алиса помчалась вперед, одной рукой придерживая юбку, другой — трубочку, перескакивая через две ступени.

Когда она оказалась на самом верху, то успела еще увидеть, как прямо из океана взметнулся огромный водяной столб.

— Мать с китенком, — пояснила Алисе какая-то женщина. — Смотрите вон туда. Они скоро должны появиться.

Ник с Мадисон торопились по ступеням за ней. Ник пыхтел как паровоз. Когда только он успел растерять свою физическую форму?

— Где? Ну где? — твердила розовая от волнения Мадисон.

— Смотри, сейчас будут, — отвечала ей Алиса.

Несколько секунд было совсем тихо. От бриза в гавани рябила вода, и где-то вдали жалобно плакала чайка.

— Ушли, — сказала Мадисон. — А мы пропустили! Как всегда.

Ник взглянул на часы.

«Приплыви, кит! — про себя взмолилась Алиса. — Дай нам передохнуть!»

Огромная туша взвилась из воды в воздух. Казалось, что-то доисторическое сокрушило невидимую стену и ворвалось в обычную жизнь. Алиса успела заметить, что на белое брюхо налипли ракушки. Туша зависла в воздухе, а потом с грохотом ушла обратно под воду, обдав зрителей тучей соленых брызг.

Мадисон схватила Алису за руку. Ее лицо светилось от радости, сверкало от капель воды.

— Видела, мам? Видела? — кричала она.

Кит величественно скользил по воде, круто изгибал бархатно-черную спину, плескал хвостом, как будто нежился в горячей ванне.

— Мадисон, Алиса, смотрите — китенок! — крикнул Ник голосом шестнадцатилетнего подростка.

Рядом с матерью плыла ее уменьшенная копия — китенок. Алиса представляла себе, как его пасть расплывается в улыбке.

— Ха! — глупо хохотнул Ник и повторил: — Ха!

Все вокруг радовались и удивлялись. Морской воздух холодил щеки, солнце грело спины.

— Еще! — крикнула вдруг Мадисон. — Еще прыгни, мама-китиха!

— Точно! — поддержал ее мужчина с камерой. — Еще давай!

И она не заставила себя ждать.

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Бен все грозится тебе позвонить. Ему кажется, что я веду себя как ненормальная.

Клевые заметки классной прабабушки!

Я обставила его на «PlayStation».

А он попытался поцеловать меня.

Комментарии закрыты.

Когда они шли обратно к своему коврику, Мадисон танцевала дикий танец. Словно в эйфории, она скакала на одной ноге, прыгала, висла на руках у Ника, потом у Алисы, потом у обоих. Люди смотрели на нее и улыбались.

— Вот это класс! Я такого никогда не видела! — повторяла она. — Я сделаю постер и повешу над кроватью!

Человек с камерой взял электронную почту Ника и пообещал отправить ему снимки.

— Будем надеяться, что он его не потеряет, — сказал Ник.

— Он запомнил, — ответила Мадисон. — Запомнил, точно. А можно мне сходить поплавать? Я хочу водичку попробовать!

Она посмотрела на Алису, а Алиса — на Ника. Тот пожал плечами.

— Конечно, — сказала Алиса. — Иди, конечно.

Сидя на коврике, они смотрели, как девочка бежит к воде.

— Как ты думаешь, ей нужна консультация? — поинтересовалась Алиса.

— Ей сильно досталось. Случай с Джиной. Мы с тобой. Она всегда все очень сильно переживает.

— А что случилось с Джиной? — спросила Алиса и подумала о кошмаре, пережитом Мадисон. Хоть бы ее отпустило…

— Мадисон была с тобой. Она все видела. Ты ведь не забыла?

— Забыла, — призналась Алиса. — Только смутное ощущение какое-то осталось…

Хотя это ощущение липкого ужаса казалось невозможным сегодня, под солнцем, на море, с мороженым и китихой с китенком.

— Налетела буря, и дерево упало прямо на машину Джины. Вы с Мадисон ехали сзади.

Дерево… Так, значит, она не выдумала страшное черное дерево без листьев, гнувшееся под ударами ветра.

— Для вас обеих это был просто ужас, — спокойно сказал Ник, взял в руку горсть песка, раскрыл пальцы и следил, как он сыпался сквозь них. — А я не… не сумел…

— Чего не сумел?

— Не сумел вас поддержать, как надо бы.

— А почему? — с любопытством спросила Алиса.

— Честно сказать, не знаю, — признался Ник. — Я как будто устранился. Мне казалось, вам не очень-то и нужна моя жалость. Мне казалось… Да, мне казалось, что, будь у вас выбор, вы хотели бы, чтобы погиб я, а не Джина. Я, помню, обнял вас, а вы обе меня оттолкнули, как будто я вам страшно опротивел. Надо было мне больше стараться. Простите.

— С чего ты взял, будто я хотела, чтобы погиб ты, а не Джина?

Эта мысль показалась Алисе вздорной, глупой, ребяческой.

— С тобой мы тогда уже не ладили, а вот с ней вы тесно сдружились. То есть все было хорошо, просто прекрасно, только… — Он как-то смешно пожевал губами и договорил: — Только о том, что ты ждешь Оливию, ты сказала сначала ей, а потом уже мне.

— Правда?

Почему она поступила так?

— Прости!

— Да ладно, ничего страшного… — Он опять запнулся. — Потом как-то раз я случайно услышал, как ты говорила о нашей половой жизни. Вернее, о ее отсутствии. Ну, я, конечно, знаю, что женщины между собой часто об этом говорят. Дело было не в этом, а в тоне твоего голоса. В нем было столько презрения ко мне! А потом, когда они с Майком расстались, ты шаталась с ней по барам, чтобы она с кем-нибудь познакомилась. Мне тогда казалось, что ты ревнуешь. Ты хотела казаться одинокой женщиной, как и она. А я стоял на пути. Все тебе только портил.

— Прости, прости, — повторила Алиса.

Ей казалось, что Ник говорит это о какой-то совсем посторонней женщине, скажем о бывшей подруге-стерве, которая разбила ему сердце.

— А потом Джина умерла. С этого все и началось. Ты как будто застыла. Да, именно так… Ты стала как ледышка.

— Не понимаю, почему я так делала, — сказала Алиса.

Если бы умерла ее подруга Софи, она не один час прорыдала бы в крепких, утешающих руках Ника.

— Поэтому тебя и не было на похоронах? — догадалась она.

— Мне нужно было в Нью-Йорк. — Ник вздохнул. — Там было назначено большое совещание. Мы готовили его несколько месяцев, но я тебе миллион раз говорил, что буду счастлив, если его отменят. Я несколько раз спрашивал, хочешь ли ты видеть меня на похоронах, но в ответ слышал только одно: «Поступай как хочешь». Вот я и подумал: может, ты и не хочешь меня там видеть. А мне хотелось пойти. Когда-то ведь и мы дружили. Ты всегда, кажется, об этом забывала. Я просто с ума сходил от того, как она тобой завладела, но я все равно ее жалел. Только когда ушел Майк, стало очень непросто. Я хотел сохранить дружеские отношения и с ним, но ты усмотрела в этом предательство по отношению к Джине. Да и она тоже. Она просто взбеленилась. Увидит, бывало, меня, сразу: «Что, с Майком встречался?» — и обе смотрите на меня так зло, как на бандита какого-то. Я не понимал, зачем рвать дружбу с хорошим человеком из-за какого-то пьяного… Ну, с кем не бывало. Знаешь, когда она погибла, я чувствовал себя просто жутко — по-другому не могу сказать. Я не знал, что мне делать. Все ждал, что ты скажешь: «Конечно отменяй командировку. Конечно приходи на похороны». Как будто мне нужно было твое разрешение.

— Так вся эта каша заварилась у нас из-за Джины и Майка?

Эти два чужих человека разрушили их брак.

— Не думаю, что во всем виноваты только они, — заметил Ник. — Мы ссорились. Мы вздорили из-за каждой мелочи.

— Например?

— Например… Ну, не знаю… из-за вишни. Как-то мы собирались на обед к матери, а я съел какую-то там вишню, которую мы должны были взять с собой. Это оказалось преступлением века! Ты его просто так не оставила. Мы потом несколько месяцев только и говорили что про эту вишню.

— Вишню… — задумчиво повторила Алиса.

— На работе люди уважали мое мнение, — продолжил Ник, — но, как только я приходил домой, превращался в круглого дурака. Тарелки в посудомойку я ставил неправильно. Детям покупал не ту одежду. Я перестал предлагать помощь. А что толку? Все равно обругаешь — не за то, так за это.

Они немного помолчали. Рядом расстилала плед семья с грудной девочкой и мальчиком, который только начал ходить. Мальчик взял горсть песка и с самым решительным выражением лица швырнул в свою сестру. Они услышали, как мать сказала: «Чего не смотришь!» — и увидели, как отец вовремя оттащил его в сторону. Мать закатила глаза, а отец пробурчал что-то себе под нос.

— Понятно, я был вовсе не идеалом, — сказал Ник, — работа просто затянула. Ты говорила, что я на ней помешался. Ты все время говоришь о том годе, когда я работал в проекте «Гудмен». Я тогда много ездил. Ты оставалась одна с тремя детьми. Ты как-то сказала, что я тебя опустошил. Я всегда думаю, что благодаря тому году и сделал карьеру, но, возможно… — Он моргнул, посмотрел на залив и докончил: — Возможно, именно тогда наш брак и полетел к черту.

Проект «Гудмен»… От этих двух слов у нее стало противно во рту.

Проклятый проект «Гудмен»… Слово «проклятый» подходило к названию «Гудмен» как нельзя лучше.

Алиса вздохнула. Все представлялось донельзя запутанным. Ее промахи. Промахи Ника. Первый раз ей пришло в голову, что их брак, наверное, уже нельзя восстановить.

Она оглянулась на семейство с двумя детьми. Отец кружил сынишку на руках, а мать смеялась и снимала их на цифровую камеру. Когда потом они будут вспоминать этот день, что вспомнится раньше — эти снимки или горсть песка?

Мадисон вышла им навстречу из воды, вся сияя, держа в руках что-то маленькое.

Ладонь Ника лежала на коврике рядом с ладонью Алисы.

Она почувствовала, как он легко тронул ее пальцем.

— Давай попробуем еще раз, — произнес он.

29

Джордж с Милдред нашлись в пятницу.

Алиса обнаружила их в самом дальнем углу гаража. Джордж лежал на боку, словно его пинком свалили с ног. По морде льва, некогда исполненной достоинства, шли пятна зеленой плесени, отчего у него был пристыженный вид, как у старика, который размазал еду по лицу. Милдред сидела на полке, рядом со старыми горшками, поставленными горкой один в другой. Из лапы у нее торчала стружка, и смотрела она грустно и устало. Оба были неимоверно грязны.

Алиса перетащила их на заднюю веранду и принялась отмывать раствором отбеливателя, как посоветовала соседка, миссис Берген. Старушка страшно обрадовалась, что Алиса отказалась от мысли о многоэтажном строительстве, и опять начала с приветливой улыбкой махать ей при встрече и напоминать, чтобы она непременно присылала к ней своих детей играть на пианино в любое время, когда им только захочется. «Нам уже не пять лет, — скучно заметил на это Том. — Она что, не знает, что у нас есть „PlayStation“?»

Барб предложила в первый же свой свободный день взять Мадисон и поездить с ней по магазинам. «Не волнуйся, баловать ее не буду, — пообещала она Алисе. — Никаких новых тряпок, ничего такого. Вот если только она найдет что-то совсем особенное, тогда отложу до ее дня рождения».

Отмывая львов, Алиса раздумывала, будут ли они теперь выглядеть так же? Не поздно ли? Не испортили ли их безвозвратно годы забвения?

А у них с Ником будет ли все точно так же, как было? Не наросла ли на них обоих грубая кора из ссор, предательств, грязных слов, не закрыла ли наглухо все, что в них когда-то было нежного, хорошего?

Да если и так… Они все отмоют, отскребут до идеальной чистоты. Все будет просто отлично. Как новое! Она так яростно скребла гриву Милдред, что от усердия стиснула зубы.

Зазвонил телефон, и Алиса не без радости отложила губку в сторону.

Это был Бен. Голос его по телефону звучал глубоко, медленно, очень по-австралийски, словно с ней говорил кто-то из глубинки. Он рассказал, что целые сутки Элизабет просидела в кровати, не отрываясь от телевизора, громко протестуя каждый раз, когда он делал попытку его выключить, и что он не знает, насколько у него еще хватит терпения.

— Она, должно быть, очень расстроилась оттого, что последнее ЭКО оказалось неудачным, — ответила Алиса, глядя на холодильник, где на магнитах висели фотографии детей и школьное расписание, и очень желая хоть как-нибудь помочь сестре.

В трубке на мгновение стало тихо, а потом Бен сказал:

— Нет, тут другое. Я точно знаю. Мне звонили из клиники, подтверждали вызов на ультразвук. Она забеременела…

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Я слышу, как в соседней комнате он звонит Алисе. Я взяла с него слово не говорить ни единой душе, что я беременна.

Так и знала, что он его не сдержит. Болтун!

Ты не представляешь, как меня все бесят. Он сам. Его мать. Моя мать. Алиса. Ты, Джереми. Я вас всех терпеть не могу. Даже не знаю почему.

Вероятно, потому, что все вы мне сочувствуете, жалеете, понимаете, а больше всего — из-за того, что надеетесь. Потому что мне все уши прожужжали: «Ну, теперь-то точно!», «У меня хорошее предчувствие!».

Ярость во мне ходит тяжелыми темно-красными волнами. Я представляю, что катаюсь на них. Наверное, нечто подобное испытывают при родовых схватках. Тошнит, ноет грудь, во рту какой-то непонятный привкус, нам это уже так знакомо, и я не могу пережить это еще раз, не могу, не могу!

А больше всего меня выводит из себя, что, хотя я говорю, верю и точно знаю, что потеряю и этого ребенка, как и всех предыдущих, я слышу также, как внутри меня шепчет тихий радостный голос: «А вдруг…»

Алиса ехала к Элизабет.

Пришлось воспользоваться указаниями Бена, потому что ни одна улица в этом районе не казалась ей даже смутно знакомой. Может, она редко бывала у Элизабет? Ну да, ей ведь вечно было некогда… Некогда, некогда, некогда…

Они жили в доме из красного кирпича, перед которым расстилался ухоженный газон. Окружение было семейное. Во дворе соседнего дома стояли детские качели, и женщина, остановив свою машину, отстегивала ремни, державшие ребенка в детском кресле. Алиса подумала, что десять лет назад ее улица выглядела так же.

Как только Бен открыл дверь, послышался громкий звук телевизора. «Она хочет, чтобы он работал на всю катушку, — предупредил ее Бен. — Будь готова. Если пробуешь выключать телевизор, она чувствует себя как загнанный зверь. Меня это просто с ума сводит. Вчера вечером я даже в другую комнату ушел. Не знаю, спала она сегодня хоть минуту».

— Как ты думаешь, что это такое? — спросила Алиса.

— Наверное, боится, что снова потеряет ребенка. — Бен пожал своими по-медвежьи огромными плечами. — Честно-то говоря, я тоже боюсь. Почти обрадовался, когда узнал, что анализ крови отрицательный.

Алиса прошла за Беном через дом — очень аккуратный, опрятный и холодный; нигде никакого беспорядка — в спальню, где в кровати сидела Элизабет, с пультом от телевизора в одной руке и тетрадкой с карандашом в другой.

Она была в том же костюме, что надевала на семинар для продавцов, только волосы были растрепаны и тушь размазалась, и от этого под глазами чернели грязные круги.

Алиса не сказала ничего. Молча сбросила туфли и прыгнула рядом с Элизабет под одеяло, подоткнув под спину подушку.

— Пойду с машиной повожусь, — неловко потоптавшись у двери, наконец сказал Бен.

— Иди-иди, — улыбнулась Алиса ему в ответ.

Когда он удалился, Алиса перевела глаза на профиль сестры. Та сосредоточенно смотрела на экран.

Алиса молчала. На ум не приходило, что бы такого уместного сказать сейчас. Может быть, достаточно и того, что она здесь.

По телевизору шел старый сериал «Чертова служба в госпитале Мэш». Знакомые герои и неожиданные взрывы неестественного смеха, записанные на пленку, вернули Алису в 1975 год, когда они с Элизабет после школы садились на старый бежевый диван, ждали, когда мама вернется с работы, и жевали сэндвичи из белого хлеба, говядины и томатного соуса.

Алиса сидела и размышляла. Какой, в сущности, странный период наступил в ее жизни после того, как в пятницу утром она очнулась в спортзале! Вся прошедшая неделя представлялась ей каникулами в далеком экзотическом месте, где требовались необычные, совершенно новые для нее умения и навыки. Случилось так много всего: знакомство с детьми, открытие, что мать сейчас с Роджером, вечер семейных талантов…

Наконец она почувствовала, как рядом заворочалась Элизабет. Алиса затаила дыхание.

— Тебе что, делать больше нечего? — раздраженно спросила та.

— Сейчас это самое главное.

Элизабет сделала недовольное лицо и потянула одеяло на себя, открыв ноги Алисы. Та дернула его к себе.

«Чертова служба» закончилась, и Элизабет переключила канал. На экране появились тонкие черты Одри Хепберн. Элизабет щелкнула еще раз — на другом канале шло кулинарное шоу.

Алисе захотелось выпить кофе. Она подумала, не собьет ли настроение момента, каким бы оно ни было, если сходит в кухню, сделает себе кофе и вернется обратно. Эх, сейчас бы большой стакан двойного латте со сливками, как у Дино!

Дино…

Она опустила руку в сумку, которую бросила рядом с кроватью, нащупала в ней богиню плодородия и осторожно положила фигурку между собой и Элизабет. Богиня загадочно смотрела на сестер выпученными глазами. Алиса поместила ее лицом к Элизабет.

— Это еще что такое? — через некоторое время спросила та.

— Богиня плодородия. Дино из кофейни просил передать ее тебе.

Элизабет взяла фигурку и внимательно рассмотрела:

— Он, наверное, хочет застраховаться от меня: как бы я не увела еще какого-нибудь ребенка.

— Наверное, — не стала спорить Алиса.

— Ну и что мне с ней делать?

— Не знаю. Может, задобрить жертвоприношениями?

Элизабет закатила глаза, слабо улыбнулась и положила фигурку на тумбочку рядом с собой.

— В январе, — произнесла она. — Если только…

— Что ж, самое время заводить детей, — сказала Алиса. — Не замерзнешь, когда будешь ночью вставать, чтобы покормить.

— Никакого ребенка не будет, — зло произнесла Элизабет.

— Мы попросим отца замолвить там за тебя словечко. Там у него наверняка хорошие связи.

— Ты думаешь, раньше я не просила его? — откликнулась Элизабет. — Кому только не молилась! И Иисусу, и Деве Марии, и святому Герарду. Он вроде бы считается покровителем матерей. Ну и что? Никто не услышал. Они меня просто не замечают.

— Отец бы услышал тебя. — Его лицо вдруг отчетливо вспомнилось Алисе. До этого она помнила только фотографии, а не то, что сохранила ее память. — У него там, наверное, столько бюрократии!

— И все-таки не могу я поверить в эту загробную жизнь. Одно время я носилась со всей этой романтической чепухой, что отец заботится о моих потерянных детях, но потом отбросила ее. Если так думать, то у него на целый детский сад наберется!

— Ну, хотя бы отвлечется и не будет думать о том, как Роджер с матерью танцуют сальсу.

В этот раз Элизабет улыбнулась гораздо шире.

— Мама помнит все сроки, которые мне ставили, — сказала она. — В такие дни она всегда звонит мне рано утром и начинает болтать, просто так болтать, и все.

— Она хорошо управляется с детьми. Они прямо с ума по ней сходят.

— Хорошая из нее бабушка получилась, — вздохнула Элизабет.

— По-моему, мы ее простили.

Элизабет бросила на нее острый взгляд, но не спросила за что.

Об этом они никогда серьезно не говорили. По крайней мере, Алиса не помнила таких разговоров. После смерти отца Барб перестала быть матерью. У нее опустились руки. Это был страшный удар. Ей было просто наплевать, тепло ли они оделись, выходя из дому, почистили ли зубы, ели ли овощи. А вдруг это значило, что раньше она лишь делала вид, будто заботится о них? Даже через много месяцев она целыми днями бесцельно бродила по дому, рыдая над фотоальбомами. Вот тогда в их жизни появилась Фрэнни и взяла бразды правления в свои руки.

С тех пор для Алисы и Элизабет Барб стала не матерью, а простодушной старшей сестрой. Даже когда она совсем отошла от потери и сделала попытку восстановить родительский авторитет, они просто-напросто не разрешили ей быть матерью. Это был очень точно рассчитанный, хотя и неявный реванш.

— Да, — помолчав, сказала Элизабет. — Да, похоже, мы действительно простили ее. Не знаю, когда точно, но только простили.

— Странно как все получилось.

— Да, очень.

Они молча просмотрели рекламу распродажи ковров, и Элизабет снова заговорила:

— Я злюсь. Просто не могу передать тебе, как я злюсь.

— Ничего, — откликнулась Алиса.

Снова стало тихо.

— Последние семь лет мы только и делали, что все создавали жизнь для себя, обыкновенную жизнь, какой все живут в пригородах, с двумя целыми одной десятой ребенка. Мы только это и делали — не жили настоящей жизнью, нет. И теперь все надо откладывать на несколько месяцев, пока я не потеряю и этого, а потом мне надо будет это пережить, а потом Бен будет приставать ко мне с бумажками об усыновлении и все кругом начнут горячо поддерживать: ах, усыновление, ах, прекрасно, ах, мультикультурно! И все будут ждать, когда я забуду об этом ребенке.

— Может, ты его и не потеряешь, — возразила Алиса. — Может, он все-таки родится.

— Не родится! О чем тут говорить?

Участник кулинарного шоу наливал в сковороду мед, объясняя по ходу дела: «Сливочное масло должно быть только несоленое. В этом весь секрет».

— Мне нужно взять себя в руки и притвориться, будто я вовсе не беременна, — сказала Элизабет. — Чтобы, если и это ничем не кончится, не переживать особо, но у меня просто нет для этого сил. Бывает, иногда я думаю: «Нужно же надеяться! Настройся, что в этот раз все будет хорошо». Но я все время страшно боюсь. Как только нужно пойти в ванную, я начинаю терзаться: а вдруг увижу кровь? Каждый ультразвук — пытка: вдруг что-нибудь прочитаю по лицу врачей. Вот говорят, нельзя волноваться, потому что это вредно для ребенка, но как тут не волноваться?

— А поручи-ка это дело мне. Я хоть весь день за тебя волноваться буду! Уж что-что, а это я умею — сама знаешь!

Элизабет улыбнулась и перевела взгляд на экран. Гость кулинарного шоу вынул что-то из духовки, плотоядно потянул носом и воскликнул: «Опа!»

— Когда Джины не стало, мне нужно было бросить все и кинуться к тебе, — сказала Элизабет. — Извини…

Странно, подумала Алиса. И почему это все спешат извиниться за свое поведение, когда умерла Джина?

— А почему ты не приехала?

— Не знала, хотела ли ты меня видеть. Боялась сказать что-нибудь не то. Вы с Джиной очень хорошо ладили, а мы с тобой… Ну, можно сказать, разбежались.

Алиса пододвинулась к Элизабет, так что они касались друг друга ногами, и сказала:

— Так давай побежим навстречу друг другу.

По экрану скользили строчки благодарностей компаниям — спонсорам кулинарного шоу.

— Не будет у меня этого ребенка, — сказала Элизабет.

Алиса положила руку сестре на живот.

— Не будет у меня этого ребенка, — повторила Элизабет.

— Ну, племянник или племянница. — Алиса передвинула руку пониже. — В этот раз что, тоже не придешь? А твоя мама тебя так ждет, так ждет…

Элизабет щелкнула управлением, выключила телевизор и разрыдалась.

Клевые заметки классной прабабушки!

Я поцеловала его в ответ.

Удивились? А я — еще больше!

Комментарии закрыты.

— А мне нравятся эти львы, — сказал Доминик.

Была суббота, девять вечера, он стоял в проеме входной двери с пакетом шоколадного печенья, бутылкой ликера и букетом тюльпанов. На нем были джинсы, не первой молодости рубашка в клетку, а на лице — щетина.

Алиса взглянула на Джорджа и Милдред, снова восседавших на своих местах. Она все не могла понять, как они выглядят — смешно и прикольно или грязно и жалко.

— Я тут подумал, загляну-ка, вдруг тебе хочется компании, — сказал он. — Если только ты не занята планированием на завтра…

Алиса ничего не делала, только лежала на диване, уставившись в потолок, и неопределенно размышляла о ребенке Элизабет и о словах Ника насчет «второй попытки». Ник, кажется, думал, что для начала можно устроить свидание. «Может, сходить в кино», — предложил он, и Алиса задумалась, как, сидя в кинотеатре, можно начать эту вторую попытку. С энтузиазмом грызть попкорн? Оживленно обсуждать увиденное? Считать, сколько раз каждый из них показался смешным, оценивать свой уровень привязанности? Попробовать поцеловаться как можно романтичнее? Ну уж нет, таких «вторых попыток» ей вовсе не хотелось. Ей хотелось самого простого: чтобы Ник вернулся домой и чтобы все пошло так, как положено. Вся непонятная чепуха вокруг ей порядком надоела.

День просто вымотал ее. Дети один за другим ушли на спорт. Оливия играла в нетбол (одни скачки и прыжки без особого контакта с мячом), Том — в футбол (и отлично играл — забил два гола!), Мадисон — в хоккей (преотвратительно, надо сказать).

— Тебе нравится? — спросила как-то Алиса, когда Мадисон удалили с поля.

— Ты же знаешь, что я эту игру терпеть не могу, — ответила дочь.

— Так зачем же играешь?

— Потому что ты сказала, мне были бы полезны командные игры.

Алиса не мешкая подошла к тренеру и забрала дочь из секции. И тренер, и Мадисон при этом еле сдерживали радость.

Перед каждым занятием у Алисы были разные обязанности, которые, однако, она умудрилась не перепутать, как будто вовсе и не была самозванкой в собственной жизни. Она вела счет на хоккейном матче Мадисон. Помогала жарить сосиски, пока Том играл в футбол. Трудно было поверить, но она даже судила на нетболе Оливии. Кто-то сунул ей в руку свисток, и как Алиса не отнекивалась, твердя: «Нет, нет, я не сумею», она сумела, и даже очень неплохо. Мало того: уверенно прохаживалась вдоль боковой линии, изо всех сил дула в свисток, а незнакомые слова и команды как бы сами собой вырывались у нее изо рта: «Шаг вперед! Держи мяч! Атакуй, у тебя было вне игры». И дети беспрекословно слушались.

Ник не пропустил ни одной игры. Говорить было некогда — у него были свои обязанности. Ему предстояло судить футбольный матч команды Тома. «Образцовые родители», — подумала Алиса, чувствуя и гордость, и страх: не в этом ли и была проблема? Поэтому и нужна была эта самая «вторая попытка»? Потому что она стала «мамочкой», а он — «папочкой», а мамочки и папочки были люди самые заурядные, скучные и совсем не сексуальные. Может, поэтому люди на вечеринках и уединялись в прачечных, чтобы целоваться? Чтоб напомнить самим себе, что когда-то и они были отвязными подростками?

Завтра День матери. Мегамеренга в День матери. Наверное, Алисе нужно что-то делать: закончить возню со всеми бумажками, еще раз всех обзвонить, проверить, все ли все сделали, но ее не особенно волновала эта мегамеренга в День матери. Вчера ведь комитет взял все под свой контроль!

— Входи, — произнесла она, отводя глаза от шоколадного печенья.

— Дети спят? — спросил он.

— Да, хотя…

Она хотела было легкомысленно заметить, что Том, наверное, втихаря играет в «Nintendo», но после случая с Мадисон прикусила язык. Получилось бы, что она стучит директору школы на собственного ребенка.

— Что сказала Кейт о волосах Хлои? — спросила она.

— Устроила истерику, как и следовало ожидать.

— Я послала сообщение и извинилась. Но она так и не перезвонила.

— Ты понимаешь, что мне ничего не оставалось, как исключить Мадисон? — спросил Доминик, когда Алиса брала у него букет. — Я не хотел…

— Да, конечно, не волнуйся. Какая прелесть эти цветы! Спасибо!

Доминик поставил пакет с печеньем на скамейку, покрутил в руках бутылку ликера и сказал:

— Я узнаю, когда к тебе вернется память.

— Как же?

— По твоему взгляду. Вот теперь ты смотришь на меня вежливо, приветливо, как будто совсем меня не знаешь, как будто мы даже никогда…

Ох… Так маленькая Хлоя Харпер была права. У них был секс…

Он поставил бутылку и придвинулся ближе к ней.

Ну нет… Довольно поцелуев. Это уже нехорошо. Это уже выходит за границы «попыток».

— Доминик… — начала она.

В дверь позвонили.

— Извини, — сказала Алиса и пошла открывать.

На пороге стоял Ник.

В руках у него была бутылка вина, сыр, печенье и точно такие же тюльпаны, какие только что принес Доминик. Понятно было, что покупали они их в одном магазине.

— А, привела львов в порядок! — с удовлетворением заметил Ник, склонился и похлопал Джорджа по голове. — Здорово, старичок!

— Мне нужно идти, — сказал Доминик и направился к двери.

Алиса заметила, как внимательно он смотрел на цветы и вино.

— Здравствуйте. — Ник выпрямился, улыбка исчезла с его лица. — Я не знал. Не буду…

— Я как раз прощался, — сказал Доминик твердо. — До завтра. — Он легко прикоснулся к руке Алисы и сбежал по ступеням.

— Я помешал? — спросил Ник, проходя вслед за Алисой в холл, где стоял букет Доминика. — Ого! Сегодня все с презентами!

Алиса зевнула. Ей очень хотелось простой, нормальной жизни, мирного субботнего вечера в кругу семьи. Ей хотелось сказать: «Я устала, пойду, пожалуй, лягу» — и чтобы Ник, не отворачиваясь от телевизора, ответил: «Ага, сейчас вот досмотрю кино и тоже поднимусь». А потом, в постели, каждый лежал бы со своей книжкой, потом потушили бы свет и заснули. И кто бы мог подумать, что самый обычный субботний вечер мог казаться теперь немыслимой экзотикой?

Но вместо этого она достала из пакета, принесенного Домиником, шоколадное печенье и съела его, глядя, как робко Ник стоит на собственной кухне.

— Открою? — спросил он.

— Конечно.

Он открыл бутылку и налил вино в бокалы. Алиса положила на тарелку сыр, и они уселись у длинного стола напротив друг друга.

— Завтра будешь? — спросила Алиса, откусив еще одно шоколадное печенье. — На дне Мегамеренга?

— Я и не знал. Ты хочешь, чтобы я пришел?

— Само собой!

— Что ж, тогда приду. — Ник слегка удивленно рассмеялся.

— Думаю, к обеду там уже все закончится, так что ты и к маме успеешь. — (Ник бросил на нее недоуменный взгляд.) — На обед, завтра ведь День матери, — пояснила Алиса. — Помнишь? Элла сказала тебе на вечере семейных талантов.

— А, да, ведь и верно…

— Как ты без меня управляешься? — шутливо спросила Алиса.

— Нормально справляюсь. — Ник сразу же помрачнел. — Не такой уж я бестолковый.

— А я никогда и не говорила, что ты бестолковый! — Алису задел его тон. Она взяла с тарелки кусочек сыра и уточнила: — Или говорила?

— По-твоему, я не справляюсь с детьми. Тебя послушать, я не помню, кто что делает после школы, не подписываю записки, когда их отпрашиваю, вообще ничего такого не делаю. Важнейший документ, школьный информационный бюллетень, я тоже никогда не читаю. Что уж там говорить об управлении компанией!

У тебя есть секретарша, чтобы помнить обо всех этих мелочах.

Она не была уверена, какая Алиса произнесла это: сердитая Алиса из будущего или настоящая. Ник всегда смотрел в общем и не разменивался на мелочи.

— Не могу видеть их только по выходным. — Он подлил в бокалы вина. — У меня не получается быть с ними естественным. Когда я с ними говорю, то прямо слышу отцовские интонации. И веселье какое-то натужное. Когда я еду за ними, то заранее придумываю шутки. И все время думаю: «Ну и чем это кончится?»

— А в рабочие дни у тебя что, есть на них время?

— Я понимаю, к чему ты клонишь. Да, я много работаю, но ты, кажется, забыла, что и я умудрялся приходить рано. Мы с Мадисон ездили кататься на велосипедах, летом я по пятницам играл в крикет с Томом, ну да, ты всегда говоришь, что это было только раз, но я-то знаю, что не раз, а по крайней мере два, и еще…

— Ни к чему я не клоню.

Ник покрутил бокал за ножку и посмотрел на Алису с выражением лица, которое как будто говорило: «Сейчас я все ясно объясню», и произнес:

— Да, совмещать работу с семейной жизнью у меня не очень получилось. Над этим мне нужно поработать. Если мы сойдемся, у меня все получится гораздо лучше. Я очень этого хочу.

— Вот и отлично, — сказала Алиса.

Ей хотелось посмеяться над его последними словами, но Ник вел себя так, будто переживал некий перелом. Просто ей все это не казалось таким уж важным. Значит, иногда он подолгу задерживался на работе. Если он строил свою карьеру, это было вполне убедительное оправдание.

— Думаю, что мой конкурент столько не работает, — сказал Ник.

— Конкурент? — переспросила Алиса.

Вино ударило ей в голову. Лениво заворочались обрывки мыслей, смутно виднелись незнакомые лица, приходили на память сильные чувства, которым она не могла подобрать названия.

— Доминик.

— Ах, он… Прекрасный человек, но замужем-то я за тобой.

— Мы не живем вместе.

— Да, но пробуем… — Алиса хихикнула. — Извини… Не знаю, что смешного я здесь нашла. Не смешно. Вовсе не смешно. Пожалуй, выпью воды.

Она встала и, проходя мимо Ника, вдруг опустилась на его колени, как игривая девушка на вечеринке.

— Готов попробовать, Ник? — прошептала она, прижавшись ртом к его шее. — Готов попробовать как следует, по-настоящему?

— Ты пьяная, — сказал он и поцеловал ее.

И вдруг все стало таким, как положено. Ее тело рядом с ним блаженно расплавилось, она как будто погружалась в горячую ванну после ледяного дождя или забиралась под свежие полотняные простыни после физической усталости дня.

— Пап… — послышалось сзади. — А что это вы здесь делаете?

Ноги у Ника дернулись так, что Алиса слетела с него, как с катапульты.

Оливия, одетая в пижаму, стояла в кухне и, румяная со сна, терла глаза кулаками. Она широко зевнула, потянулась руками вверх. Потом нахмурилась, задумалась и вдруг довольно улыбнулась:

— Что, снова маму любишь?

Клевые заметки классной прабабушки!

Простите, что закрыла комментарии к последним двум постам, ведь я знаю, у вас всех просто руки чешутся их прокомментировать. Но мне почему-то захотелось написать просто так, не читая ваших ответов какое-то время.

Пожалуй, я объяснюсь, чтобы вы не слишком волновались. Это вовсе не связь или нечто столь же глупое.

Это совершенно безобидный флирт. И что тут такого? Развлечение, не больше! Завтра я беру его с собой на праздник Мегамеренга, который в День матери организует Алиса.

И вот еще одна интересная приписка. Я только что закончила играть в «PlayStation» с Иксом — само собой, выйдя победительницей! И он мне кое в чем признался.

Он, оказывается, читает этот блог!

Я поразилась, но жаловаться грех. Паролем я его никогда не защищала, он доступен для всех, но я понятия не имела, что здесь, в деревне, на него тоже кто-то набрел.

Еще я узнала, что Икс иногда пишет комментарии, но под псевдонимом. Негодяй. Так он его и не раскрыл. Может, вы догадаетесь?

КОММЕНТАРИИ

Супербабулька

Фрэнни, я бы не спешила торопить события. Он ведь уже обманул вас! Разве на этом можно строить отношения? Псевдоним, мне кажется, у него АБ74. Он всегда выражался так, будто круче никого нет.

АБ74

Супербабулька, я — это не он! Моя версия — очень сомнительный Фрэнк Нири!

Фрэнк Нири

Мисс Джеффри, я — это я! Я всегда писал от души.

Берил

Я подумала, это Супербабулька! Отличное прикрытие! Как вы это ни называйте — флирт, роман, кусочек сыра, но только наслаждайтесь каждым моментом, Фрэнни!

ДорисизДалласа

Вы хорошо целуетесь, Фрэнни.

30

«Особый день» наступил.

Алиса чувствовала себя чем-то маленьким, вроде носка, который долго стирался и наконец попал в отжим. Ее просто рвали на части. В какой-то момент на каждой руке у нее висело по человеку (она не знала ни того ни другого), и каждый тянул ее в свою сторону. Лица обеспокоенные, лица взволнованные, лица с выражением «о, вот оно!» приплывали и исчезали. Люди, жужжа, толпились вокруг нее, выкрикивали вопросы, жаловались, спрашивали, где и что должно быть: «Яйца кому нужны?», «Где стоят эти женщины с тестом?». «Съемочная группа новостей просила подтвердить, что они точно будут к двенадцати. В двенадцать тридцать они хотят взять у вас интервью. Все у нас в порядке? Успеваем?»

Съемочная группа? Интервью? С ней?

Камеры моргали, как стробоскопы. Надо было внимательнее слушать на собрании! Она не совсем представляла себе масштаб всего происходящего. «Мега» — да, правильное слово.

Они стояли в гигантской разноцветной палатке, разбитой на овальном школьном дворе. Над ней висела растяжка: «Мегамеренга в День матери! 100 мам пекут самую большую в мире лимонную меренгу!!! Вход 10 долларов, детям бесплатно. Доход в пользу школы и Центра по изучению рака груди».

В палатке амфитеатром были установлены сиденья, чтобы всем было хорошо видно. По стенам висела реклама компаний-спонсоров. Среди них Алиса заметила и рекламу кофейни Дино. В самой середине стояло все, что нужно для работы. Казалось, что это строительная площадка: здесь были вильчатый подъемник, бетономешалка, настоящий кран, специально изготовленные блюдо и печь, в которую предстояло сажать пирог. На большом круглом столе на одинаковом расстоянии друг от друга стояли миски. Рядом с каждой аккуратно лежали нужные продукты: яйца, мука, масло, лимоны и сахар. Муж Мэгги, тот краснолицый мужчина, что занимался на беговой дорожке, оказался владельцем какой-то производственной компании; он взял на себя заботу о технике и раздавал указания озадаченным рабочим.

— Так, я правильно понял: сначала печем только основу, без начинки? — деловым тоном обращался он к Алисе.

— Да. — На этот вопрос она могла ответить вполне уверенно. — Да, вы поняли правильно.

— Отлично, босс, — сказал он и исчез.

Люди входили в палатку, передавая деньги двум женщинам из комитета «Мегамеренга», которые сидели у входа. Скамьи быстро заполнялись. Настраивался детский духовой оркестр.

В палатке был и детский уголок. Все игры были связаны с темой «мега». Можно было надувать огромные мыльные пузыри, играть в гигантский резиновый мяч, рисовать на большом полотне великанскими кистями. Алиса позволила Мадисон, Тому и Оливии развлекаться, как им захочется.

— Ну, все собираются? — услышала она.

Это был Доминик. За руку он держал Джаспера — тот вертелся как волчок. Алиса подняла глаза, встретилась взглядом с Домиником, виновато посмотрела в сторону. Ей казалось, что она его обманывает… Тем более что, наверное, так оно и было.

— Прости, что вчера так получилось, — сказала она.

— Мало ли что вчера было. Забудь. А кстати, интересно: неужели ты помнишь, что было вчера? «Призрак Оперы»?

Вчера, после прерванного поцелуя, Ник отвел Оливию обратно в постель и уехал. Они условились, что сегодня вечером состоится первое «свидание». Они пойдут в давно знакомый, любимый итальянский ресторан. Ник пообещал заказать столик.

— Да я, можно сказать, и забыла… — начала Алиса. С этим милым человеком ей действительно нужно было расстаться. — Видишь ли, Доминик…

— О, Алиса, моя дорогая! — Это подошла Кейт Харпер, которая в свете утренних лучей, лившихся сквозь палатку, выглядела особенно шикарно.

За ней тащились мужчина с несчастным лицом и хмурая Хлоя со стильной стрижкой боб. Но, честно говоря, крупные локоны шли ей гораздо больше.

— Хорошо, после поговорим, — сказал Доминик. — Если что-то будет нужно — обращайся. Я здесь.

— И я здесь! — пропищал Джаспер.

— Удивляюсь, что Мадисон здесь, — стальным голосом заметила Кейт. — Я думала, ты оставишь ее дома после… после того, что случилось.

— Мадисон получила по заслугам, — твердо ответила Алиса.

Ну, наверное, получила, раз они с Ником думали о чем-то подходящем. Она огляделась и увидела радостную Мадисон — та дождалась своей очереди надувать огромные мыльные пузыри. В последнее время девочка пребывала в радужном настроении. Жалко было портить его.

— Очень надеюсь, — сказала Кейт и продолжила, понизив голос: — Для Хлои это настоящая травма. Она не ест, не спит… Теперь она до конца жизни не избавится от этого.

— Кейт, дай бедной женщине передохнуть, — заговорил ее муж. — У нее же столько дел, и все на одну.

Кейт раздула ноздри, как будто Алиса сама пыталась свернуть разговор.

— Я знаю, вам некогда, но, по-моему, вы не совсем понимаете, насколько это серьезно. Вы оставили какое-то легкомысленное сообщение на автоответчике. Мадисон поступила просто отвратительно.

— Извините! Мы, пожалуй, украдем у вас Алису.

Это были женщины, с которыми она работала в комитете «Мегамеренга» — они подхватили Алису под локти и аккуратно оттащили в сторону.

— Кейт, вы ведь не готовите мегамеренгу? — крикнула Нора через плечо. — Тогда выбирайте себе место!

Алиса видела, как разъяренная Кейт удалялась, сердито говоря что-то на ухо мужу и, точно клешней, впиваясь пальцами в его руку.

— Я не знаю, чего все ждут от меня, — призналась Алиса Норе и Мэгги. — Зададут вопрос — киваю, и все.

Совсем по-другому было на матче нетбола: тогда ее ум работал совершенно самостоятельно, как будто на автопилоте.

— Ничего страшного, — отозвалась Мэгги. — Ты прекрасный организатор: все работает как часы.

Она помахала перед Алисой листком бумаги с расписанием на весь день и заметками, написанными ее, Алисы, почерком, хотя она совершенно не помнила, чтобы писала их. «Строго по расписанию!» было написано печатными буквами и дважды подчеркнуто.

— Дорогая, твой бывший пришел! — Лицо Мэгги вдруг стало растерянным. — Интересно, что он здесь делает? Заботливого папашу решил изобразить, я так понимаю!

«Бывший»… При этом слове Алисе сразу вспомнился парень, с которым она встречалась до Ника. Его звали Ричард Бурк. Высокомерный тип, который разбил ей сердце. Но, обернувшись, она увидела, что в палатку входит Ник, просто неотразимый в синей рубашке. Как-то она посоветовала ему всегда носить синее.

— Это я пригласила его, — сказала она Мэгги.

— Ну что ж, хорошо… — Мэгги внимательно взглянула на нее.

— Кстати, мы тут подумали, кому-то из нас придется вести все это мероприятие, — заявила Нора. — Мы можем сказать, что тебе нездоровится. Ну, понятно, наша любимая гадина, миссис Х., сама хотела бы взять в руки микрофон и пожать все лавры, если только мы ее не остановим.

— Микрофон? — озадаченно переспросила Алиса.

Нора показала на микрофон, укрепленный на стойке в центре палатки.

Не может быть… Сама мысль, что она, Алиса, будет выступать перед всеми этими людьми…

— Ни за что, нет, нет… То есть да, кто-нибудь другой… Кто-нибудь из вас смог бы?

— Легко, — сказала Нора. Лицо ее приняло нейтральное выражение: к ним приближался Ник. — Привет, Ник.

— Привет, Нора, привет, Мэгги, — натянуто поздоровался Ник. — Как дела?

Алисе стало жаль видеть его в незавидной роли бывшего мужа. Точно так же и она на вечере семейных талантов оказалась «коровой», бывшей женой, когда столкнулась с его сестрой нос к носу.

— С Днем матери, — учтиво произнес Ник, когда Нора и Мэгги растворились в толпе. — Угостилась завтраком в постели?

— Да, оладьями. — Алиса кивнула. — Они, по-моему, часов с пяти утра их жарили — стучали, гремели, вопили. Видел бы ты, во что превратилась кухня. Но надо сказать, оладьи получились превосходные. Возможно, наша Мадисон станет шеф-поваром. Такая деловая, шумная, любительница покомандовать!

— Извини, что я за ними не следил. Первый День матери без меня…

— Надеюсь, что и последний, — заметила Алиса.

— Определенно, — ответил Ник, не сводя с нее глаз. — Думаю, это наверняка.

— Ну и ну! И что же мы имеем здесь, Барб? По-моему, молодых перспективных танцоров сальсы! Мне сдается, что полку танцоров сальсы прибыло!

Перед ними стояла сладкая парочка. Роджер жестом продавца в автосалоне хлопнул каждого по плечу, знакомый запах лосьона после бритья заплясал вокруг, точно длинный легкий шарф, а Барб светилась от гордости, точно Роджер опять проделывал какой-нибудь рискованный фортель.

— Как самочувствие, дорогая? — осведомилась Барб у Алисы. — Ты, конечно, прекрасно выглядишь, только вот чересчур бледная. И под глазами круги! Что-то, видно, происходит, потому что Элизабет просто зеленая.

— Разве Либби здесь? — спросила Алиса.

— Вон она, с Фрэнни. — Барб указала на лавочку.

Там действительно сидели Элизабет с Беном. Вид у нее был явно нездоровый. Тошнота… Хороший симптом. По крайней мере, она сумела оторваться от телевизора.

Рядом с Беном устроились Фрэнни и седовласый мужчина, который для вечера семейных талантов организовывал гонки на инвалидных колясках. Фрэнни держалась очень прямо, бдительно оглядываясь по сторонам, но вот мужчина что-то сказал ей на ухо, и Фрэнни от души рассмеялась, всплеснув руками.

— Это друг Фрэнни, настоящий джентльмен, — сказала Барб. — Его зовут Ксавьер. Так мило, правда? Честно говоря, у меня всегда шевелилась мысль, не лесбиянка ли Фрэнни.

У Алисы буквально открылся рот — так непринужденно ее мать произнесла это слово.

— Собственно, что в этом такого? — продолжила Барб свои размышления вслух. — Я ее лет сорок знаю, и у нее никогда никого не было.

— Она, наверное, просто разборчивая, — заметил Роджер. — Ей нужен был именно ее мужчина. Вот как тебе.

— Это ты о себе? — кокетливо откликнулась Барб, сияя от счастья. — Да, мне повезло тебя найти!

— И отцу повезло тебя найти, — неожиданно серьезно сказал Ник.

— Как хорошо ты это сказал, Ник. — Мать Алисы удивленно взглянула на него и порозовела от удовольствия.

Снова появилась Мэгги. На ней был длинный розовый фартук с надписью «Мегамеренга в День матери» и изображением огромного лимонного пирога. Внизу было написано «День матери, Сидней, 2008». Мэгги несла еще один фартук — для Алисы.

— Фартуки такие красивые получились! — сказала она, перебрасывая петлю через голову Алисы и завязывая тесемки на талии.

Алиса оглядела ряды женщин в таких же розовых фартуках, которые расположились вокруг большого стола с мисками.

— Ну вот, похоже, мы и готовы, — сказала Мэгги. — Ты как, в порядке?

— Само собой! — бодро откликнулась Алиса.

— Вставай сюда, рядом со мной.

— Удачи, — пожелала Барб. — Только следите за печью. Сжечь корж для лимонного пирога очень легко. Я помню, решила его испечь, когда мы ждали в гости начальника твоего отца, и все время страшно волновалась. То и дело заглядывала в духовку и думала…

— Потом, потом, Барби! — Роджер потянул ее за руку. — Пока сидим, ты мне и доскажешь свою историю.

Он подмигнул Алисе, увлек все еще говорившую мать в толпу, и Алиса ощутила необыкновенную благодарность этому человеку. Он любил Барб — пусть по-своему, самодовольно, но любил.

— Я пошел за детьми, пора занимать места, — сказал Ник и отправился в детскую зону.

Алиса встала рядом с Мэгги, среди женщин в розовых фартуках, расположившихся вокруг стола.

— Вот это событие! — воскликнула соседка. Внизу лица у нее было родимое пятно, похожее на ожог. — Вы, Алиса, прямо жжете!

«Я прямо жгу», — подумала Алиса, и в голове у нее все поплыло.

— Прошу всех занять свои места! — Нора подошла к микрофону. — Мы начинаем!

Алиса нашла глазами Ника. У него на коленях сидела Оливия. Крылья бабочки, которые она отказалась снимать, задевали его лицо, Том сидел слева и снимал на цифровую камеру, Мадисон — справа, усиленно делая вид, что интересуется происходящим. Ник что-то произнес и указал на Алису, все трое детей широко заулыбались и замахали ей руками.

Алиса помахала в ответ, и тут ее взгляд поймали Доминик и Джаспер. Они сидели за два ряда перед Ником и детьми и тоже махали изо всех сил, явно думая, что она приветствует их.

Ах… Теперь она разглядела, как машут ей Либби и Бен, а еще Фрэнни, Ксавьер, Барб и Роджер.

Алиса постаралась изобразить улыбку и помахала так, чтобы получилось как будто каждому, но в то же время и всем.

— По поручению Алисы Лав я сегодня буду ведущей, — снова заговорила Нора. — Как многим известно, на прошлой неделе Алиса получила травму в спортзале и пока еще чувствует себя не на все сто. Знаете, я очень хорошо помню тот день, когда Алиса поделилась со мной своей идеей собрать сотню мам и испечь самый большой в мире лимонный меренговый пирог. Я тогда подумала, что она с ума сошла! — (Собравшиеся засмеялись.) — Но все вы знаете Алису. Уж если ей что-нибудь придет в голову, она становится настоящим бультерьером…

Снова смешки, но уже одобрительные.

Бультерьер? Неужели она так изменилась за десять лет? Она бы скорее сравнила себя с лабрадором — чуть туповатым и всегда готовым всем угождать.

— Прошло всего несколько месяцев — и пожалуйста! Давайте же дружно поприветствуем нашу Алису!

Раздался гром аплодисментов. Алиса поклонилась, заговорщицки улыбнулась.

— Мы посвящаем этот день нашей очень дорогой подруге, члену школьного комитета, которая трагически ушла от нас в прошлом году, — продолжила Нора. — Мы воспользовались ее фирменным рецептом — лимонно-меренговым пирогом — и уверены, что душа ее сегодня с нами. Я говорю о Джине Бойл. Нам не хватает тебя, Джина. В твою память объявляю минуту молчания.

Алиса видела, как все почтительно наклонили головы, и вспомнила женщину, которая когда-то играла огромную роль в ее, Алисы, жизни. В ее же голове было совершенно пусто. Утренние оладьи камнем лежали в желудке. Казалось, прошло гораздо больше минуты, когда Нора наконец подняла голову.

— Милые женщины! — произнесла она. — Возьмите, пожалуйста, венчики…

31

Женщины подняли венчики одновременно, как музыканты оркестра — смычки.

— Взбить яйца, сливки, сахар, лимонную цедру и сок до образования однородной массы, — прочла вслух Нора.

После небольшой паузы все опустили венчики в чашки и начали собирать ингредиенты.

Алиса разбила яйца в чашку. Женщины, стоявшие рядом, сделали то же. Кругом нервно хихикали и перешептывались.

— Смотрите, чтобы скорлупа не попала! — крикнули из публики при всеобщем оживлении.

Через несколько минут в палатке быстро застучали венчики.

Закончив работу под руководством Норы, женщины выстроились в очередь, чтобы вылить сделанное ими тесто в большой желтый промышленный чан.

«Полный провал, полный…» — вертелось в голове у Алисы.

— Поместить муку, миндальную крошку, сахарную пудру и сливочное масло в кухонный комбайн, перемешать до образования однородной массы, — прочла вслух Нора. — Вместо кухонного комбайна мы воспользуемся бетономешалкой. Не волнуйтесь, она совершенно чистая! Пожалуйста, мамочки, прошу — складывайте все, что получилось, в наш импровизированный миксер.

— Не могу поверить, что мы это делаем, — прошептала Алиса Мэгги, стоя в очереди. — Просто с ума сойти!

— Это твоих рук дело! — рассмеялась Мэгги.

Один из удивленных рабочих включил бетономешалку, пока женщины отделяли желтки от белков.

— Добавить желток, перемешать, — прочла следующий пункт Нора.

Женщины снова встали в очередь. Через несколько минут большой шар желтого теста был выгружен из бетономешалки и водружен на посыпанный мукой стол.

— Замесить мягкое тесто.

Женщины встали к столу и принялись за дело. Алиса подумала: «Несъедобное что-нибудь получится!» — потому что казалось, слишком неумелые руки колдовали над ним. То там, то здесь сверкали вспышки камер.

— Теперь по рецепту тесто нужно на полчаса положить в холодильник, но сегодня для нас важнее количество, чем качество, — объявила Нора. — Так что начинаем раскатывать!

Рабочие вынесли гигантскую скалку.

Алиса смотрела, как три женщины крепко ухватились за ручки скалки и двинулись вперед, как будто толкая по шоссе сломанную машину.

Из публики смеялись, кричали, давали советы, потому что сначала женщины двинулись было в разных направлениях, но через несколько минут дело пошло, и пласт теста начал выравниваться. Все получалось. Все и правда получалось. На глазах пласт увеличивался и уже стал размером с широкую двуспальную кровать.

— Наступает ответственный момент, — объявила Нора. — Переносим на противень!

«Не получится у нас», — пронеслось в голове у Алисы, когда женщины встали вокруг пласта и подняли его на ладонях, точно дорогое покрывало. У каждой на лице было выражение испуга и сосредоточенности.

— Черт, черт, черт! — произнесла женщина с родимым пятном, когда пласт чуть провис в середине.

Еще одна кинулась его спасать. Наступали друг другу на ноги, кричали: «Осторожнее там!», «Вот, вот, смотри!».

Никто не засмеялся и даже не улыбнулся, пока мягкий пласт не оказался на большом противне. Все получилось хорошо, пласт нигде не треснул и не разорвался. Это было просто чудо.

— Ура! — закричали в публике.

Женщины ответили радостными улыбками, аккуратно убирая тесто с краев противня. Потом его закрыли листами пекарской бумаги, а сверху положили груз — глиняные круги. И вот рабочие подняли противень и поставили в печь.

— Печь будем десять минут, — спокойно сказала Нора, как будто вовсе не удивляясь, что они зашли так далеко. — А в это время наши умелые мамочки сделают меренгу.

Женщины вернулись к столам и принялись взбивать белки, понемногу добавляя в них сахарную пудру.

От печи под тентом стало жарко. Алиса чувствовала, как пылает лицо и под волосами собираются капли пота. В воздухе поплыл запах выпечки. У нее разболелась голова. Она подумала, не простуда ли это.

Запах пирога вызывал в ней какое-то воспоминание. Только это было что-то большое, огромное, как плат теста, который они сделали. Слишком большое для одного человека.

— Как ты себя чувствуешь? — Перед Алисой появилось озабоченное лицо Мэгги.

Под аплодисменты из печи вынули готовый корж. Он получился золотисто-коричневым. Сняли пекарскую бумагу и керамические круги, а на пласт положили слой начинки лимонно-желтого цвета. Сверху пирог покрыли меренгой. От радости, что все закончилось благополучно, женщины развеселились, как школьницы, выкладывали белоснежную меренгу поверх начинки и деревянными ложками делали из нее белоснежные шапки.

Снова засверкали вспышки камер.

— Алиса! — произнесла Нора в микрофон. — Ну как, одобряешь?

Алисе казалось, что все вокруг обернуто каким-то тонким материалом вроде газа. Перед глазами все расплывалось, во рту как будто лежал комок ваты. Чувство было такое, словно она только проснулась и старалась выбросить из головы увиденное во сне. Моргнув, она сосредоточилась на пироге.

— Подровняйте, пожалуйста, меренгу вон в том углу, — попросила она и удивилась, услышав, что голос звучит совершенно нормально.

Какая-то женщина поспешила выполнить ее просьбу. Алиса кивнула Норе.

— Итак, леди и джентльмены, ставим пирог в печь! — произнесла та.

Муж Мэгги дал сигнал водителю погрузчика. Все внимательно следили, как тот поднял громадный пирог и аккуратно поставил в печь. Снова раздались аплодисменты.

— Четвертый класс предложил развлечь нас, пока пирог сидит в печи, — сказала Нора. — Как многие из вас помнят, наша дорогая Джина очень любила Элвиса Пресли. Когда она была занята готовкой, то всегда играла какая-нибудь его песня, и просто нельзя было заставить ее включить что-нибудь другое. Итак, четвертый класс исполнит нам попурри из произведений Элвиса. Джина, дорогая, это для тебя!

Раздался буквально взрыв смеха, когда в центре палатки появились целых тридцать маленьких Элвисов. На каждом были черные очки и белый шелковый комбинезон, расшитый сверкающими стразами. Учитель нажал кнопку, и дети принялись отплясывать в стиле Пресли под его «Hound Dog».

Женщинам, готовившим пирог, было негде сесть, и все они стояли, опершись о длинный стол. Некоторые уже сняли свои розовые фартуки. У Алисы ныли ноги — впрочем, не только ноги, но и все тело.

Какая эта песня… знакомая.

Да, ведь это же Элвис. Элвиса все знают.

Началась песня «Love Me Tender».

Все вокруг заполнил сладко-лимонный запах пирога. Невозможно было думать ни о чем другом, кроме лимона… меренги… пирога…

Какой этот запах… знакомый.

Да, ведь это же меренговый пирог с лимоном. Ты знаешь, как пахнет меренговый пирог с лимоном.

Но дело было не только в пироге. Этот запах что-то означал.

Лицо Алисы теперь уже пылало. Ей вдруг стало холодно, как будто она вышла на ледяной ветер.

Да, ей было нехорошо. Очень, очень нехорошо.

Она в отчаянии взглянула на публику, ища помощи.

Она увидела, как Ник спустил Оливию с коленей и поднялся.

Она увидела, как вскочил Доминик, озабоченно глядя на нее.

Оба заторопились вниз, к ней, переступая через ряды зрителей.

Играл «Jailhouse Rock».

Лимоном пахло все сильнее и сильнее. Запах плыл прямо в мозг, наполняя его воспоминаниями.

Да, конечно, конечно, конечно.

У Алисы подкосились ноги.

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Как упала Алиса, я не видела, потому что как раз в этот момент вышла в туалет.

За палаткой стоял ряд синих переносных кабинок.

У меня открылось кровотечение.

Я успела подумать: «Вовремя». Я, значит, потеряю своего последнего ребенка в переносном туалете.

Отвратительно, но и смешно. Как моя жизнь.

32

— Здравствуйте!

Женщина, открывшая дверь, вытирала руки о запачканный мукой фартук и приветливо улыбалась, как будто Алиса была ее лучшей подругой.

Алиса не хотела идти сюда. Она вовсе не обрадовалась, когда эта женщина поселилась в доме напротив и на следующий же день постучалась к ним и пригласила Алису на ранний ужин с чаем. Вообще-то, сделать это вроде бы должна была Алиса, потому что она уже давно жила здесь. Она чувствовала себя виноватой, как будто эта женщина попрекнула ее незнанием этикета. И, глядя на Джину, Алиса ощущала, что вряд ли они сумеют сойтись. Слишком уж она громогласная. Слишком сверкает зубами. Слишком накрашена. Слишком надушена. Всего в ней «слишком». В присутствии таких Алиса чувствовала себя ничтожной букашкой. И что это еще за «ранний ужин»? Есть же простой, привычный чай после обеда.

Ужасно все будет, это точно.

— Привет, маленькая! — произнесла Джина и склонилась поприветствовать Мадисон.

Мадисон от стеснения вцепилась в ногу Алисы и спрятала лицо. Алиса терпеть не могла, когда она так делала. Она всегда полагала, что ребенок наследует неумение общаться от матери.

— Я совсем не умею обращаться с детьми, — сказала Джина. — Совсем! Вот, наверное, поэтому у меня никак не получается забеременеть.

Джина провела Алису по дому, а та старалась отцепить от себя Мадисон, которая никак ее не отпускала. Везде стояли еще не распакованные ящики.

— Это я должна была пригласить вас к себе, — сказала Алиса.

— Ничего. Мне ведь страшно хочется завести здесь друзей. Я, пожалуй, попробую соблазнить вас своим фирменным лимонным пирогом. — Она быстро огляделась и вошла в маленькую комнату, откуда договорила: — Ну, не в прямом смысле соблазнить, конечно!

— А жаль! — быстро, не подумав, откликнулась Алиса и глупо добавила: — Шучу, шучу!

Рассмеявшись, Джина провела ее в кухню. Там было тепло и сладко пахло лимонным пирогом. По стерео наигрывала мелодия Элвиса.

— По-моему, я сказала «ранний ужин», а не «вечерний чай», — вспомнила Джина. — Можем выпить шампанского. Хотите шампанского?

— Да, конечно, — ответила Алиса, хотя обычно не пила шампанского днем.

— Вот и хорошо! — Джина от радости затанцевала на месте. — Если бы вы сказали «нет», я ни за что не стала бы пить одна, а потом, знаете, легче становится, когда знакомишься с новыми людьми.

Она вынула пробку и достала два бокала.

— Мы с Майком приехали из Мельбурна. Здесь, в Сиднее, я ни души не знаю. Вот поэтому очень хочу хоть с кем-нибудь познакомиться. Майк все время работает до позднего вечера, и мне здесь очень одиноко.

Алиса подставила свой бокал и сказала:

— Знаете, в последнее время Ник тоже много работает…

— Алиса…

— Алиса…

Ник поддерживал ее с одной стороны, Доминик — с другой. Ноги у нее были совсем ватные.

— Возвращается… — произнесла она.

— Боль возвращается? — спросил Доминик.

Нет, память. Память возвращается…

Было чувство, как будто в голове у нее прорвалась плотина и воспоминания хлынули потоком.

— Дайте ей воды, — сказал кто-то.

Алисе нужна была новая подруга. Когда Мадисон исполнился примерно год, Софи порвала с Джеком (это была полная неожиданность!) и завязала знакомство с гламурными девушками, не снимавшими шпилек; каждый вечер, в девять часов, они вызывали такси и отправлялись в самые элегантные бары города. Жизнь развела их с Алисой.

А Элизабет жила чем-то своим, грустила и никогда ее не слушала.

Поэтому Алиса быстро свела дружбу с Джиной. Это даже походило на влюбленность. И Ник с Майком тоже нашли общий язык! Они вместе выбирались за город, вместе устраивали импровизированные ужины, которые затягивались допоздна, так что дети засыпали на диванах. Это было просто чудесно.

Дочери-близнецы Джины — Элиза и Роза — были на несколько месяцев старше Оливии. Глаза у обеих были большие, карие, носы вздернутые, веснушчатые, волосы как у Джины — роскошные. Дети любили играть вместе.

Как-то раз обе семьи наняли плавучие дома на реке Хоксберри и пришвартовали их рядом. В лунном свете переворачивали вверх дном маленькие лодки на палубе, чтобы устроить барбекю. Оливия и близнецы раскрасили в разные цвета ногти на ногах Алисы и Джины. Утром Джина с Алисой отправились поплавать, лежали на спинах, любовались своими ногтями, а Ник, Майк и все дети играли в Марко Поло. Все соглашались, что лучшего отдыха ни у кого из них в жизни не было.

Конечно, сначала она сказала Джине, что ждет Оливию, и только потом об этом узнал Ник.

Ник на две недели уехал в Англию. И звонил оттуда всего два раза.

Два раза за две недели.

Он говорил, что жутко занят. Он очень сердился.

Но они выиграли тендер! Он получил бонус! И теперь у нас будет бассейн!

— Рядом… — обратилась она к Нику.

— Что?

«Тебя никогда рядом не было», — хотела она сказать.

В год проекта с фирмой «Гудмен» Ника почти никогда не бывало дома. А когда он все-таки появлялся, от него пахло офисом. Корпоративным по́том. Даже говоря с ней, мыслями он все равно был в офисе.

За три месяца у Оливии три раза было инфекционное воспаление уха.

На Тома то и дело нападали необъяснимые приступы гнева.

По вечерам Мадисон волновалась, что ей предстоит идти в школу, и каждое утро начиналось с рвоты. «Ник, так жить нельзя. Надо что-то делать. Я спать не могу — так волнуюсь».

«Это временно, — ответил Ник. — Не могу сейчас ни о чем говорить, мне завтра рано в аэропорт».

Джина сказала: «Я нашла детского психолога, который может помочь. Может, поговоришь с директором школы? А что говорит ее учительница? Я могу забирать к себе Тома с Оливией, пока ты будешь возиться с ней. Представляю, сколько у тебя волнений!»

Джина знала обо всем, что происходило в школе, участвовала во всех школьных делах. Алиса сделалась такой же. Ей это нравилось. У нее это получалось.

У Майка с Джиной тоже не все шло гладко. Джина передавала Алисе каждое безжалостное замечание, каждый бездумный жест. Майк признавался Нику, что в личной жизни ему не везет. Когда Алиса с Ником жаркой декабрьской ночью собрали гостей на Рождество, Майк напился, затащил это страшилище Джеки Холлоуэй в прачечную и там накинулся на нее с поцелуями. Джина спустилась вниз за шампанским и застала их.

Как-то Ник с Алисой лежали в темноте в кровати и разговаривали.

Майк — мой друг.

И по-твоему, ничего страшного, что он целовался с чужой женщиной в нашей прачечной?

Нет, но в любой истории есть две стороны. Давай лучше не будем вмешиваться в это дело.

Никакие не две стороны! Такое нельзя прощать. Как он мог целоваться с ней?

Ну, если бы Джина не оставила попыток сделать его не тем, что он есть…

Каких еще попыток? Что ты хочешь сказать? Что она все время говорит ему, что можно найти другую работу? Но это потому, что нынешней работой он недоволен!

Слушай, к чему нам разыгрывать здесь их ссоры, как будто ты — Джина, а я — Майк?

И они отвернулись друг от друга, стараясь не соприкасаться.

Это были не просто вишни. Это была половина блюда с фруктами. Красивого блюда с фруктами, которое она собирала все утро, чтобы отвезти матери. Она металась, собирая детей, а он, вместо того чтобы помочь, безмятежно читал газету и жевал фрукты, как будто Алиса была здесь прислугой.

После того как Майк ушел из дома, Джине вздумалось похудеть. Они с Алисой решили нанять личного тренера. Вместе начали ходить в спортзал. Занялись степом. Обе худели прямо на глазах, становясь все стройнее и стройнее. Алисе это было по душе. Она стала меньше на два размера. Раньше она и понятия не имела, что упражнения могут так радовать.

Джина ходила на свидания с человеком, с которым познакомилась через Интернет. Алиса сидела с детьми. Ник задерживался допоздна.

Когда Джина возвращалась домой, она вся искрилась от счастья. Алиса, лежа в спортивных штанах на диване, завидовала ей. Первые свидания… Как здорово снова пойти на первое свидание!

«Ну, ты совсем уж отощала», — заметил Ник, когда вечером пришел домой.

Ник громко захохотал, услышав, что его отец встречается с матерью Алисы.

Она совсем не в его вкусе. Он предпочитает дам из восточных пригородов с грудными имплантатами и огромными отступными после развода. Женщин, которые читают только правильные книги и смотрят только правильные пьесы.

Ты хочешь сказать, что моя мать недостаточно культурна для твоего отца?

Я терпеть не могу таких женщин, которых выбирает мой отец!

Получается, он, бедолага, страшно мучается? С моей мамой, уроженкой Хиллз-Дистрикт?

С тобой просто невозможно говорить. Ты как будто специально хочешь сделать так, чтобы я сказал не то. Отлично. Отец мучается. Ты это хотела от меня услышать? Добилась своего?

Элизабет больше не было. Сестра превратилась в желчную, сердитую особу с сухим саркастическим смехом. Так плохо, как с Элизабет, не было никогда и ни с кем. Алиса терялась, что и как ей сказать.

Однажды она спросила, имплантировали ли ей еще один эмбрион, и Элизабет презрительно скривила губы. Эмбрионы переносятся, а не имплантируются, пояснила она высокомерно. Если бы это было так легко…

Да откуда же Алисе было знать всю эту терминологию? Если она предлагала сестре прийти на день рождения кого-то из детей, Элизабет вздыхала и всем своим видом показывала, что, как это ей ни противно, так и быть, она придет, но за столом сидела с видом великомученицы. Она никогда не предлагала помощь, просто стояла рядом, сжав губы. Алисе так и хотелось сказать: «Не делай мне таких одолжений».

После четвертого выкидыша она сделала попытку заговорить с Элизабет и предложила стать донором яйцеклетки. «Они у тебя слишком старые, — отрезала Элизабет. — Ты сама не понимаешь, о чем говоришь».

Когда Роджер сделал предложение матери Алисы, Ник вышел из себя.

Это же просто сказочно… Чудесно! Представляю, что чувствует сейчас моя мать!

Как будто Алиса была в этом виновата. Как будто ее мать хитро заманила Роджера в ловушку и женила на себе.

Секса у них больше не было. Он сам собой сошел на нет. Они об этом даже не говорили.

— Выведите ее на свежий воздух!

Она смутно помнила, что ее чуть ли не на руках вытащили из палатки. На нее смотрели все, но она не видела ничего и никого, потому что в голове теснились воспоминания.

Когда она рожала Мадисон и начались схватки, то в голове пронеслось: «Да они шутят, точно! Не ждут же они, что я сама справлюсь!» Но, как оказалось, именно этого они и ждали. Через семь часов, когда все закончилось, ни она, ни Ник не могли поверить, что родилась девочка. Оба были до смешного твердо убеждены, что будет мальчик. «Девочка!» — повторяли они друг другу. От такого сюрприза оба впали в эйфорию. Она была просто необыкновенная. Как будто в целом мире никогда и ни у кого не рождались девочки.

Том был следующим. Она тогда все кричала акушерке с мягким изможденным лицом: «Спина болит! Ой, как же спина болит!» И все твердила себе: «Больше никогда! Больше ни за что!»

С Оливией получилось тяжелее всего. Ей сказали: «С вашим ребенком не все в порядке. Будем делать кесарево». И вдруг в операционной оказалось много народу, ее покатили куда-то по длинному коридору, она видела, как над ней ритмично проплывали светильники, и раздумывала, что же она такого сделала, если ребенок еще даже не родился, а с ним уже не все в порядке. Когда она проснулась после анестезии, сестра, широко улыбаясь, сказала: «У вас дочка! Ну просто писаная красавица!»

Первый зуб у Мадисон вырос, когда ей было восемь месяцев. Она все трогала его пальчиком и хмурилась.

Том решительно отказался сидеть на высоком стульчике. И ни разу на него не сел.

Оливия сделала первый шаг только в полтора года.

У Мадисон была красная курточка с капюшоном, вся в белых цветочках.

Том всегда и везде таскал с собой грязного синего слона. «Где слон? Кто видел этого чертова слона?»

Когда пришло время идти учиться, Оливия влетела на школьный двор, вопя от радости. Мадисон же еле вырвали из рук Алисы.

Как-то раз Алиса вошла в кухню и увидела, как Том старательно запихивает в нос мороженый горох. Врачу он объяснил: «Я хотел проверить, вылезет горох у меня из глаза или нет».

В Ньюпорт-Бич Оливия у них потерялась. От паники у Алисы ком подкатил к горлу. «Что же ты за ней не уследила!» — повторял Ник. Как будто в этом было все дело. В том, что Алиса сделала ошибку. Не в том, что Оливия потерялась, а в том, что в этом была вина Алисы.

— Алиса! Ну-ка, вдохните поглубже!

Она не слушала голосов. Ей было не до них: она вспоминала.

Был очень холодный августовский день. Они с Джиной, каждая в своей машине, ехали домой из спортзала. Вообще-то, они всегда ездили вдвоем, но сегодня Алиса сначала отвезла Мадисон к зубному врачу. Тот сказал, что с зубами все в порядке. Он отправил Мадисон ждать, а Алису спросил: «Может быть, у девочки стресс?»

Алиса нетерпеливо посмотрела на часы: очень уж она спешила в спортзал. Не хотелось опаздывать на степ. Она и так вчера пропустила занятие, потому что у Оливии в школе была какая-то презентация. Стресс? Какой еще у Мадисон может быть стресс? Она была просто невозможна. Может быть, ей хотелось уйти из этой школы?

Пока они ехали домой, Мадисон все ныла, как противно ей сидеть в детском манеже спортзала, пока Алиса с Джиной занимаются.

Я уже выросла… Манеж — это для глупеньких маленьких детей…

Шла бы ты лучше сегодня в школу, а не сочиняла сказки о больных зубах…

Ничего я не сочиняла…

День был мрачный, штормило. По небу пронеслась молния. Полил дождь. Крупные капли стучали по стеклу, точно галька.

Мама, ничего я не сочиняла…

Замолчи! Не отвлекай меня!

Алиса терпеть не могла ездить в дождь.

Ветер выл. Деревья гнулись, волновались, как неспокойные духи.

Они повернули на Роусон-стрит. Алиса заметила, что на машине Джины загорелся красный стоп-сигнал.

Джина ехала на машине, которую сама себе поднесла на сорокалетие, сумасбродной и весьма непрактичной. Это был маленький красный «мини» с белыми полосками по бокам и номерами на заказ. Уж никак не семейная машина. Джина говорила, что в ней чувствует себя молодой и безбашенной. Садясь в свой игрушечный автомобильчик, она непременно открывала крышу и врубала Элвиса на полную громкость.

Алиса смотрела, как «мини» катит под дождем, и знала, что сейчас Джина чувственно заливается, во все горло подпевая Элвису.

«Смотри, сейчас дерево упадет!» — крикнула Мадисон.

Алиса подняла глаза.

На углу высилось огромное амбровое дерево. Осенью оно было прекрасно. Ствол раскачивался туда-сюда и зловеще скрипел.

Не упадет…

А оно упало.

Все случилось быстро, страшно и неожиданно. Как будто лучший друг взял и ни с того ни с сего врезал тебе по лицу. Как будто какой-то жестокий бог нарочно все это подстроил. Просто так, от нечего делать. Выбрал дерево и в припадке озорства швырнул его на автомобиль Джины. Грохот был страшный. Не грохот, а прямо взрыв жуткой силы. Нога Алисы сама собой нажала на тормоз. Рука, тоже сама собой, метнулась в сторону, защищая грудную клетку Мадисон, как будто надеясь спасти от страшного дерева. Мадисон закричала во весь голос: «Мама! Мама! Мама!»

А потом стало тихо, только дождь громко шумел. По радио зазвучал позывной перед новостями: значит, был час дня.

Дорогу им перегораживал толстый круглый ствол. Крошечный красный «мини» Джины сплющился под ним, точно консервная жестянка.

Из своего дома к ним бежала женщина. Увидев дерево, она остановилась и прижала руки ко рту.

Алиса отъехала на обочину, включила аварийный сигнал, велела Мадисон не выходить из машины. Открыв дверь, кинулась вперед со всех ног. На ней были шорты и майка — после спортзала она так и не переоделась. Она поскользнулась, больно стукнулась коленом, встала и снова побежала, бестолково болтая руками в воздухе, силясь вернуть время на две минуты назад…

— Укройте ее. Она вся дрожит.

Ник не пошел на похороны. Он не пошел на похороны. Не пошел…

Директор школы на похоронах был. Мистер Гордон. Доминик. Он сказал тогда: «Сочувствую, Алиса. Я знаю, вы были лучшими подругами». И обнял ее. Она разрыдалась у него на плече. Он не отходил от нее, когда в серое небо выпускали розовые шары.

Она не могла понять, как ей теперь жить без Джины. Джина заполняла каждый ее день. Спортзал. Кофе. Отвезти детей на плавание. Пойти на занятие с персональным тренером. Посидеть с детьми той или другой. Вечером закатиться в кино. Хохотать над дурацкими шутками. Конечно, она была знакома со множеством других матерей, но кто мог сравниться с Джиной?

Радости не стало.

Все как будто утратило смысл. Каждое утро в ду́ше она теперь рыдала, упершись лбом в кафельные плитки, не замечая, как в глаза затекает шампунь.

Начались раздоры с Ником. Иногда она и сама искала для них повода, лишь бы отвлечься от горя. По временам она еле удерживалась, чтобы не врезать ему со всего маху. Ей хотелось искусать, изрезать, исцарапать его.

В один не самый прекрасный день Ник заявил, что, пожалуй, уйдет из дома. Она ответила: «Вот и правильно». И подумала: «Как только уйдет, сразу же позвоню Джине. Она поможет».

Отвращение накатывало так часто и так быстро, как будто они всю жизнь не выносили друг друга и наконец-то теперь можно было перестать притворяться и открыть истинные чувства. Ник хотел, чтобы половину времени дети проводили с ним. Это была шутка. Интересно, когда он собирался ими заниматься, если почти сутками пропадал на работе? Им бы это не пошло на пользу. Не очень-то он горел желанием их видеть. А вот чего бы он хотел, так это уменьшить алименты, которые ему предстояло платить. К счатью, она вспомнила, что ее старая приятельница Джейн работала сейчас юристом по семейным вопросам. Джейн найдет на него управу.

Через четыре месяца после отъезда Ника мистер Гордон пригласил ее на свидание. Когда они прогуливались по лесной тропинке в Национальном парке, их застиг дождь. Доминик оказался добрым, непринужденным, естественным. Он не знал правильных ресторанов и ходил в самые простые кафе. Они много говорили о школьных делах. Он ценил ее мнение. Он казался гораздо более настоящим, чем Ник.

Секс у них был накануне вечером у него в квартире. Детей забрала к себе мать.

А через сутки она ударилась головой!

Это было прекрасно.

Нет, честно говоря, это было ужасно. Ему, например, взбрело в голову полизать пальцы ее ног. И где только он такого набрался? Щекотало невыносимо, и она случайно заехала ему ногой в нос. Но все равно было здорово, очень здорово, что мужчина снова восхищается ее телом. Всем, до кончиков пальцев на ногах.

Доминик был как раз для нее. Ник оказался ошибкой. Да и как было выбрать подходящего человека, когда тебе только перевалило за двадцать и в голове одна дурь?

Горе начинало понемногу отпускать. Оно не ушло, но перестало казаться тяжеленной плитой, давившей на грудь. Она занимала себя, чем только могла.

Как-то утром она заехала к Дино на кофе и застала у него небольшую озабоченную толпу: какую-то женщину приступ свалил прямо на дорожке. Даже Дино вылез из-за стойки. Алиса шла, стараясь не смотреть: похоже, женщина была не совсем душевно здорова. Как вдруг, к своему крайнему ужасу, увидела, что это ее собственная сестра. Это была Элизабет, и, когда Дино объяснил, что произошло, первое, что она почувствовала, — это волна стыда. Как могла она не заметить, что все так плохо? Объясняя Дино, что творилось с Элизабет, она все больше сердилась на саму себя. Как будто до нее только теперь дошло, что все выкидыши Элизабет — это отнюдь не пустяки.

Она отвела Элизабет к ее машине и оставила на пассажирском месте, где та села, уставившись в пространство. Алиса потом вернулась к матери того ребенка, которого Элизабет якобы хотела украсть. Это оказалась Джуди Кларк, сын которой был одноклассником Мадисон. По пути домой Элизабет бросила только: «Спасибо».

Все, хватит. Пора разрывать этот бесконечный круг выкидышей. Они бились головой о стену, и Элизабет начала сходить с ума. У Алисы не стало лучшей подруги, развалился брак, но она все-таки держалась. Кому-то нужно было вразумить Элизабет. Добравшись до дому, она кинулась в Интернет и начала искать все об усыновлении. В прошлый четверг она напекла банановых кексов, позвонила Бену и пожаловалась на свою машину. Он ответил, что скоро будет.

— Может, врача вызвать?

— Нет! — громко ответила Алиса, не открывая глаз. — Я нормально себя чувствую. Подождите минуточку…

Теперь ей вспоминалась прошлая неделя. Казалось, что она все время была слегка пьяна. Ее обуял ужас.

В то утро, перед тем как пойти на степ, она позавтракала в кафетерии спортзала булочкой со сливочным сыром. Вот почему ее бедный мозг не переставая думал о сливочном сыре.

Ее вынесли из зала на носилках. Как же она не узнала это место? Преподавательницу степа? Мужа Мэгги, занимавшегося на беговой дорожке? Кейт Харпер, выходившую из лифта?

Шок от открытия, что они с Ником разводятся.

Телефонный разговор с помощницей Ника. Эта ужасная женщина никогда ее не любила (Алиса подозревала, что она имеет виды на Ника), а с тех пор, как они расстались, не стесняясь грубила ей.

Сальса на вечере семейных талантов. То необъяснимое, что, как ей казалось, она почувствовала тогда. И самый настоящий ужас — она вернула обручальное кольцо бабули Лав. А ведь давно уже было решено, что она сохранит его для Мадисон. Если теперь Ник женится, кольцо достанется его новой жене. А оно было приданым Мадисон.

Он поспорил с ней на двадцать долларов, что она не захочет возвращаться назад, когда к ней вернется память. Он, должно быть, все время смеялся над ней.

Она поцеловала Ника, и ее чуть не стошнило. Он пользовался тем, что она потеряла память, чтобы склонить ее на пятидесятипроцентное соглашение по алиментам. Как хорошо, что она ничего не подписала.

А они-то хороши! Отвезли Мадисон на пляж, купили ей мороженого, разрешили смотреть на китов после того, как она отхватила косу Хлое Харпер. Вот так и воспитываются трудные подростки.

Она должна сказать миссис Берген, что передумала насчет стройки. Просто сказать, что она развернулась на сто восемьдесят градусов. Ей больше не хотелось жить в этом доме. Слишком уж много воспоминаний…

Том, наверное, должен был сегодня вместе с ребятами изображать Элвиса! Она приготовила ему костюм. Он нарочно ей не напомнил.

Нора в своей речи ни слова не сказала о спонсорах!

Нужно проверить все документы для Книги рекордов Гиннесса. Нужно все сделать как следует, чтобы рекорд засчитали официально. Мэгги и Нора очень старались, но не совсем понимали, что делают.

Рядом с ней стояла женщина с родинкой; это была Энн Рассел, мама маленькой Келли, одноклассницы Тома. Они по одним и тем же дням работали в библиотеке. Как она могла совсем забыть Энн Рассел?

Как она могла совсем забыть все?

Алиса открыла глаза.

Она сидела на газоне, в овальном школьном дворе.

Ник с Домиником неудобно пристроились на корточках перед ней.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Ник.

Алиса взглянула на него. Он отшатнулся, как будто уклоняясь от удара.

— Ты все вспомнила, — сказал он и поднялся на ноги.

Лицо его как будто закрылось, стало непроницаемым, холодным.

— Пойду скажу детям, что с тобой все в порядке. — Он обернулся было, потом посмотрел на нее. — Ты должна мне двадцать баксов.

Алиса посмотрела на Доминика.

— Вот теперь все хорошо, моя дорогая! — Он улыбнулся и прижал ее к себе.

33

Алиса бежала, зажав в руке мобильник, чтобы только не пропустить входящий звонок.

Она бежала по тому маршруту, которым обычно бегали они с Джиной. Люка она рассчитала. Ей показалось расточительством тратить сто пятьдесят долларов на одно занятие с личным тренером. По крайней мере, теперь, когда они с Ником все никак не могли договориться о сумме алиментов. Абонемент в спортзал она тоже аннулировала. Теперь ей больше всего нравилось просто бегать и вспоминать.

С тех пор как она все позабыла, а потом вспомнила, ей страстно хотелось восстановить в памяти всю свою жизнь. Она начала вести дневник и, когда бегала, ощущала, как в голове проплывают воспоминания. Возвращаясь домой, она записывала их. Трудно было только сообразить, все ли выпавшее десятилетие она вспомнила, или в памяти еще остались провалы. Понятно было, что перед тем, как это с ней случилось, она не могла бы помнить целое десятилетие во всех подробностях, но, не давая разуму покоя, она настойчиво искала пропущенные фрагменты.

Сегодня ей вспоминался вечер, когда Том был совсем еще маленьким. Все ей говорили, что Том, второй после Мадисон ребенок, будет спать просто великолепно. Все жестоко ошиблись. Том питался по собственному графику. Он категорически не желал есть как положено, то есть через каждые три-четыре часа. Он предпочитал скорее не есть, а закусывать, но каждый час. Каждые шестьдесят минут. Это означало, что Алиса спала минут сорок, после чего в «радионяне» раздавался его плач. И Мадисон, совсем еще крошка, тогда тоже ни разу не проспала всю ночь напролет.

В то время Алисе хотелось только одного — спать и спать. Она желала этого со всей страстью. Когда по телевизору рекламировали снотворное или показывали спавших в кровати людей, она ловила себя на том, что завидует им черной завистью. Покормив Тома, она то брела, то сломя голову неслась в спальню и шлепалась на постель. Снился ей один только сон: то как будто они спали вместе и она придушила его во сне; то как будто оставила его без присмотра на пеленальном столике, а он скатился на пол. И едва ей удавалось забыться глубоким, самым полезным сном, как ее безжалостно будила «радионяня». Она чувствовала себя подобно жаждущему, которому протягивают воду со льдом, дают сделать единственный глоток и немилосердно вырывают стакан из руки. Лучше уж тогда не пить вовсе.

Утром Ник должен был рано выезжать в аэропорт — он отправлялся в важную командировку. Она только что забралась в постель, уговорив Мадисон тоже лечь. «Почему нельзя играть на улице? Почему сейчас полночь?» — приставала она к Алисе с расспросами, когда захныкал Том. Она склонилась над кроваткой, чтобы взять его на руки, и у нее плыло в голове. Вдруг ее обуяла ненависть к этому маленькому человеку, который не давал ей спать. «Что же ты от меня хочешь? — обратилась она к нему, стиснула что было сил и произнесла медленно: — Да… успокойся же ты… наконец».

Очень осторожно, заботливо она положила его обратно в кроватку. Том завопил так, будто в него впились острия ножей. Она вернулась в спальню, включила свет и заявила Нику:

— Меня пора запирать на замок. Я хотела искалечить ребенка.

Ник сел на постели, моргая со сна, и непонимающе переспросил:

— Ты? Искалечила?

— Не искалечила, а хотела. — Алису трясло. — Хотела стиснуть его так, чтобы он перестал вопить.

— Ясно… — спокойно отозвался Ник, словно речь шла о чем-то совершенно нормальном. — Он встал и за руку подвел ее к постели. — Тебе нужно выспаться.

— Мне пора его кормить.

— Не беда, перебьется и сцеженным, которое стоит у тебя в холодильнике. Ложись спи. На завтра я все отменил. Засыпай…

— А…

— Ну все, на бочок. Спи давай. Спи!

Более чувственных слов он ей никогда не говорил. Он подоткнул ей со всех сторон одеяло, выдернул из розетки «радионяню», выключил свет и закрыл за собой дверь. Комната погрузилась в вожделенную темноту и тишину.

Она отключилась.

Когда она проснулась, то почувствовала, как отяжелела и сочится молоком грудь, увидела, как ярко светит солнце, услышала, что дома тихо. Она посмотрела на часы — было девять утра. Он не соврал. Он и правда отменил командировку. Она проспала аж шесть часов подряд благословенным непробудным сном. Глаза видели острее, голова соображала лучше. Она сошла вниз, где Ник кормил завтраком Мадисон, а Том агукал и возился в своем креслице.

— Спасибо! — взволнованно сказала Алиса, и у нее чуть не закружилась голова от благодарности и облегчения.

— Не за что, — улыбнулся Ник в ответ.

Она увидела, что он весь сияет гордостью, потому что пришел к ней на помощь. Он все устроил. Он очень любил все для нее устраивать.

Так что не совсем верно было бы говорить, что помощи от него было не дождаться или работа всегда была у него на первом месте.

Может, нужно было чаще его просить? Если бы она почаще притворялась, что распадается на части, он мог бы стать рыцарем на белом коне. Вот только не было ли это по-сексистски, нехорошо? Если бы она не сделала из себя эксперта по любым вопросам, касающимся детей, если бы она не упорствовала, одевая их совершенно не сообразно ни с чем! Он терпеть не мог, когда его все время выставляют глупцом, и поэтому просто остановился. А все из-за своей глупой гордости.

Она же глупо гордилась тем, что стала не просто лучшей матерью, а, так сказать, матерью-профессионалом. Словно говорила: «Я не вписалась в твой мир, Ник, в мир женщин в деловых костюмах, похожих на Элизабет, зато великолепно вписалась в свой».

Она добежала до самого крутого уклона в их маршруте — Джина всегда честила его самыми последними словами. Мышцы на икрах начали поднывать.

Приятно было понимать, что на каждое плохое воспоминание о браке приходилось другое — хорошее. Ей хотелось припомнить все как можно яснее, понять, что все не было ни сплошь белым, ни сплошь черным. Жизнь переливалась миллионами красок. И пусть даже в конце концов ничего так и не вышло, но было не так уж плохо. Брак закончился, но это не значило, что в нем не было совсем ничего хорошего.

Она думала о том очень необычном времени, когда к ней только что вернулась память. Поначалу образы, слова, эмоции обрушивались на нее, точно огромные волны. Она просто задыхалась в их хаосе. Через несколько дней разум как будто притих, все встало на свои места, и она ощутила блаженное спокойствие. Без памяти она словно плавала в туманных водах; теперь она снова стала все ясно видеть. А видела она вот что: она рассталась с мужем и влюблена в Доминика. Вот так вот. С Домиником ей было хорошо и спокойно, потому что он был очарован ею, восхищался ею, искренне хотел узнать, что она за человек. Воспоминания о Нике были неизменно горестными, яростными и очень болезненными. Он уже заранее решил, что она такое, ставил ей в строку каждый промах, каждую обиду, каждую ошибку. Дошло до того, что ей стало тяжело находиться с ним в одной комнате. Сама мысль о том, что она задумывалась, не начать ли снова, вызывала у нее дрожь отвращения. Как будто ее одурманили, загипнотизировали, одурачили и обманули.

Не то чтобы к ней вернулись воспоминания всех этих десяти лет. Это она вернулась к самой себе, к той себе, которую сделали эти десять лет жизни. Сказать, что она успокоилась, просто стерев все горести и боль из памяти, было бы обманом. Молодая Алиса была дурочкой. Милой невинной дурочкой. У молодой Алисы не было этого опыта десяти лет жизни.

Но как бы она ни старалась примириться с ней, как ни ругала ее, как ни горевала, та молодая Алиса упорно отказывалась возвращаться.

Следующие несколько месяцев она продолжала идти вперед. Она платила за бензин на заправке и обнаруживала, что рука сама тянется за плиткой божественного шоколада «Линдт». Она серьезно договаривалась с Ником о том, кто, как и откуда будет забирать детей, и ловила себя на том, что может задавать ему пустяковые, не относящиеся к делу вопросы: например, что у него было сегодня на завтрак. Она спеша собиралась в спортзал и ловила себя на том, что звонит Элизабет и предлагает вместо этого сходить куда-нибудь выпить кофе. Она разрывалась между встречами, а внутренний голос шептал ей: «Угомонись…»

В конце концов она совсем перестала сопротивляться и выкинула белый флаг. Молодой Алисе было позволено остаться с одним условием: не есть слишком много шоколада.

Казалось, что в глаза ей вставили линзы, и теперь жизнь была видна ей с двух совершенно разных сторон. Можно было смотреть со стороны себя молодой — глуповатой, неискушенной. А можно было со стороны себя взрослой — мудрой, чувствительной и чуть более циничной.

И может быть, молодая Алиса не всегда была совсем уж не права.

Взять хотя бы Мадисон. Перед тем как потерять память, Алиса с ней совсем не ладила. Она просто затюкала ее, возмущалась ее поведением, а самое постыдное — винила Мадисон за тот случай с Джиной. Если бы они не поехали тогда к зубному, Джина в тот роковой момент не заворачивала бы за угол. Они остановились бы, попили бы где-нибудь кофе.

Мадисон была достаточно сообразительной, чтобы чувствовать отвращение Алисы. Она и без того переживала все не по-детски глубоко. На ее глазах погибла лучшая подруга матери, а потом расстались родители.

Неудивительно, что она закрывалась. Элизабет посоветовала психотерапевта, о котором ей говорили. Некто доктор Джереми Ходжес. Теперь Мадисон ходила к нему два раза в неделю, и, кажется, не зря. По крайней мере, в школе она больше ни к кому не лезла. Мужа Кейт отправили куда-то в Европу, и семейство Харпер безболезненно исчезло из их жизни.

Кто-то дружески посигналил Алисе; она обернулась и увидела, что это миссис Берген в своей маленькой голубой «хонде». Это было странно, но с того момента, как к Алисе вернулась память, она поняла, что вопрос о стройке совершенно перестал интересовать ее. Сама эта идея — продать дом, выручить кругленькую сумму и перебраться в новое место, лишенное всяких воспоминаний, — стала казаться совершенно бредовой. Она знала, что плохие воспоминания все равно останутся при ней, а с хорошими не хотелось расставаться просто так, за здорово живешь.

С другой стороны: а что поделаешь, если застройщики победят? Все меняется. Еще как меняется…

Она добралась до угла, где погибла Джина, снова пережила весь ужас того момента и неприятие случившегося. Со времени потери и обретения памяти горе ее сильно изменилось. Оно стало проще и спокойнее. Раньше она ухитрялась распределять его по направлениям: ярость к Нику (ему нужно было взять сторону Джины, когда они с Майком расходились); холодность к Элизабет (она всегда недолюбливала Джину); раздражение к Мадисон (Джина осталась бы жива, сиди они все в одной машине). Когда она слышала о том, что в ее жизни случилась гибель подруги, ее чувства буквально вырывались из узды. А теперь она просто тосковала по ней.

В руке зазвонил телефон. Она тут же нажала на кнопку ответа, не посмотрев, кто это.

— Слышала? — без предисловий обратился к ней Доминик.

— Нет еще, — отпарировала она. — Не занимай линию.

— Извини, — хохотнул он. — До вечера. Я приношу курицу, правильно?

— Да, да! Закругляемся!

Как он любит все проверять и перепроверять… По два раза, по три. Просто так, на всякий случай. Со временем это может стать противной привычкой, но, честно говоря, у каждого есть свои противные привычки. Ей бы даже в голову не пришло попросить Ника о чем-нибудь столь прозаическом, как купить курицу гриль к самому обычному ужину! Слишком уж занят был Ник, слишком важен. Когда Доминик возвращался после работы, он с головой уходил в домашнюю жизнь. С Ником было совершенно иначе: иногда казалось, что Алиса с детьми для него как бы не совсем существуют, что настоящая его жизнь проходит в офисе, и только в офисе. Как будто у Доминика было меньше стрессов на работе! Да, Ник возглавлял компанию, но ведь и у Доминика под началом была целая школа. И кто из них, если задуматься, приносил больше пользы обществу?

Ей очень хотелось перестать сравнивать Ника и Доминика: получалось, будто Доминика она любит только за то, что он совсем не похож на Ника. Иногда даже казалось, что роман с ним она затеяла для того, чтобы понять, чем он отличается от Ника.

На следующий день они с Домиником пошли на матч футбольной команды Тома; Ник тоже был. Она не сомневалась, что Ник, сидя на противоположной трибуне, не сводит с них глаз, поэтому чуть больше, чем нужно, смеялась шуткам Доминика. Честно говоря, ей даже стало немного нездоровиться.

Весь ужас был в том, что, хотя Ник был и не с ними, она все время представляла, как он смотрит. Смотри, Ник, как мы сидим у телевизора, прижавшись друг к другу. Он поглаживает мне ступни. Ты этого никогда не делал. Смотри, как мы рука об руку входим вот в это кафе. Нас совершенно не волнует такая ерунда, как выбор самого лучшего столика, — мы сидим себе, и все! Смотри, Ник, смотри!

Что же получается, ее роман с Домиником — это просто представление?

Она перешла на быстрый шаг, тяжело дыша, и вспомнила, как сидела с Ником в кухне, как они пили вино, как необыкновенно легко стало, когда она его поцеловала.

Глупо. И даже отвратительно. Хотя он ведь поцеловал ее в ответ. Он был явно не против «попробовать еще раз».

А вот у нее не было никакого желания повторять этот опыт. Ну совершенно никакого. Все, проехали. Пора двигаться дальше. Она все правильно решила. Дети любят Доминика. С ним они проводили времени, похоже, куда больше, чем с собственным отцом.

Теперь они с Ником были такими цивилизованными, такими взрослыми! Наконец-то они договорились о разделе родительских обязанностей так, как это удобно было обоим. Нику не отошла половина всего времени, но детей он видел гораздо чаще, чем только по выходным. По пятницам он стал уходить с работы пораньше, так что мог забирать их из школы.

Совсем недавно она заметила, что с нетерпением ждет, когда же он приедет за детьми. У них был развод, при котором можно было говорить о «сохранении дружеских отношений».

Да — хороший брак (в общем и целом), а потом хороший развод. Если верить детям, у Ника появилась подруга. Меган.

Алиса не могла определить, что она чувствует к этой самой Меган.

Снова зазвонил телефон.

Наконец-то! Он! Она присела на чей-то невысокий кирпичный заборчик.

— Рассказывай, — потребовала она. — Давай рассказывай!

Сначала она ничего не понимала. В трубке послышался странный звук, как будто он сморкался.

— Что? Что ты сказал?

— Девочка! — четко, разборчиво произнес Бен. — Отличная маленькая девочка!

34

Домашняя работа, написанная Элизабет для Джереми

Я не могла поверить, что у меня ребенок, пока дочь не заплакала.

Джереми, извини за это признание. Я знаю, что ты старался как мог, только чтобы я не чувствовала себя безнадежной.

Но я в это никогда не верила. Тогда, в переносном туалете, когда пекли самую большую меренгу в мире, я была просто убеждена, что тот выкидыш будет последним.

И вдруг кровотечение прекратилось. Просто чуть «кровило», как изящно выражаются медики. Как капля дождя. Как капля тревоги.

Даже когда перестало «кровить», я все еще не верила в эту беременность. Даже когда ультразвук показал, что все нормально. Даже когда ребенок начал ворочаться и биться ножками, даже когда я ходила на занятия для будущих матерей, когда выбирала кроватку, стирала детские вещички, даже когда мне говорили: «Тужьтесь!» — я все не верила, что у меня будет ребенок. Настоящий ребенок.

Пока она не заплакала. И я не подумала: «Новорожденный, что ли…»

А теперь — вот она, здесь. Маленькая Франческа Роуз.

Все эти страшные годы я ни разу не видела, чтобы Бен плакал.

А сейчас он плакал то и дело. Казалось, что в нем, как в резервуаре, скопились гигантские запасы слез. Я видела, как он держал ее, спящую, на руках, а по щекам у него тихо катились слезинки. Мы будем купать ее вместе, я попрошу его подать полотенце и увижу, что он опять плачет. Я говорю: «Бен, ну пожалуйста, дорогой».

Я столько не плачу. Я сосредоточена на том, чтобы все делать правильно. Вот надо позвонить Алисе, расспросить о грудном кормлении. Как узнать, хватает ли ей? Вот я волнуюсь, почему она плачет. Что такое? Газы? Вот я волнуюсь из-за ее веса. И кожа мне что-то не нравится — суховата, по-моему.

Но иногда, среди ночи, когда она хорошо сосет грудь, когда все в порядке, ощущение того, что она живая, настоящая, совершенно особенная, становится таким сильным, что я чувствую огромное, неизмеримое счастье и в голове у меня словно взрывается фейерверк. Не знаю, как это описать. Может быть, как будто ты первый раз пробуешь героин.

Как научить ее говорить «нет» наркотикам? На какую-нибудь профилактическую терапию записать? Что скажешь, Джереми? Сколько волнений!

Вообще-то, я хотела сказать тебе, что мы попрощались с нерожденными детьми, как ты и советовал. Купили букет роз, отыскали уединенный пляж и в тихий зимний денек долго бродили по скалам и бросали в воду цветы — по одному за каждого маленького астронавта. Я рада, что мы это сделали. Я не плакала. Но когда розы уходили в глубь воды, меня что-то отпустило, словно развязалась веревка, стягивавшая меня много лет. Когда мы шли к машине, я глубоко вдыхала свежий воздух и мне было очень хорошо.

Мы хотели еще прочитать стихотворение, но у Франчески могли замерзнуть ушки. Пока она у меня не простужалась. На днях ей, кажется, заложило носик, но потом все само собой прошло, ура! Я подумываю, не начать ли давать ей мультивитамины. Алиса меня отговаривает, но я все-таки перестрахуюсь.

Извини меня за то, что я думала, будто ты — образцово-показательный родитель, у которого все сложилось легко и просто. На последней сессии ты признался мне, что вы с женой тоже лечились от бесплодия и что на фотографии на столе у тебя не дети, а племянники, и я устыдилась своего эгоцентризма.

Вот такая, Джереми, у меня получилась домашняя работа. Не знаю, удосужишься ли ты прочитать ее, но думаю, что я все равно тебе ее оставлю. Может быть, она поможет в работе с другими твоими пациентами. Или поможет тебе, когда твоя жена будет совершать сумасшедшие поступки, а скорее всего, будет.

Ко мне вчера приходили «Бесплодные», принесли кучу дорогущих подарков. Это был просто кошмар. Я точно знаю, что они чувствовали. Я знала, как они старались держаться, как говорили себе, что это всего лишь каких-то двадцать минут, как они потом плакали в машине, как старались говорить нарочито легко и непринужденно, как ныли их усталые, бедные, измученные процедурами тела, когда они осторожно брали на руки мою дочку. Я пожаловалась на недосып (ночь у нас прошла беспокойно) и даже немного преувеличила, потому что знаю: для «Бесплодных» нет ничего утешительнее, чем жалобы молодой матери, как будто это лишний аргумент за то, чтобы не заводить детей. Это все равно как сказать слепому: «Да, конечно, горы и восходы — это очень круто, но знал бы ты, какая кругом грязища, какой беспорядок! Ужас!» Не знаю, зачем я это сделала, хотя теперь мне совершенно понятна отчаянная до безобразия страсть помогать людям чувствовать себя лучше, даже когда ты совершенно уверен, что все твои усилия ни к чему не приведут. На следующем своем обеде «Бесплодные» уж точно перемоют все мои кости. Вряд ли мы еще когда-нибудь увидимся — расстояние между нами слишком велико. Разве что кто-нибудь из них перейдет в мой лагерь.

Джереми, может быть, с моей стороны это и беспардонно, но я все время удивляюсь, почему вы с женой так отчаянно боретесь со своей проблемой, хотя самое время просто плюнуть на нее.

И поэтому я хочу сказать то, что не имеет смысла.

Мы должны были бы плюнуть еще десять лет назад. Как это ясно теперь. Нам нужно было поискать другие варианты. Усыновить кого-нибудь. Мы расточили целых десять лет своей жизни и чуть не расстроили свой брак. Наш хеппи-энд мог и должен был наступить гораздо раньше. И хотя я умиляюсь, что глаза у Франчески точно такие же, как у Бена, я прекрасно понимаю, что ее биологическая связь с нами не так уж важна. Она отдельный маленький человек. Она — Франческа. Если бы мы не были ее биологическими родителями, то любили бы ее не меньше. Назвала же я ее в честь прабабушки, которая не имела к нам никакого родственного отношения и, пока мне не исполнилось восемь лет, вообще не была со мной знакома! А так сильно, как Фрэнни, я не любила никого и никогда.

Вот так-то вот!

Но здесь, положа руку на сердце, мне придется противоречить самой себе.

Итак… Если бы твоя жена спросила меня, согласилась ли бы я пережить все это снова, я ответила бы ей вот что.

Да. Безусловно. Согласилась бы. Без вопросов. Я согласилась бы на все это снова: на каждый укол, на каждый гормон, на каждую тревожную секунду, только бы рядом со мной теперь сопела моя красавица.

P. S. Посылаю вам эту уродливую фигурку. Может, в ней все и дело. Удачи, Джереми. Уверена, ты сумеешь стать превосходным отцом — через сколько угодно времени и каким угодно способом.

35

Клевые заметки классной прабабушки!

Она заняла ПЕРВОЕ МЕСТО!!!

Сегодня Мадисон выиграла на конкурсе ораторов. Как я уже писала, она соревновалась с лучшими учениками других частных школ, так что ей пришлось нелегко.

Она произнесла очень содержательную и увлекательную речь о мировых рекордах. Вот, например, известно ли вам, что мировой рекорд по удержанию во рту самых настоящих гремучих змей равняется… восьми!

Мы все порядком перенервничали. Мой дорогой Ксавьер просто побелел и страшно вспотел, а Алиса без конца срывалась на крик. Когда объявили, что победила Мадисон, мы оказались на седьмом небе от счастья. Оливия танцевала в проходе. Роджер вскочил на ноги и нечаянно заехал локтем в глаз какой-то женщине (очень неловко получилось). Барб ударилась в слезы.

Элизабет с Беном принесли с собой маленькую Франческу Роуз — она хорошеет день ото дня. Том развлекал ее, гремя ключами от машины Бена. У него хорошо получается обращаться с детьми. Он находит, что они интересны с научной точки зрения.

Алиса с Домиником, видимо, счастливы вместе. После того случая Алиса стала гораздо умиротвореннее. В ее взгляде больше нет напряжения, затравленности. Может, всем нам иногда полезно стукаться головой? Поговаривают, что они съехались. Ммм… Я уверена, вы знаете мои взгляды на этот вопрос! Слышала, что и у Ника тоже появилась подруга, хотя там ее, конечно, не было. Ник все время занимался сестрами и матерью. По-моему, женщин, требующих к себе столько внимания, называют сейчас высокозатратными.

Все мне говорят, что Ник с Алисой ни за что теперь не сойдутся. «Без вариантов», — только и твердят мне, будто выжившей из ума идиотке. И все же…

Мы с Ксавьером сидели рядом с Ником, прямо позади Алисы и Доминика. Когда объявили, что победила Мадисон, Алиса на него и не взглянула. Она тут же обернулась, посмотрела на Ника и невольно протянула ему руку. Он тронул ее за кончики пальцев. Это продолжалось всего лишь несколько секунд. Я видела их лица. Все, умолкаю.

КОММЕНТАРИИ

ДорисизДалласа

И я видела и думаю, что вы — очень мудрая, молодая духом женщина. Готовы в постель?

Эпилог

Раскинув руки, она покоилась на ласковой глади воды и вдыхала летний запах соли и кокоса. Во рту было ощущение сытного, вкусного завтрака — бекона, кофе и, наверное, круассанов. Она чуть приподняла подбородок, и яркие блики солнца на воде заставили ее прищуриться, чтобы разглядеть собственные ноги. Ногти на них были выкрашены в разные цвета — алый, золотой, сиреневый… Прикольно. А накрасили плохо — неровно, комками. Кто-то нежился на воде рядом с ней. Кто-то, кого она любила, кто умел ее рассмешить. Неясная фигура пошевелила ногой с точно так же накрашенными разноцветными ногтями, посылая дружеское приветствие, а ее тем временем одолевала сладкая дремота. Издалека послышался мужской голос: «Марко?» — и в ответ ему зазвенели детские голоса: «Поло!» Мужской голос повторил три раза: «Марко, Марко, Марко?» — и детские голоса ответили трижды: «Поло, Поло, Поло!» Засмеялся ребенок; звук тянулся, булькал, как будто где-то пускали цепочку мыльных пузырей.

Это мы на реке Хоксберри. Это тот наш волшебный отдых на лодках…

Алиса подняла голову из воды и посмотрела на Джину. У той были закрыты глаза, а длинные волнистые волосы колыхались вокруг головы, точно водоросли.

— Джина! Ты там не умерла?

Джина открыла один глаз и ответила вопросом на вопрос:

— А что — похоже?

У Алисы точно камень с души свалился, и она предложила:

— Давай шампанского выпьем, отметим!

— Отметим, — сонно откликнулась Джина, — отметим, как же…

Кто-то плыл им навстречу. Голова то поднималась, то опускалась, некрасиво открывая рот. Бронзовые плечи летели над водой. Это был Доминик. Мокрые волосы приклеились к голове. На ресницах блестели капли.

— Привет, девчонки! — произнес он, обдав их водой.

Джина не удостоила его ответом.

Алисе стало неудобно перед Джиной. Почему-то это было нехорошо. Неправильно, что Доминик здесь.

Джина перевернулась на живот и уплыла.

— Ты куда? — крикнула Алиса ей вслед. — Возвращайся!

— Не вернется она, — печально сказал Доминик.

— Напрасно ты приехал. — Алиса плеснула на него водой, а он посмотрел на нее так, будто ему стало больно. — Нечего тебе здесь делать.

Включился радиобудильник. В утренней тишине загромыхала известная в восьмидесятые годы песня.

Она заворочалась, так что с плеч соскользнуло одеяло.

— Извини…

Радио опять замолчало.

Она перевернулась и накрылась одеялом.

Джина приснилась… Давно она не видела во сне свою подругу. Ей нравились такие сны, похожие на реальность, когда она как будто еще раз встречалась с ней, как будто они провели еще один день вместе. Только Доминику не нужно было появляться так неожиданно. Как будто она предала Ника тем, что позволила Доминику появиться в этом ее воспоминании об отдыхе на воде. Нику тогда очень понравилось. Она так и видела, как он стоит на верхней палубе и, словно пират, озирается по сторонам. Он хватал Тома, говорил ему: «Пора учиться ходить по доске, мальчик!» — и подбрасывал его высоко-высоко в воздух. Она ясно видела взволнованное лицо сына, его загорелое тело на фоне ярко-голубого неба.

Том…

Она открыла глаза.

Пришел ли Том вчера вечером домой?

Он пообещал быть к двенадцати часам, а они рано легли спать. Она хотела встать и проверить, дома ли он, но заснула быстро и очень глубоко.

Это его ключ поворачивался в двери? Машина прошуршала по дорожке, музыка оборвалась, мальчишки, стараясь говорить тихо, все-таки не сдерживались. Огромные ноги тяжело протопали по лестнице.

Или это было не вчера?

Лучше, конечно, встать и проверить, но еще очень рано, ей страшно хочется спать, и вообще — воскресенье. Единственный день недели, когда она может выспаться как следует. Надо подняться наверх, распахнуть дверь его комнаты и убедиться, что он, не раздетый, спит на заправленной постели. В комнате стоит спертый дух от лосьона после бриться и грязных носков. После этого она уже окончательно проснется и ни за что не заснет снова. Два следующих часа ей придется просидеть в кухне, ожидая, когда кто-нибудь появится.

А ведь сегодня как-никак День матери! По идее, они должны принести ей в постель завтрак и подарки. Если только вспомнят. В прошлом году никто и не удосужился. Они были подростками, переживали собственные драмы и трагедии, им было просто не до нее.

Но что, если Том не пришел? И до десяти утра она не заявила о том, что он пропал? «Я спала», — скажет она полицейским, когда те спросят, почему она так долго не заявляла об исчезновении восемнадцатилетнего сына. Полицейские удивленно переглянутся. Плохая мать, лентяйка. Плохая мать, лентяйка, которой так и надо, чтобы сына убили в День матери.

Она откинула одеяло.

«Том дома, — твердо сказал ей внутренний голос. — Я уже проверила».

И она натянула одеяло на себя.

Том всегда возвращался домой. За него можно было не беспокоиться. У него было так: сказано — сделано. Он не любил, когда к нему приставали с расспросами о жизни. Как правило, он выдерживал не больше трех вопросов подряд. Но он был хорошим мальчиком. В школе тянул на приличный аттестат. Неплохо играл в футбол, заводил много друзей, приводил домой хорошеньких девушек с горящими взорами, которые, казалось, думали, что если сумеют угодить Алисе, то у них появится шанс. Как они заблуждались! Если Алиса давала понять, что девушка ее заинтересовала, больше та в доме не появлялась.

Вот Оливия разок домой не пришла.

Она не переставала удивляться, как из Оливии, этого ангелочка, получилась такая мрачная, сердитая и скрытная девушка-подросток. Свои красивые белые локоны она выкрасила в жгуче-черный цвет, мало того — выпрямила их и стала походить на Мортисию из «Семейки Адамс». На это Оливия заорала бы: «Кого-кого?» С ней стало совершенно невозможно разговаривать. На любое слово у нее тут же был готов отпор. Дом то и дело сотрясался от того, как она захлопывала дверь в свою комнату. «Ненавижу свою жизнь!» — вопила она, и Алиса опрометью кидалась к Интернету читать про подростковые самоубийства, но тут же дочь принималась хихикать с подружками по телефону. Наркотики. Ранняя беременность. Татуировки. От Оливии можно было ждать любого фортеля. Алиса уже почти решила, что Оливии срочно нужен курс интенсивной терапии, когда дочь за два года прошла весь курс старшей школы. Совершенно самостоятельно.

— Это временно, — повторяла ей Мадисон. — Мама, это надо просто пережить.

Мадисон все подростковые страсти-мордасти благополучно успела преодолеть к четырнадцати годам. Теперь она приносила только радость. На нее можно было просто любоваться, когда она спускалась к завтраку, потряхивая гривой волос, лучась свежестью кожи. Она училась на экономическом факультете университета и дружила со своим обожаемым Питом, которого Алиса мало-помалу привыкала считать еще одним сыном. К несчастью, она предчувствовала: не за горами тот день, когда Мадисон разобьет бедняге сердце. Все произошло как-то уж слишком быстро. Вот как будто только что они ехали из роддома с крошечным сморщенным, верещавшим младенцем. А сейчас при ней было все — и длинные ноги, и высокие скулы, и собственное мнение.

— Время летит, — часто повторяла она Элизабет, но та ей не очень-то верила.

Во всем, что касалось вопросов материнства, сестра заделалась настоящим экспертом. Пусть пока у нее в семье не было подростков, все равно она всегда все знала лучше всех. Алисе иногда хотелось сказать: «Сначала доживи до того дня, когда твоя маленькая красавица Франческа станет дрыхнуть до полудня, слоняться по дому в ночной рубашке и рычать на тебя, когда ты напомнишь, что пора бы и переодеться, а то скоро снова вечер».

Но Элизабет было недосуг это слушать. Недосуг, недосуг, недосуг…

После рождения Франчески они с Беном усыновили троих мальчиков из Вьетнама.

Двое из них были родными братьями. У младшего оказалась серьезная астма, и он не вылезал из больницы. Другой сильно заикался, так что ему требовалась помощь логопеда. Франческа серьезно занималась плаванием, а это означало ежедневные тренировки. Элизабет связалась с землячеством вьетнамцев, прошла учебный курс для приемных родителей и, само собой, стала казначеем комитета родителей и друзей школы. Она снова занялась греблей и сделалась тонкой как спичка.

А еще они с Беном завели двух собак, кошку, трех морских свинок и огромный аквариум. Тот тихий, аккуратный особнячок, куда много лет назад приезжала Алиса и где Элизабет по целым дням могла не вылезать из постели, превратился в сумасшедший дом. Через пять минут у Алисы просто раскалывалась голова.

К счастью, сегодня, в День матери, все собирались здесь, а не в бедламе у Элизабет, и Мадисон, незаменимая помощница, собиралась готовить сама.

Спи, Алиса, спи. Несколько часов — и твой дом загудит от людей…

Мама с Роджером объявятся раньше всех. Тут же начнут показывать фотографии с последней встречи на Конвенте исполнителей латиноамериканских танцев, которая прошла в Лас-Вегасе. Как сказала Фрэнни за год до смерти: «У них вся жизнь строится вокруг сальсы». А Ксавьер добавил: «А вот у нас по-другому! У нас вся жизнь строится вокруг секса». После такого заявления Фрэнни не разговаривала с ним целую неделю — она сильно оскорбилась, что он позволяет себе так выражаться при внуках.

Год назад Фрэнни не стало — она ушла тихо, спокойно, во сне. В последние годы жизни она сделалась рьяной поборницей эвтаназии, без конца спорила и мирилась с Ксавьером и писала свой блог. Сотни его читателей со всего мира прислали на похороны цветы и открытки.

Ксавьер тоже сегодня будет. Он заметно сдал после ухода Фрэнни. Устроится в удобном кресле где-нибудь на солнышке и, почти ничего не говоря, будет себе подремывать.

Алиса могла не то что неделями — месяцами не слишком думать о Фрэнни, но сегодня, на семейном торжестве, она знала это точно, представится хотя бы один случай, когда отсутствие Фрэнни больно кольнет ее.

Ох, Фрэнни, нам бы хотелось, чтобы ты жила себе и жила.

Засыпай ты… Ну засыпай же…

Она заснула и снова увидела Джину.

Джина, она, Ник и Майк сидели за большим столом после бурно проведенной ночи.

— Вот интересно, что со всеми нами будет через десять лет, — сказала Джина.

— Поседеем, потолстеем и сморщимся, — откликнулся подвыпивший Ник. — Но, надеюсь, так же будем вчетвером сидеть за столом и вспоминать о том о сем.

— Ах, — вздохнула Джина, поднимая свой бокал, — какой же ты милый, Ник.

— Лучше на яхте, — вставил Майк.

Это был сон или воспоминание?

— Алиса… — сказал кто-то прямо ей в ухо.

Алиса открыла глаза.

Лицо у Ника было помято со сна.

— Тебе что, снилась Джина? — спросил он.

— Я ее звала?

— Да. И Майка тоже.

Хорошо, что не Доминика… К Доминику у него так и осталась легкая неприязнь. Интересно, а Нику хоть иногда снилась Меган? Она подозрительно глянула на него.

— Что? — отозвался он.

— Так, ничего.

— С Днем матери тебя!

— Спасибо.

— Пойду сделаю кофе, — предложил он.

— Хорошо.

Ник закрыл глаза и откинулся на подушку.

Алиса положила руки за голову и задумалась о том, что ей сейчас приснилось. Доминик приснился потому, что вчера они встретились в супермаркете. Он так внимательно разглядывал упаковку зубной нити, будто от этого зависела вся его жизнь. Ей показалось, что он заметил ее первым и не был настроен на их обычный, преувеличенно сердечный, делано-непринужденный разговор, поэтому она поспешила как можно скорее ретироваться в соседний проход.

Теперь было странно даже думать, что когда-то она серьезно собиралась связать с ним свою жизнь. А он женился на другой родительнице из их же школы и, наверное, иногда думал то же самое о ней.

Совсем недавно Мадисон приставала к Алисе с вопросами, что было в тот год, когда они расстались. Вот и вчера она спросила:

— А если бы ты не потеряла тогда память, как думаешь: вы с отцом все равно остались бы вместе?

Алисе было очень стыдно вспоминать, через что они в тот год заставили пройти своих же собственных детей. Они с Ником были еще так молоды, так захвачены собственными чувствами, важнее которых как будто не было ничего на всем земном шаре!

— Ты думаешь, мы вам повредили? — осторожно спросила она.

— Мама, нечего впадать в истерику, — вздохнула Мадисон, подобрав мудрые слова.

Остались бы они вместе, если бы она не потеряла тогда память?

Да… Нет… Скорее нет.

Ей вспомнился жаркий летний день вскоре после рождения Франчески. Ник остановился у дома, чтобы вернуть школьный рюкзак, забытый Томом в машине. Дети плескались в бассейне на заднем дворе, а Алиса, Доминик и Ник стояли на лужайке и вспоминали собственное детство, когда можно было сколько угодно баловаться с поливальным шлангом — расход воды тогда не ограничивался. Алиса с Домиником стояли рядом, а Ник — чуть поодаль.

Почему-то Алиса с Ником начали рассказывать Доминику, как они красили веранду в сорокаградусную жару. Это оказалось катастрофой: краска высохла слишком быстро, вся облупилась и сошла.

— Ты тогда была в ужасном настроении, — вспомнил Ник. — То толкала меня, то начинала ругаться.

И он показал, как она его тогда толкала.

— У тебя, между прочим, настроение тоже было не ахти! — Алиса не осталась в долгу.

— Я вылил на тебя ведро воды, чтобы успокоить.

— А я швырнула в тебя банку с краской, и ты взбесился, начал носиться за мной. Просто чудище какое-то!

Вспомнив все это, они начали хохотать и никак не могли остановиться. Стоило им взглянуть друг на друга, как их одолевал новый приступ смеха.

Доминик сдержанно улыбнулся.

— А вот если бы там еще был ты…

От этого им стало еще смешнее.

Когда они все-таки остановились и вытерли слезы, то она заметила, что тени на лужайке стали длиннее, она стоит рядом с Ником, а Доминик — чуть поодаль, как будто пара — это они, а Доминик лишь зашел к ним в гости. Она заметила печальный отсутствующий взгляд Доминика. Может быть, в эти последние месяцы они все и поняли.

Через три недели Ник вернулся домой.

Смешно, но Ник совсем не помнил этого эпизода на лужайке. Он говорил, что она все выдумала. На его взгляд, перелом произошел на конкурсе ораторов, где победила Мадисон.

— Ты тогда повернулась, посмотрела на меня, и я подумал: «Так! Она хочет, чтобы я вернулся», — говорил он.

Алиса совсем не помнила этого.

— О чем ты думаешь?

Алиса заморгала. Ник стоял в изножье кровати и смотрел на нее.

— Ты вся такая серьезная…

— Об оладьях, — призналась Алиса. — Я очень надеюсь, что они их не испортят.

— А-а… Ничего они не испортят. Мадисон жарит.

Она смотрела, как он открывает шторы и интересуется, какая сегодня погода. Он поднял окно и глубоко, с удовольствием вдохнул. Очевидно, погода получила его полное одобрение. Потом он отправился в ванную, по дороге задрал майку, почесал живот и зевнул.

Алиса закрыла глаза и стала вспоминать те первые месяцы после возвращения Ника.

Иногда было головокружительно легко — снова чувствовать себя счастливой. Иногда бывало, что для этого от обоих требовалось некоторое усилие, попытки, казалось, ни к чему не приведут, и Алиса просыпалась среди ночи, раздумывая, сколько раз Ник причинял ей боль и не лучше ли было остаться с Домиником. Но бывало и другое: они спокойно ловили взгляды друг друга, и все годы радостей и бед, все хорошее и плохое сливалось в одно чувство, которое, она знала, было куда сильней, сложней и подлинней, чем неопределенные чувства к Доминику или даже любовь, которую она испытывала к Нику в первые их общие годы.

Она всегда считала, что то невозможное счастье в самом начале и было вершиной всего, тем чувством, которое они будут стремиться повторить, вернуть, но теперь понимала, как сильно ошибалась. Это было все равно что сравнивать газировку с французским шампанским. Ранняя любовь волнует и кружит голову. Она легкая, игристая. Так любить может всякий. А вот любовь после троих детей, после разъезда и чуть ли не после развода, после того как оба изрядно помучили друг друга и все-таки простили, наскучили друг другу и все-таки сумели удивить, после самого плохого и самого хорошего — вот это и есть настоящая любовь. Это и есть то, что достойно называться этим словом.

Вполне вероятно, что в один прекрасный день она сумела бы полюбить Доминика именно так. Не то чтобы Доминик был «не то», а Ник — «то». С Домиником она вполне могла бы жить счастливо.

Но Ник — это Ник. Он был первым, от него она родила детей. Ему не надо было объяснять, что она имеет в виду, вздыхая: «А без денег жизнь плохая…» У них было слишком много общих воспоминаний. Это было и просто, и сложно.

Когда Оливия пошла в старшие классы, Алиса нашла себе работу консультанта по проведению благотворительных мероприятий. Работа придала их с Ником отношениям некую новизну. Иногда после работы они отправлялись поужинать вместе, и она ощущала, что ее влечет к нему совершенно по-новому. Два профессионала флиртовали за столиком в ресторане. Вокруг них витала атмосфера легкого ухаживания. Оказалось, очень здорово, что их отношения еще могут меняться.

Ник вдруг остановился у кровати, глядя на нее, прижав руку к груди.

— Что такое? — как пружина, распрямилась Алиса. — Боль за грудиной? У тебя болит за грудиной?

У нее был пунктик насчет боли за грудиной.

— Нет, — ответил он с улыбкой и убрал руку. — Извини… Задумался.

— Ну ты даешь! — сердито бросила она, откинувшись на постель. — У меня чуть с сердцем плохо не стало!

Он опустился на колени рядом с ней. Она чуть отвернула его голову со словами:

— Я еще зубы не чистила…

— Да ладно тебе! — ответил он. — Я хочу сказать что-то очень серьезное.

— Вот почищу зубы, тогда и говори свое серьезное.

— Я тут думал… — начал он, не обращая на нее внимания, — я думал, как все-таки хорошо, что ты тогда ударилась головой. Я каждый день благодарю Бога, что Он изобрел степ-аэробику.

— Очень серьезно… — Она улыбнулась. — Очень романтично.

— Спасибо. Стараюсь как могу.

Он опустил голову, а она потянулась, чтобы легко, по-дружески поцеловать его. Она еще не почистила зубы, и ей страшно хотелось кофе. Но поцелуй вышел неожиданно горячим, она почувствовала, как в глазах защекотало от слез, вспомнились сразу все поцелуи: от первого неуклюжего подросткового до официально разрешенного словами «Можете поцеловать невесту», до колкого от щетины, в шоке после всего происшедшего, с красными от натуги глазами после рождения Мадисон, до болезненно-прекрасного, после того как она порвала с Домиником и сказала Нику (тогда, на парковке у «Макдоналдса», когда дети ссорились на заднем сиденье): «Возвращайся домой. Возвращайся, пожалуйста».

Дверь спальни распахнулась, и Ник, широко улыбаясь, одним прыжком очутился у дальнего конца кровати. Мадисон держала поднос с завтраком, Оливия — огромный букет подсолнухов, а Том — подарок.

— С Днем матери! — сказали они хором, как поздравляют с днем рождения.

— Это мы хотим реабилитироваться за прошлый год, — пояснила Мадисон, устраивая поднос у Алисы на коленях.

— Я так и подумала, — сказала Алиса, подцепила вилкой сразу несколько оладий и отправила их в рот. — Ммм, вот вкуснотища-то!

Они могли подумать, что она смакует вкус (черника, корица, сливки — это и правда было чудесно), но она смаковала все это утро, старалась остановить его, сохранить, уберечь до того, как оно, подобно многим другим, перейдет в разряд воспоминаний.

Благодарности

Особая благодарность моим любимым сестрам Жаклин и Николь Мориарти за то, что они прочли первые наброски к этой книге и оставили свои замечания.

Спасибо двоюродной сестре Пенелопе Лоу за советы по медицинским вопросам и подруге Рейчел Гордон за то, что терпеливо отвечала на вопросы о жизни матери детей школьного возраста.

Спасибо моим замечательным редакторам из разных стран мира: Кейт Патерсон и Джулии Стайлс из Австралии, Мелани Блэнк-Шредер из Германии и Лидии Ньюхаус из Великобритании.

Вы очень помогли улучшить книгу «Что забыла Алиса».

~

© Т. Камышникова, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство Иностранка®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Примечания

1

В переводе с английского это имя означает яблоко.

2

«Флэт уайт» (дословно с английского переводится как «плоское белое») — горячий кофейный напиток, встречающийся в Австралии и Новой Зеландии; готовится путем добавления вспененного паром молока в одну или две порции эспрессо и схож с латте.

Content

Лиана Мориарти
Что забыла Алиса

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Эпилог

Благодарности

~

Примечания