Ручий Алексей Викторович

Наркопьянь

О книге

Наркопьянь.

Роман в новеллах. Год издания: 2011, 2015

СОКРАЩЕННАЯ ВЕРСИЯ

Двадцатилетию новой формации и поколению, променявшему

джойстик от «Сеги» на кое-что поинтересней…

Да простят меня невольные участники этой истории за то, что местами художественный вымысел берет верх над истинным ходом происходивших событий…

Начало. (Глава 1)

«Дорога излишеств ведет к дворцу мудрости»

Уильям Блейк

Вначале скажу: НЕ ВЕРЬТЕ ВСЕМУ ТОМУ, ЧТО ВАМ ГОВОРЯТ! ВЕРЬТЕ СЕБЕ.

Хотя и себе не сильно верьте. Ведь самые великие обманщики живут по соседству с нами, где-то внутри нас.

Наркотики, безусловно, вредны, а большинством своим и смертельно опасны, НО… человеку наносят вред не сами наркотики, а его безответственное отношение к ним, и

все эти разговоры о наркотиках ведутся политиканами различного уровня лишь ради того, чтобы скрыть правду об алкоголе. Убрать на второй план, так сказать.

Особый язык – ЯЗЫК ГОСУДАРСТВА. Потому что любое, ЛЮБОЕ государство всегда имеет существенную долю в бюджете от оборота спиртного. Алкоголь – такой же наркотик, как и героин. ПРИВЕТ! – говорит он тебе. (Уходит с неохотой)

Но если взглянуть на суть вещей трезво, то все наши привычки и привязанности – чем они лучше любых других средств, способствующих уходу от столь усердно не принимаемой нами правды. Наша связь с наркотиками и алкоголем как игра, в которой тебе предлагают поиграть на собственную душу. Рискнет отнюдь не каждый. Поговорим о тех, кто все же рискнул.

ПРИВЕТ! – говорит он тебе.

ВЕРЬТЕ СЕБЕ.

Итак, начнем. Но я вас сразу предупреждаю: это будет падение с головокружительной высоты.

ЕСЛИ ВЫ ПРЕДЛАГАЕТЕ ДРУГУ СВОЙ ЛЮБИМЫЙ НАРКОТИК, НИКТО НЕ ДАСТ ВАМ ГАРАНТИИ, ЧТО ОН НЕ ПОДСЯДЕТ И НЕ ПРИДЕТ ОДНАЖДЫ КЛЯНЧИТЬ У ВАС ДЕНЕГ НА ДОЗУ, А РАНО ИЛИ ПОЗДНО НЕ ОБВОРУЕТ ВАС.

ЗАПОМНИТЕ ЭТО.

Поехали.

Просыпаясь во мраке и пытаясь собрать картину мира воедино, я вспоминаю, с чего все началось. Когда я сделал первый шаг по дороге, ведущей в бездну. Я задаю вопросы, но не слышу на них ответов…

Мы пытаемся разобраться в себе, день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Мы становимся злее, эксцентричней, но, в конечном счете, глупее. БЛУЖДАЮЩИЕ НОЧАМИ В ДОЛИНЕ БОЛОТ. Заложники собственных иллюзий…

ЧЕРТОВСКИ БОЛИТ ГОЛОВА.

Тело словно чужое, каждая клетка его трепещет от боли. Во рту пересохло. В животе творится что-то невообразимое, такое ощущение, что там свило гнездо семейство гадюк. Да так оно и есть.

Я ПЫТАЮСЬ ВСПОМНИТЬ.

Самое страшное – просыпаясь с бодуна, вспоминать, а не натворил ли ты накануне чего такого, за что к тебе с минуты на минуту могут вломиться представители закона и закрыть тебя на срок, размеры которого превышает разве что только твоя печень.

***

Я пытался вспомнить, что происходило все эти дни. Память выдавала фрагменты минувшего вразнобой, словно кусочки мозаики: не очень-то лицеприятные факты вперемешку с каким-то совсем уж откровенным бредом. Или все предыдущие дни и были сущим бредом?

Для начала я закатил концерт в отделении милиции, куда попал после того, как пытался сорвать государственный флаг со здания районной администрации. Флаг висел на полутораметровом шпиле на крыше двухэтажного здания. Как я собирался туда попасть?

Ментам я начал объяснять что-то про Зигмунда Фрейда и их (ментов) комплексы. Про их форму и стремление к власти. Я кричал и брызгал слюной. Наверное, я выглядел полным безумцем, если меня даже не стали бить (я слышал, как в соседней камере кому-то методично проходились по почкам, при этом неизвестный мне кто-то кричал: «Братцы, не надо, братцы, не надо… ой, братцы, за что?..)

Отсидев ночь в КПЗ, я расписался в протоколе, получил на руки квитанцию на оплату назначенного мне штрафа и был отпущен восвояси.

Что бы сделал на моем месте любой разумный человек? Ясное дело – пошел бы домой отсыпаться. Но разум – совсем не по моей части.

Купив в близлежащем магазине шесть (или семь?) бутылок пива, я вернулся к зданию милиции и, усевшись на газоне перед ним, принялся их опустошать. Несколько раз мимо меня проходили задержавшие меня накануне менты – и кто бы из них хоть что-нибудь мне сказал! Куда там… Теперь я понимаю, почему Фемиду – богиню правосудия – изображают с повязкой на глазах.

Приговорив пиво, я, наконец, поехал домой, по пути встретил пару знакомых, которых прихватил с собой.

Мы что-то пили. Этикетки, как и тара, к которой они были прилеплены, сменяли друг друга с неописуемой скоростью. Реальность плыла в глазах, заставляя поверить высказываниям некоторых философов о том, что все окружающее нас – иллюзия.

Потом следуют сплошные провалы. Я их называю Черными Дырами. Последнее, что я еще смутно помню, - это то, как ухватившись руками за ограду балкона, я свесился ногами вниз и повис над бездной. Стоило отпустить пальцы – и я отправился бы в полет. В последний – дело происходило на четырнадцатом этаже.

Мне что-то кричали, но я только смеялся в ответ. Я играл со смертью. Я вовсе не собирался умирать. По крайней мере, не раньше того, как окончательно добью свою печень. Я смеялся, смеялся, смеялся… Наверное, я – самый безумный из всех безумцев.

Далее – одни провалы, которые превратились в одну огромную Черную Дыру. Видимо, я поддался на уговоры и вернулся обратно на балкон. И, конечно же, мы пили за мое воскрешение из мертвых… Все – больше ни черта не помню.

АЛКАШУ, КАК И НАРКОМАНУ, ПЛЕВАТЬ НА ТО, РАДИ ЧЕГО ОН ЭТО ДЕЛАЕТ.

УДОВОЛЬСТВИЕ?

Весьма сомнительно. Попробуйте-ка попить неделю-другую – и что получите на выходе – НЕНАВИСТЬ, СТРАХ и ДЕПРЕССИЮ.

ДАЙТЕ-КА МНЕ ЧАШУ ГРААЛЯ – И Я ОСУШУ ЕЕ!

ДО ДНА.

А вы что думали?

АЛКОГОЛЬ ПОЧТИ ВСЕГДА СНИЖАЕТ ВАШУ ВОЗМОЖНОСТЬ ДЕЙСТВОВАТЬ ЗАКОННО!

Божественная комедия. (Глава 2)

«Crede firmiter et pecca fortiter»

(Верь крепче и греши сильнее)

Латинская поговорка

Философ шел по дороге и осмыслял свое существование. Существование напоминало Хиросиму или Нагасаки после американской бомбардировки.

Похмелье. Воистину экзистенциальное состояние. Грани восприятия обострены, а реальность напоминает гнилой кабачок. К тому же болит голова и тем самым существенно осложняет процесс мышления.

Где-то на кромке Я-бытия мелькнула робкая, размытая полупрозрачная мысль: нужно опохмелиться.

От искры да загорится пламя. Философ ухватился за эту мысль как за единственно возможное решение в сложившейся ситуации.

И тут же словно повинуясь его мозговому импульсу, в пространстве прямо перед ним возник круглосуточный магазин. Его витрины, памятуя о только что закончившихся новогодних праздниках, сверкали яркими гирляндами, мохнатились еловыми ветками и глянцево блестели снежинками, вырезанными из фольги. Философ направил свое материальное тело в него, тогда как дух его витал где-то далеко, среди тусклых звезд и осколков разорвавшихся галактик.

Философ взял два пива и пачку сигарет. Продавщица с кислой миной на лице протянула ему покупки, одновременно сметая ладонью с прилавка мятые купюры вперемешку с копеечными кругляками, ее лицо было опухшим, а взгляд померкшим. Праздники прошлись по всем, - отметил про себя Философ и решил поскорее выметаться из этого негостеприимного места.

На улице он сразу же открыл пиво и сделал несколько судорожных глотков. Пиво было теплым и, судя по всему, несвежим, но это не помешало Философу ощутить, как оно потихоньку вдыхает жизнь в его организм. Он достал из пачки сигарету и закурил.

Его дух, поскитавшись по холодным дебрям Космоса, возвращался к нему. И хотя великий грек Платон считал тело могилой для души, именно в теле душа Философа чувствовала себя сейчас наиболее хорошо. Видимо, Платон имел в виду неопохмеленное тело – решил Философ.

Он медленно двинулся в ближайший двор, неся в каждой руке по бутылке пива. Во рту дымилась сигарета. Существование уже не казалось ему таким бесперспективным как некоторое время назад. Воссоединившись, душа и тело обрели надежду.

Посреди двора, в котором очутился Философ, был замерзший пруд, окруженный занесенными снегом скамейками. На одну из них, предварительно смахнув рукой шапку снега, и уселся Философ. Рядом с собой, словно волшебный талисман, поставил бутылки с пивом. Каждому человеку нужен специальный компас, который поможет ему не заблудиться на дорогах Мироздания, - так пусть сегодня им будут они, - подумал Философ.

Ночь была морозная и звездная. Философ посмотрел на небо. Если бог есть, - подумал он, - то почему мне, его отдельно взятому творению, так плохо? Ведь я создан по образу и подобию его… Или ему тоже хуево?

Первая бутылка улетела в снег, и Философ потянулся ко второй. Он порядком замерз, но пока что исходил из того, что здесь все же лучше, чем дома, среди постылых стен и гнетущей пустоты. Он закурил.

Откуда-то из темноты материализовался пьяный субъект, еле стоящий на ногах. Его изрядно качало, и он периодически оступался и проваливался в сугробы. Поравнявшись с Философом, субъект остановился, с трудом повернулся к нему лицом и вперился мутным взглядом.

Философ разглядел его. Это был старый опустившийся алкаш. Алкоголь разъел его лицо, превратив в розовую кашу из потухших глаз, поломанного в нескольких местах носа и седой щетины, в которой потерялись почерневшие потрескавшиеся губы.

-За-закурить не найдется? – наконец изрек субъект.

Философ достал сигарету и, брезгливо морщась, протянул ее алкашу. Интересно, его бог тоже создал по своему образу и подобию?

Алкаш взял сигарету трясущимися руками и тут же попросил огня. Философ чиркнул колесиком зажигалки и нехотя протянул ленточку пламени в сторону навязчивого просителя. Тот сунул сигарету в провал рта и потянулся к рукам Философа.

Некоторое время субъект возился над пламенем, но, наконец, прикурил.

- Что, ищешь точку опоры? – спросил Философ.

Алкаш зашелся в приступе судорожного кашля, потом с трудом выдавил:

- Ага, типа того… а ты чего ищешь?

- Точку сборки, - ответил Философ тоном, означающим, что разговор на этом закончен.

- А-а-а… - протянул алкаш, словно только что сделал для себя какое-то открытие, - ну я пошел…

- Иди, - благословил его Философ.

Алкаш развернулся и, шатаясь и время от времени проваливаясь в сугробы, пошел в темноту. Философ проводил его взглядом и сделал большой глоток пива, затем швырнул пустую бутылку вслед первой. Пива больше не было. Что поделаешь, - материя конечна, - сделал вывод Философ.

Он встал и пошел к дому. Где-то слышались крики и хлопки петард – отголоски недавнего праздника. Пьют, - подумал Философ, - веселятся… а все вокруг катится в тартарары… Или не катится?

По освещенному проспекту мчались машины, иногда проходили люди, большинством своим подвыпившие. Бесполезное движение материи, - подумал Философ, - бесполезное, глупое и никчемное.

Он уже подходил к дому, когда увидел ИХ.

Возле дома Философа была небольшая церковь, и сейчас возле нее толпилось множество народа, у всех в руках были зажженные свечи. Не вызывало сомнения, что там творится какой-то обряд.

Перспектива вновь оказаться дома один на один с собой не очень-то радовала Философа, и он внезапно для себя решил пойти полюбопытствовать, что же такое происходит в церкви.

Приблизившись к храму, он смог разглядеть толпу: это были в основном древние бабушки, набожные в силу своего воспитания и слабого образования, но Философ заприметил и несколько молодых мужчин и женщин с детьми.

Он влился в толпу. Нужно было расставить все точки над i. Поэтому он обратился к ближайшей бабушке, которая показалась ему доброй на вид:

- Извините, а вы не подскажете, что здесь происходит?

Бабушка посмотрела на него как на марсианина.

- Ты чего, сынок? – спросила она. – Рождество ведь…

Рождество? Философ задумался. Он и раньше считал время величиной абстрактной, а в последние дни и вовсе потерял какие-либо привязки к нему. Какое же тогда сегодня число? Шестое? Или седьмое?

Мозг отказывался давать правильный ответ, а впадать в интеллектуальный дискусс со своим внутренним Я по этому поводу Философ не собирался, поэтому просто сказал вслух, словно фиксируя для себя:

- А! Точно – Рождество!

Бабушка отодвинулась от него как от прокаженного.

Внутри церкви творилось какое-то действо, и Философ решил во что бы то ни стало взглянуть на него. Поэтому, недолго думая, он принялся энергично пробираться к входу, расталкивая собравшихся. Те неодобрительно смотрели на него, но молчали.

Наконец он преодолел живой барьер из человеческих тел и оказался в церкви, правда, у самых дверей – дальше протиснуться не представлялось возможным.

Внутри было душно, воняло жженым фимиамом и человеческим потом. У алтаря что-то бубнил священник. Почем опиум для народа? – хотел было спросить Философ, но рассудительно промолчал.

Над алтарем возвышалось здоровое распятие с Христом. Была люлька и фигуры волхвов. Похоже, здесь разыгрывалось представление о рождении Христа.

Тусклый свет церковных светильников раздражал Философа, а нудная речь священника вкупе со скучным действом вызывала зевоту, и он уже было засобирался назад – туда, откуда пришел, то есть на улицу, но тут в толпе почувствовалось заметное оживление.

Философ увидел какую-то чашу, которую передавали в толпе из рук в руки. Каждый пригублял из нее и отдавал соседу, а тот – своему соседу, и так далее, по цепочке.

Вот это уже интересно, - подумал Философ, - а вдруг в ней церковное вино? Еще немного выпить не помешало бы.

- А что это такое? – обратился он к стоявшей рядом с ним древней бабуле, чисто из любопытства.

- Как что? – невозмутимо ответила бабуля, - все пришедшие сюда вкушают Тела Христова.

- Так это тело Христа? – задал Философ следующий вопрос.

- А как же… - причмокнула та, и Философу показалось, что в глазах ее мелькнуло что-то хищническое.

Услышанное повергло Философа в шок.

- То есть вы едите Христа? – обескураженный, задал он вопрос, скорее себе, нежели кому-то еще. – То есть он только что родился, а вы его уже едите, я правильно понял? – последнее он почти прокричал.

На какое-то мгновение в церкви воцарилась полная тишина. Философ почти физически ощутил, как его нечаянный крик повис в воздухе. И тут же почуял неладное.

- Ты что такое говоришь? – запричитала бабка, - богохульник…

И тотчас по церкви пронесся гул:

- Богохульник, богохульник…

Философ почти физически ощутил нависшую над ним угрозу. Где-то на грани сознания возникло и стало материализоваться, набухать, постепенно обретая очертания, когда-то где-то слышанное малопонятное слово: АНАФЕМА.

Толпа обернулась к нему и начала медленно надвигаться.

Философу показалось, что его буравят насквозь раскаленные сверла. Это были их взгляды. Полные ненависти взгляды.

Философ понял, что допустил очень серьезную ошибку. Ошибку, которая будет стоить ему если не жизни, то уж здоровья – точно. И тогда он принял единственно верное решение – бросился наутек. Он не хотел, чтоб его съели как Христа.

Вновь растолкав толпу, он вырвался из церкви и сломя голову рванул через церковный двор. К нему тянулись чьи-то руки, больше похожие на когтистые лапы чудовищ из ночного кошмара, а сзади неслось словно заклинание:

- Богохульник, богохульник…

Он пробежал метров двести и, наконец, позволил себе оглянуться. Погони не было.

Слава богу, - подумал Философ, переводя дух и пытаясь восстановить сбившееся дыхание, но тут же поймал себя на мысли, - богу? Слава БОГУ? Тому самому, из-за которого меня только что чуть не убили? Ну уж нет!

Воистину парадоксален мир. Философ не очень-то верил в бога, но, даже если допустить, что тот существует, причем тогда все эти люди, собравшиеся здесь? Эти чудовища?

Он еще раз бросил взгляд в сторону церкви – изгнав мятежника, толпа вновь погрузилась в свое монотонное действо. Философ почесал затылок. Кажется, он начинал понимать смысл выражения «нищие духом».

Вот ведь чуть не встрял, - подумал Философ, - после такого и напиться не грех. Он достал сигарету и закурил. Потом посмотрел на холодное звездное небо. Небо, которое только что безучастно взирало на то, как его, Философа, чуть не разорвали на куски и не съели.

Философ показал небу кулак и пошел в ту сторону, где ночную тьму прорезали огни круглосуточного магазина.

***

ЗАЧАСТУЮ МИР, В КОТОРОМ МЫ ОЧУТИЛИСЬ БЕЗ НАШЕГО НА ТО СОГЛАСИЯ, НЕ ОЧЕНЬ-ТО НАМ ПО ДУШЕ, И ЕДИНСТВЕННЫЙ СПОСОБ ИЗБЕЖАТЬ ПРЯМОГО СТОЛКНОВЕНИЯ – НАРКОТИКИ ИЛИ АЛКОГОЛЬ.

Мысли. (Глава 3)

«Почему люди скучные бывают вполне счастливы, а люди

умные и интересные умудряются в конце концов отравить

жизнь и себе, и всем близким, думал он».

Эрнест Хемингуэй

Сколько же дней я пил? Месяцев, лет, тысячелетий?

Я просыпаюсь под вечер – разбитый, усталый и одинокий. Я вижу в окно, как огромное безумное солнце катится за крыши домов, оставляя на небе кроваво-красный ожог.

Единственный вопрос, который сейчас мучает меня: почему? Почему я здесь один? Один во всем этом мире. И почему мне так плохо? Я иду на кухню попить воды.

Я открываю кран и жду, пока вода пробежит. Рукой нащупываю стакан на столе рядом и придвигаю его к себе, а сам, не отрываясь, смотрю на струю, бьющую из крана. Она пузырится и, разбиваясь о раковину подобно потоку водопада с множеством брызг, уходит в сливное отверстие. Я думаю о том, что это так похоже на мою жизнь: падение, брызги и один путь – в канализацию.

ВСЕ МЫ ХОТИМ ЧЕГО-ТО БОЛЬШЕГО, ЧЕМ ТО, ЧТО ЖИЗНЬ МОЖЕТ НАМ РЕАЛЬНО ПРЕДОСТАВИТЬ.

Я судорожно пью и ставлю стакан назад на стол. Нетвердым шагом иду к холодильнику. Холодильник так же пуст, как и мое сердце.

Что ж – одеваюсь и иду на улицу. Внешний мир оглушает меня какофонией всевозможных звуков, мешаниной голосов, симфонией вечерних шумов. Мимо проносятся машины, лица людей. Или лица людей-машин? Я не знаю.

Захожу в магазин, покупаю две бутылки дешевого вина, упаковку сосисок и батон. Продавщица смотрит на меня как на привидение. Что ж, она права: привидением я сейчас и являюсь.

Выйдя из магазина, я наталкиваюсь на маленькую девочку лет пяти-шести. Она проносится мимо меня вся в слезах с криками:

- Они меня бросили, они меня бросили…

Я не знаю, кто ее бросил и за что, но слышу в ее голосе бескрайнюю обиду и отчаяние. Мне искренне жаль ее, это ее первое столкновение с одиночеством.

- Они меня бросили, они меня бросили…

Этот мир приручает нас, подобно диким котятам, взращивает нас, одаряет лаской – только для того, чтобы однажды бросить на произвол судьбы. Или вышвырнуть на помойку – кому как нравится. Мы – лишь игрушки в его руках. И мы одиноки. Одиноки так, что единственное наше спасение – смерть. Или иллюзия…

Мы ищем подобных себе – тех, кого мы хотим любить, окружать заботой и вниманием, - с одной лишь целью: уйти от одиночества, сбежать из цепких когтей пустоты, что свила свое гнездо внутри каждого из нас. Мы неспособны сделать другого человека счастливым, ибо сами несчастны. Мы можем подарить ему лишь иллюзию. И сами поверить в нее. Наша жизнь иллюзорна, но нам зачастую не хватает смелости признать это.

Я возвращаюсь домой, погруженный в эти тяжелые раздумья. Еще одна блуждающая в темноте душа. Брошенная всеми.

И я знаю, что я буду сегодня делать. И завтра, и послезавтра…

Я буду пить.

Грязная история. (Глава 4)

«Как ни теряй голову, при скорости двести в час

любовь отступает на задний план».

Франсуаза Саган

Почему размеренной обеспеченной жизни некоторые люди предпочитают алкоголь или наркотики? Можно дать тысячу ответов на этот вопрос, но далеко не факт, что хоть один из них окажется верным. Возможно, их просто не устраивает размеренная обеспеченная жизнь. По крайней мере, Ботаник склонялся именно к такой точке зрения.

Ботаник был в своем роде уникумом. Ему довелось целых три раза учиться на первом курсе биологического факультета, но ни один из них так и не закончился преодолением Рубикона, то есть переходом на следующий курс. И дело было вовсе не в том, что Ботаник был неспособен к учебе, просто как-то не срасталось – и все.

Ботаника интересовала жизнь во всем многообразии своих форм, именно поэтому он и выбрал предметом своего изучения биологию, но, как только начинался очередной семестр, научные изыскания Ботаника сводились главным образом к изучению различных форм похмелья. И он ничего не мог с этим поделать, ибо было в этом что-то глубоко иррациональное, что-то такое, что не вписывалось в рамки ни одной известной ему теории.

Утро часто заставало Ботаника в столь печальном состоянии, что он каким-то внутренним совершенно бессознательным чувством, никак не связанным с деятельностью рассудка, осознавал: смерть наступает гораздо раньше того, как особь прекращает свое биологическое существование. Он умирал почти каждое утро.

И в первую очередь это касалось окружающего мира и людей. Они как бы уходили на второй, рассеянный план, исчезали что ли, и ты для них тоже – был не больше, чем привидением. Взаимное исключение – так это можно было назвать.

Вот и сегодня все игнорировали Ботаника, словно тот давно уже умер, и единственное, что отягощает окружающих своим присутствием, - лишь его труп.

Ботаник попытался это как-то осмыслить. Мысли на секунду собрались в комок и тут же разлетелись, как ворох сухой листвы, поднятый ветром. В глазах зарябило, Ботаник почувствовал, как судорога прошлась по его телу. Одна за другой умирали несчастные клетки его многострадального организма.

В первую очередь игнорировала Ботаника его девушка – по крайней мере, так ему показалось. Когда он смог встать и вышел на кухню, она вместо того, чтобы предложить ему хотя бы кофе (о пиве он и не мечтал), посмотрела на него как на пустое место, и ушла в комнату.

Что это с ней? – подумал Ботаник, провожая ее взглядом. Мы поссорились?

Каждое утро Ботаник задавал себе вопросы, на которые не мог найти ответа (что я натворил вчера? неужели это был я? это точно было вчера? и т.п.).

Возможно, я угодил в параллельный мир, - решил Ботаник.

Вообще-то он не был сторонником эзотерики, но долгие запои утвердили его в убеждении – параллельные миры существуют (особенно это касалось тех случаев, когда он просыпался с бодуна в незнакомых ему местах, среди незнакомых людей, не помня ни нынешнюю дату, ни кто он, ни что он, ни как сюда попал). Во всяком случае, в том состоянии, в котором пребывал сейчас Ботаник, идея о параллельном мире не казалась такой уж фантастической.

Ботаник обнаружил на столе пачку сигарет и, выудив дрожащей рукой из нее одну, закурил. По кухне поползли клубы табачного дыма. Черт, что же все-таки вчера произошло?

Вспомнить не удавалось. Ботаник посмотрел на улицу через окно: по ту сторону грязного стекла серой кляксой расплывался пасмурный февральский день.

- Перекати мое тело, мама, - я обезвожен насквозь, - глухо пропел Ботаник.

Внутри зашевелился и полез наружу тяжелый комок горестных мыслей, Ботаник еле сдержал его. Скрученный спазмом пищевод выстрелил резкой болью, от которой Ботаник сморщился. Мое биологическое тело действительно умирает, - обреченно констатировал он.

Сигарета в его руках давно уже превратилась в изогнутую полоску пепла, Ботаник швырнул ее в раковину. За окном заорала одинокая ворона, ее надтреснутый голос долетел до Ботаника чистейшим сгустком печали. Он уронил голову на руки, пряча лицо в потных ладонях. Ему было очень плохо. Он был солдатом разбитой армии, оказавшимся на территории врага.

Дверь в кухню с грохотом распахнулась, словно по ней от души саданули ногой. Этот грохот отдался в мозгу Ботаника очередной порцией боли. Он нехотя оторвал лицо от ладоней и поднял голову.

На пороге стоял Ефрейтор, сжимавший в каждой руке по полуторалитровой бутылке пива. На его лице застыло миссионерское выражение.

- Здорово, солдат! - прокричал, как показалось Ботанику, Ефрейтор, - что помираешь?

Ботаник чуть повел головой.

- Ну, это мы сейчас поправим, - усмехнулся Ефрейтор, проходя в кухню, - да… дал ты вчера джазу…

Ботаника обожгла неприятная мысль: он что-то знает. Что-то такое нехорошее, что творил накануне Ботаник. Он воззрился на Ефрейтора. Тот уселся на подоконник, открыл одну бутылку (другую бережно поставил рядом) и, сделав несколько глотков, протянул ее Ботанику, сам же полез в карман за сигаретами.

Ботаник глотнул из бутылки, не сводя глаз с Ефрейтора. Тот прикурил от зажигалки и теперь смотрел в окно, изредка затягиваясь. Ботаник глотнул еще и тоже достал сигарету.

- А что вчера было? – осторожно спросил он.

Ефрейтор выпустил облако дыма, потом протянул руку за бутылкой, Ботаник передал ее ему.

Ефрейтор надолго присосался к бутылке, Ботаник наблюдал, как судорожно ходит его кадык. Наконец, Ефрейтор оторвался, затянулся и посмотрел на Ботаника, ухмыляясь:

- Ты что, вообще ничего не помнишь?

Ботаник принял из его рук бутылку, глотнул пива и отрицательно помотал головой:

- Не-а…

- Ну ты даешь!.. - изрек Ефрейтор. – И что, Алиска тебе ничего не сказала?

- Нет… Она, похоже, вообще со мной не разговаривает.

Ефрейтор засмеялся:

- Да уж… Неудивительно, что не разговаривает, ха-ха-ха…

- Почему? – Ботаник еще глотнул пива. Похоже, дело принимало серьезный оборот.

Ефрейтор засмеялся еще громче:

- Ха-ха-ха… ты… ха-ха-ха… ты…

- Что я? – нетерпеливо спросил Ботаник.

- Ты… ха-ха-ха… ты… - Ефрейтор заходился в припадке смеха, - ты… ты… ты ж насрал в ее комнате, - наконец выдавил он и вновь принялся смеяться.

- То есть? – Ботаник недоумевал, - В каком смысле насрал?

Ефрейтор выхватил из его рук полторашку, сделал несколько глотков, потом отдышался и, наконец, приняв серьезный вид, сказал:

- В прямом… ты реально наложил кучу посреди ее комнаты.

Услышанное повергло Ботаника в шок. Он всерьез начинал полагать, что превратности запоя вынесли его в какую-то иную Вселенную, где события и факты были ему абсолютно неподконтрольны, более того – так или иначе направлены против него.

- Ты хочешь сказать, что я произвел акт дефекации на полу ее комнаты?

- Именно, - Ефрейтор сделал пару глотков и передал бутылку Ботанику, - это я и хочу сказать… Нет, я, конечно, сам не видел, но Алиска…

- Что Алиска?

- Да ты бы видел ее лицо с утра… - Ефрейтор усмехнулся. Потом решил пояснить – Сижу я, значит, здесь часов так в шесть утра… все разбрелись, я пиво пью в гордом одиночестве, и тут врывается Алиска с перекошенным таким лицом… ну, думаю, - что-то случилось не иначе, ну и спросил в чем дело…

- И она?

- Ну, она и рассказала, - Ефрейтор сунул в рот очередную сигарету и закурил, - мол ты ночью проснулся, встал с кровати, вышел на середину комнаты, спустил трусы и принялся… как бы это сказать… испражняться, вот… а потом еще и кофточкой ее подтерся – она на стуле висела…

ЭТО ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ МИР! ЭТО ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ МИР! ВСЕ НЕВЗАПРАВДУ. ИЛИ ВЗАПРАВДУ? ЧЕРТ ЕГО ЗНАЕТ.

- Во, бля… - только и сказал Ботаник.

- И не говори, - подтвердил Ефрейтор, - Алиска, конечно, все сразу убрала, но неудивительно, что она с тобой теперь не разговаривает. Странно, что ты вообще ничего не помнишь…

- Не помню… - кивнул головой Ботаник. – Вообще ничего не помню…

- Да ты не парься, - хлопнул его ладонью по спине Ефрейтор, - бывает… У нас в армии… хотя, впрочем, не будем… На вот лучше пивка попей, - и он протянул ему ополовиненную бутылку.

Ботаник надолго припал к горлышку. Вообще-то он не был сторонником эскапизма, но сейчас… сейчас ему хотелось оказаться где-нибудь далеко отсюда, где угодно – хоть в центре готовой вот-вот взорваться сверхновой – но лишь бы не здесь…

Когда он оторвался от бутылки, он почувствовал, как в организме происходят приятные перемены. Словно бы ему удалось вырваться из цепких лап неминуемой смерти. Каждой клеткой своего тела он чувствовал, как к нему возвращается жизнь.

- Да уж… - выдохнул Ботаник. – Грязная вышла история.

- Что грязная – это точно, - улыбнулся Ефрейтор, принимая из его рук бутылку с остатками пива.

Они помолчали. Ботаник осмыслял масштабы содеянного. Не то чтобы его мучила совесть, нет – он вообще считал совесть пережитком темного религиозного прошлого, а ее редкие угрызения – проявлениями алкогольной депрессии, - но сегодня ночью он превзошел себя самого. Интересно, что бы это значило с точки зрения фрейдизма?

- Слушай, - прервал его размышления Ефрейтор, - у нас еще целая бутылка пива, пойдем на улицу – освежимся, там и выпьем…

Что ж, если и бежать, - решил Ботаник, - то хоть с пивом. И свежий воздух мне бы не помешал. После всего услышанного…

И он согласился.

ОШИБКА БОЛЬШИНСТВА ПОХМЕЛЯЮЩИХСЯ ЛЮДЕЙ: ОНИ ДУМАЮТ, ЧТО СМОГУТ ВОВРЕМЯ ОСТАНОВИТЬСЯ.

***

- Yersinia Pestis нашего разума… - прошептал Ботаник, швыряя пустую бутылку в кусты. Какая по счету она была сегодня? Черт его знает…

Смеркалось, короткий зимний день уходил в небытие, погружая мир в пьяную дрему. Они пили весь день, не остановившись на том, что принес с утра Ефрейтор. У Ботаника слегка рябило в глазах.

- Чего? – воззрился на него пьяный Ефрейтор.

- Ерсиния Пестис, твою мать… бактерия, которая вызывает чуму, - пояснил Ботаник.

Еще один день промелькнул мимо – как не бывало. Еще один глупый момент времени. Кусочек бессмысленной жизни.

- Эт… это ты к чему? - с трудом сформулировал вопрос Ефрейтор.

- Да так, - отмахнулся Ботаник, - в том смысле, что, если не вздернут меня на первом попавшемся столбе, - вздернусь сам.

- Пиздец, - коротко проронил Ефрейтор в ответ.

Они помолчали. Ефрейтор достал сигарету и закурил. Потом нарушил тишину:

- Слушай лучше – у нас в армии история была. Татарин у нас один служил, Саитбаев его фамилия. Здоровый такой был. Так вот уселся этот Саитбаев как-то в сортире на очко и принялся онанировать. А тут сержант заходит – его замок, в смысле заместитель командира взвода, и случайно прям в ту кабинку, где он сидит, ломится. А там же защелок нет… Ну и видит, значит, сержант мастурбирующего Саитбаева. Смотрит на него, а тот на него. Сержант и спрашивает:

- Ты чего делаешь, дрочишь что ли?

А Саитбаев ему невозмутимо в ответ:

- Во-первых, не дрочу, а снимаю половое напряжение, товарищ сержант, а, во-вторых, закрой дверь, сука, отвлекаешь…

И Ефрейтор засмеялся. Ботаник тоже улыбнулся. Потом спросил:

- А ты это к чему?

- Да так… - ответил Ефрейтор. – Просто вспомнилось.

На улице зажгли фонари, их тусклый свет разлился по грязным клочковатым сугробам, похожий на лужу блевотины.

- Да уж… - сказал Ботаник, размышляя вслух. – В мире много всего непонятного…

- Например? – спросил в ответ Ефрейтор.

- Например, сам этот мир, - коротко изрек Ботаник.

- Ну, ты хватил… – Ефрейтора слегка качнуло. – Ты, кстати, домой-то собираешься? А то что-то холодать стало.

- Что-то стало холодать – не пора ли нам поддать? – усмехнулся Ботаник. – Не знаю, если честно… после всего случившегося… мне кажется, Алиска не очень-то захочет меня видеть.

- Тогда пойдем ко мне, - предложил Ефрейтор, - у меня целая кровать свободна.

- Хотел бы я быть свободен, как эта кровать, - улыбнулся Ботаник, - но увы… Ладно пойдем.

- Только пивка надо с собой захватить, - подытожил Ефрейтор, - у тебя деньги есть?

- Да что-то, вроде, оставалось.

- Значит, решено – идем ко мне, - Ефрейтор сунул руки в карманы своей шинели, которую, равно как и прозвище, носил с самых армейских времен, - Пошли?

- Пошли.

И они пошли, оставляя позади неуютную февральскую ночь и прокладывая себе путь вперед далеко бегущим запахом перегара.

***

Ты можешь родиться красивым и умным, стать образованным и богатым человеком, но это не дает тебе гарантии того, что твоя жизнь будет хоть сколько-нибудь интересна и понравится тебе самому, вот поэтому мы и ищем грань, за которой начинается Хаос. В этом мы похожи на леммингов, подбирающих подходящий и приемлемый способ скорого самоубийства. Так интересней – вот и всего.

ТЫ ВЕДЬ ХОЧЕШЬ ПОИГРАТЬ НА НЕРВАХ РЕАЛЬНОСТИ?

ПРИЗНАЙСЯ, А?

Скорость. (Глава 5)

«Русские привычки не приносят счастья».

Эдуард Лимонов

- Есть одна тема, - говорит Философ, заваривая коричневую гашишную плюшку на сигарете в самодельном бульбуляторе – пластиковой бутылке из-под лимонада с проплавленным в ней отверстием. Густой дым внутри бульбулятора при этом плавно поднимается к горлышку.

Мы сидим у него дома и курим гашиш. За окном сгустились мерзлые февральские сумерки.

- Что за тема? – спрашиваю его я.

Вообще Философ горазд на различные выдумки – вроде, как срубить денег, совершенно не вкладываясь при этом, есть у него такой сомнительный талант.

Вот одна из его схем для примера. Философ вывешивает в Интернете объявление, типа работа на дому со сдельной оплатой – ну там засовывать вкладыши в коробки с лазерными дисками или что-нибудь в таком духе. Короче, вариант для жирных ленивых сучат или тех, кому уже совсем некуда деваться, ибо никуда на работу не берут.

Так вот суть в том, что эти ребята из Интернета звонят Философу, он обговаривает с ними условия работы, потом говорит, что человек ему подходит и он его берет. Ждите вкладышей, но… за этим следует предложение оплатить услуги курьера по доставке этих самых вкладышей на дом клюнувшей рыбке. Всего-то сто рублей – мелочь какая. Можно перевести на электронный кошелек Философа. Чувак ведется и переводит, ведь сто рублей – не деньги. Конечно, курьер к нему никогда не приедет, а Философ деньги быстро пустит в оборот – на тот же гашиш хотя бы.

Самое забавное, что в этой стране непуганых идиотов из ста человек, хоть двадцать да поведутся и деньги зашлют. А уж морочиться по поводу того, что тебя кинули на сто рублей, никто не станет. Но сто на двадцать – это уже две тысячи. А Философ мыслит в промышленных масштабах. В нем вообще, пожалуй, умер великий махинатор. Но это – лирическое отступление.

- Тема простая, - отвечает Философ, протягивая мне бульбулятор, помутневший от гашишного дыма, - летом выходишь на Невский, ну там пивка себе берешь и гуляешь туда-сюда – в общем, типа наслаждаешься жизнью. – Я вдыхаю дым и возвращаю бульбулятор Философу, он принимается заваривать плюшку себе. – Ну и по ходу дела, - продолжает Философ, - знакомишься с двумя какими-нибудь девчонками, желательно помоложе и поглупее. Садишься им на уши и слово за слово – приглашаешь в ресторан.

- Ага, - говорю я, - так они и пошли.

- Пойдут, - Философ прерывается и вдыхает в себя порцию каннабиольного дыма, молчит, потом выдыхает и продолжает, - какая девчонка не хочет в ресторан? А тем более малолетняя дура… Ну, вот, значит, идем мы в ресторан, там заказываем себе всего самого крутого и дорогого, бухла там, жратвы разной, - все это едим-пьем, болтаем с девчонками о том о сем, а под конец сруливаем, причем маза простая: один, вроде как выходит позвонить по телефону и пропадает надолго, второй как ни в чем не бывало беседует с девчонками дальше, потом вдруг начинает проявлять признаки беспокойства за своего товарища, в конце концов, выходит на минутку посмотреть – не случилось ли с ним чего – ну и не возвращается, конечно. Девочки сидят, ждут, а потом вдруг осознают, что их кинули и что они попали на солидную сумму денег. А мы с тобой сытые и пьяные спокойно идем проворачивать этот трюк дальше. Только делать это летом надо, чтоб одежду в ресторанный гардероб не сдавать, на вешалки не вешать – палево…

- Идея интересная, - говорю я ему со смешком, - но для этого надо, как минимум, дождаться лета.

- Да уж, - вздыхает Философ, - заебала уже эта зима. Хотя имеется у меня в разработке еще одна тема…

- Еще одна? – переспрашиваю его я, готовясь услышать еще одну захватывающую историю о том, как разбогатеть двум великовозрастным лентяям.

- Пойдем, за пивком сходим, - отвечает Философ, - я тебе по дороге расскажу.

Мы отставляем в сторону бульбулятор и начинаем собираться.

Я надеваю свою видавшую виды армейскую куртку из секонд-хенда и натягиваю говнодавы со стоптанными подошвами. Легкий дымок гуляет внутри моей черепной коробки, навевая яркие красивые фантазии. Кто сказал, что окружающий нас мир – не очередная наркотическая иллюзия?

Мы спускаемся вниз на лифте, Философ рассказывает что-то про знакомого барыгу, который как-то пережрал грибов и после этого сошел с ума. В смысле он и до грибов был не совсем в себе, но нынче ушел в свой собственный микрокосм вообще с концами, отгородился от внешнего мира и круглые сутки играет в компьютер. Почти не ест и на улицу не выходит. К тому же на районе у него осталась куча долгов, и некоторые люди очень хотели бы его видеть. А ему плевать – у него мало того, что телефона – даже звонка входного нет. Так что в дверь его квартиры сколько не стучи – все без толку, и пацану все до лампочки. Такие дела.

Мы выходим из парадной и следуем к магазину – благо он под боком, в соседнем дворе. Тусклые фонари разливают свой блеклый свет по грязным сугробам. Где-то играет приглушенная музыка.

У магазина к нам подходит какой-то замызганный алкаш и просит помочь ему деньгами.

- Бог поможет, - коротко отвечает ему Философ и показывает рукой на церковь, которая находится неподалеку. Мы смеемся. Каждый сам хозяин своей судьбе.

Берем пару бутылок пива и пару булочек с маком. Есть после гашиша хочется сильно.

На кассе вытряхиваем из карманов мелочь и помятые десятки и, расплатившись, выходим на улицу. Все тот же алкаш порывается двинуться в нашу сторону, но, увидев, что это снова мы, оставляет свои намерения.

- Давай на улице постоим, - предлагает Философ, - а то дома надоело уже сидеть.

- Давай, - отвечаю я, открывая пиво.

Философ тоже откупоривает свою бутылку посредством зажигалки и делает большой глоток. Потом достает из кармана сигареты и закуривает.

- Короче, - говорит он, - прознал я тут одну тему про песню без слов…

- Про что? – переспрашиваю его я.

- Ну, песня без слов – ночь без сна, Цой типа так пел… про скорость, короче.

Философ – человек-загадка и говорит сплошными ребусами. Придумал тоже – песня без слов, Шерлок Холмс голову сломает.

- И что?

- Ну, типа как ее самому можно получить. У меня вот и рецепт есть. – В подтверждение своих слов он выуживает откуда-то из недр своих карманов сложенный листок и протягивает мне.

Я разворачиваю листок и смотрю, что там написано. Какая-то распечатка из Интернета с искрометным названием Винт-FAQ. Идет перечисление веществ и их соединений. Эфедрина гидрохлорид, кристаллический йод, красный фосфор и тому подобное – вроде задачки на лабораторной по химии. Вечно у Философа голова работает в сторону откровенного криминала. Как, впрочем, и у всех мыслителей всех времен.

- И что, думаешь, получится? – спрашиваю его я. Вообще всякие химические эксперименты мне нравятся с детства, с тех пор, как в седьмом классе я сделал самопал и изготавливал для него кустарный порох.

- Без веры, брат, ничего не получится, - глубокомысленно отвечает Философ, - это тебе в том строении подтвердят, - и он вновь указывает на церковь.

- И каковы масштабы затеваемого производства? – перехожу я сразу к конкретике.

- О, брат, масштабы наши – вся Вселенная, если можно так выразиться, - он улыбается, - а вообще надо бы попробовать, можно сначала и для собственного пользования изготовить, чтобы не травиться всякой херней с улиц, а уж потом…

Что будет потом, я знаю. Все проекты Философа действительно носят планетарные масштабы. Я в этом не раз убеждался.

- А реактивы?

- Я знаю пару мест, где их можно попробовать раздобыть, а вообще есть же, наверное, фирмы, которые их для всяких лабораторий продают. Кто-то же спиды делает, значит, где-то и реактивы берет.

- В принципе, можно попробовать, - говорю я, - хотя бы ради эксперимента.

- Вот именно, - Философ бросает истлевший окурок в сторону, - ради эксперимента. Эмпирика – великая вещь! Ладно, пойдем домой – что-нибудь по зомбоящику посмотрим, и спать – завтра приступим к поискам.

План у нас есть, и мы приступаем к его реализации. Производство наркотиков – интересная затея, как на нее не посмотри. Во-первых, есть чем убить время, которого у таких разгильдяев, как мы с Философом, - вагон и маленькая тележка, во-вторых, на этом можно поднять денег. Кто имеет что-то против торговли наркотиками? Сделать шаг вперед. Вот только вряд ли кто выйдет. Призадумайтесь. Нам каждый день подсовывают какую-нибудь отраву – включите телевизор и поймете, о чем это я. Так-то вот.

С утра мы идем на знакомый рынок. Там, вроде как, есть ларек с реагентами. После долгих поисков мы его все-таки обнаруживаем. Правда, содержимое прилавка оставляет желать лучшего – это набор для школьника, практикующегося на всяких химических приколах, нам же нужны ингредиенты для коктейля Молотова – не меньше. Но кое-чего удается прикупить.

- Бля, а ведь, если подумать, - говорю я Философу, - мы с тобой собираемся нарушать закон.

- И не раз, - подытоживает Философ, улыбаясь.

Честно говоря, никогда не испытывал приязни к закону. Как-то нам с ним всегда было не по пути. Всю свою жизнь, сознательно или нет, я делал что-то, идущее с ним в разрез. Хотя, говоря по существу, закон – вообще странная штука. Он, как ни странно, запрещает все то, что так по нраву человеку. Убийство, воровство, сексуальные извращения – все это появилось задолго до того, как придумали письменность и правоохранительные органы.

Философ предлагает заглянуть на почту.

- Это еще зачем? – спрашиваю его я.

- Нам нужен телефонный справочник, брат, - отвечает он, - такая книжка, где записаны телефоны и адреса, типа Желтых страниц.

Идея понятна. Нужно использовать достижения информационной цивилизации для нашей террористической деятельности по максимуму. Мы топаем по грязно-коричневому февральскому льду, потягивая сигареты. Понурый засыпанный снегом мир взирает на нас глазами человека, давно и навсегда потерявшего всякую надежду на солнечные дни.

Почта – вечное столпотворение каких-то людей, которым, как, впрочем, и мне с Философом, нечем заняться. Но у нас хотя бы есть цель. Или план, как хотите.

Мы протискиваемся сквозь толпу к столам, заваленным всякими бланками и книгами. Там и разыскиваем потрепанный справочник с телефонными номерами. Философ принимается его листать, а я достаю блокнот и ручку.

Философ с задумчивым видом перелистывает страницы, изредка произнося названия, адреса и телефоны. Я записываю. К нам подходит какой-то мужик с красным обветренным лицом. По виду – псих полный.

- Во-во, - говорит он, как-то неприятно щурясь, - все проебываются… пахать бы им, бля, на заводе… а они все ползают, ищут чего-то… шарятся… пьют, блядь, водку без просыху… бога в вас нет…

Вроде, не пьяный. Наверное, просто ебнутый. Еще один чудик в этом потерявшем рассудок мире.

- Иди, мужик, не томи душу, - говорю ему я, указывая на выход. Философ вообще игнорирует эту безумную особь хомо сапиенс.

Мужик направляется мимо нас к выходу, бубня себе под нос:

- Креста на них нет… ироды…

Одним словом псих. Или алкаш какой-нибудь. Или, что еще страшнее, алкаш в завязке. Нет хуже алкоголика, чем завязавший алкоголик. Это что-то вроде клоуна без цирка. Или пожарника, дрейфующего на льдине в открытом океане.

Запасшись впрок адресами и номерами телефонов, мы выдвигаемся на охоту.

Первая контора – глухо как в танке. Свет в зарешеченных окнах не горит, дверь заперта. Похоже, переехали. И, видимо, давно. Однако Философ не унывает.

- Давай, выпьем пивка, - говорит мне он.

От таких предложений не отказываются. И уже через десять минут мы сидим в близлежащем замерзшем сквере на заиндевевшей скамейке и тянем пиво. Людей здесь мало, а те, что есть, - какие-то серые и мутные. Похожи на привидения.

Философ рисует мне радужные перспективы нашего будущего бизнеса. Я отношусь ко всему этому несколько скептически, но меня подогревает азарт. Это что-то вроде игры в казаки-разбойники. Заняться нам, в конце концов, все равно нечем.

- Затраты минимальные, - говорит мне Философ, - а результаты максимальные. Схема идеальная, как ни крути.

- Мы пока что не сильно продвинулись в этом деле, - выдвигаю я антитезис.

- Мы только начали, брат. Дорогу осилит идущий.

Что ни говори, а оптимизма Философу не занимать. Хватит на двоих. И это при том, что в последнее время он пребывает в полосе хронического невезения.

Хотя везение – безусловно, вещь относительная. Ты можешь иметь машину, счет в банке, а потом в одно прекрасное утро тебе на голову упадет кирпич – и пиши-пропало. Мы не застрахованы ни от чего. В том числе и от неожиданного счастья.

Я делаю глоток пива. Смотрю вокруг. Унылый февральский пейзаж. Люди, изредка снующие туда-сюда. Пришибленные, придавленные грузом житейских проблем. Потерявшие душу в этом беспощадном городе. Привыкшие вставать рано утром и идти на работу, а поздно вечером возвращаться домой. Живущие на тошнотворном отрезке дом-работа-дом. И не знающие иных измерений.

Я понимаю, что, в общем-то, Философ прав: уж лучше быть наркодилером и каждый день рисковать быть прихваченным за жопу соответствующими органами, чем спускать свою жизнь в унитаз таким вот образом. Наверное, мы – последние романтики в этом загнившем мире, а наркотики и алкоголь – это что-то вроде барокамеры, нашей секретной комнаты, в которой мы прячемся от него. Мы – дети, скрывающиеся от взрослых, потому что мы не хотим быть взрослыми, потому что мы не хотим отравлять свою беззаботную жизнь взрослением со всеми вытекающими отсюда последствиями: неизбежным цинизмом и душевной пустотой.

Мы бросаем пустые бутылки в урну, почти доверху забитую мусором, и продолжаем поиски. Философ насвистывает «Кукушку» Цоя. Просвистеть деньги согласно народному поверью он не боится – их просто нет.

Нам повезло: во второй конторе жизнь пока теплится. Мы заходим и осматриваемся. Ничего особенного – серый офис со скучающими людьми, одного взгляда на которых достаточно, чтобы испортить настроение на весь день. Какая-то тетка со строгим лицом, похожая на школьного завуча, обращает на нас внимание и спрашивает:

- Вам чего, молодые люди?

Я молчу. Философ мнется, потом отвечает:

- Нам бы соляночки…

- Чего? – переспрашивает тетка.

- Ну, кислоты соляной. Продаете такую?

Тетка хмурится. Заметно, что внутри ее черепа происходят какие-то механические коловращения. Потом задает очередной вопрос:

- А вам зачем?

- Ну… - Философ думает, что бы такое сказать, но тут ему на помощь прихожу я:

- Да понимаете, такое дело… У нас двойки за контрольную по химии, вот. Учитель сказал, что поставит нам тройки, если мы ему банку соляной кислоты в лабораторию купим.

- Так и сказал? – вновь переспрашивает тетка.

Я пытаюсь понять, насколько она поверила тому, что я только что сказал, так как на школьников мы при любых раскладах похожи разве что с очень большой натяжкой.

- Так и сказал, - пытается подыграть мне Философ.

- Да-а-а, - тянет тетка. Потом берет ручку и что-то рисует в тетради, лежащей перед ней. – А вы вообще понимаете, что соляная кислота – это наркотический прекурсор?

- Пре… чего? – спрашивает с невинным видом Философ.

- Прекурсор, - невозмутимо отвечает тетка, - так что продать вам ее я никак не могу.

- Ну, нам же надо, - пытаюсь я пробиться к ее сердцу сквозь жесткую скорлупу стервозного характера, подогретого надвигающимся климаксом, - родителей не хочется расстраивать…

- Нет, - говорит тетка, давая понять, что разговор на этом закончен, - вот вам наш номер телефона, пусть ваш учитель мне позвонит – тогда я, может, что-то вам и продам, а так – нет. Она протягивает бумажку с номером, я нехотя беру.

Вот так. Разговор окончен и любые доводы бесполезны. Мы с Философом уныло капитулируем.

- Пиздец, - коротко резюмирует Философ на улице. Потом достает сигарету и закуривает. Я молчу. Что тут можно сказать? Не повезло. Всему виной прекурсоры – вот мой личный вывод.

Идем дальше. Адресов еще много, и мы не собираемся останавливаться на достигнутом. Хотя энтузиазма после нашего провала поубавилось даже у Философа.

И все-таки счастье в жизни есть. Потому что в следующей фирме нам на удивление легко выписывают какую-то квитанцию на получение химикатов. Правда, надо с ней топать на склад. Склад, судя по описанию, находится где-то у черта на куличках. Но это все же значительный прогресс. Вот так. Философ от радости чуть ли не светится, словно его самого пропитали каким-то особым соединением.

Мимо громыхает трамвай. Небо хмурится, готовясь упасть на город и придавить его своей тушей. Хуже февраля может быть только февраль. Конец зимы, когда кажется, что все силы природы на исходе и она бьется в конвульсиях, задушенная бесконечной зимой. Оптимизма это точно не прибавляет.

Склад. Нужно его найти. Легко сказать – мы с Философом блуждаем по промзоне уже минут сорок, но пока безуспешно. Бывший химический завод, не сумевший пережить экономических реформ и передела собственности. Ржавые металлические ангары, какие-то полуразрушенные бараки, хмурые гастарбайтеры, ковыряющиеся возле бетономешалки. И сгущающиеся сумерки, в которых тает короткий день и вместе с ним тает надежда вообще что-то отыскать.

Я смотрю по сторонам и думаю, что мы вообще здесь делаем? Что мы делаем в этом неуютном замерзшем мире? Ищем кайфа – этакого эквивалента счастья? Или чего? Я думаю, что мы идем к пропасти. Ага, именно к ней.

И еще я думаю, что мы идем к пропасти, но скорее всего до края не дойдем. Нас потянет назад, к магниту бытия, к спокойной жизни и медленному старению. Мы станем менеджерами, ваяющими свое светлое корпоративное будущее. Через несколько лет мы забудем, как строили планы стать местными наркобаронами в своем микрорайоне. Забудем, как ненавидели всех этих офисных мудил. Да, ведь все так и будет. Но сейчас мы здесь. Пока еще здесь. И мы ищем этот гребаный склад.

Мы находим его тогда, когда вокруг уже не видно ни зги. Ржавая металлическая дверь. Тишина. Похоже на кадр фильма ужасов. Стучимся – звук при этом эхом уносится по закоулкам умершего завода. По коже бегут мурашки.

Никто не открывает. Стучимся снова. Тот же результат. Отчаявшись вконец, собираемся уходить. Внезапно дверь скрипит, и из-за нее показывается заспанная тетка в халате. Бросает нам:

- Вам чего?

Философ молча протягивает ей квитанцию. Тетка смотрит в нее, близоруко щурясь. Потом молча исчезает за дверью. Мы слышим, как щелкает засов с той стороны.

Через некоторое время она показывается с целлофановым пакетом и молча протягивает Философу. Я отдаю ей деньги. Она кивает и снова исчезает за дверью. Теперь уже навсегда.

- Какая-то необщительная женщина, - улыбается Философ. Потом заглядывает в пакет. – Зато, щедрая… вот они, химикатики-то лежат… скоро мы вас превратим в другие химикатики… куда более интересные…

- Это точно, - говорю ему я, - пойдем отсюда, надо еще в аптеку успеть.

Аптека. Храм божества удовольствия – при правильном подходе, конечно. Добираемся до нее на трамвае. Главное – не спалиться. Поэтому в трамвае загодя делаем список разных недорогих лекарств от простуды, между делом вставляя в него искомые – содержащие эфедрин или его производные.

Заходим. Я вижу, как у Философа начинают страждуще бегать глаза. Если каждому человеку в этом мире предназначено определенное место, то он попал в свое.

Я его толкаю в бок – нужно сделать самый что ни на есть незаинтересованный вид, иначе эти аптекари быстро спалят, зачем мы пришли.

Ходим, разглядываем витрины. К нам приближается какая-то полная женщина в белом халате, видимо, фармацевт. Спрашивает:

- Вам помочь, молодые люди?

Философ задумчиво смотрит на нее, потом отчужденно произносит:

- У вас солутан есть?

- Солутан? – переспрашивает она.

- Да, вставляю я, - от простуды.

Она задумывается, потом идет к соответствующей полке и начинает искать. Мы с Философом радуемся: рыбка клюнула.

Она ковыряется минут пять, к ней подходит другая тетка.

- Люба, ты чего ищешь? – спрашивает она у нее.

- У нас солутан есть? – Люба, похоже, никогда не сталкивалась с наркотическими прекурсорами. В отличие от нас (вспоминаем историю с соляной кислотой).

- Солутан? – переспрашивает подошедшая тетка, недолго думает, потом отвечает – Нет у нас солутана, его уже года три как не продают, из него наркоманы что-то там варили…

- Да вы что? – удивленно вскидывает брови Философ. – И что же?

- Ну, уж этого я не знаю, - отвечает та, - а вам зачем?..

Опять это зачем. Опять ненужное почему. Собственно говоря, зачем всем этим людям знать, отчего другие люди хотят изготавливать наркотики, употреблять их, продавать? Да просто так! Чтобы сбежать из этого дурацкого мира, где они отравляют нам жизнь своими идиотскими расспросами и вечным непониманием. Тут уж нам впору задавать вопросы.

- Да нас бабушка попросила, - говорю ей спокойно я, - вот и список дала – демонстрирую заготовленный листок, - откуда ж ей знать, что солутан запретили? Она и из дому-то почти не выходит… болеет… старая потому что…

- Ну, скажите тогда бабушке, что солутана нет.

- А что отсюда есть? – я протягиваю список: если уж играть, то играть до конца.

В итоге уходим с целой охапкой сиропов от кашля. На этикетках первым номером значится эфедрина гидрохлорид. Кто хочет – тот всегда найдет.

По дороге домой заходим еще в магазин бытовой химии и докупаем то, чего нам не хватает для полного счастья, - бензин «калоша» и щелочь для прочистки труб. Плюс упаковку спичек и резиновые перчатки – на всякий случай. Философ светится от счастья. Мы на пороге открытия.

Перед самым домом Философ предлагает взять еще пивка. Я не против – нас ждут великие дела. В пакете гремят склянки с реактивами.

Дома первым делом выпиваем по пиву и принимаемся за работу. Заливаем сироп от кашля в большую пластиковую бутыль. Потом смешиваем с бензином «калоша» и щелочью для прочистки труб. Должен выпасть осадок в виде белых хлопьев. Кажется, это называется экстрактация. И так написано в рецепте Философа.

Получается какая-то бурая дурно пахнущая жидкость. Философ ее как следует взбалтывает. Ждем. Попутно выпиваем еще пива. Никакого эффекта. Приходится идти еще за пивом.

Возвращаемся домой. В бутылке без изменений. Мой скепсис растет. Но я заглушаю его пивом. Философу плевать: он до конца уверен в успехе своей затеи.

- Может, никаких хлопьев быть и не должно, - заявляет он. – Вполне возможно, что автор рецепта мог наблюдать данный эффект, будучи уже в состоянии наркотического опьянения.

- Может, оно и так, - отвечаю ему я, - но, пока мы ждем, что у нас будет куча порошка, я точно буду в состоянии опьянения алкогольного.

- Не ссы, - говорит Философ и принимается колдовать над бутылью. Я вяло наблюдаю.

Он добавляет туда еще соляной кислоты и принимается снова взбалтывать. От бутылки с кислотой идет легкий дымок. Я незамедлительно завинчиваю ее пробкой, так как Философ о ней однозначно уже позабыл.

Затем Философ выливает свою адскую смесь в пустую суповую тарелку и ставит ее на электроплитку, предварительно включив последнюю в электрическую сеть. Мы закуриваем. Философ явно возбужден. Пьем пиво и наблюдаем за процессами в тарелке.

Через некоторое время гремучая смесь начинает закипать и становится похожей на ядовитый бульон. Из тарелки идет странный запах.

- Что-то странное там происходит… - замечаю я.

- Да ладно, - отвечает Философ, - откуда ж нам знать, может, так и должно быть.

После этих слов он снимает тарелку с плитки и ставит ее на стол.

- Где там баяны у нас? – спрашивает он меня.

Я достаю из пакета и передаю ему двадцатикубовый шприц. Он выбирает им жидкость из тарелки и выливает ее в пустой пузырек из-под нафтизина – фурик. Следом засыпает кристаллы йода и красный фосфор. Закрывает крышкой, взбалтывает и ставит на пол. В фурике начинает происходить какая-то реакция, оттуда валит вонючий коричневый дым. Философ садится на пол и зачарованно смотрит на него. По рецепту теперь надо ждать полчаса.

Мы убиваем их, сидя на полу и попивая пиво. В фурике что-то клокочет и кипит. Дым застилает комнату и Философу приходится открыть дверь на балкон.

Ровно через полчаса реакция действительно заканчивается. В фурике оседает какая-то мутная жидкость. Философ выливает ее в пустую бутыль, разбавляет бензином, щелочью для прочистки труб и соляной кислотой. После этого все взбалтывает и ждет, когда жидкость разделится на фракции.

Через пару минут внизу остается темный осадок, а наверху оказывается прозрачная жидкость, Философ аккуратно переливает ее в пустую тарелку. Оставшееся несет выливать в унитаз.

В сортире он пропадает надолго. Вываливается оттуда, трясясь со смеху. Я недоуменно смотрю на него.

- Там… - начинает Философ, но снова заходится истерическим смехом. – Там… там… там унитаз дымится… ха-ха-ха…

Я отставляю пиво в сторону и иду посмотреть. Вскоре мы ржем уже вдвоем: из унитаза действительно валит густой белый дым.

- Во, бля, наверное, соседи пересрутся, - смеется Философ, - прикинь, садишься на горшок, а у тебя вдруг жопа начинает дымиться…

- Да уж, - вторю ему я, - перспектива забавная.

Высмеявшись вдоволь, мы возвращаемся на кухню. Философ берет тарелку с прозрачным раствором и ставит на плитку – выпаривать. Мы ждем, допивая пиво.

Минут через пятнадцать на дне тарелки остается лишь зеленоватый налет. Философ сконфуженно смотрит на него. Потом осторожно макает туда палец и водит им по деснам.

- Ну что? – спрашиваю его я.

- Да что-то на скорость не похоже…

Я тоже пробую эту гадость. Ерунда какая-то. Что угодно, но не скорость. Может, новый химический элемент для таблицы Менделеева.

- Да-а-а, - тяну я, - столько усилий, а эффекта – ноль.

- Ну, это как посмотреть, - тут же парирует Философ, - зато опыт какой… Эмпирика, одним словом.

Кажется, Философ может придумать оправдание всему. На то он и Философ.

- Говно твой рецепт, - говорю ему я.

- Во-первых, не мой, а наш, - отвечает он, - а, во-вторых, даже если и говно, то какое! Скоростное!

- Что делать-то будем? – спрашиваю его я.

- Да что делать? Горевать что ли? – Философ чешет затылок. – Сейчас все уберем – и за пивом… а то все кончилось, пока мы тут химичили.

Мы убираем всю нашу лабораторию в пустой кофр от баяна (не путать с баяном-шприцом!) Баян – это отдельная история. Года пол назад Философу приспичило научиться на нем играть. Ну, он и купил на толкучке по дешевке. С месяц поиграл, а потом с бодуна на ту же толкучку и отнес. Деньги мы вместе пропивали.

Философ со своими взбалмошными идеями словно доказывает, что ничто на этом свете не вечно. А тем более, такое хрупкое и ненадежное образование как царство идей.

Минут через десять мы выходим в морозную ночь. В небе высыпали огромные яркие звезды. В глубине темного купола высветился причудливой иллюминацией млечный путь. Философ ловит мой взгляд, устремленный ввысь, и, словно читая мои мысли, произносит:

- Совсем как дороги… скорости…

- И не говори.

- Ладно, черт с ней со скоростью. Сейчас по пиву – и спать. А то я устал за сегодня.

- Не то слово.

И мы идем в направлении магазина, скрипя белым снегом. Белым, как… ну вы поняли – что.

***

Что может дать тебе эта реальность? Образование, хорошую работу, которую ты возненавидишь через полгода, дом, семью, в которой ты будешь чувствовать себя одиноким, что еще?

Все, что она может тебе дать, - так или иначе, предсказуемо. Возможно, поэтому мы и выбираем что-то иное, хаотичное и неуправляемое, ищем средства выхода за пределы реальности…

Нам нравится эта игра – потому что всегда интереснее то, чего не пробовал и не знаешь, нежели то, что прочувствовали на себе десятки поколений до тебя.

ТАК ЧТО РАССЛАБЬСЯ – ТАМ, ЗА ПРЕДЕЛАМИ ТВОЕГО ПРИВЫЧНОГО МИРКА, ГОРАЗДО ИНТЕРЕСНЕЙ.

ВОПРОС ЛИШЬ В ТОМ: А СМОЖЕШЬ ЛИ ТЫ ВСЕ ЭТО ПРОМЕНЯТЬ НА НЕИЗВЕСТНОСТЬ?

Долгий день, полный безумия, дождя и солнца. (Глава 6)

«Наша земля - это большая проселочная дорога, а мы, люди, - путники»

Генрих Гейне

Начало марта. Нечто, похожее на недоваренную пищу, - такое могут есть только самые неприхотливые гурманы. Вечная сырость и грязь. Небо, похожее на пристальный взгляд убийцы. Город словно насекомое в одной из переходных стадий развития, - весь в какой-то слизи, серый и сморщенный. Ненавижу это время.

Я медленно шел по проспекту, локтями расчищая себе путь. Всякое желание двигаться отсутствовало напрочь, но выбора или хотя бы его иллюзии у меня не было. Правильно заметили мудрые люди: дурная голова ногам покоя не дает.

Уже несколько месяцев я не работал. Средств к существованию не имел. Пища оказывалась в моем желудке с периодичностью, позволяющей разве что не помереть от голода. Ночевал обычно у друзей.

За последнее время я довольно-таки неплохо изучил теорию вероятности, каждый день вычисляя возможность того, что мне удастся сегодня найти себе пропитание и крышу над головой. Как правило, вероятность была низка, но, надо отдать должное небесам, все-таки имелась.

Каждый день я бродил по улицам, убивая время и борясь с голодом. Настоящий поэт должен быть голодным - вспоминалась не помню кем сказанная фраза. Голодным, блин... Временами в желудке урчало и ныло, а иногда он закатывал такие концерты, что все слова про голодных поэтов казались брехней сытых прозаиков.

Один мой приятель, Ефрейтор, как-то рассказывал мне, что однажды шел с девушкой по дороге в приблизительно похожем состоянии. То есть их было трое: он, девушка и их общий голод. И вот, значит, шли они, мечтали о супе из бараньих потрохов, запеченном в духовке поросенке или хотя бы о тарелке пельменей на двоих, как вдруг мой приятель увидел на обочине бутерброд (я давно заметил, что люди, подобные мне, то есть голодные и не имеющие ни копейки денег, ходят, как правило, опустив голову и шаря безумным взглядом по земле, многими это ошибочно понимается, как «повесить голову под грузом житейских проблем», однако на самом деле голова не повешена - она как раз находится в самом что ни на есть рабочем состоянии, то есть занята поиском средств к существованию). Бутерброд был абсолютно свежим и, как выразился мой приятель, «складывалось стойкое ощущение, что кто-то только что тут позавтракал и забыл один-единственный бутерброд, спешно собираясь и снимаясь с места трапезы». Кусок батона и колбасы – тогда о таком они могли только мечтать. Естественно, недолго думая, приятель и его девушка съели бутерброд, благодаря небо за столь щедрый дар. Свезло – так свезло.

К чему я все это? Так вот - у Берроуза в «Западных землях» упоминается Бог Последнего Шанса, помогающий обреченным, тем, кто сбился с пути в темноте и утратил всякую надежду выбраться из нее целым и невредимым. Бог того самого случайно найденного на обочине бутерброда. Мой бог. Именно к нему я и взывал в это мартовское утро.

А мимо шли люди. Серая бесформенная масса. Уж они-то, я был уверен, позавтракали. Хотя это и вряд ли пошло им на пользу – только апатия либо, наоборот, раздражение отпечатались на их лицах.

По этим лицам можно читать приговор, который бог однажды вынесет человечеству, если все-таки наберется смелости, - все их мелкие грешки, все эти пошлые гадости, скелеты в шкафу, все они явственно запечатлены в них. Глаза, полные ненависти и презрения.

Голод позволяет видеть мир в контрастах. Он очищает мозг от лишней информации, заставляет его мыслить четко, точечно. Ты выхватываешь детали, освобожденные от шелухи второстепенных признаков. Только основное: что, сколько, как - и тому подобное. Охотнику некогда думать о высших материях. Хватай и беги - так это называется.

Во всех моих каждодневных похождениях не было какой-то определенной цели, я просто бродил по городу. Заходил в музыкальные магазины, разглядывал пластинки, в книжных магазинах читал книги, возле метро и в парках стрелял сигареты. На самом деле моей целью была ходьба как таковая. Я мог идти целый день. Однажды дошел от Васильевского острова до железнодорожной платформы на Ленинском проспекте. В другой раз оказался вообще на правом берегу, в районе Ладожского вокзала.

Движение есть жизнь или что-то в этом роде - сказал кто-то из великих. Учитывая мое положение, движение являлось необходимым признаком моего физического и духовного существования на тот момент.

Внезапно начался дождь. Мелкий, вкрадчивый – противный дождь зимних оттепелей и первых мартовских дней. Я начинал ощущать себя героем какого-то заштатного голливудского триллера. Мистическая музыка, низкие ноты, пианинные басы, разбавляемые резкими каплями клавиш верхнего регистра. Я – весь натянутый нерв, сутулый, втянувший голову в плечи и прячущий руки в глубине карманов.

В недрах куртки завибрировал мобильный. Я достал его и заскочил в арку ближайшего здания, чтобы поговорить. В арке стояло несколько человек с зажженными сигаретами – в форменной одежде, видимо, клерки из офиса, находящегося в этом здании. Звонила Катя.

- Привет, - сказал я.

- Привет. Как дела?

- Если честно, паршиво.

- А что так?

- Есть куча причин, но вряд ли они будут тебе интересны...

- Не знаю. Может, и будут... ты приедешь?

Господи, меня еще куда-то звали! Бог Последнего Шанса – все-таки он существует. Или, по крайней мере, его иллюзия...

- Конечно, могу приехать.

- Тогда приезжай сегодня вечером.

- Хорошо, я приеду.

- Я буду ждать, только...

- Только что?

- Только приезжай трезвый.

- Ага, - она вешает трубку, я убираю мобильный в карман. Все-таки иногда везет. Иногда меня еще зовут в гости.

С Катей у нас ничего не вышло. Из-за того, что я много пил и ни черта не делал. Так бывает. Большинству девушек не нравятся пьющие самонадеянные мужчины. Точнее, им не нравятся самонадеянные мужчины. Ты можешь пить, но только когда она тебе позволит. Им нравится возиться с нами как с детьми. Играй по ее правилам - и она даже будет покупать тебе выпивку. Но не вздумай проявлять свое Я. Пить когда тебе вздумается. Это противопоказано. Тогда игры в материнскую опеку заканчиваются. И ты оказываешься глупым самонадеянным болваном.

Приблизительно так и получилось с Катей. Наверное, я ей нравился, но вряд ли она когда-нибудь смогла бы смириться с тем, что я все делаю по-своему, превращая свою жизнь, по ее мнению, в ад кромешный. Проебывая шанс за шансом. Слишком много рациональности. При всех разговорах о довлеющем над женщиной интуитивном и эмоциональном начале, они все-таки очень рациональны. Больше, чем мужчины. Это и стало камнем преткновения в наших отношениях.

И, тем не менее, мы остались друзьями. Ее интересовали мои стихи, мои взгляды, мой экстремальный стиль жизни. Она могла пригласить меня к себе в гости. И я мог к ней поехать. По крайней мере, она всегда меня кормила.

Это были моменты моих пронзительных поражений, моих беззвучных слез, когда я падал ниц к ее ногам, меняя свою свободу на тепло, домашний уют и женскую заботу.

Но до вечера было еще далеко. Целый день. Серый простуженный день в начале марта. Ненавистного марта. Я вспомнил, что в марте день рождения Кати. Забавно.

Мимо пронесся спортивный автомобиль, обдав меня брызгами. Сука, блядь... Ненавижу всех этих придурков на дорогих спортивных автомобилях. Они слишком крепко уцепились за материю, позабыв, что она всего лишь прах... Вот вокруг все эти старинные дома в стиле позднего барокко – когда-то они принадлежали богатым и влиятельным людям, но где они, эти люди, теперь? Канули в небытие, в сырой болотный туман этого города. А их дома давно превращены в коммуналки, в которых живут нервные старухи и алкаши.

Сам того не заметив, я вышел на набережную Обводного канала. Недалеко находился Балтийский вокзал. Туда я и решил пойти – дождь достал. Мимо прогрохотал трамвай.

Площадь перед Балтийским вокзалом всегда заполнена какими-то людьми, в любую погоду. У ларьков с шавермой трутся работяги и студенты, сзади на них наседают вонючие оборванцы и старики-бутылочники. На скамейках в сквере спят бомжи, а рядом с ними – их собаки. Кто-то пьет водку с горла. Кто-то декламирует стихотворения. Социальный срез, представленный здесь, позволяет убедиться в растущей с каждой минутой процентной доле сумасшедших.

Я пересек площадь и зашел в просторный зал вокзала. На электронном табло горели зеленые цифры и буквы – убывающие и прибывающие электрички, время и станция. Возле турникетов стояли менты и о чем-то разговаривали с кавказцем в кожаной куртке. У касс группировалась небольшая кучка тех, кто покупал билеты. Надо же – кто-то еще покупал билеты!

Мимо меня, громко разговаривая, почти крича, прошли несколько школьников, прикинутых под тру-эмо – черные волосы, косые челки, толстовки с черепами, розовые шнурки. Я проводил их взглядом. Две девчонки и три пацана, один сжимал тонкими бледными пальчиками двухлитровую бутыль кока-колы, которая в его руках казалось межконтинентальной ракетой с ядерной боеголовкой. Я не понимал молодое поколение. Как, впрочем, и они – меня.

Внезапно меня посетила идея. Не идея даже, а смутная мысль, которая мелькнув робкой искрой в мозгу, тут же принялась набирать яркости, увеличиваясь в размерах подобно раковой опухоли и занимая собой все пространство моего черепа. Нужно куда-нибудь поехать.

Да, сесть на электричку и рвануть отсюда прочь, не важно – куда, лишь бы дальше от этого серого, дышащего безысходностью города.

Именно так я и сделаю. Сяду на электричку прямо сейчас и уеду. До вечера время есть. Я бы сказал, у меня вагон времени. И не один – целая электричка.

Я вышел из здания вокзала и обогнул его. Вдоль перрона шла декоративная металлическая ограда, выкрашенная в черный цвет. Ее венчали острые наконечники как у копий. Но в конце перрона, я знал, их не было. Туда-то я и пошел.

Этот лаз был известен каждому уважающему себя клиенту железной дороги, пользующемуся ее услугами каждый день. Билеты покупали только последние лохи.

Сейчас возле него толпилось человек пять – с одной и другой стороны забора, все они по очереди перелезали через ограду. Я вспомнил, что у турникетов очередей почти не бывает.

Я пристроился за невысоким смуглым старикашкой в бежевой куртке и бейсболке с логотипом фирмы Adidas. Когда подошла моя очередь, перемахнул через забор с легкостью заправского акробата. Что ни говори, а моя диета не позволяла мне обрасти жиром – одно сухое черствое мясо и сухожилия, мать их.

У перрона стояла электричка на Гатчину. Громкоговоритель объявил, что до конца посадки на нее осталось пять минут. Что ж, Гатчина так Гатчина – я был не против, тем более что побывать там как-то все не доводилось. Я прошел до середины перрона и зашел в вагон. В тамбуре курил курсант милицейского училища в серой форменной куртке. Я спросил у него сигарету.

- Нету, - коротко ответил он и отвернулся к стене.

На нет и суда нет, я дернул разъезжающиеся створки дверей и вошел в вагон. В салоне было немноголюдно, в дальнем конце сидели две бабки, чуть ближе трое мужиков в оранжевых жилетках железнодорожников и с бутылками пива в руках, а на ближайшей ко мне скамейке девушка в огромных старомодных очках. Я подсел к ней. Она читала томик Генри Миллера, обернутый полупрозрачной калькой. Тропик Козерога.

В вагон зашла женщина с портативным пластиковым холодильником.

- Мороженое, покупаем мороженое, - закричала она. Мне захотелось заткнуть уши. Не надо пытать меня, не надо издеваться над моим дрогнувшим от голода духом.

Никто не купил мороженое, женщина пошла дальше, в следующий вагон. Из тамбура появился милицейский курсант и сел на скамейку через проход от меня, в уши его были воткнуты наушники от плеера.

- Осторожно, двери закрываются, - объявил голос с металлическими нотками из динамика. Зашипели пневматические механизмы дверей. Электричка замерла, потом дернулась и начала набирать ход. За окном поплыл перрон, серые здания вокруг вокзала, какие-то теплушки, вагоны других электричек.

Девушка в очках читала. Я изучал ее лицо. Невысокий лоб с синими прожилками, тонкий еврейский носик, острый подбородок - контуры одного из потомков легендарного царя Соломона. Плюс курчавые черные пряди, закрывшие уши и спадающие на плечи. И эти огромные карикатурные очки.

Мы миновали какую-то станцию. Мелькнула платформа, серые лица людей. Я встал и пошел в тамбур. В тамбуре курил панк в косухе, на спине которой была сделана надпись из булавок «Sex Pistols». Я стрельнул у него сигарету. Панк протянул мне помятую пачку «Космоса». Я слышал, что когда-то такие курил Виктор Цой. Я достал зажигалку и прикурил.

- Через два вагона идут контролеры, - сказал мне панк.

- Спасибо за информацию, - ответил я, - но у меня билет.

- Че-то ты не похож на того, кто ездит с билетом...

- Ты прав, я пошутил. До Гатчины далеко?

- Еще остановок пять.

- А ближайшая когда?

- Минут через десять.

Я затянулся. Сквозь мутные толстые стекла автоматических дверей было видно, как мимо плыли поля, редкие покосившиеся хибарки, длинные бараки брошенных ферм с пустыми окнами. Русь, нищая и обездоленная.

На одном из стекол были выцарапаны кривые буквы: Punks not dead. Когда-то в прыщавой и саморазрушительной юности я разбил такое стекло головой в приступе лютой ненависти к себе. Только за то, что там было мое отражение. Я был пьян, кровища била фонтаном, а мне было насрать. В глазах плясали какие-то зайчики, накатывали багровые волны. Море крови и битого стекла.

В соседний вагон зашли контролеры, я их увидел через окошко в двери между вагонами.

- Они идут.

- Ага, - сказал панк и стрельнул бычком в угол тамбура. Электричка начала тормозить. Повезло.

Двери открылись, и мы с панком рванули по платформе со всех ног. Пробежали два вагона и снова заскочили в электричку. Осторожно, двери закрываются. Я прислонился к стене, переводя дыхание, двери с шипением сомкнулись. Панк протянул мне помятую сигарету.

В Гатчине было как будто светлее, чем в только что оставленном мною мегаполисе. По небу плыли рваные лохмотья туч, сквозь просветы в которых иногда проглядывала синева. Дождя не было, дул теплый порывистый ветер, который гнал по перрону пустые пачки от сигарет, окурки и прочий мусор. На тротуарах проглядывал асфальт, на газонах съежились почерневшие сугробы снега. Прямо от вокзала вела аккуратная аллея метров двести длиной, в конце которой виднелся грациозный Гатчинский замок, построенный Павлом I. Я пошел к нему.

На лужайке перед замком возвышался памятник неудачливому российскому императору. Общеизвестно, что Павел был мнителен и достаточно труслив. И погиб от руки собственного сына. Ну, или при его участии - не важно. Историческая подоплека в данный момент меня не сильно интересовала. Вокруг лужайки стояли скамейки, я сел на одну из них. Хотелось курить. И есть.

Мимо проходили какие-то люди, по всей видимости, экскурсионные группы. Большинством своим школьники. Прошаркал старик с тряпичной сумкой, в которой звенели пустые бутылки и жестяные банки из-под пива. Серые и простуженные люди месяца марта.

Попялившись минут десять на Павла, я встал и пошел гулять дальше. Движение есть жизнь, остановка - смерть.

Посыпанная гравием дорожка вела вниз под горку – там располагался парк с прудами. В черной воде плавали крупные льдины и мокрый снег, голые ветви деревьев были похожи на покрытые коростой и болячками руки нищих, просящих подаяния. Гравий размывали ручейки талой воды. Всюду были сырость и грязь. Но они воспринимались не так болезненно, как в Питере.

На мосту, перекинутом над узкой протокой, соединяющей два больших пруда, стоял парень в коротком пальто и задумчиво курил. Руки у него дрожали – это было видно невооруженным взглядом. Я спросил у него сигарету. Он посмотрел мутным взглядом сквозь меня и протянул мне свою, скуренную до половины, даже чуть больше. Потом спросил:

- Ты не местный что ли?

На меня дохнул запах как минимум трехдневного перегара. Я взял окурок и затянулся.

Местный ли я? Это был риторический вопрос. Нет, я не был местным в Гатчине, но не был им и в Питере, из которого сюда прикатил; я не знал, где мое место в этом мире, возможно, каждый день я и бродил по улицам лишь потому, что пытался отыскать это самое место, кто знает.

- Нет, я погулять приехал.

- И че вас сюда тянет, блядь? - спросил парень, но не меня, а скорее весь этот парк с черными голыми деревьями, прудами, снежной кашей и талой водой. - Здесь же делать не хуй. Тоска. Только пить разве что...

- У вас тут красиво, - заметил я.

- Да на хуй она сдалась эта красота? Толку от нее... вот в Питере – там да... там деньги есть... реальные деньги... с деньгами можно жить красиво...

Я подумал о том, что многих коренных петербуржцев их родной город просто бесит, а некоторых и вовсе доводит до нервных срывов или вообще сводит с ума, поэтому городские считают пригород едва ли не райским уголком, ящиком Пандоры, где можно спрятаться от удушающей, убийственной хватки мегаполиса. Но за пределами Питера царят совершенно противоположные умонастроения: здесь презирают пригород с его низким уровнем жизни и бытовыми неудобствами и обожествляют большого соседа. Так всегда с людьми - они ненавидят свою берлогу, считая ее последним дерьмом из всех возможных, будучи не в силах изменить свой быт и окружение. Это происходит повсеместно, в какой город не прикати. Хорошо там, где нас нет, мать вашу.

- Не знаю... по-моему, деньги решают не все.

- А по-моему, дурак ты, бля... - парень махнул рукой.

Я не стал спорить. Просто пошел прочь. Должно быть, он крепко обломался в жизни. Как, впрочем, и я. С той лишь разницей, что я не заморачивался по поводу того, в какой заднице пребываю – говна хватает в любой, в какой не окажись. С деньгами или без. Задница на то и задница.

Я прошел парк и оказался в жилом квартале. Узкие улочки, невысокие дома, магазины и офисы на первых этажах. Все как везде. Над крытыми шифером крышами возвышалась церковь.

Я немного побродил между домов и по дороге, огибающей парк, вернулся к вокзалу. Ветру к тому времени удалось порвать тучи, и с неба ярким прожектором лупило весеннее солнце. В воздухе пахло чем-то свежим. Воробьи на тротуаре дрались из-за хлебных крошек.

Гатчина вообще-то не многим южнее Питера, но почему-то я уверен, что весна здесь наступает намного раньше.

Здание вокзала было небольшим и аккуратным. Через подземный переход я перешел на платформу, с которой отправлялись электрички в сторону Петербурга. В переходе было сыро и мрачно. И люди на платформе казались такими же – какими-то сырыми и мрачными. Похожими на призраков, выползших из зловещего подземелья старинного замка. Наверное, потому что вынуждены были возвращаться в мегаполис.

Где-то с полчаса я ждал электричку, сидя на скамейке на платформе и тупо разглядывая носки своих ботинок. Солнце припекало спину. Не поймешь эту погоду: то дождь, то солнце. Словно тот, кто отвечает за все эти процессы, сегодня выжил из ума.

Я вошел в вагон и сел в середине – так, чтобы видеть оба входа в вагон. Это был тактический ход, известный всем пассажирам электричек, предпочитающим передвигаться без билета. Скоро пойдут контролеры, и тогда придется спешно перебазироваться, самая лучшая позиция в центре – ты все сечешь и можешь быстро выскочить в тамбур.

Электричка тронулась. Я достал блокнот и ручку из внутреннего кармана куртки, я всегда таскал их там. Муза, как, впрочем, и все женщины, – создание ветреное, и, если ты не будешь достаточно расторопен и вооружен хорошим арсеналом для письма, она уйдет к другому, это я знал наверняка. Я принялся писать. Так – обрывки мыслей, небрежные мазки по холсту, кровавые сгустки эмоций, белая пузырящаяся пена рефлексии.

Минут через двадцать раздвижные двери хлопнули, и в вагон вошли контролеры. Я встал и направился к выходу в тамбур, на ходу убирая блокнот и ручку туда же, откуда их достал, во внутренний карман. В тамбуре толпилось человек семь, в воздухе висели клубы табачного дыма. Я протиснулся сквозь скопление человеческих тел и прошел в следующий вагон.

В этом тамбуре было так же многолюдно и тесно, как и в предыдущем. Я не стал задерживаться и пошел дальше. В следующем тамбуре я остановился. Дальше идти смысла нет – слишком далеко. Здесь в самый раз, осталось лишь дождаться остановки. Я планировал провернуть тот же трюк с перебежкой, каким пользовался в прошлый раз.

Внезапно позади меня хлопнула дверь, ведущая в соседний вагон. Я обернулся. В тамбур зашел Леха, мой знакомый музыкант и частый собутыльник. В руках у него была гитара. Время от времени он играл в электричках. Зарабатывал на этом. Хотя и не считал это занятие работой. Денег на жизнь ему хватало и так. Точнее, не хватало, но о деньгах он никогда не парился. Это было скорее увлечением или даже навязчивой манией – так он к этому относился: играл, потом бросал – завязывал, как он сам это называл, - потом срывался, бросал жену с ребенком и с гитарой шел в электрички. Все, что зарабатывал, в основном пропивал или спускал на одноруком бандите в дешевых забегаловках на железнодорожных станциях. Его перло от игры, он был настоящим артистом. Он чувствовал свою аудиторию, он знал, что думают все эти люди, едущие из дома на работу и с работы домой. Он умел читать то, что написано внутри каждого человека. Может, именно поэтому иногда мне казалось, что он ненавидит людей. За то, что они скрывают от всех. За их грязные мелочные мысли, за этот нож за спиной, который они готовы всадить в брюхо первому встречному. За то, что им было плевать на всех остальных, за их похуизм. Возможно, своей игрой он бросал им вызов, не знаю.

Леха был пьян. В говно. Не знаю, как он умудрялся играть в таком состоянии и даже кому-то нравиться. Видимо, это был его особый рецепт. Он умел препарировать слушателя на свой лад. Он стебался над ними, смеялся им в лицо, а им нравилось. И он забирал их деньги.

Увидев меня, Леха расплылся в широкой пьяной улыбке:

- О, бля, какие люди!

Да уж. Хоть кто-то мне рад. Искренне, я имею в виду.

- Братан, ты не представляешь, как они меня заебали, - Леха орал на весь тамбур, - и как я рад видеть тебя. Дай я тебя поцелую, - и он потянулся своими губами к моим.

Не то чтобы я был против дружеского поцелуя, я допускал возможность поцелуя мужчины с мужчиной, у меня не было предрассудков на этот счет, но сейчас я отстранился.

- Леха, кончай дурить.

- Почему ты не хочешь меня целовать? - кажется, он искренне удивился. - Вон Брежнев всех целовал, по телевизору на всю страну показывали, и Кобейн... Кобейн Новоселича целовал в губы прям на концертах, бля... Ты че гомофоб?

- Леха, я не гомофоб, и ты это прекрасно знаешь. Просто не хочу. Давай лучше руки друг другу пожмем.

- Руки пожать - это попса, бля. Хуе-мое, это ничего не значит.

- Вообще-то это старинный жест, показывающий, что у того, кто вступает в разговор, пустые руки, то есть он безоружен. Что его помыслы чисты. Ладно, к черту, не хочешь – не будем жать руки.

- Э, ты че обиделся что ли?

- Нет, с чего ты взял. Забей.

- А пошли со мной играть, а? - электричку слегка дернуло, Леха покачнулся, - блядь, постебемся над этими, - он кивнул в сторону раздвижной двери, сквозь которую были видны пассажиры, достающие билеты, - в вагон зашли контролеры.

- Леха, у меня билета нет. Я вообще-то от контролеров съебываюсь.

- Это хуйня, - Леха махнул рукой, - я договорюсь... с музыкантов денег не берут, бля.

Я еще раз посмотрел в вагон, контролеры медленно приближались.

- Ладно, уговорил.

- Щас мы им устроим, - усмехнулся Леха, - Лед Зеппелин, твою мать.

Он перехватил гитару. Контролеры, мужчина и женщина в форменных синих куртках, прошли вагон и вышли в наш тамбур. Леха кивнул им – кажется, они были знакомы – он играл в этих электричках уже лет пять. Женщина-контролер посмотрела на меня.

- Он со мной, - Леха мотнул головой в мою сторону.

Контролеры молча прошли в другой вагон.

- Видал, - улыбнулся он мне своей пьяной улыбкой, - а ты ссал... шутов везде любят, а музыканты - это, бля, те же шуты, я те говорю, и везде им дорога открыта. Хочешь убить короля, блядь, стань его шутом, - он покачнулся, - ладно, пошли – дадим джазу.

Мы прошли вагона четыре. Я заходил и садился на ближайшую к входу скамейку, а Леха играл, потом мы вместе шли через вагон. Кто-то тянул Лехе мятые десятки. Леха молча забирал. Иногда деньги давали мне. Я их отдавал Лехе; вместе с железной мелочью все эти деньги представляли собой довольно-таки приличную сумму. Час работы какого-нибудь клерка оплачивается так же, а Леха заработал их за полчаса. Учитывая то, как он был пьян, это можно было считать успехом. Правда, по лехиным рассказам так перло отнюдь не всегда, гораздо чаще выходило по нулям.

Мы остановились в тамбуре, и Леха достал из гитарного чехла бутылку пива – жидкости в ней было примерно наполовину, и она была прикрыта пробкой, чтобы пиво не проливалось. Леха сорвал пробку и сделал глоток. Пробка покатилась по полу в сторону автоматических дверей вагона.

Потом он протянул бутылку мне. Я тоже глотнул. Пиво осторожно скользнуло по пищеводу и упало в пустой желудок. Тот недовольно заурчал. В последнее время он получал в основном только жидкую пищу. С минимумом питательных веществ и большим содержанием этанола. Наверное, ему это не нравилось.

Электричка плавно тормозила, приближаясь к очередной станции. Мимо поплыла платформа, замелькали люди. Мы с Лехой ездили уже часа два, постоянно меняя направления: сначала ехали в одну сторону, потом пересаживались на обратную электричку. В карманах у Лехи звенела мелочь. Он покупал пиво, расплачиваясь мятыми десятками. У меня в кармане тоже лежали несколько десяток и пригоршня мелочи. Я уже не помнил, когда в последний раз у меня были деньги.

Двери открылись, и Леха вдруг выскочил на платформу. Я остался стоять в тамбуре, решив, что он шутит. Мы не собирались здесь выходить. Леха покрутил головой секунд пять и вдруг куда-то быстро пошел, причем, у меня складывалось впечатление, что обо мне он забыл напрочь. Гитару он держал наперевес, словно грозное оружие, способное одним выстрелом сметать с лица земли мирные села и города. Он был не в себе, но не просто пьян, а безумен, проспиртован насквозь. Он исчез из поля моего зрения.

Осторожно, двери закрываются, - пророкотал сиплый динамик. Я рванул к выходу и еле успел выскочить, сзади с шипением сомкнулись створки автоматических дверей электрички. Издав протяжный свисток, похожий на стон, она тронулась. Я искал взглядом Леху.

В дальнем конце платформы на скамейке сидела компания – человек пять или шесть. Рядом с ними стояли пивные бутылки, целые и пустые, было видно, что эти ребятки навеселе. Они громко кричали и размахивали руками. Я скользнул взглядом по ним и увидел Леху – он стоял рядом.

Внутри заскребло, по спине пробежала, шевеля всеми своими лапками, ледяная сороконожка тревоги. Я знал, чем все это кончится. Это не Питер. Хотя и в Питере попробуй-ка ночью прогуляться до круглосуточного ларька за сигаретами где-нибудь в Купчино или Рыбацком – далеко не факт, что вернешься домой целым и невредимым. Здесь же действовали исключительно биологические законы: каждый защищал свой ареал. Чужака могли запросто избить до полусмерти. Это в лучшем случае. Убийства тоже не были редкостью. Я сжал кулаки и пошел в их сторону, готовясь к самому худшему. Наши шансы были низки, я бы сказал, что они были нулевыми.

Я приблизился на расстояние, с которого можно было начинать атаку. Нужна была какая-нибудь тяжелая штуковина – кусок арматуры или что-то вроде того – тогда можно было бы рискнуть отбить Леху и попытаться уйти. Хотя здравый смысл подсказывал, что никуда тут не уйдешь – электричка отчалила и следующая будет не раньше, чем через час, а вокруг только эта глушь, в которой наши противники наверняка чувствуют себя как рыбы в воде. Ничего не подворачивалось. Я собирался драться голыми руками. То есть сознательно выбирал верную смерть. Ладно, хоть подохну не от голода, а в бою. У древних скандинавов это считалось почетной смертью: викингов, павших от руки врага, забирали в Вальхаллу девы-валькирии; после смерти им причиталось вечно пировать за праздничным столом у бога-воина Одина.

Каково же было мое удивление, когда я увидел, что Леха как ни в чем не бывало беседует с ними. Дракой тут и не пахло. Местные просили его сыграть на гитаре. Леха делал вид, что ломается и стебался над ними. Достаточно опасная игра. Правда, и Леха достаточно хитровыебанный тип, чтобы местные что-нибудь просекли.

- Братан, ну сыграй че-нить... Цоя можешь?

- Цой? А кто это?

- Ты че Цоя не знаешь? Ну ты, бля даешь...

Я подошел к ним вплотную. Местные смерили меня оценивающими взглядами. Так львы смотрят на антилопу, которую намереваются сожрать. Леха обернулся, увидел меня и заулыбался.

- О, братан, вот ты где. А я тебя потерял.

Ну ничего себе! Он меня потерял. Как будто это я метнулся из электрички, как в задницу ужаленный и побежал прямиком к компании местных хищников, терпеливо стерегущих добычу.

- Это, пацаны, мой братуха, - Леха криво улыбался мне, - прошу любить и жаловать... вот для него я спою щас... и сыграю, бля. - его качнуло.

- Давай Цоя... или че-нить такое... пацанское.

- Сейчас...

Леха провел пальцами по струнам, потом начал играть нервным боем, извлекая из гитары резкие безумные звуки. Пел он словно раненое животное. А на лице застыла издевательская гримаса. «Катись, колесо» группы Сплин. Он смеялся над ними. Он смеялся над всем этим глупым и бесполезным миром, похожим на старую тряпичную куклу.

Кто-то из местных протянул мне бутылку пива. Я взял и отхлебнул. Непроизвольно посмотрел наверх (видишь ли ты меня сейчас, бог отверженных, Бог Последнего Шанса?). Небо было затянуто серыми тучами и лишь на западе у самой кромки, там, где оно соприкасалось с черными зубьями хвойного леса, алела раскаленная закатом полоска. На станцию медленно наползали ранние мартовские сумерки.

- А вы че в натуре братья? - обратился ко мне быковатого вида парень с мутным от поглощенного спиртного взглядом - тот, который дал мне пиво.

- Ну да.

- Че родные?

- Да, родные, а что непохожи?

- Вообще-то не особо. Хотя хуй его знает...

Он сделал длинный глоток, который можно было сравнить разве что с затяжным прыжком с парашютом, когда ты несешься к земле на всех парах, и неизвестно приземлишься ли ты мягко или расшибешься в лепешку. Пиво в его бутылке стремительно убывало, а дно приближалось. Когда он, наконец, оторвался, взгляд его помутнел еще сильнее.

- Пиздец, - коротко изрек он. Потом протянул мне руку. В его пятерне поместились бы две моих. - Серега, - представился он. Его щеку рассекал кривой розовый шрам.

- Леха, - я сунул свою ладонь в эти тиски из плоти.

- Пиздато твой братан играет...

- Ага.

Местные оказались неплохими ребятами. Когда кончилось пиво, они сходили и купили еще. Причем Серега спросил меня:

- Тебе какое взять? - деньги были его, он угощал.

- Мне все равно. Возьми такое же как и себе.

Он принес мне две поллитровых «Балтики-семерки». Леха играл. Он находился в состоянии творческого экстаза, полубезумия, когда плевать на то, что играть и кому играть. Он мог бы играть пингвинам на вершине айсберга у берегов Антарктиды.

Я сидел и беседовал с этими простыми русскими парнями, которые не захотели нас убивать (я почему-то был уверен, что убить они могут). Похоже на беседу кролика с удавом, который отказался его жрать, ссылаясь на несварение желудка. Парни работали на Балтийском вокзале – обходчиками или что-то в таком духе. Они любили свой родной поселок со скромным названием Тайцы и ненавидели чужаков – они мне сами об этом сказали. Тем приятнее было сознавать, что для нас они сделали исключение. Черт побери, Бог Последнего Шанса, я знаю: ты наблюдаешь за мной. И иногда я даже нравлюсь тебе.

Окончательно стемнело. Мы потеряли счет часам. Леха все играл. Я ощущал, что нирвана где-то рядом. Возможно, мы лишь в шаге от нее. Сейчас, еще чуть-чуть – и она окутает нас облаком веселящего газа.

Внезапно темноту разорвал свет прожектора и раздался оглушающий стон электрички. Она с ревом надвинулась на платформу из темноты, заскрипела тормозами и застыла возле нее. Зашипели двери. Леха неожиданно подорвался, закинул гитару в чехол, и так же стремительно, как не так давно выпрыгнул из электрички, в электричку же и рванул. Не прощаясь. Я выпал в осадок. Его стремительности мог бы позавидовать метеорит.

Слава богу, я уже был знаком с этими его закидонами и поэтому не растерялся. Я начал спешно прощаться с новыми знакомыми, извиняясь за Леху и отмазываясь тем, что у нас еще куча дел, а на дворе ночь и вообще скоро электрички ходить перестанут, и тогда мы останемся здесь куковать до утра. Серега предлагал остаться и заночевать у него. Я отказался, еще раз извинился за Леху и кинулся к электричке, пока не закрылись двери. Серега напоследок сунул мне в руки еще две поллитровых «Балтики».

Я заскочил в тамбур, и двери у меня за спиной со свистом закрылись. У противоположной стены тамбура стоял Леха и смеялся.

- Блядь, ну ты даешь, - гневно закричал я. Он не отреагировал, просто продолжал смеяться и все. - Хоть бы предупредил, что собираешься отчаливать.

- Э, братишка, не сердись, - наконец остановился Леха, - надо ж было когда-то заканчивать этот концерт и сваливать.

- Ну не так же... пацаны, похоже, обиделись.

- И хуй с ними... попьют пивка и забудут. Им все равно с кем пить.

- Может, и все равно, но... все равно так не поступают.

- Бля, только так и поступают, - он ухмыльнулся, - и вообще забей - сейчас мы по электричке пройдемся, денег заработаем и напьемся до усрачки.

С трудом верилось. Я вновь почувствовал голод. И усталость.

- Валяй, - сказал я, - но я - пас.

- Как хочешь, - ответил Леха.

Я остался сидеть в вагоне, а он ушел. Я открыл пиво и неспешно тянул его, глядя в окно. За окном была только темнота, непроницаемая для глаза. Поэтому я видел лишь грязное серое стекло. Контролеров на поздних рейсах обычно не было, поэтому я мог сидеть, не дергаясь. Минут через двадцать Леха вернулся. Он прошел весь поезд и реально заработал больше, чем за все время до этого, бумажные десятки из карманов чуть не вываливались. И это притом, что он все это время пил. Ума не приложу, как у него это получалось.

Мы доехали до станции Лигово и там вышли. Я вспомнил, что собирался сегодня заехать к Кате. Она жила в Петергофе, здесь я мог как раз сесть на нужную мне электричку. Решил отчаливать, но Леха задержал меня.

- Пойдем пивка еще рванем и потом разбежимся, - предложил он.

Я все еще злился на него за случившееся, но все же согласился. Ладно, черт с ним, он действительно так жил, он стебался над всем, чем только мог, он не кривил душой. Ему действительно было плевать на тех чуваков, как и на всех остальных. Возможно, и я это допускал, ему было плевать и на меня. Такой уж он был чувак.

- Я тебя, блядь, не пойму, братан, - говорил мне Леха - мы сидели с ним в небольшой пивнушке на станции и пили пиво, иногда он подходил к однорукому бандиту и спускал несколько бумажек, я равнодушно смотрел на это: азартные игры меня никогда не привлекали, - когда ты пьяный, тебя хуй заткнешь, а когда трезвый - слова, блядь, не вытянешь...

- Извини, какой уж есть. - Странно, учитывая количество выпитого за последние несколько часов, я был на удивление трезв. Вообще я заметил, что бывают в жизни такие моменты, когда алкоголь не берет тебя вообще. Что-то вроде закона обратного действия: чем больше усилий предпринимаешь, тем меньше конечный результат. - Мне нравятся крайности... они позволяют чувствовать жизнь как-то физически что ли...

- А мне вообще по барабану все это. Нужно жить так, как тебе нравится. И вести себя так, как тебя прет. Нужно получать кайф... от всего. И плевать, что они все об этом думают, - он обвел взглядом небольшой мрачный зал пивнушки, кроме нас тут было только трое алкашей - два мужика и одна баба, которые глушили в углу портвейн.

Это говорил человек, у которого были жена и дочь, комната в общаге, еще сын от первого брака и бывшая жена (когда он все это успел в свои двадцать шесть?), алименты, гитара, алкоголь в убогих забегаловках на железнодорожных станциях, случайные связи на стороне и немного здорового чувства юмора. Немного мрачноватого, но... многие и этим не могли похвастаться. Я никогда не мог врубиться в Леху до конца. Зато он сходу врубался во всех и каждого.

Мы допили пиво и вышли на улицу. Леха достал из кармана ворох мятых десяток и, не считая, протянул мне.

- На, держи.

Я отстранился.

- Леха, это ж твои бабки... ты их заработал. Я не могу их взять. И потом - у тебя жена, ребенок.

- Говорю, бля, бери, - Леха запихивал деньги мне в ладонь, - один хер в автоматы все спущу. Забирай - это твоя доля. Мы ж сегодня типа дуэтом работали, - он ухмыльнулся.

Я сдался, взял деньги и сунул их в карман. Леху нереально переспорить, тем более, когда он пьяный. Да и деньги мне бы не помешали. По крайней мере, хоть пожру чего-нибудь.

- Ладно, бывай, - Леха протянул мне руку. Я пожал ее. Леха посмотрел мне в глаза, при этом лицо его приняло выражение, напоминающее ацтекскую ритуальную маску, потом внезапно засмеялся. Своим фирменным безумным смехом. Это он умел. - И помни: ни одна война не проиграна, пока в строю есть еще хоть один солдат. Тем более двое...

- Ага, - сказал я и пошел в сторону платформы. Лехе тоже надо было на электричку, но только в обратную сторону - похоже, он сегодня планировал продолжать бухать и дальше. Я не собирался ему мешать. Он - взрослый человек и... это его война.

Я дошел до платформы и посмотрел туда, куда шел Леха. На переходе через пути он обернулся и, отыскав взглядом меня, поднял одну руку вверх. Его сжатый кулак резко выделялся на фоне ночного неба.

Он прав – наша война не проиграна. К черту деньги и лживые обещания коварных обольстителей. Мы не сдаемся.

Минут через десять подъехала электричка. Я сел в нее и сразу уснул, проспав до самого Петергофа.

Чуть не проспал свою станцию, еле успев выскочить в закрывающиеся двери. Электричка была последней, я знал, что и обратной уже тоже не будет.

Холодный воздух взбодрил, я спустился с платформы и быстрым шагом пошел по асфальтовой дорожке в сторону глядящих на меня желтыми глазами окон домов. Фонари разливали тусклый свет. Начинался дождь.

По пути к катиному дому я зашел в круглосуточный магазин. На деньги, которые дал мне Леха, я купил пачку сигарет и вафельный торт. Продавщица посмотрела на меня взглядом вампира. Я по-быстрому свалил оттуда. Наверное, я неважно выглядел.

Катя открыла дверь не сразу, и по ее сонному лицу я понял, что разбудил ее. Как всегда я не вовремя.

- Леха, - сказала она, - ты где был?

- Ехал к тебе.

- Что-то ты долго ехал. Мы же договаривались, что ты приедешь вечером...

- Тот, кто скажет, что сейчас утро, пусть первым бросит в меня камень, - попытался пошутить я.

- Сейчас ночь и... я сплю.

- Мне уйти?

- Да нет. Раз уж приехал, заходи, - внезапно она повела ноздрями, словно почуяла неладное (вот поэтому я и не смог бы долго быть с нею рядом, эти игры в сыщиков меня раздражали) - ты что пил?

- Немного.

- Леха, опять ты... что случилось-то?

- Ничего, - ответил я, - просто... сегодня был долгий день, полный безумия, дождя и солнца.

***

В мире полно умных, красивых людей, но по какому-то странному стечению обстоятельств именно тебя всегда окружают тупые уроды.

Близкие контакты неизвестной степени. (Глава 7)

«Я странен; а не странен кто ж»?

Александр Грибоедов «Горе от ума»

Все, что мне нравится в этой жизни: секс, наркотики, алкоголь – так или иначе порочно. Должно быть, я – порочный человек. Такое вот замечание по жизни.

НО!!!!! Если вам не нравятся мои привычки, значит, вам не нравлюсь я. Так какого черта вы все еще здесь?

Ага, вот именно. Все подваливают и подваливают. Словно тут медом намазано.

И еще жутко болит голова (боже, как это знакомо!). И недосып этот вечный. Чертов недосып. Едут и едут. В нашу искривленную реальность – это мазохизм какой-то. Но поподробнее.

Мое знакомство с иностранцами началось давно, еще в детстве. Странное такое знакомство. Уж не знаю, кому оно и на пользу-то пошло – мне или им.

Помнится, в начале девяностых мы стояли в очереди на границе с Эстонией, тогда прибалты только обретали, казалось, утраченную навеки независимость, ну и закрывались, конечно, от кровожадного соседа. Вот и образовывались километровые очереди между Нарвой и Ивангородом, хотя формально режим был еще безвизовым.

И вот, значит, стоим в очереди с моим младшим братцем, мама документы оформляет или чего там еще, уж не помню. Подходит к нам негр здоровенный, улыбается во все тридцать два ослепительных зуба, что-то говорит по своему – ясное дело мы с братцем ни хрена не понимаем – а потом протягивает нам по жвачке, в яркой обертке.

- Бабл гам, - говорит.

Ну, мы вязли, конечно, - чего от халявы-то отказываться. А негр дальше пошел. Других детей, наверное, радовать.

Вот с тех пор периодически сталкиваюсь с представителями иноземных держав, и каждое столкновение анекдотичней другого.

Завалились как-то с Доктором в «Молоко», что на Перекупном. Играли «Последние Танки в Париже», нормальные такие ребята, забойные и со смыслом главное. Не обошлось без алкогольных излишеств, но, как говорится, лишь излишества помогают нам познать истинную суть вещей.

Я разок запрыгнул на сцену, отнял у Никонова – вокалиста «Танков» – микрофон и проорал в него что-то, что уж не помню сам. После небольших разногласий с охраной клуба я решил засесть в баре и тихо обижаться на всех и вся, заодно заправляясь местным пивом. Подошел Доктор.

- Чего сидишь?

- Да ну их к черту. Надоело!

- Ну ясно. А я, наверное, пойду – еще послушаю.

- Пойдем лучше с бабами познакомимся.

Доктор почесался.

- Да чего-то не хочется.

- Ну как знаешь. А я вот пиво допью и пойду.

Доктор исчез в направлении сцены, а я приложился к кружке. Не знаю, каждый раз, когда я приходил на какой-нибудь концерт, где-то в середине выступления во мне что-то переворачивалось, обрывалось внезапно – и концерт становился противен. Обычно тогда я пропадал в районе бара. И так случалось всегда.

Я отставил опустошенную кружку. Пора на охоту.

Протиснулся сквозь толпу, активно работая локтями. Ну вас всех в задницу.

Заприметил одиноко танцующую красавицу. Не то чтобы у нее получалось очень уж в такт, но по сравнению с остальными – неплохо. Да и внешность что надо. Подошел.

- Привет, - я постарался перекричать надрывающиеся динамики колонок, - можно с тобой познакомиться?

Она посмотрела на меня. Черт, а я не ошибся – девчонка что надо! Потом она качнулась, повинуясь ритму, задаваемому музыкой со сцены, и прижалась ко мне. Я ощутил прикосновение ее аппетитного тела. Лицо ее приблизилось к моему, и влажные губы впились в мои, языки при этом сплелись в морской узел и завязали древний языческий танец, стараясь выжать друг из друга все соки. Неожиданный оборот событий.

Через минуту (для меня это была почти вечность) она прекратила терзать мои губы. Снова посмотрела на меня. И улыбнулась.

- Меня Галей зовут. – Ее руки опустились мне на плечи.

- А меня Гай Юлий Цезарь.

- Интересное имя, - и она снова присосалась к моим губам. Я почувствовал невольные вибрации в паху.

Жизнь непредсказуема. Галя оторвалась от меня, взяла за руку и потащила к сцене. Я подался за ней, ведомый призраками воспаленных алкоголем чувств.

Мы прыгали под музыку и целовались. Потом пошли в бар и выпили пива. Самое забавное – мы почти не говорили. Она просто присасывалась ко мне и, наверное, пыталась высосать душу, но на ее месте Галю ждали только алкогольные пары. Я прикончил две кружки.

Внезапно, ничего не говоря, она сорвалась с места и двинулась в направлении гардероба. Я за ней. Стремительная девушка. Кое-как догнал, распихав толпу.

- Ты куда? – спросил я ее.

- Ну, мне пора. Я в Сестрорецке живу, надо еще на электричку успеть.

Жизнь непредсказуема. Откуда-то из темноты вынырнула ее подружка и обняла Галю за плечи: «Идем?» Галя кивнула. Мы подошли к гардеробной стойке.

- Номер телефона-то хоть оставишь? – спросил я.

Галя поковырялась в сумочке, достала ручку и блокнот. Начиркала в нем цифры, вырвала лист и протянула мне.

- Вот держи.

- Я как-нибудь позвоню.

- Звони. – Она приняла из рук гардеробщика пальто, накинула его на плечи. О чем-то задумалась. Потом чмокнула меня в щеку, взяла подругу за руку, и они пошли прочь.

Забегая вперед, скажу, что Гале я не позвонил. Женщина у меня уже была. Проводив их взглядом, двинулся назад в бар. Взял пива. Появился Доктор.

- С кем это ты в зале зажигал? – спросил он.

- Это девушка по имени Галя. Она из Сестрорецка. Это все, что я о ней знаю. Правда, у меня еще есть ее номер телефона.

- Понятно, - протянул Доктор, взял мою кружку с пивом и отпил из нее.

Через полчаса концерт закончился. Мы с Доктором допили пиво, забрали куртки из гардероба и отвалили. На улице толпился народ. Я достал сигарету.

- Тебя нельзя оставить одного ни на секунду, - сказал Доктор, тоже прикуривая, - то ты с охраной устраиваешь конфликт, то знакомишься с классной телкой, с которой уже через минуту лижешься, словно вы знакомы целую вечность.

- Я тебя звал. Ты не пошел.

Из клуба выходили музыканты. Какие-то парни горланили песню «Гексаген», которую играли сегодня вечером. На ступеньках, ведущих в цоколь, где находился клуб, сидела девушка и блевала.

Я двинулся прочь. Доктор следом.

Внезапно дорогу нам преградили два парня в натовских армейских куртках. Я насторожился: чего им надо? В воздухе ощутимо запахло дракой.

- Экскьюзми, - обратился один из них к нам, развеивая мои опасения, - ду ю спик инглиш?

Иностранцы. Что их сюда занесло? Шли бы лучше в музей – они это любят. А теперь…

- Йес, - ответил за нас обоих Доктор.

Парни заулыбались.

- О, вери гуд! Кэн ю спик ту ас, вериз сабвэй стэйшн?

Понятно. Зарубежные гости заблудились и ищут станцию метро.

- Туда, - махнул я рукой в неопределенном направлении и пошел мимо.

- Вот? – иностранец, кажется, не удовлетворился моим ответом.

- Гоу виз ми, - коротко сказал я.

- Ван минет, - иностранцы засуетились. Я остановился. Чего они?

Один из них побежал назад к клубу. Склонился над блюющей девушкой, что-то ей сказал. Та мотнула головой в ответ. Парень прихватил ее за подмышки и поставил на ноги. Снова что-то сказал. Она покачнулась и пошла за ним. Ее шатало из стороны в сторону.

Иностранец и его девушка поравнялись с нами.

- Ви а фром эмерика, - сказал он мне с виноватым видом и ткнул в своего товарища и девушку. Выходит, блюющей дамой была американка. Что ж как следует накидаться любят все, вне зависимости от национальности и религиозной принадлежности.

- Ви а эмерикан панкс, - снова заговорил американец, - ви а трэвэл… стьюдентс эксчендж… Он уставился на меня.

Понятно. Американские панки. Студенты, приехавшие по обмену. Ну ладно, пойдемте.

По дороге разговорились. Парни оказались, вроде, ничего. Одного звали Майк, другого – Вилли. Они слушали панк-рок, участвовали в гражданском движении, защищали животных от жестокого обращения. Американка молчала. Как ее зовут, мы так и не узнали.

Вышли на Невский и двинулись в сторону площади Александра Невского. Ночь рассыпалась над нами желтушечными глазами окон и фонарей.

Внезапно американка вышла из анабиоза.

- Фак! - сказала она. Все обернулись.

- Фак ю! - уже во всю глотку закричала она.

Я вопросительно посмотрел на американцев. Они растерянно молчали. Американка продолжала кричать, размахивая руками. Потом вдруг сорвалась с места и побежала по проспекту, истерично вопя:

- Фак ю… фак ю!!!

Панки застыли в оцепенении. Американка тем временем выскочила на дорогу и неслась по встречной полосе в направлении приближающихся машин, ее «фак ю» металось в ночи квинтэссенцией безумия.

Участия в международном скандале только не хватало моему и без того потрепанному рассудку. Я кинулся за ней.

Кое-как догнал, схватил за руку и вытащил из-под визжащего тормозами и ревущего клаксоном грузовика. Меня обдало вихрем воздуха, грузовик пронесся мимо.

- Идиоты, блядь, - раздалось нам в спину. Что ж вполне справедливое замечание.

К нам подбежали американцы и Доктор.

- Ар ю окей? – спросили американцы почти в голос.

- Окей… окей, блядь, - сплюнул я.

Дальше я тащил американку за руку. Она вырывалась и продолжала истошно орать:

- Фак ю… фак ю… шит!..

Мне все это порядком надоело. Я схватил ее за талию, оторвал от земли и так потащил к метро. Оставалось метров сто.

Американка некоторое время по инерции все еще шипела свое «фак ю», но вдруг смолкла и принялась похотливо стонать, да так, что ей позавидовала бы любая порноактриса. Ее «фак ю» теперь сменилось тихим «фак ми». Какой напряженный выдался вечер!

Я поставил ее обратно на землю.

- Ты чего?

Американка повернулась ко мне, глаза ее были полуприкрыты, она шептала:

- Фак ми… фак ми…

Такое ощущение, что кроме слова «фак» она ничего не знала.

- Тащи ты ее, - попросил я Доктора, - а то она какая-то ненормальная.

Остаток пути американку тащил Доктор, при этом она исступленно стонала, чем привлекала внимание прохожих, в особенности мужского пола. Но кое-как мы ее дотащили.

В метро американку отказались пускать. Усатый прапорщик преградил нам дорогу, едва завидев нашу шумную делегацию.

- Ее не пущу, - сказал он, указывая на американку.

- Ай эм сорри, - начал я, привыкнув уже изъясняться по-английски, но тут же поправился – прапор наверняка иностранного языка не знал – простите, это наши друзья из Америки. Они немного перебрали – решили водочки попробовать, да силы не рассчитали. Пустите ее, пожалуйста. Под мою ответственность…

И с чего это я вдруг такой добрый стал?

- Под твою ответственность? – прапор окинул меня оценивающим взглядом. Под фуражкой начались серьезные мыслительные процессы, которые, впрочем, быстро окончились, не найдя там благоприятной для себя почвы. – Ну, если только под твою ответственность… Смотри мне!..

- Да, спасибо, - и я по-быстрому потащил американцев к турникету.

Уже на эскалаторе выяснилось, что парни свою соотечественницу не знают. Потому и растерялись из-за ее странного поведения. А познакомились они на «Последних танках» в клубе. Такие дела.

Я спросил, что они с ней собираются делать. Они удивленно воззрились на меня:

- Ви донт ноу, - залепетали они, - итс нот ауа проблем.

Не их это проблема. Моя что ли? Я посмотрел на Доктора:

- Возьмешь американку к себе? – мне ее тащить было некуда, дома меня уже ждала одна женщина, которая вряд ли восприняла бы наше совместное появление адекватно. Скорей всего досталось бы и ей и мне.

С женщинами вообще всегда сложно: то, что на первый взгляд выглядит в них как изюминка, при ближайшем рассмотрении может оказаться выщербленным камнем.

- Да мне некуда. И вообще пусть американцы ее забирают – она ненормальная, конечно, но они хоть язык знают… разберутся.

- Согласен, - я повернулся к американцам, - ю маст тэйк хёр виз ю.

- Ноу, ноу, - запротестовали американцы.

Никаких нет! Я показал им кулак. Тоже мне защитники животных херовы.

- Ю маст, - я рассек кулаком воздух, американцы испуганно отпрянули, - итс нот… нот… не по-божески, короче… пидоры. – Я обрек свое возмущение в подходящую смысловую форму.

Посмотрел на американцев. Они опустили глаза. Эскалатор подходил к концу. Я подтолкнул американку к ним, она с легкостью подалась и оказалась в объятьях Майка.

- Фак ми, - простонала американка, закатив глаза.

Мы вышли на перрон. Американцам надо было в одну сторону ветки, нам в другую.

- Следите за ней… а не то… - я вновь показал американцам кулак. Они поспешили прочь. Майк придерживал американку за локоть, она шептала ему в ухо:

- Фак ми… фак ми…

Я проводил их взглядом и сказал Доктору:

- Пойдем.

К перрону со свистом подлетела электричка. Толпа отделила нас от американцев.

- Вот тебе и Америка, - повернулся я к Доктору, - русские бы бабу не бросили.

- Бабу бы – точно, - улыбнулся Доктор, - да еще и пьяную.

- И похотливую, - мы засмеялись.

Электричка распахнула перед нами свои двери.

ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО МЫ МОЖЕМ ПРОТИВОПОСТАВИТЬ ОКРУЖАЮЩЕМУ НАС БЕЗУМИЮ, - БЕЗУМИЕ СОБСТВЕННОЕ!!!

***

Через неделю мне довелось пить с немцем. Что он забыл в нашей занесенной снегами и продуваемой всеми ветрами стране, я так и не понял. Немец был добродушным парнем. И воспитанным. Чего не скажешь о нас, русских. Я его сходу раскрутил на выпивку, в лоб спросив, любит ли он пиво. «Я-я!» - был его ответ. Неправильный, надо полагать.

С немецкой стороны был выставлен ящик пива. С нашей, впрочем, такой же. Мы начали. Заканчивал я в одиночку, так как немец в это время вел содержательную беседу с унитазом. Судя по звукам, доносившимся из туалета, - весьма содержательную.

Когда он выполз, он сказал только одно:

- Я так больше не могу.

Не можешь – и не надо. Я был преисполнен национальной гордости. К тому же у меня еще осталось пиво.

После этого немец избегал меня. А через неделю и вовсе уехал. Полагаю, в Баварию к теплым сарделькам и скромным бюргерским пивным возлияниям. Я остался один на один с русской безжалостной реальностью. Но у меня было пиво.

САМАЯ ГЛАВНАЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ИЛЛЮЗИЯ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ТОМ, ЧТО МЫ ВЕРИМ, БУДТО ОДНАЖДЫ ПРОСНЕМСЯ, И ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО. МЫ ПРОСЫПАЕМСЯ, А ВОКРУГ ВСЕ ТО ЖЕ ДЕРЬМО.

***

Как я уже вскользь сказал, принцип «движение есть жизнь» в моем случае сводится к простой максиме «дурная голова ногам покоя не дает». Так бывает всегда. Ну, или почти всегда.

Ранним утром мы с Доктором и Ботаником выползли на улицу. Из-за домов поднималось солнце. Блестящая кругляшка, похожая на монету. Монету, которой в наших карманах как раз не водилось. А должно бы было быть наоборот. Так мы полагали.

Поэтому мы и двинулись на поиски попранной справедливости. Все, что имелось в нашем распоряжении, - дикое похмелье и такое же дикое желание уйти от него. Денег не было ни у кого.

Мы навернули круг по району, но наши поиски не увенчались успехом. Утро на то и утро, чтобы спать. По крайней мере, у нормальных людей.

Передвигать тело в пространстве становилось все сложней. Я чувствовал свинец в ногах, свинец же был в голове. К тому же ощутимо болело в паху: во время ночного секса с очередной подругой я, кажется, порвал уздечку. Этого только не хватало в довершение всех моих бед.

Позади здания местного Дома Культуры на ступеньках сидел китаец и читал книгу. Неподалеку находилась общага, куда селили студентов из Поднебесной и откуда, видимо, и происходил одинокий азиат. Что его подвигло выползти на улицу в такой ранний час оставалось загадкой. Уж не похмелье точно.

Я видел лица Доктора и Ботаника: в них читалось – дохлый вариант. Но на безрыбье, как говорится… Отбросив сомнения в конечном успехе, я двинулся к китайцу. Доктор с Ботаником предусмотрительно остались стоять в стороне. Тоже мне… войны с узкоглазыми боятся что ли?

- Привет, - крикнул я, когда до китайца оставалось лишь пару шагов. Он оторвался от книги и поднял глаза на меня. В них читалось явное непонимание происходящего.

- Хэллоу, - повторил я попытку завязать диалог, перейдя на английский.

- Хэллоу, - робко ответил китаец, осторожно поглядывая на стоящих поодаль Доктора и Ботаника. Испугался по ходу.

Стараясь разрядить обстановку, я сразу перешел к действию:

- Май нэйм из Лёха, ай эм рашен мэн, - выдавил я из себя. Вот из ё нэйм?

Китаец растерянно моргал.

- Вот из ё нэйм? – повторил я, немного повысив голос.

Китаец вздрогнул, словно очнулся от глубокого сна, и тихо пробормотал на ломаном русском:

- Я Витя.

Витя, значит. Видимо, всех китайцев перед поездкой во владения северного соседа учат отвечать подобным образом. Уж на Витю, по крайней мере, он точно не был похож. Ну да ладно, Витя – так Витя…

- Витя, ай лайк ту дринк, - продолжал я, пытаясь взять потомка Лао Цзы нахрапом, - бат ай хэв ноу мани. – Я перевел дух, вспомнил еще пару английских слов, - кэн ю гив ми сам мани? Тридцатник фор экзампл…

Китаец обалдело смотрел на меня. Наверное, действительно испугался.

- Тридцатник, - повторил я, - фёти раблс. Тридцать рублей, короче.

Китаец продолжал таращиться. Я боялся, что сейчас он заорет на всю улицу, и тогда нам придется делать ноги. Я присел рядом с ним на корточки.

- Витя, ай эм Лёха. Рашен мэн. Ай лайк ту дринк, - я сделал характерный жест возле горла, полагая, что он имеет международный статус, - ай нид сам мани… андестэнд?

Китаец кивнул.

- Кэн ю гив ми тридцатник?

Китаец выдавил из себя:

- Донт андестэнд.

Не понимает. Видимо, в Китае деньги не стреляют. Ладно, я решил зайти с другого фланга.

- Ай вонт э дринк, андестэнд?

Китаец коротко кивнул.

- Бат ай хэв ноу мани, андестэнд?

Снова кивок. «Ноу мани» - нет денег – понимают все.

- Кэн ю гив ми тридцатник?

- Донт андестэнд…

Я вздохнул. Пациент оказался тяжелым.

- Фёти раблс, андестэнд?

- Йес…

- Тридцатник ит ис фёти раблс, андестэнд?

Китаец кивнул с буддистской невозмутимостью.

- Кэн ю гив ми тридцатник?

- Донт андестэнд…

Вот ведь… Наверное, я ошибся в выборе собеседника. Но сдаваться не хотелось.

- Вот ю ду ин раша? – решил я сменить тему.

Китаец внезапно улыбнулся. Чего-чего, а улыбки от него я совсем не ожидал. Тем более, после такого простого вопроса.

- Ай эм э стьюдент, - китаец продолжал улыбаться, - ай тич рашен литредже…

Китаец, оказывается, изучал русскую литературу.

- Ай тич литредже ту, - улыбнулся и я, подразумевая литраж того спиртного, что я пропустил сквозь себя за свою жизнь.

- О! – сказал китаец.

Вот тебе и «О!» Субъект никак не поддавался обработке. А мне, между тем, становилось все хуже.

- Ду ю ноу Толстой, Достоевский? – спросил я.

- Достоевский? – повторил китаец окончание моего вопроса.

- Йес. Карамазовы бразерс… Бесы… девилс, короче.

- Девилс?

- Йес. Вери гуд бук.

- Ай донт ноу зис бук, - сказал китаец.

- Итс вери гуд бук! Ай эдвайс зис бук ту ю, энд… кэн ю гив ми тридцатник?

- Донт андестэнд…

- Фёти раблс, - я начинал уставать, в глазах поплыло, - тридцатник, - обреченно закончил я.

- Донт андестэнд…

Китаец оказался неприступной крепостью. Теперь я понимаю, почему их стена зовется Великой…

- Достоевский ис зе грэйт рашен райтер, - я начинал терять самообладание, а вместе с ним и сознание. Подошли Доктор с Ботаником.

- Бросай ты его, - сказал Доктор, - вы с ним уже полчаса треплетесь… он ни хрена не понимает.

Вообще-то Доктор был абсолютно прав. Но я все же предпринял последнюю попытку:

- Витя, ай вонт э дринк… ай эм Лёха… рашен мэн… ай лайк рашен литредже ту… бат ай хэв ноу мани… гив ми плиз тридцатник…

- Донт андестэнд, - прозвучало как приговор.

- Пошли, - сказал Доктор, приподнимая меня за руку.

- Хрен с ним… - сдался я. – Не знает он, что такое тридцатник.

- Откуда ж ему знать, - вмешался в разговор Ботаник. – Они ж там у себя один только рис и жрут.

- Да уж…

Я повернулся к китайцу. Он непонимающе смотрел на нас.

- Гуд бай, Витя, - сказал я и протянул ему руку. Китаец сжал ее своей маленькой потной ладошкой. – Достоевский ис зе грэйт рашен райтер…

- Йес, йес, - Витя разулыбался. Чтоб ему…

Мы пошатываясь пошли прочь. Надежда умерла. Похорон не будет. Мы просто столкнем ее в сточную канаву и забросаем ветками, пустыми бутылками и прочим мусором…

- Стоп! Стоп! – внезапно раздалось нам в спину. Мы невольно обернулись.

За нами семенил китаец, улыбаясь во весь рот. В руках его были зажаты несколько десятирублевых бумажек.

- Тридцатник! – радостно визжал китаец. – Ай андестэнд!

Тридцатник, мать его. Китаец сжимал в кулаке эту самую сумму. Он что мне голову морочил все это время?

Я махнул тяжелой рукой: не надо. Я устал. Алкоголь вряд ли излечит мою боль, рвущуюся изнутри, из поцарапанной кровоточащей души. Тридцатник… бог ты с ним с тридцатником…

Я снова махнул рукой:

- Ай донт нид. Достоевский ис зе грэйт рашен райтер…

Внезапно я ощутил прилив сил и вздернул только что опущенную руку над головой, сжимая ладонь в кулак. Китаец резко остановился, испуганно пялясь на меня. Дурачок.

- Достоевский ис зе грэйт рашен райтер! – выкрикнул я на всю улицу. – Достоевский!

И пошел прочь. Китаец так и остался стоять с расширившимися от страха глазами, зажав в кулаке мятые десятки. Доктор с Ботаником последовали за мной. Я пнул камень, валявшийся на дороге.

- Ты чего денег не взял? – спросил меня Доктор, когда китаец скрылся из виду.

- Да ну его… - я сглотнул, в горле стоял комок, - пусть знает… пусть знает, что мы, русские, за тридцатник не продаемся… - мы прошли еще пару шагов. – А Достоевский – великий русский писатель.

- Да уж, - вздохнул Доктор, - с этим трудно поспорить…

Было плохо. Но ощущение национальной гордости не покидало меня.

***

Осторожность и взвешенность не помешают никому. Но они же навсегда заберут интересность. Именно поэтому мы предпочитаем мчать на полной скорости навстречу кирпичной стене – не сбавляя ход. Просто так никогда не заскучаешь, не правда ли?

Работа. (Глава 8)

«Работа - это иной раз нечто вроде рыбной ловли в

местах, где заведомо не бывает рыбы».

Жюль Ренар

Каждое утро, просыпаясь с жестокого бодуна, обещаешь себе, что это в последний раз. Больше ни капли в рот, ни-ни. А потом проходит неделя-другая и все начинается по новой. Опять все обещания благополучно летят коту под хвост, опять проносятся несколько безумных дней запоя, и ты вновь обнаруживаешь себя в глубокой заднице. Так уж получается.

Есть еще выходные. Самое забавное, что есть они даже у тех, кто вообще нигде не работает и, в общем-то, исходя из смысла вышесказанного, выходить им неоткуда и некуда, так как каждый день у них выходной. Однако существует один любопытный факт: даже эти сомнительные личности считают своим долгом выпить в субботу и, как правило, продолжить в воскресенье. Впрочем, как и люди работающие и даже работящие.

Неудивительно, что понедельник приходит, как некое напоминание о конце света. Понедельник вообще – безусловно, самый необычный день недели. Многим хорошим людям в этот день бывает очень плохо, если не сказать больше – метафизически плохо. Этим он и отличается от беззаботной пятницы и смешливой субботы. Понедельник обостряет грани восприятия и выводит на поверхность сущностные вопросы бытия. Я не знаком со статистикой, но почему-то мне кажется, что на понедельник должно приходиться внушительное число самоубийств. Экзистенциальный понедельник заставляет задуматься о смысле жизни. Он вообще о многом заставляет задуматься. Поэтому мне кажется необычайной глупостью идти в такой день на работу.

В этот понедельник я тоже никуда не пошел. Просто потому, что не мог. Кое-как скинув с себя пьяную дрему прошедших выходных, я попытался встать с кровати, но в глазах зарябило, к горлу подступил комок тошноты. Я лег и затих. Я умирал. Медленно, но верно жизнь выходила из меня, подобно спиртным парам из моего покалеченного пищевода.

Липкий противный пот покрывал мое тело, и вот-вот должны были начаться галлюцинации. К слову, они преследовали меня всю ночь.

Я видел мертвую девочку, выбирающуюся из-под моего одеяла и ползущую по моим ногам, животу – к лицу, ее тонкие синие пальчики тянулись навстречу горлу. Я бессловесно кричал и чувствовал, как глаза застилают слезы. А ее рука внезапно превратилась в сухую жилистую лапу неведомого чудовища, и я скорее ощутил, чем осознал рассудком, что это – верная смерть. Я собрал всю свою волю в кулак и отогнал видение. Девочка растворилась, но на смену ей пришли мерцающие огоньки. Господи, что только не привидится в абстинентном тумане!

Я лежал около часа, тяжело дыша. Я чувствовал, как загнанно бьется мое сердце. Да уж, какая тут работа! Единственное, что заботило меня сейчас – просто остаться в живых.

Где-то через час я, наконец, предпринял попытку подняться. Это было тяжело, неописуемо тяжело. Но я кое-как сначала сел на кровати, а потом и встал с нее. Реальность меркла в глазах. Окружающая обстановка о чем-то смутно напоминала, но я не мог вспомнить о чем. Одно я мог сказать точно: я проснулся не дома.

Вообще запой – удивительная вещь, хотя бы потому, что он позволяет преодолеть категории времени и пространства: если проснувшись с перепоя, вы думаете, что сегодня среда, это вовсе не умаляет того факта, что на дворе воскресенье, точно так же как, если вы думаете, что вы – дома, это вовсе не мешает вам проснуться на грязном полу среди рваного тряпья и пустых бутылок в каком-нибудь притоне за много километров от дома. Уж поверьте мне, я в этом убедился на личном примере. И не раз.

Я двинулся на поиски туалета. Где-то он должен был быть. Преодолевая боль, пронзившую все мое тело, я делал шаг за шагом, пытаясь сориентироваться и вспомнить, где я.

Внезапно где-то рядом раздался сдавленный стон. Я посмотрел туда, откуда исходил звук и обнаружил еще одну кровать, стоявшую в углу комнаты. И только тут понял, куда попал.

На меня, не мигая, смотрел Ботаник. На лице его застыло мученическое выражение.

Ботаник, друг и герой многих наших алкогольных похождений и похождений вообще. Я был у него дома, я вспомнил. Вот он лежал напротив меня и страдал той же болезнью, что и я. Память начала возвращаться ко мне.

Ну да, я ж пил все выходные и еще пару дней до них, а вчера позвонил Ботаник и пригласил меня в гости. Мы называем это ПОДЕЛИТЬСЯ ЗАПОЕМ. Он же тоже не просыхал уже несколько суток.

Я и приехал к нему в Петергоф. Войдя в его комнату, я обнаружил кучу грязи и пустой тары из-под спиртного. В углу валялся какой-то рваный грязный матрас, на котором громоздилась гора мусора. По комнате с грустным видом ходил сосед Ботаника – Игорь. Увидев меня, он саркастически улыбнулся и сказал:

- О! В полку алкоголиков прибыло!

Я промолчал в ответ на его тираду. Я его недолюбливал. Терпеть ненавижу всех этих правильных уродов, которые смотрят на тебя бухого как на последнюю мразь, а сами, если что, родную мать с потрохами продадут. Только протянул руку – ради приличия. Алкаши вообще большинством своим – хорошо воспитанные люди, а некоторые – еще и образованные.

Он скользнул по моей ладони своей (мне показалось, что я схватился за рыбину, – такая она была холодная и склизкая) и снова бросил в пустоту:

- Эй, Ботаник, вставай – к тебе друг приехал!

Тут к моему удивлению гора мусора в углу зашевелилась, и из-под нее показался Ботаник. То, что я поначалу принял за матрас, оказалось его телом. Сам Ботаник был грязным и обросшим, как снежный человек. Увидев меня, он заулыбался во весь рот и кинулся в мою сторону, радостно улюлюкая.

- Здорово, братан, - кричал он, пытаясь заключить меня в свои объятия, а я как мог отстранялся, - Отлично, что ты приехал… а я тут, бля… а хочешь я тебе песню спою… а? специально для тебя, бля…

Я хотел было сказать, что не надо мне песен, я просто рад тому, что он живой, хоть и сильно запаршивел, но он уже затянул:

- Я-а-а - дура-а-к… я-а-а - говно-о-о… а больше всего на свете я люблю пердеть! А-а-а! И он изобразил пердеж, используя при этом губы и руку.

- Все, с меня хватит, - прошипел Игорь, - и опрометью выскочил из комнаты. Мы проводили его презрительными взглядами.

Да, Ботаник в запое – это что-то с чем-то, уж поверьте. Я еле запихал его в душ. Сам в это время начал изучать содержимое книжной полки Ботаника. Это были большинством своим книги по биологии. Правда, затесался среди них и томик Ницше.

Кстати говоря, Ботаник при всем своем философском укладе жизни, если можно так выразиться, не очень-то любил философию. Биология всегда была ему ближе. И хотя обе науки пытались разрешить основную проблему бытия – возникновение жизни – последняя всегда стояла для него на первом месте. Исключение составлял только Ницше. Ботаник питал к нему особую любовь.

С Ницше у него и вышла раз история. Как-то Ботаник собрался в родной Брянск, не имея ни копейки на дорогу. Поэтому поехал на электричках. Электрички в нашей стране – единственный вид транспорта, за который при желании можно не платить.

Но, добравшись до Москвы, Ботаник вдруг понял, что чувство голода (а не ел он уже дней пять) может стать гораздо большей помехой на пути к дому, нежели безденежье. Желудок сводило судорогой при виде ларьков с шаурмой.

Единственная вещь, которую он взял с собой в дорогу, был увесистый том Ницше, любимого и ненаглядного. Больше у него ничего не было. Предстояло сделать выбор, и Ботаник сделал его с достоинством.

Возможно, именно благодаря столь уважаемой им ницшеанской доктрине, он победил в себе чувство преклонения перед ученым трудом и благополучно сплавил его букинистам, а на вырученные деньги купил еду. Так естественные биологические потребности победили потребности духа, и Ботаник в очередной раз убедился в торжестве биологии над философией. Но Ницше любить не перестал. Все, что нас не убивает, нас делает сильней, - любил он повторять.

Я выудил книжку про грибы и погрузился в чтение, ожидая появления Ботаника. Тот не заставил себя долго ждать. Он явился из душа с мыльницей, полной блевотины. Осторожно ступая по комнате, он прошествовал мимо меня к окну и, отворив одну створку, с размаху швырнул мыльницу в пустоту внешней реальности.

- Чего-то мне там не по себе стало, - тихо молвил он.

- Да, брат, думал я, что мне хреново, - ответил я, - но, глядя на тебя, понял, что мне-то как раз хорошо… Кстати, как насчет того, чтобы опохмелиться?

Ботаник обреченно опустил голову. Это означало, что он согласен на все, лишь бы выйти из того состояния, в котором сейчас пребывал.

Мы выгребли всю мелочь из карманов, обшарили все полки и закоулки в комнате Ботаника и с горем пополам наскребли на две полторалитровые бутылки пива. Что ж на безрыбье и рак – рыба, как говорится.

Мы сидели и пили на горке посреди детской площадки. Ботаник что-то вещал, а я слушал. Потом я что-то вещал, а он слушал. Подходили какие-то знакомые Ботаника, еще какие-то люди, с первыми двумя бутылками было давно покончено, но появились еще какие-то бутылки. Я не пытался понять – откуда, зная, что запой сам по себе – процесс неуправляемый.

Закончилось все это тем, что Ботаник, качнувшись, кубарем покатился с горки, крича при этом на всю детскую площадку:

- Я – дурак! Я говно!

Испуганные дети и их мамаши недоуменно посмотрели на нас. Уже сидя на земле внизу горки, Ботаник, потирая ушибленный бок, смиренно произнес:

- А больше всего на свете я люблю пердеть.

Подобру-поздорову мы свалили оттуда, всерьез опасаясь того, что разгневанные мамаши превратят нас в сгустки концентрированной пустоты.

И вот теперь мы здесь, с утра, разбитые и медленно умирающие. Я посмотрел на Ботаника и, с трудом выговаривая слова, спросил:

- Что, хреново?

Ботаник только замычал в ответ. Безусловно, мы сейчас представляли собой самое жалкое зрелище на земле. Я пошел в туалет.

Вернувшись, я застал Ботаника в том же состоянии. Он лежал и смотрел в одну точку. Его трясло мелкой дрожью. Я решил поднять его на ноги и заставить пойти со мной искать деньги на опохмел. Но когда я попытался подойти к нему, он прошептал мне:

- Т-с-с, тихо… не спугни их!

Я в недоумении воззрился на него. Он продолжал смотреть все в ту же точку пространства. Я спросил:

- Кого?

- Гибридных червей-пришельцев, кого же еще, я за ними наблюдаю…

Это был полный абзац. Парня нужно было вытягивать. Как бы мне не было плохо, нужно было приложить все усилия для того, чтобы вывести его из этого состояния.

Я буквально силой поднял его с кровати. Ботаник сопротивлялся, потом обмяк и тихо произнес:

- Ну все, они исчезли…

Я потащил его под душ, а потом на кухню. Где-то там должны были валяться мои сигареты, если мы, конечно, их все не скурили накануне.

Каково же было наше удивление, когда на кухне мы обнаружили Философа, мирно пьющего чай. Правда, на его лице абстиненция тоже оставила свой отпечаток, но Философ держался молодцом. По крайней мере, так казалось.

Я вспомнил, что он приехал вчера вечером и, посетовав на то, что поругался с девушкой, сообщил о своем решении во что бы то ни стало напиться.

Ах, эти женщины! Ветреные и легкомысленные создания. Вечно из-за них у мужиков проблемы. Да хотя бы с алкашней. Или с наркотиками. В каждой второй истории мужского падения ищи женщину. Да что там говорить – я и сам не раз оказывался жертвой их колдовских чар.

Вообще говорят, что любовь – это дар, а уметь по-настоящему любить – талант; так вот я в этом плане – редчайшее дарование: я стабильно влюбляюсь три раза в месяц. И каждый раз неудачно.

Но сейчас речь шла не обо мне, а о Философе. И он сидел перед нами, помятый, но довольный. И дымил сигаретой. Правда, никакого намека на присутствие чего-нибудь алкогольного в кухне я не обнаружил. Во всяком случае, при первом беглом осмотре.

Философ подтвердил мои опасения: выпить было нечего, денег тоже не было. Зато поделился сигареткой. Мы с Ботаником уселись рядом с ним (а сидел он, как и подобает настоящим философам, на полу) и тоже закурили.

Сквозь мутное грязное стекло в кухню лился солнечный свет, который в нынешнем моем состоянии немного раздражал. Мы курили молча, Ботаник прислонился головой к стене и слегка прикрыл глаза. Философ что-то рисовал пальцем на полу. Внезапно он нарушил молчание:

- Всякое бухло стоит денег. А денег у нас нет. Вывод: бухла у нас нет. Классический пример категорического силлогизма, чтоб его… - Он вздохнул, - а пивка треснуть сейчас не помешало бы…

В ответ на его слова Ботаник простонал. Философ посмотрел на него, слегка нахмурился, потом перевел взгляд на меня:

- Хотя если мы будем страдать по этому поводу, лучше нам точно не станет. Посему предлагаю куда-нибудь пойти искупаться. Глядишь, полегчает. Вода – великая вещь! Не зря отец философии Фалес Милетский так перед ней преклонялся, не зря…

Я поразмыслил над предложением Философа. В общем-то, он был прав, как ни крути. Сидеть здесь и тихо умирать было не лучшим вариантом, а купание, глядишь, и вправду взбодрило бы нас. Не зря Философа так прозвали: в нужный момент он всегда находил логичное и рассудительное решение.

- А пойдем действительно, - сказал я и посмотрел на Ботаника, - чего киснуть-то.

- Ты, кстати, что, на работу забил? – спросил Философ, обращаясь ко мне.

- Как видишь, - ответил ему я, - какой из меня сейчас работник?

Философ окинул меня оценивающим взглядом:

- Ху-у-у…лиганский, - с улыбкой констатировал он.

Мы поднялись с пола и подняли Ботаника. Ботаник посмотрел на нас обреченным взглядом и коротко произнес:

- Купаться – так купаться…

Мы долго шли до железнодорожной платформы, умирая от жары и похмелья. Ботаник несколько раз порывался упасть в кусты спать, но мы с Философом удерживали его. Окружающий мир казался мне Мертвой Зоной Отчуждения.

На платформе было безлюдно, от раскаленного асфальта поднимался пар. Электричек в обозримом пространстве не наблюдалось. Узкое окошко билетной кассы было закрыто.

- Все пиздец, попали в перерыв, - лаконично констатировал Философ, - пошли хоть где-нибудь в тени посидим.

Вдоль железной дороги тянулся парк, и мы спрятались от солнца под сенью его деревьев. Ботаник, обрадовавшись тому, что можно наконец-то поваляться, тут же рухнул на землю, но через минуту встал и побрел в ближайшие кусты:

- По нужде, - бросил он нам в ответ на вопросительные взгляды.

Его не было минут пять, а то и больше, мы даже успели немного заволноваться: не случилось ли чего, но тут он показался из кустов с какой-то бутылкой. На лице его застыла странная улыбка.

- Чего ты там несешь? - вяло спросил я у него.

- Догадайся с трех раз, - ухмыльнулся Ботаник.

- Да херню какую-нибудь, - высказал свое предположение Философ.

- А вот и не угадали… я там, - Ботаник мотнул головой в сторону кустов, - пиво нашел… вы не поверите: иду, значит, ищу где бы присесть, а тут на пеньке бутылка стоит и в ней жидкости наполовину, ну я открыл, понюхал, пахнет, вроде, пивом.

- Да брось ты, - скептически бросил Философ, - помочился кто-нибудь и по приколу поставил на пенек для таких вот дураков как ты…

Вообще-то это не было похоже на правду, но реальность во время запоя иногда выделывает такие финты, что диву даешься. Я бросил взгляд на бутылку. Обычная пластиковая полуторалитровая бутыль и в ней жидкости наполовину.

- А ну-ка дай ее сюда, - попросил я Ботаника. Тот протянул мне бутылку.

Я открутил пробку и понюхал. Пахло пивом. По крайней мере, уж вряд ли это была моча. Рискнуть стоило, хотя бы потому, что хуже, чем было сейчас, уже бы не стало. Я приложился к бутылке и сделал глоток.

Внутри было действительно пиво, причем даже не выдохшееся. Оно заскользило по моему свернутому в спираль пищеводу навстречу страдающему желудку.

- А ведь Ботаник реально пиво нашел, - сказал я Философу, который с кривой ухмылкой наблюдал за мной, - на – попробуй.

Философ недоверчиво взял бутылку, повертел ее в руках, а потом осторожно глотнул. Затем глотнул еще. Ботаник смотрел на нас взглядом человека, который пересек пустыню и только теперь впервые за много дней увидел воду.

- Дайте мне-то глотнуть, раз уж я нашел, - попросил он.

- Так ты, небось, недостающие полбутылки и выпил, - усмехнулся Философ, протягивая ему пиво, - пока по кустам бродил…

Минут через сорок к платформе, наконец, подчалила электричка. Мы загрузились в нее, уже не такие грустные как с утра. Найденное Ботаником пиво существенно помогло улучшению нашего мировоззрения. Не иначе это был дар неба, сжалившегося над своими презренными рабами.

Ехать нужно было всего один перегон, и на следующей станции со смешным названием Мартышкино мы вышли. Минут пятнадцать шли по притихшему дачному поселку и, в конце концов, оказались на небольшом пруду, который местные облюбовали для купания.

Вода освежила меня, ее прохлада на время заставила забыть об измождении, до которого меня довели несколько дней запоя. Философ плескался поблизости, а вот Ботаника в воду затащить не удалось – он упал в тени большого дерева, росшего на берегу и наотрез отказался даже приближаться к пруду. Ну, это уже дело его, решили мы с Философом.

Часа полтора мы валялись на солнышке. Неподалеку от нас расположились на цветном покрывале две незнакомые девушки. Они пересмеивались и поглядывали в нашу сторону. Я тоже иногда бросал взгляд на их загорелые тела. Они были очень даже ничего.

Внезапно я ощутил непроизвольную физическую реакцию в области паха и, застеснявшись, поспешил укрыться шортами Ботаника. Что поделаешь – мое половое созревание произошло раньше умственного, и, соответственно, совсем не ум двигал мною по жизни.

День потихоньку перевалил за полдень, Ботаник спал в тени дерева, а мы с Философом еще несколько раз окунулись и теперь сохли на солнышке. Похмелье отступало на второй план, зато на смену ему приходил голод. Господи, когда я последний раз ел? На этот вопрос у меня не было ответа. Словно читая мои мысли, Философ сказал:

- Да. Что-то брюхо сводит, надо бы чего-нибудь пожрать.

- Денег нет ни копейки, - резонно заметил я.

Философ посмотрел куда-то вдаль, а потом произнес:

- Вот так потребности тела берут верх над потребностями духа… а насчет денег не парься – мы ж в дачном поселке, наверняка на огородах что-нибудь выросло… август же…

Вообще-то он был прав, но залазить в чужие огороды, всякий раз рискуя нос к носу столкнуться с разъяренными дачниками, в таком состоянии – это было слишком для меня. Я ослаб и не имел сил даже на банальную кражу.

- Ну не знаю… - задумчиво произнес я.

- А чего тут знать, - ответил мне Философ, - нарвем там огурцов, помидоров каких, на крайняк – яблок…

- Так они ж зеленые…

- Ты жрать хочешь или нет? – Философ посмотрел на меня в упор.

- Хочу.

- Тогда вопрос решен.

Вскоре мы собрались, разбудили Ботаника и пошли прочь с пляжа. На поиски эфемерного жизненного счастья и пропитания. Но украсть нам так ничего и не удалось: в первом же огороде, куда мы с Философом полезли, нас заметили и подняли такой вой, что убегать пришлось со всех ног. Мы смогли перевести дух только около железнодорожной платформы. И тут же на счастье Ботаник заметил кусты малины, которые густо росли вдоль дороги. Мы моментально набросились на эти дары природы.

Электричка выползла из мутного предвечернего марева, душная и полная все тех же дачников. Мы вошли в вагон и закурили в тамбуре. За окном медленно поплыли огороды, на которых густо росли овощи и фрукты, - при виде этой картины мы дружно принялись глотать слюну.

- Эх, не повезло… - медленно протянул Философ.

Я согласно и грустно кивнул в знак признания бесспорной правоты его слов. Обстоятельства были сильнее нас.

- Куда сейчас? – спросил меня Философ. – В город?

Я вновь сделал обреченное движение головой – вниз-вверх. Электричка тем временем доползла до станции и начала тормозить. Ботаник молча протянул нам руку – для прощания. Ему нужно было выходить.

- Ну давай, друг, - тихо сказал ему я.

Философ молча пожал ладонь Ботаника. Ботаник тоже промолчал в ответ. Накатывала посталкогольная депрессия. Бесконечная грусть холодной змеей свивалась в сердце.

- И почему люди употребляют депрессанты, к коим, собственно говоря, и относится алкоголь, для того, чтобы повеселиться? – спросил я Философа, глядя, как Ботаник выходит в открывшиеся с шипением двери и удаляется по платформе, слегка покачиваясь – возможно, от слабости.

- Исторический и философский парадокс, - коротко заключил Философ и полез в карман за пачкой сигарет. Сигарета осталась одна. Недолго думая, мы решили скурить по половине.

Затягиваясь дымом дотлевающего окурка, я смотрел в окно тамбура, и мне становилось грустно. Жизнь – не самая добрая штука, уж поверьте. Иначе на что нам, молодым и здоровым людям, такие страдания. Почему мы, люди в общем-то хорошо воспитанные и даже успевшие поучиться в университете, так стремительно идем на дно, с головой бросаемся в бездну, не сулящую нам счастья?

Станции через четыре по электричке пошли контролеры. Мы с Философом лихо перебежали пару вагонов, пропуская их вперед. Мое сердце, правда, после такого забега готово было выскочить из груди, перед глазами поплыло от слабости. Философу тоже было не лучше. Ворвавшись в вагон, мы тут же тяжело попадали на деревянные скамейки.

Сквозь грязные стекла вагона сочилось солнце. Мое самочувствие напоминало самочувствие червяка, раздавленного ногой неосторожного прохожего, - по крайней мере, по ощущениям. Я ослаб. Под мерный перестук колес я начал засыпать, впадая в тягучий алкогольный анабиоз.

Впереди из горячего чада выползал равнодушный августовский город, дымя трубами заводов и сверкая стеклами бетонных гробов спальных районов. Я не пошел сегодня на работу, и единственной тому причиной был тот факт, что я умер. Окончательно и бесповоротно.

Мы с Философом вылезли в Дачном. Унылое место. Многоэтажки, пустынные дворы, какие-то мутные типы, околачивающиеся в них. Или просто мне так с похмелья казалось? Хотя, нет, не казалось: весь мир – унылое и глупое место, где таким, как мы, остается лишь пустота и бесконечное похмелье, выхода из которого нет.

Мы еле передвигали ноги. Вечернее солнце уже не так жарило, как днем, но и этого хватало для того, чтобы ощущать себя в адском пекле, поджаривающимся на сковородке. Чертей только не хватало, хотя и до их появления было недалеко.

Внезапно Философ нарушил тягостную тишину:

- Слушай, а давай продадим мой мобильник, - сказал он, обращаясь одновременно ко мне и к кому-то внутри себя.

- Зачем? – вяло спросил его я, в общем-то, зная ответ на этот вопрос.

- Вот именно – зачем? Зачем он мне нужен? – ответил Философ, - глядя куда-то перед собой. – Все эти вещи… они привязывают к себе, а толку от них – ни хуя. Жили ведь люди без мобильников – и чувствовали себя вполне даже хорошо. Думаешь, Платон знал, что такое мобильник? Не знал. Потому и стал великим философом. А на вырученные деньги мы пивка купим и что-нибудь пожрать.

Вообще есть очень даже хотелось. И опохмелиться тоже.

- Ладно, почему бы действительно его не продать, - произнес я, - своего собственного телефона у меня уже давно не было: один я по пьянке утопил в унитазе, а другой разбил, играя им в футбол.

- Ну, вот и порешили, - сказал Философ, доставая телефон из кармана, - пойдем, я тут одну скупку знаю.

И мы пошли. Избавляться от бренных вещей, отягчающих существование нашего духа.

Такие вещи как алкоголь или наркотики быстро помогают победить в себе материализм. Все на алтарь своей зависимости. И ничего кроме нее.

Получив на руки деньги и квитанцию, мы вышли из магазина, по совместительству являвшегося и чем-то вроде ломбарда. Квитанция тут же полетела в урну, а вот вырученные деньги Философ бережно сжимал в руках. Но не из меркантильных побуждений – для того только, чтобы тут же их спустить. Таковы уж законы зависимости.

Через десять минут мы уже стояли в близлежащем дворе и тянули пиво. В руках у каждого было по вафельному стаканчику мороженого. Простые потребности – простые решения, вот так.

Пиво потихоньку вселяло надежду в наши опустошенные сердца. Солнце клонилось за дома. Теплый ветер гнал пыль по асфальту, шелестел в зеленых кудрях деревьев.

- Тебе с работы-то не звонили? – спросил меня Философ. Сам он уже давненько нигде не работал.

- Нет, не звонили, - ответил ему я, - а что им звонить? Они и так все понимают. И вообще работа – от слова раб, а увольнение – от слова воля.

Не то чтобы я ненавидел работу, скорее она вызывала у меня легкое отвращение. Я не был лентяем, но мне было противно вкалывать на Дядю. Такова уж была моя натура.

Мы допили пиво и решили пойти куда-нибудь пожрать. Думать долго не пришлось: наш выбор пал на близлежащий Макдональдс, ибо Макдональдс – единственное место, где при должном уровне смекалки и наглости можно пожрать бесплатно. Есть просто несколько простых секретов. И Философ, проработав там в свое время несколько месяцев, знал их все.

Нужно просто найти чек. Чек, который и станет отправной точкой на пути к халяве. А потом с возмущенным видом идти на кассу и орать, угрожать, требовать обслужить тебя по этому чеку: мол, я уже полчаса жду, а мне так ни черта и не принесли. Просто, да? Да уж проще некуда!

И самое забавное, что это срабатывает. Следует только быть предельно уверенным в себе. И капля актерского таланта вам не повредит.

В большинстве случаев вас обслужат сразу же: все объясняется психологией Мак-рабов – эти люди, привыкшие пахать в поте лица на Рональда Макдональда за копейки, просто не имеют необходимого уровня воли, чтобы тебе возразить. Даже пришедший на шум менеджер скорее всего ничего не прохавает: проще пойти на уступки, чем портить имидж компании. Забегаловка все равно в накладе не останется: сэкономят на качестве пищи и санитарных условиях ее приготовления. Тем более, что накладки в этой потной машине вечно суетящихся Мак-муравьев действительно бывают: иногда в суматохе клиентов забывают обслужить. Так что забрать у клоуна Рональда свой кусочек холестериновой хавки можно всегда.

Так мы поступили и на сей раз, и вскоре с удовольствием уминали дымящиеся гамбургеры, потягивая принесенное с собой пиво из макдональдсовских кока-коловых стаканчиков (мы его перелили туда, чтобы не смущать сидевших за соседними столиками детей и их мамаш-папаш).

Мимо сновали Мак-рабы с понурыми лицами. Еще бы – вкалывать на тупого клоуна за копейки. Хотя…

Зато у них была работа. Работа! Что может быть прекраснее, чем просрать свою жизнь на скучной, бессмысленной и бесполезной работе?

- Что будем делать дальше? – спросил меня Философ, хмуро оглядывая зал Мак-тошниловки.

- Не знаю, - ответил я, потягивая через соломинку холодное пиво, - поехали ко мне что ли…

- Поехали, - Философ впился зубами в очередной доставшийся нам нахаляву гамбургер, - только пива еще возьмем.

- Естественно.

Вскоре мы уже шли в направлении метро. В руке у каждого было по бутылке пива. Философ легко расстался с телефоном, легко же пропивались вырученные от его продажи деньги. Алкоголизм побеждает материализм. Всегда!

Люди в метро, словно слепок всего гадкого, порочного и мерзкого. Едут со своей работы. Или на работу. По хуй. Неважно. Важно, что именно ИМ все по хуй. Если у них на глазах начнут убивать человека, они, скорее всего, отвернутся. Чтобы не видеть, как тот, сипя и харкая кровью, подыхает. Отвратительное зрелище. Портит аппетит. Сбивает с рабочего ритма. А надо работать. Работать, бля.

Я уж не помню, как мы с Философом проскочили сквозь прямую кишку подземки, набитую всем этим человекоподобным калом, но вскоре, к счастью, уже выбирались наверх, облегченно вздыхая. На дне наших бутылок плескались последние глотки.

Багряный диск солнца резанул по глазам последними слабыми лучами. Мы с Философом закурили. На площади перед станцией метро играли два слепых близнеца – один на гитаре, другой на саксофоне. Мы постояли и послушали минут пять. Потом побросали дотлевающие окурки и пошли к дому.

По дороге зашли в магазин и взяли две полуторалитровые бутылки пива и пару кабачков. Очень хотелось жареных кабачков. От вырученных сегодня денег осталась мятая десятка и пригоршня железной мелочи. Да и черт с деньгами. К их отсутствию нам было не привыкать.

Вскорости мы были дома. Дрожащей рукой я нащупал клавишу выключателя и зажег свет.

Дом. Хаос и запустение. Два дня назад я свалил отсюда, ибо больше не мог переносить заточения в этих стенах наедине с собой и алкоголем. И вот, поскитавшись по абстинентной субреальности, вернулся, словно Одиссей в свою скорбную Итаку.

На кухне валялись бутылки и какие-то объедки. В тарелке с маринадом из-под огурцов плавали бычки. На полу валялся разорванный плакат с обнаженной Мэрилин Монро, обляпанный чем-то похожим на сперму. Его я поспешил удалить в окно.

В комнате была такая же разруха. На диване лежало скомканное одеяло. Всюду тонким слоем лежала пыль. К серванту была приклеена этикетка от бутылки с дешевым вином. Мы решили обосноваться на кухне.

Философ разлил пиво, а я занялся кабачками – готовить их умел только я. Философ включил ящик и, пощелкав каналами, остановился на каком-то музыкальном. Я зажег газ, поставил на него сковородку, налил масла и уселся за стол пить пиво. В сковородке зашипело, забулькало и заквакало. Мы чокнулись стаканами.

- А жизнь не так уж и плоха, - улыбнулся Философ.

- Да уж… - скривил я гримасу.

За окном медленно смеркалось, затихал гул машин, город погружался в теплую летнюю дрему. Я стоял у плиты и жарил кабачки. Периодически отлучался к столу, чтобы выпить пива.

- Дай уже попробовать-то, - попросил меня Философ, - что ты там нажарил.

- Не, подожди, - ответил ему я, - давай уж они все дожарятся – тогда и попробуем.

- Ладно, как знаешь, - махнул рукой Философ.

Мы ударились кружками и пригубили пенного напитка. Эквивалент мобильного телефона да и прочих материальных ценностей вообще.

Вдруг входная дверь заскрипела и начала открываться. Нас сковал ужас. Запой странным образом действует на психику: тебе повсюду начинают мерещиться мертвецы, призраки, прочая дрянь. Мы воззрились на дверь.

А она продолжала распахиваться, и вскоре из-за нее показалась Кикимора. Но в этом, слава богу, вопреки нашим опасениям не было ничего мистического.

Кикимора – это моя соседка, живущая за стеной. Наркоманка и психопатка. Менты до сих пор не добрались до меня из-за моих выходок только потому, что у них была куда большая головная боль – Кикимора. У нее постоянно тусовались какие-то мутные типы, периодически часа так в четыре ночи они закатывали истерики и устраивали потасовки.

Я понял, что Философ, который заходил последним, просто забыл закрыть дверь. Вот Кикимора и решила заглянуть на огонек. Ее, блядь, здесь только не хватало…

- Здорово соседи! - с порога крикнула нам Кикимора, - а что это у вас дверь открыта?

Тебе-то какое дело? - подумал про себя я.

- Ну, открыта и что? – спокойно ответил ей Философ, - нам так больше нравится.

- Да? – Кикимора повела ноздрями, - а чем это у вас пахнет?

Вот блядь! Наглая как танк.

- Кабачками, - обреченно ответил я.

- Да ты что! – Кикимора уже прошествовала в кухню, - а можно мне попробовать?

Мы с Философом были люди скромные и тихие, по крайней мере, старались ими быть, поэтому не смогли отказать этому локомотиву, сошедшему с рельс.

- Ешь, - сказал ей Философ, а сам сделал большой глоток пива.

Кикимора тут же набросилась на еду. Мы с Философом обреченно наблюдали, как она поглощает наш драгоценный ужин. При этом она еще и умудрялась говорить:

-…а я значит, блядь, Головорезу сразу сказала: денег хуй получишь, сначала порошка подгони, а потом деньги тебе зашлю, а он… а мы тут еще на один дискач с Раввином ходили – ой, блядь, закачаешься… - и в том же духе. Словесный понос, одним словом. Мы с Философом грустно переглядывались, ожидая, когда же она закончит. Но она, похоже, и не собиралась.

-…менты, блядь, заебали… дверь мне позавчера выломили – охуели совсем… а тут еще Раввин денег должен… и с ЖЭКа приходили, сказали, что выселят… а я им: пошли на хуй…

Кабачки таяли с каждой секундой, и вскоре их не осталось совсем. Кикимора довольно рыгнула и посмотрела на нас:

- Вы чего такие невеселые?

- Вообще-то мы спать собирались, - сказал ей я, рассчитывая, что после этих слов она соберется домой.

- А-а-а, спать… а я вообще в последнее время не сплю… а все из-за порошка… мы тут с Раввином…

- Да пошел на хуй твой Раввин, - не выдержал Философ, - шла бы домой – мы спать хотим.

Кикимора замолкла, обвела нас своим сумасшедшим взглядом, а потом вдруг безумно захохотала.

- Ой, блядь, и впрямь пошел на хуй Раввин, ха-ха-ха-ха… Раввин… ах-ха-ха-ха…

Это длилось минуты три. Потом она вновь смолкла, вскочила с табуретки и, не поблагодарив и не попрощавшись, побрела на выход.

Я поспешил закрыть дверь за нею на замок. Тут же раздался звонок. Нет уж, хватит с нас – я решил ни в коем случае не открывать и направился в кухню. Звонок не повторился.

- Вот ведь принесла нелегкая, - сказал я Философу, входя в кухню, - наглость – второе счастье.

- А я говорил, что надо было сразу есть, а не ждать, пока все пожарятся, - угрюмо произнес Философ.

- Да уж, извини, ты был прав.

- Да хуй с ними, с кабачками-то, - Философ зевнул, - давай пиво допьем и спать.

- Давай.

Мы допивали пиво, глядя, как фонари за окном разливают свой свет по кронам деревьев. Как редкие машины проскакивают по проспекту, похожие на призраки. Как у ларька местные алкаши глушат портвейн.

Часа через пол мы все-таки улеглись спать.

Я долго смотрел в потолок, пытаясь сконцентрироваться на одной точке. Не получалось. Я снова напился.

- Ты завтра на работу-то пойдешь? – спросил меня Философ из своего угла, где стояла вторая кровать.

- Не знаю, - спокойно ответил я, продолжая концентрироваться на точке, - завтра увидим. Работа – не волк, в лес не убежит.

***

Только соберешься по-человечески задепрессовать, подумать, какое вокруг дерьмо, инструкцию по вселенской тоске написать, как отовсюду начинают сыпаться разные приятности. Только тут начинаешь понимать: как же несовершенен мир.

По ту сторону чуда. (Глава 10)

«Будем смеяться, не дожидаясь минуты, когда почувствуем

себя счастливыми, иначе мы рискуем умереть,

так ни разу и не засмеявшись».

Жан де Лабрюйер

Мое поколение особенное. Моему поколению на все плевать. Даже на то, что ему на все плевать, если вы понимаете, о чем я.

Мое поколение не войдет в историю – ни при каких раскладах, да ему и плевать. Мы брошены в океан пустоты и барахтаемся в нем по мере своих сил, вот так. Кто-то выплывает, кто-то идет ко дну. Таково мое поколение. И еще мое поколение любит The Prodigy. То есть чудо. И я, собственно, тут не исключение.

Проснувшись, я долго смотрел в потолок, глотая слюну. Голова была тяжелой – очередная абстиненция и только. Я привык. Играя с огнем, привыкай к постоянным ожогам. Хотелось в туалет, но сил встать не было. Я плавно запускал воздух в свои легкие, пытаясь прийти в себя.

Внезапно я вспомнил. Черт, сегодня же рейв, на котором будут Продиджи – одна из горячо любимых мною команд! Мы с Доктором взяли билеты еще в начале августа. Я ждал этого события полтора месяца. И вот дождался – разбитый, в поту, с гудящей как эскадрилья взлетающих тяжелых бомбардировщиков головой. Нужно было что-то срочно предпринимать.

Я повернулся набок, диван подо мной заскрипел. О, скрипучие диваны съемных квартир! Сколько же тел на вас спало, предавалось любви, просто трахалось, а, может, даже пыталось покончить с собой, вскрыв вены опасным лезвием? Вы все помните и скрипучими голосами пытаетесь поведать свои истории миру. За это я вас и ненавижу. Как и съемные квартиры, впрочем.

Кое-как я встал, пошел в туалет и попробовал прочистить желудок. Не получилось – ладно. Я наспех умылся холодной водой и даже умудрился почистить зубы. Правда, от вкуса зубной пасты во рту меня все-таки своротило – еле успел добежать до сортира. Потом вернулся в ванную и закончил умывание.

Оделся и пошел в ларек. Прежде всего, надо привести себя в чувство. Какое-нибудь светлое пиво с невысоким градусом должно помочь.

На улице светило негреющее солнце сентября. Надвигалась унылая питерская осень. Я посмотрел на кроны деревьев – в них уже промелькивала узнаваемая желтизна – словно седой волос в шевелюре стареющего человека. Из-за домов задувал холодный ветер.

В ларьке взял пару бутылок пива и пиццу – позавтракать тоже не помешало бы. Посмотрел на часы: половина одиннадцатого. Целый день впереди.

Я решил сразу не идти домой, а посидеть на скамейке во дворе. Свежий воздух полезен.

Вообще мною давно замечено, что, когда пьешь на природе – где-нибудь в глуши, вдали от больших промышленных городов, - редко испытываешь похмелье. На качество алкогольного отходняка, по всей видимости, напрямую влияет экология. Такие дела.

Пиво улетело быстро. Тут не до эстетского смакования, прежде всего, я думал о здоровье души. Именно ей, заключенной в клетку злосчастного тела, приходилось хуже всего.

На душе немного полегчало. Появилась некоторая легкость, которая могла стать отличным плацдармом для подготовки моего дальнейшего наступления на похмелье.

Я решил повторить. В ларьке взял еще пару пива. Пиццу я так и не съел, поэтому ей по-прежнему отводилась роль моего завтрака. На сей раз решил все-таки пойти домой. Пора было уже и подкрепиться.

Дома первым делом позвонил Доктору. Доктор ответил заспанным голосом:

- Чего?

- Не чего, а кого. Тебя.

- А-а-а…

Я открыл пиво.

- Спишь?

- Пытаюсь, но мне мешают. Будят тут всякие…

Я включил электрическую плиту и поставил на нее сковородку.

- Ну, не всякие, положим, а я. Ты не забыл?

Я услышал в трубку, как доктор усиленно чешется.

- Не забыл.

- Тогда я часиков в пять к тебе подъеду, хорошо?

- Давай, - и Доктор, по всей видимости, снова провалился в сон.

Я налил подсолнечного масла в сковородку. Туда же положил пиццу – микроволновки у меня не было. К чему она? К чему вообще все в мире, если целому поколению на все плевать?

Мы ищем любовь, смысл, ставим какие-то задачи, скачем на своих культях к каким-то целям, сходим с ума в четырех стенах съемных квартир – и все впустую. Потому что всем на все плевать. Я отхлебнул пива из бутылки.

В окно ломилось тусклое осеннее солнце. Я подмигнул ему: недолго уж осталось. Нас всех ждет время печалей и вьюг. Время не проходящей ледяной тоски декабрей. Все это будет. Но потом. А сегодня – в отрыв.

Мне не хотелось бы впадать в рефлексию, но она неугомонно преследует меня. Мысли роятся в голове подобно червям в гниющем мясе.

Вот зачем мы живем? Что нас ждет впереди? По сути, мы – поколение без цели. Наши родители не смогли привить ее нам, так как сами потеряли свою.

Кому-то пытаются подсунуть идеалы чужих культур: зарабатывать деньги, покупать квартиры, автомобили, но большинству их не достигнуть, да и плевать на них. Большинство выбирает кайф. И Продиджи.

Но за кайф приходится платить. Пьешь три дня – потом отходишь неделю, это логично. За каждым праздником приходит Время Великих Обломов и разочарований. Все просто. Так устроен мир.

За этими мыслями я проглотил пиццу. Она не поразила меня какими-то особыми вкусовыми качествами, напомнив кусок резины, который я добровольно запихал себе в рот. Запил все это дело пивом. Потом потянулся и вышел на балкон покурить.

Внизу сновали люди. Я ронял пепел им под ноги. Точнее, пепел растворялся еще в воздухе, не достигнув земли. Но мне хотелось быть поэтичным. Вроде как этот пепел – все мы, такие же рассеиваемые легким натиском ветра. Летящие к земле, но не достигающие ее. В общем, я ронял пепел под ноги прохожим.

Где-то залаяла собака, поток воздуха принес ее тяжелый надрывный лай. Захотелось выть. Мне нужно было расслабиться. Я не мог. Что-то угнетало меня, окатывая сухой волной изнутри.

Почему я пью? Зачем? Иногда употребляю наркотики. Это глупо? Глупее ли, чем купить квартиру, машину в кредит, а потом всю жизнь ходить в банк как героинщик за дозой – только чтобы отдать ему все деньги и получить новый кредит? Или нарожать детей, которым через некоторое время ты станешь не нужен, и они будут считать тебя глупым старым пердуном, у которого иногда можно взять денег, не заморачиваясь с их возвратом? Ах…

Я решил, что мне надо еще поспать. Лег, поворочался минут десять, но так и не заснул. Тогда я достал электрогитару из чехла, подключил к комбику, врубил приставку «дисторшн» и, выкрутив ручку громкости на полную, взял квинтовый аккорд. Комбик ответил злым рычащим звуком. То, что надо. Умрите соседи. Умрите!

Я сыграл проигрыш из «Smoke on the Water» группы Deep Purple. Дым на воде, ага. Дым на воде – это я. Моя жизнь. Только дым – и больше ничего. Потом я сыграл «The man who sold the world» - в том варианте, в котором ее играла Nirvana на своем последнем альбоме. Человек, который продал мир. Продано! Продано все!

Я выдал еще пару забойных проигрышей собственного сочинения. Ломай и круши, ломай и круши. В стену застучали. Да пошли вы! Выйдите на балкон и прыгните вниз. Какая разница, помрете вы сейчас или чуть позже, успев разве что нагадить побольше? Я сыграл композицию до конца, проигнорировав стук. Мне так хотелось.

Потом я сыграл еще одну и только затем лег спать. На этот раз заснуть получилось. Я провалился в податливую мглу своего воспаленного рассудка, открывшись неведомым мирам искаженного алкоголем сознания.

Проснулся я около пяти часов вечера. На этот раз пробуждение далось мне легче. Я уже не испытывал той боли и мути, что с утра. Просто хотелось пить.

Внезапно зазвонил телефон. Доктор.

- Ты как? – спросил он.

- Средненько. Только проснулся.

- Ну ты спать…

- Я рано встал.

Доктор закашлялся.

- Это я помню. Едешь?

- Сейчас оторву себя от дивана, что, в общем-то, достаточно затруднительно, умоюсь и поеду.

- Тогда жду.

- Жди.

Я сполз с дивана. Потряс головой, сгоняя остатки сна. По стеклам серванта плясали веселые зайчики. Веселитесь? Веселитесь, мне плевать.

Я принял душ и, наконец, пришел в себя. На кухонном столе стояла непочатая бутылка пива. Я открыл ее и налил пиво в кружку. Осушил ее медленными глотками, осторожно смакуя напиток. Пиво было теплым, а потому невкусным. А, черт с ним. Остатки я по-быстрому допил из бутылки.

Затем переоделся и вышел на улицу. Улица встретила меня осенней прохладой. Еще месяц назад в это время вовсю светило солнце и было тепло, в песочнице играли дети. Сейчас в песочнице спал алкаш. Холодное солнце близоруко щурилось из-за деревьев со стороны промзоны, обволакиваемое едким дымом.

В ларьке я взял бутылку пива и выпил ее на остановке, ожидая автобус. Автобус подполз минут через пятнадцать. Я загрузил свое тело в него и поехал навстречу чуду. Мимо замелькали скелеты промзоны и облака.

В метро было немноголюдно. Это хорошо. Ненавижу толпу. Ненавижу снующих и пихающихся локтями людей. Меня от них тошнит – чисто физически.

Доехал до Приморской. У метро в ларьке взял пива. Похолодало. Я пошел в сторону дома Доктора.

Внезапно кто-то схватил меня за локоть. Я обернулся. Это была Маша, подруга Доктора.

- Привет! - сказала она.

- Привет, - ответил я.

- Как дела?

- Да ничего, - я кивнул на пиво, - оно помогает. А у тебя?

- Так себе.

Я достал сигарету и закурил.

- Мы на Продиджи идем.

- Я тоже.

- Круто.

Дальше мы пошли вместе. Вдоль по набережной Смоленки в сторону Финского залива. Я смотрел, как ветер гонит рябь по воде, на поверхности которой покачивались желтые листья. У берега плавали утки.

Вдруг Маша остановилась, достала из сумочки баллончик с краской и быстрыми движениями написала на гранитном бордюре набережной: «No > sex without love». Затем надела на баллончик колпачок и убрала его назад в сумочку.

- Ты чего? – спросил я.

- Да так… Нет больше секса без любви – вот и все.

Я не стал расспрашивать дальше. Когда мы проходили док за мостом на Кораблестроителей, она и там написала «No > sex without love». Такие дела.

Доктор был в хорошем расположении духа. Он обрадовался нам с Машей.

- Чего-то вы долго, - сказал он, протягивая мне руку.

- Современным искусством занимались.

- Чем?

- Не важно. Сам-то как?

- Нормально. Проходите.

На столе у доктора лежала разделочная доска с гладкой поверхностью, на которой был рассыпан белый порошок и валялись две пластиковые карточки. Зная Доктора, можно было предположить, что это не сахарная пудра. Да уж.

- Бодришься? – спросил я.

- Да-да, проходите, угощайтесь.

Мы сели вокруг стола. Я наконец-то допил свое пиво. Отставил бутылку в сторону. Маша в это время соорудила четыре жирные дороги. Доктор выудил из кармана мятую десятку, свернул ее в трубочку и дал нам.

По очереди мы снюхали по две дорожки скорости. Я откинулся на стуле, пробуя на вкус свои ощущения. По телу пробежал легкий озноб. Голова начинала проясняться – хорошо, то, что мне сейчас и надо.

- Ты че, бухал все эти дни? – спросил Доктор меня.

- Было дело. Устал.

- Да. Вот так всегда: пьешь, веселишься, отдыхаешь… так отдыхаешь, что устаешь.

Мы засмеялись. Доктор достал из кармана кусок гашиша и принялся пилить его на плюшки. Я достал сигарету.

- Нет больше секса без любви, да, Маша?

- Нет. Никогда. Ни за что.

- Молодец. Как соленый огурец.

Я закурил. Доктор тем временем разобрался с гашишем и принялся мастерить бульбулятор из пустой пластиковой бутылки. С этим заданием он тоже справился на раз.

Мы покурили гашиша. Стало легко, как-то невыносимо легко.

Маша болтала ногами, сев на край стола. Я, откинувшись на стуле, смотрел в потолок.

- Продиджи, да? – спросил Доктор, заглядывая мне в лицо.

- Да!

- Йи-ху!

- Это совершеннейшее чудо. Идеальное. Чудо из чудес.

- Ага.

Еще через полчаса мы заново зарядились спидом и выдвинулись. Рейв проводился в СКК, от дома Доктора туда где-то с час езды на метро, плюс какая-то дорога пешком. Короче, мы решили прийти пораньше, чтобы не заморачиваться потом с очередью на вход.

Но очереди избежать не удалось. Когда мы приехали, очередь уже была и при том немаленькая. Народ растянулся метров на шестьдесят-семьдесят. Видимо, не одни мы оказались такими умными.

- Да уж, попали… - сказал Доктор.

- Да ладно тебе, постоим – воздухом подышим.

- Угу.

Народ все прибывал. Он накатывался волнами от метро, разбиваясь о ступени лестницы, ведущей к входу в СКК.

Я посмотрел на небо. Небо было покрыто струпьями белесых облачков – в них чувствовалась влага осенних дождей. Косо чертил небосклон серебристый самолет, отсюда, с земли, похожий на настольную модель. Кружили какие-то безумные птицы.

Я перевел свой взгляд на землю. Желтеющая чехарда Парка Победы. Развалы строек вдалеке – с заборами, башенными кранами, суетой снующих туда-сюда людей и машин. Еще года три назад здесь был лишь огромный пустырь, посреди которого одиноко вонзались в небо вышки высоковольтных линий передач.

Внезапно в толпе я заметил одноклассника. Мы не виделись, наверное, лет пять – ну да, где-то так.

- Я сейчас, - сказал я Доктору и Маше и пошел к нему.

Он узнал меня издалека. Мы поздоровались, перекинулись парой дежурных фраз. Поболтали о том, о сем. Кто чем занимается, кто кого из наших видит. Я сказал, что не вижу никого. Про себя подумал: и слава богу. Сказал еще, что работаю на нормальной работе, получаю кучу денег, хотя на данный момент не работал нигде. Но во всем есть свои нюансы. Он тоже недалеко от меня ушел, насколько я понял.

В общем, проболтали мы, наверное, минут десять, потом его позвали друзья. Мы попрощались, и я пошел назад, к Доктору и Маше.

Все хорошо, твердил я про себя. Все хорошо. Мы еще повоюем.

- Ты куда ходил-то? – спросил меня Доктор, когда я вернулся.

- Да одноклассника заметил, ходил поздороваться.

- А-а-а, понятно.

Пока я отсутствовал, очередь заметно продвинулась. От входа в комплекс нас отделяли метров двадцать пять, не больше. Скорость давала о себе знать – меня непроизвольно тянуло в пляс. Я посмотрел на Доктора и Машу и улыбнулся. Они были прекрасны. Они могли бы быть мужем и женой.

- А вы чего делали?

- Да так… ничего, болтали.

- Какие же вы молодцы!

- Ты и сам ничего.

К нам подошел высокий парень в широких солнцезащитных очках – стрельнуть сигарету. Я протянул ему одну.

- На Продиджи? – спросил он.

- Да. Группа детства.

- Продиджи – это круто.

- Ага.

Минут через пятнадцать мы были в СКК. На входе нас слегка пошмонали, но нормальным шмоном это назвать было никак нельзя, при желании с собой можно было пронести килограмм героина и парочку гранат Ф-1. Слышно было, что на арене играет музыка.

- Я думаю, что Продиджи будут попозже, так что пока можно расслабиться, - сказал Доктор, - водички купить, посидеть где-нибудь, покурить.

- Согласен.

Скорость крыла по-полной. Я чувствовал, как мое тело окатывали волны тепла, сменяемые шустрыми мурашками, бегущими вдоль позвоночника, хотелось поговорить, потанцевать, что-нибудь поделать. В общем, стандартный амфетаминовый приход. Такой, каким мы его, собственно, и любим.

- Круто тут, - сказал Доктор, - мне нравится.

- Мне тоже.

Мы сидели на диванчике в углу холла. У Доктора была бутылка минералки. Маша ускользнула минут пять-семь назад, вроде как в туалет, но так и не появлялась. Я смотрел перед собой: мимо шли люди – пестрая, шумная толпа. Первозданный хаос.

- Продолжая продолжать, - сказал я.

- Это ты к чему?

- Продолжение безумия, безумие бесконечно, безумие – стержень современного мира.

Доктор задумался.

- Вообще когда я смотрю на тебя, мне кажется, что так оно и есть.

Мы засмеялись. Арена ответила нам гулкими раскатами синтезаторного баса. Затем круто, по спирали раскручиваясь вверх, пошла пульсирующая секвенция. Рейв набирал обороты.

- Пойдем попляшем? – предложил я Доктору.

- А пойдем, я не против.

- Только Маша куда-то подевалась…

- Ничего, найдется.

Арена встретила нас разорванной стрелами лазеров темнотой. В глубине ухали низкими частотами мощные динамики, ревела сирена, переливались голосами сотен электрических альбатросов синтезаторы. Арктически холодная точеная электроника плела свою сеть в воздухе. Люди танцевали: танцевали внизу, на танцполе, танцевали на трибунах, танцевали везде. Это было наше место. Синтетический рай моего поколения.

Мы погрузились в бездну кибернетической полифонии, мы отправились в путешествие по неоновым джунглям электрических городов будущего. Нас несла ровная волна нордического бита, нервный пульс визжащих секвенций, хаотическая трель синтезаторных аккордов. Этот мир был пронизывающим, он вплетался в тебя своими невозможными щупальцами, ты проникал в него мерцающей молекулой, вы вместе сплетались в невероятном постапокалиптическом экстазе. Мы дышали одновременно, каждой клеткой ощущая друг друга.

Внезапно сгусток звука разорвал восторженный вопль:

- Продиджи!

Что-то ухнуло, зал качнулся в благоговейном экстазе. Боги спускались с олимпа, сотнями холодных иголок в меня впилось осознание того, что сейчас я увижу ИХ. Взревела сирена, на сцену один за другим выбежали участники группы. Кейт Флинт вышел вперед и крикнул:

- Хеллоу Москоу!

Зал затих. Повисла пауза, наполненная нервной пустотой. В воздухе бился вопрос: чего? Видимо, парни были убитые в хлам и что-то напутали. По залу пополз ропот.

Продиджи молчали. Зал загудел: сначала тихо, напряженно, потом все явственнее, переходя на визжащий крик. Из темноты на сцене выделилась фигура, видимо, кого-то из организаторов, подошла к Флинту и что-то прошептала ему на ухо. Флинт выслушал, если вообще мог слушать в своем нынешнем состоянии, потом опустил голову. Напряжение росло.

И тут Флинт поднял голову, посмотрел в зал, улыбнулся и, набрав в легкие воздуха, прокричал:

- Факин Москоу! Хеллоу Сейнт Петерсберг!

Зал откликнулся тысячей восторженных голосов. Истина восторжествовала. Все было расставлено по своим местам.

И тут же динамики взорвались звуком. Свет погас, темноту разорвали тысячи мерцающих стробоскопов. Нас накрыла волна невозможного, ломаного, трехмерного безумия. Мы погрузились в него с головой. Мое поколение получило то, чего хотело. То, о чем оно мечтало. Чудо рвануло миллиардами атомных бомб.

Мы с Доктором отчаянно танцевали среди таких же захваченных электронной истерией людей. Звук врезался в нас, словно стая металлических летучих мышей. Он разрывал нас на части, превращал в облако заряженных неконтролируемой энергией частиц, которые метались в пространстве мерцающей арены, взмывали под потолок, резко бросались вниз, разбивались об изорванные пляской тела. Это было чудо, чистый холодный экстаз, воплощение всех наших надежд и чаяний, наших поисков, нервных метаний в бесконечности этого жестокого мира.

Продиджи были богами. Они были совершенны. Они были квинтэссенцией будоражащих нас эмоций, сплетенных в этом наполненным энергией зале. Я, наконец-то, чувствовал себя удовлетворенным. Я мог все. Все было в моих руках. Мир лежал у моих ног. Думаю, так думали все на этой арене, каждый отдельно взятый человек. Так думало все мое поколение.

Они играли где-то минут сорок. Сорок минут непрекращающегося блаженства, языческой пляски, с высунутыми языками, горящими безумием глазами, пылающими страстью сердцами.

Потом они ушли. Мы почувствовали пустоту. Их больше не было с нами. Все кончилось.

Доктор толкнул меня:

- Пойдем покурим.

- Пойдем.

В туалете мы добили остатки скорости. Маша так и не нашлась. Мы не стали искать ее.

Покурили в забитом людьми сортире. Я зацепился языком с каким-то парнем, чьи огромные зрачки явственно выдавали его состояние и названия тех веществ, что он употребил за пару часов до этого.

- Продиджи круто! – кричал он.

И я был с ним полностью согласен.

Потом мы танцевали под Пендуллум и Ферри Корстена. Я смотрел на девчонок, танцующих на трибунах. Девчонки улыбались мне. Я улыбался им. Меня окутала приятная истома. Мне не хотелось их – в сексуальном плане – мне хотелось общаться с ними, гладить по волосам, говорить с ними, заботиться о них. Я бы назвал это ментальным сексом. Вот чего мне хотелось.

Мы двигались в разорванной темноте. Это было движение бога. Это он управлял нами, танцорами, вскидывающими руки где-то на окраине взгляда. Это он вдыхал свою энергию в наши тела. Нам было плевать на то, что было вчера и на то, что будет завтра. Существовало лишь бесконечное здесь и сейчас. И мы все – единодушно – не хотели, чтобы наступало утро. Нам было достаточно этой безумной, щекочущей нервы тысячами невидимых щупалец ночи. Мое поколение выбирало именно ее.

Но любая сказка рано или поздно кончается. Когда начали играть Текникал Итч, их пронизывающие субчастоты растеклись по залу, я понял, что мое сердце большего не выдержит. Оно резонировало с колебаниями динамиков. Я пошел на воздух. Доктор последовал за мной.

- Что-то я устал, - сказал я.

- Да я тоже. Но Продиджи зажгли, согласись.

- Однозначно.

Мы покурили, потом посидели на диванчике в холле. Меня окрикнули, я увидел знакомых парней. Подошел, поздоровался. Они тоже приехали на Продиджи.

Мы немного поболтали, потом они пошли танцевать под Текникал Итч, а я вернулся к Доктору.

- Что-то Маша совсем потерялась, - сказал я.

- Наверное, ей хорошо и без нас.

- Наверное.

Доктор посмотрел на часы.

- Может, домой поедем?

- Поехали. А то я утомился.

- Я вот тоже.

Мы собрались и вышли из комплекса. Нас встретило прохладное осеннее утро. На улице уже рассвело, от СКК тянулись небольшие группки людей. Мы дошли до ближайшего ларька и взяли по пиву. Скорость отпускала, накатывала обычная постамфетаминовая депрессия. Нужно было сняться.

Мы попили пива в Парке Победы, потом двинули к метро. Сквозь парк нестройными колоннами двигались такие же изможденные, но счастливые люди. Мое поколение, которое любит Продиджи. Ага.

В метро было достаточно много народу – все разъезжались с рейва. Тем не менее, мы с Доктором нашли себе места в углу вагона.

Мы сидели и болтали всю дорогу под монотонный стук поезда по рельсам в тоннеле, который напоминал бит техногенной музыкальной композиции. Наши сердца бились в унисон.

- Все-таки шикарный был рейв, - сказал я, - жаль, что все хорошее быстро кончается.

- Ага. Но не впадай в уныние – будет и еще.

- Я и не впадаю. Просто усталость и отходос делают свое дело.

- Делают понемногу, да.

- Выйдем из метро – возьмем еще пивка.

- Согласен.

Но все ларьки у метро были закрыты. Улица была пуста, по ней проезжали лишь редкие машины, прохожих вообще не было видно. Город спал в утренней дымке нарождающегося дня.

- Ничего, - сказал Доктор, - возле дома есть круглосуточный магазин, там и возьмем.

- Тогда уж сразу шампанского.

- Хорошо. Можно и шампанского.

Усталые и немного помятые мы пошли к дому Доктора.

Когда переходили мост через Смоленку, увидели хмурого парня с велосипедом. Он шел и тащил велосипед за собой – заднее колесо у того было спущено, шина болталась по ободу. Парень шел с угрюмым упрямством путешественника, который один единственный выжил в долгом переходе через пустыню и теперь был просто обязан вернуться домой. Мы пронаблюдали за ним.

Парень вышел на середину моста и там остановился. Затем взял велосипед и поднял его на руках. Лицо его при этом превратилось в маску демона мести: на нем плясало дьявольское злорадство. Он посмотрел на велосипед, словно прощаясь с ним, и тут неожиданно бросил его с моста. В последний момент велосипед зацепился за перила злополучным задним колесом. Казалось, это в конец вывело парня из себя. Он принялся неистово пропихивать заднее колесо через перила, при этом его глаза горели каким-то совершенно адским огнем.

Наконец ему удалось спихнуть велосипед вниз, тот пролетел несколько метров, отделявших его от воды, и плюхнулся в нее, взметнув столб брызг и образовав широкие круги. Парень посмотрел вниз, словно желая убедиться, что велосипед исчез из его жизни навсегда.

Видимо, получив необходимое удовлетворение, он поднял голову и тут лицо его озарилось совершенно внеземной улыбкой. Он был счастлив – действительно счастлив, если я еще что-то понимаю в людях. С этой улыбкой на губах он быстро пошел прочь. Еще один сумасшедший этого города. Еще один человек из моего поколения, которому на все плевать.

- Ничего себе! - сказал Доктор.

- Да уж. Кому-то, видимо, даже хуже чем нам.

- Это точно.

- Пойдем скорее в твой магазин – теперь я хочу шампанского в три раза сильнее.

- Я тоже.

И мы пошли сквозь тусклое осеннее утро, озаряемое слабыми лучами остывающего солнца, ведомые неведомой силой по плоскостям этого дикого мира, полного противоречий и откровенного абсурда. Так же как и все остальное мое поколение. Поколение, которое любит чудо. Ну, вы поняли.

***

Мы все ждем чуда. Живем в предвкушении. Прислушиваемся к тишине за дверью. Клянем себя за каждый пропущенный телефонный звонок. Придумываем сказки. Но чуда не произойдет. Чудо – удел бога, не людей. Те, кто это понял, уже общаются с ним.

Трактат о лунных лемурах. (Глава 11)

«Не существует технологии забвения, в этом смысле

мы все еще ждем от природы случайных милостей –

мозговых кровоизлияний, амнезии, хирургии и что там

еще может стрястись, ну, скажем: путешествия,

пьянство, лечение сном, самоубийство»

Умберто Эко

Ты видел лунных лемуров? Я видел. И я тебе расскажу.

ЛСД не было. Не было вообще. Или знакомому барыге просто стало лень напрягать своих поставщиков, и он съехал таким образом. Не важно. Но ЛСД не было.

Мы с Доктором обследовали окрестности на предмет наличия галлюциногенов, но их и там не оказалось. Двинули в центр.

Октябрь созерцал окружающий мир и нас глазами старого шизофреника, запертого в одной из комнат запущенной коммунальной квартиры.

Проехав три или четыре остановки на метро, поднялись на поверхность. Кажется, на Пушкинской. Хотя я не уверен. Никто не уверен.

Холодный день дрожал на ветру, а, может, это пульсировали нервы этой реальности. Не знаю. Хотелось чего-то такого особенного, я не понимал чего, - возможно, этого чего-то вообще не существовало в продрогшем мире.

- Имеет смысл взять сироп от кашля, - предложил Доктор (дабы не делать лишнюю рекламу дельцам от фармацевтики, название сиропа от кашля не разглашается).

- И что, сильное средство? – я засунул руки в карманы своей армейской куртки, так как они уже успели посинеть от холода.

- Достаточно сильное… и к тому же сейчас бешено популярное.

На популярность было плевать, как, впрочем, и на свою излишнюю сознательность. Хотелось скорее покончить с этим. Я согласился.

Аптека отыскалась через пару кварталов. Все аптеки находятся через пару кварталов – доказано. Мы зашли.

Созерцание прилавка убедило нас в том, что мы не ошиблись – искомое средство имелось в наличии (название не разглашается под страхом суровой кары от совершенных существ земного ядра). Деньги были – мы взяли парочку пузырьков.

Опустошили их, запив Кока-колой (название разглашено, ибо от нее все равно никуда не деться). Кока-кола не помогла, и во рту остался неприятный сладковатый привкус да холодящее ощущение в пищеводе.

Я зажмурил глаза. Сверился со своим внутренним Я. Никакого ответа.

- Пойдем, прогуляемся, - предложил Доктор.

- Пойдем.

Мы шли по отсыревшему парку, пиная листья, собранные в кучи вдоль дорожек. Небо придвигалось своей громадой, похожее на жуткий зев чудовища из ночного кошмара. Вскоре брызнуло дождем. Сверились с ощущениями. Ничего.

Мы прошли парк насквозь, когда это началось. Структура принялась рушиться. То есть все, что казалось привычным, телесным и осязаемым вдруг стало рассыпаться кусочками мозаики.

- Ди-экс-эм, - сказал Доктор, - диссоциатив. Сейчас начнутся проблемы с речью…

- Что? – хотел спросить я, но получилось «тэчэо?». Я попробовал снова:

- Тэчэо ты телхо скатьза?

Расшифровке не поддается.

- Все лосьнача… эт расдап знаниясо… - Доктор не мог совладать с языком.

Разрушилась структура текста. Все, что мы знали о словах, стало эфемерным и прозрачным, а затем и вовсе улетучилось в никуда по какой-то невообразимой спиралевидной траектории. Мы замолчали.

Дождь усиливался, а мы шли сквозь холодные струи. Происходило расслоение того, что мы привыкли называть объективная реальность. Точнее никакой объективной реальности больше не существовало: были какие-то пласты, наложенные друг на друга в хаотическом порядке, бессловесно перемешавшиеся, рассыпающиеся искрящимся светом, бросающими глухие тени. Доктор смотрел под ноги. Не знаю, что он там видел, но точно не гниющие листья, плавающие в грязных лужах.

Мимо неслись автомобили. Проходили люди. Или что-то несло автомобили и вело людей. Много ли мы об этом знаем? О том, что на самом деле управляет миром. Сознание? Или его отсутствие? Мир находится в состоянии глубокой комы. Запах карамели над кладбищем.

Мы – только тени самих себя. Все, к чему мы стремимся, чего добиваемся, - это лишь некие призраки, живущие глубоко внутри нашего рассудка, одинокие, подавленные, пытающиеся вырваться наружу. Ты не станешь ни кем. Потому что нельзя стать кем-то. Стать кем-то – значит, определить себя, отделить от всех остальных категорий сущего. Но это невозможно, ибо мы связаны со всем остальным, вплетены в него, как и оно в нас. Мы можем перемещать и компоновать эти объекты в любом порядке. Всегда. Всегда так было… и будет впредь. Стать кем-то – это означает только одно: отделиться от этого парка, от дождя, от прохожих, что, в общем-то, невозможно, ибо тогда ты останешься в пустоте. Фруктовый коктейль, готовый взорваться прямо в стакане и разнести вдребезги кафе.

Кафе? Мы зашли в кафе, взяли по пиву. Доктор молчал.

- Что ты ствуешьчу? – попытался я совладать с речью (не знаю, чего я нагородил служащей кафе, когда брал пиво, но как-то нам его продали).

- Ничего, - глухо отозвался Доктор. Няме не ствуетсуще… не существует.

Он сделал над собой усилие. Этой чехардой можно управлять. Я глотнул пива и напряг сознание.

Плыли какие-то образы, расплывчатые, тусклые блики мироздания. Ты видел пустоту мира? Ощущал ее? Это глоток холодного ветра перед расстрелом.

Иллюзорное детство. Девяностые годы – теперь уже прошлого века. Какие-то катаклизмы, потрясающие страну почти каждый день. Зарплата водкой или чем там еще. Не просыхающий президент. Прошлое создает настоящее, кастрированное настоящее закладывает фундамент будущего. А если прошлого нет? Или этот пласт времени кочует в рассудке вперед-назад, то есть вдруг оказывается в будущем, потом опять в прошлом, потом здесь и сейчас, за соседним столиком. Нельзя глумиться над временем, ибо оно неделимо. Ошибки прошлого приходят прокаженными судьбами будущего.

Я поймал себя на мысли, что слишком сильно ушел в себя. Посмотрел на Доктора. Тот пил пиво. Не знаю, что он думал, но имел право думать так же. Нельзя отбирать у детей детство, оправдываясь тем, что это нужно для того, чтобы у них была счастливая взрослая жизнь. Доктор, как и я, восемьдесят пятого года. Начало перестройки.

- Ты как? – спросил я Доктора, делая большой глоток.

- Нормально, - Доктор тоже глотнул пива, - речь восстанавливается.

- Отпускает?

- Куда там, - Доктор махнул рукой, - все только начинается.

Теплые волны наполнили пространство. Они раскачивали застоявшийся воздух кафе. Он плыл параллельно тому, что находилось внутри и снаружи нас.

Каждому себя и свою реальность. Эта страна слишком напоминает подростка, которому хочется попробовать все. Проблема в том, что такое часто заканчивается передозировкой.

- Пошли отсюда, - пробормотал Доктор, ставя на стол пустую кружку. Я тоже допил пиво. Мы вышли.

Снаружи лил дождь, дождь проникал под одежду, под кожу, струи дождя неслись по венам, заползая в сердце, внедряясь в мозг – мы сделались частью дождя. Очередная мозаика мира захватила нас.

Мы двигались сквозь город, одолеваемый своими собственными страхами, обуреваемый безумными желаниями, снедаемый могучей похотью. Сквозь провалы чьих-то лиц…

Мы вышли на Невский. Невский был похож на вскрытую вену, из которой била кровь. Из которой сочились миражи. Гостиницы со швейцарами у стеклянных дверей, прячущиеся под зонтами туристы, прячущиеся в своих собственных отрезанных от истинной реальности мирках. Я поделился своими мыслями с Доктором.

- Время – это ерунда, сказал он в ответ, - времени не существует, нас тоже не существует, есть просто какой-то произвольный поток, в котором перемешалось все и который несет нас к пропасти. Так что не бери в голову.

- Нас не существует, - согласился я, - но тогда к чему это все? – я показал рукой вокруг.

- Фигня, - Доктор высморкался, - просто кто-то поприкалывался.

- Бог?

- Да нет, может, кто-то в незапамятные времена тоже употреблял Ди-экс-эм – вот и создал эту реальность по передозу.

В словах Доктора была логика. Дурацкая шутка, воспринятая чересчур всерьез. Вроде нелепых потуг первокурсника показаться эрудированным в глазах преподавателя, хотя его эрудиции хватит разве что на стушевавшихся однокурсниц. Ну да ладно.

Речь восстанавливалась, но нахлынувшие мысли все равно опережали слова. Меня посетила идея о том, что эта штука – DXM, хотим мы того или нет, несет в себе еще и глубокую мифоборческую, антидогматическую функцию. Ведь в иудейско-христианской традиции первоначально Слово, а все остальное – лишь производные от него. Вместе с тем пережитый только что опыт показал, как легко разрушаются слова. Декстрометорфан позволил уничтожить мир, привязанный к Словам, посредством разрушения самих слов, их структуры. Он открыл нам те формы сознания, которые невозможно постичь в привычном мире победившей на Западе и частично на Востоке иудейской или христианской модели. Противокашлевый сироп (безотносительно своего названия, ибо оно – просто набор звуков) как бы намекнул нам, что первоначально было не Слово, а вечный Хаос, совершенно произвольно породивший слова, и не Бог как воплощение Слова, а DXM как воплощение первичного Хаоса. Получалось, что сироп и был земной ипостасью божества. Я поспешил поделиться этой идеей с Доктором.

- Отчего нет? – пожал плечами тот. – Наверняка все так и было.

Мимо прошелестел мокрый троллейбус.

- Пошли в «Борей», - предложил я.

- Пошли. А то дождь надоел.

Мы вышли на Литейный и, пройдя пару кварталов, спустились в знакомый подвальчик. В нем располагалась художественная галерея «Борей». От всех остальных подобных мест ее отличало отсутствие лишнего пафоса и низкий потолок в коридорчике между залами, об который легко можно было разбить голову. Что мы едва и не сделали. Но не сделали.

В галерее была выставка работ умственно отсталых детей из Петергофского интерната. Плюс выставка фотографий самих «художников».

Меня поразил мальчик, живущий в деревянной клетке – он страдал аутоагрессивным аутизмом. Хотя кто знает – страдал ли. Аутоагрессивный аутизм – это безразличие к миру с сопутствующей тягой к нанесению вреда самому себе. Взгляните в зеркало – а кто тогда мы? Сходство очевидное.

Рисунки на стенах напоминали те, что мне самому рисовало собственное сознание. Человечки, в беспорядке раскиданные по листу. Сжимающие палки, склонившиеся друг над другом, друг от друга убегающие. Я вспомнил Невский. То же самое.

- Круто! - сказал Доктор.

- Согласен, - я остановился и присел на корточки, чтобы завязать развязавшийся шнурок, - не зря пришли.

- Не зря…

- Фронт духовной пустоты, - ковырнул я из головы первое попавшееся словосочетание, поднимаясь на ноги.

- Ага… фронт… только пустота там, - Доктор махнул рукой в сторону выхода, - на улице.

- Я тебе про то и говорю.

- Я понял.

Мы прошли оставшиеся залы и двинули прочь. Дождь так и не прекратился. Теперь он лениво бомбардировал проспект, давая понять, что заканчиваться и не собирается.

Снова Невский, потом Площадь Восстания. Мы взяли пива. У Московского вокзала зацепились языками с двумя дембелями. Что-то говорили, я уж не помню что.

- Где служил? – спросил я одного из них.

- Да здесь, под Питером…

- А я в Карелии, - протянул второй, - вот земляка встретил…

Я поведал парням свои мысли, но они отреагировали вяло. Их волновали другие проблемы. Дома ждали родители, девушки. И неустроенность провинциальной жизни. Возможно, безработица. Прокаженное будущее, созданное героическим прошлым.

Потом мы расстались с дембелями и бесцельно брели по Невскому в сторону Александро-Невской лавры. Сквозь какую-то меркнущую и внезапно взрывающуюся яростными вспышками пустоту.

Доктор предложил взять еще сиропа. Я снова легко согласился. Приходить в сознание не входило в мои планы.

Два квартала – и вы в аптеке. Мы взяли еще по бутылочке (название не разглашается, дабы будущие поколения его не узнали и, ютясь в прокаженном мире, думали о том, что ответственность за свое будущее, за будущее своих детей, они несут уже сейчас, в настоящем). Выпили, стоя под аркой одного из домов. Неприятный сладковатый привкус во рту.

И новые вибрации реальности, проносящиеся по нейронам со скоростью света. Слава богу, речевой диссоциации больше не было. Только все вокруг казалось пульсирующим и живым.

- Забавная штука.

- Я же говорил, - Доктор достал сигарету.

- И набирающая популярность…

- Мои слова.

Я тоже закурил.

- Нет, это слова твоего внутреннего Бога.

- У меня внутри никого не живет.

- А на небе?

- Это другое дело…

- Нет, то, что внутри – то и снаружи. Это дуализм реальности.

- Тогда дуализм реальности – это консервы «Анкл Бенс», сделанные из негра, потому что его рожа на этикетке, - Доктор скептически прищурился. Еще один привет из детства.

- Это единство негра и содержимого. Не бери в голову.

- А я и не беру. Пошли еще пива возьмем.

Пиво пили под той же аркой. Проспект был размазан серой кистью дождя. Из водосточной трубы нам под ноги с шумом выкатывались пузырящиеся струи.

- Слушай, а с кем я общаюсь, если никого не существует? – спросил я Доктора.

- Не знаю, наверное, с самим собой…

- Но меня ведь тоже не существует.

- Я думаю, это сироп от кашля общается сам с собой. Он существует.

- Вот-вот. Я к тому и клоню. Получается, что ничего, кроме сиропа, не существует. И сироп общается сам с собой. И сам для себя проецирует реальность. Ту реальность, которую хочет видеть.

- Я хочу видеть солнце, - Доктор вздохнул, глядя на воду, льющуюся из водосточной трубы.

- Вряд ли получится… сироп хочет дождя.

- Эх… - Доктор сделал судорожный глоток, я синхронно приложил бутылку к губам.

- Тебе какое пиво больше нравится – в бутылке или в банке? - спросил я.

- Какая разница?

- Мне вот в бутылке больше нравится… точнее, не мне, а, как мы определили, сиропу…

- Сиропу все равно.

- И, тем не менее, он продается в бутылочках.

- Это какой-то тотальный заговор.

- Весь окружающий мир – какой-то тотальный заговор.

- Твоя правда.

Мы допили пиво и пошли назад, на Площадь Восстания. Там сели в метро. Метро проглотило нас, словно огромное кровожадное облако, высасывающее чужие мозги. У Доктора зазвонил мобильный телефон.

Пока Доктор разговаривал, я смотрел на людей, поднимающихся на эскалаторе. Они напоминали лемуров. Но не земных, скорее лунных. Лунные лемуры. Да, так и есть.

Доктор закончил говорить по телефону и сообщил мне, что знакомые девушки предложили встретиться на Сенной. Он уже согласился, и мы едем туда.

- На Сенную – так на Сенную, - я не стал спорить, - тебе не кажется, что все люди в метро похожи на лунных лемуров?

- На кого?

- На лемуров, - я перешагнул металлическую пасть, прожевывающую ленту эскалатора внизу, - только на лунных.

- Ну не знаю…

- Возможно, они уже давно захватили нашу планету и теперь строят здесь свою цивилизацию. Представляешь, цивилизация лунных лемуров…

- Представляю. А мы тогда кто?

- А мы – сироп от кашля, - внезапно я засмеялся. Засмеялся и Доктор.

- Они, - он тыкал в прохожих, смеясь, - лунные лемуры, а мы – сироп от кашля. Ну, ты сказанул!..

- Это не я…

- А кто?

- Ты знаешь...

Доктор внезапно замолчал, и его лицо сделалось серьезным.

- Возможно, ты и прав. Тогда нам нужно помалкивать, что мы все про них знаем. Про лунных лемуров, я имею в виду.

- Я про то же.

Мы вышли на перрон, и тут же подошла электричка. Метро внутри было каким-то желтым. Как Луна. Луна, на которой живут лемуры. Мы сели в вагон.

Я чувствовал их. Лемуров, затаившихся под одеждой этих людей, наполняющих вагон. Их дыхание. Дыхание лемуров. Слезы лемуров. Стоны лемуров. Радость лемуров…

Мы вышли на Сенной. Взяли еще по пиву. Стояли под навесом ларька с шавермой и обсуждали лунных лемуров, ожидая девушек. Пиво было вкусным или так казалось. Пиво для лунных лемуров.

Девушки подошли минут через десять. Мы пошли прогуляться. Дождь по-прежнему лил, но не пугал ни их, ни нас.

- Что вы думаете об объективной реальности? – спросил я девушек.

- Вам никогда не казалось, что вы – сироп от кашля? – вторил Доктор.

- Вы что пьяные? Или обдолбанные? – девушки смотрели на нас.

- Нет, мы просто лунные лемуры.

Дальше шли молча. Взяли пива, себе и девушкам. Выпили по бутылке и дошли до Гостиного Двора. Всю дорогу я наблюдал за окружающей действительностью. Кругом кишели лемуры. Лемуры выходили из подъездов, лемуры садились в автомобили, лемуры жались к стенам домов, отпрыгивая от брызг, лемуры читали газеты, курили сигареты, покупали коньяк.

- Поехали ко мне домой, в конце-то концов, - предложил Доктор на Гостинке.

- Поехали, - согласились девушки, - а то этот дождь… надоел уже.

Только тут я понял, что насквозь мокрый. Или это был пот? Или секрет, выделяемый кожей лемура? Трудно сказать.

Мы снова ехали в метро. И снова я видел их, лунных лемуров. И желтые волны, исходящие от них. Желтые ауры были дыханием их сознания – я так решил.

Доктор молчал – возможно, он думал о том же самом. Но чтобы не смущать девушек мы негласно решили не говорить больше на эту тему.

Когда мы вышли из метро, уже стемнело. Дождь заметно сбавил обороты, и теперь слабо накрапывал. Желтый свет фонарей плавал в лужах.

По дороге домой Доктор заскочил к знакомому барыге и таки выцыганил у него пакет травы. Это было хорошим знаком. Пора было бежать от лунных лемуров.

Перед домом Доктора мы зашли в магазин и взяли очередное пиво – не помню, какое уже за сегодня. Да и какая разница? Ведь нас не существует. И никогда не существовало. Все это бред воспаленного сознания, перемешавшиеся пласты кошмара, который видит неведомый создатель, всадив пару бутылочек сиропа от кашля.

Дома у Доктора покурили травы. Потом пили пиво и смотрели телевизор. По телевизору показывали какие-то глупости, чересчур искусственно выдавая их за серьезные вещи. Мне было смешно. Я поделился своими размышлениями с остальными. Остальные со мной согласились. Даже девушки.

Потом мы еще покурили, и девушки собрались домой. Мы не пошли их провожать. На улице ждали кровожадные лунные лемуры. Думаю, девушки не обиделись.

- Надо бы это добить, - сказал Доктор, показывая на остатки травы, крупицами рассыпанной по обрывку газеты, в который были завернуты, когда девушки ушли.

- Давай.

Мы покурили в последний раз, затем вышли на балкон – снова покурить, но уже сигареты.

- Как-то это странно… - сказал я.

- Что именно? – спросил Доктор.

- Да все. Этот мир, наше детство, наше прошлое, настоящее и будущее, эти девушки… эти люди, в конце концов…

- Да уж. Не бери в голову. Ведь этого всего все равно не существует. – Доктор бросил окурок за ограждение балкона. – Кстати, у меня есть диск с концертом «Металлики» - может, посмотрим? Хороший концерт…

- А почему бы и нет? Вот «Металлика», я уверен, существует.

Доктор подумал, потом вздохнул и сказал:

- «Металлика» - однозначно!

Мы вернулись в квартиру. Доктор закрыл дверь на балкон и принялся искать диск. Там, за дверью, остался балкон, улица, октябрьская ночь… И лунные лемуры…

Хотя, может, лунные лемуры были как раз таки здесь…

***

Любовь – странная штука. Дела, вроде, сердечные, но почему-то больше всего страдает печень.

Светлая жизнь. (Глава 12)

«Когда любишь, не хочешь пить другой воды, кроме той,

которую находишь в любимом источнике.

Верность в таком случае - вещь естественная».

Стендаль

Запой – это логическая цепочка причинно-следственных связей. Сначала пьешь, чтобы расслабиться и повеселиться. Через несколько дней начинаешь пить уже потому, что не видишь иного способа существования; а заканчиваешь тем, что пьешь, дабы убежать из враждебного тебе мира, в котором ты сам же себя ненавидишь.

Вариантов, как видите, немного. Из тяжелой алкогольной абстиненции, к которой неотвратимо приводит запой, хорошо выводит амфетамин. Совокупный удар по печени, наносимый этими двумя субстанциями, как ни странно результативно сказывается на состоянии рассудка.

Уходит страх. И ненависть. Проблема в том, что с амфетамина принято сниматься как раз алкоголем, а тут волей неволей возникает соблазн попасть в порочный круг. И тогда вам светит такая светлая жизнь, какой и врагу не пожелаешь.

В то утро я как раз об этом и рассуждал. Грамм употребленного порошка, отлакированный бутылкой водки и бессонной ночью, наводил на грустные мысли. Возможно, диалектическое действие двух веществ в рассветной дымке нарождающегося дня вскрывало безрадостную диалектику жизни, не приводящую ни к каким оптимистическим выводам. Мне не хватало женщины.

Моя девушка уехала на летнюю практику в Белгородскую область. Я остался наедине со смутными мыслями и туманной путаницей бытия.

Возможно, именно эта смутность породила решение, разумность которого в любом другом состоянии была бы поставлена под сомнение. Но растворенные в организме яды в совокупности с ядом отравленной одиночеством реальности не оставили разуму никаких шансов. К тому же Панк, в компании которого была проведена эта сумбурная ночь, да и вся предыдущая неделя беспробудного пьянства, на редкость легко поддержал меня. Надо ехать.

Куда, зачем, а главное – как, все эти вопросы уходили на второй план. Была навязчивая идея, и избавиться от нее не представлялось возможным.

Проблема заключалась лишь в том, что не было денег. Вообще.

Деньги дают нам возможности – старое расхожее утверждение крутилось в голове. Я думал об этом до появления болезненных ощущений. Возможности… В общем-то у всех нас они одинаковые, просто кто-то умудряется просрать их сразу, а кто-то оттягивает этот момент.

Ладно, черт с ними, с деньгами. Решение уже созрело, и отступать было некуда. Здесь меня ждала только абстиненция и медленно наползающее сумасшествие. Там – бескрайность русских равнин и мечты. И любовь. Возможно…

Кое-как оторвав свое тело от кровати, я принялся пытаться соображать. Голова работала с трудом. Мысли внутри нее шевелились, скрипя, словно части старой куклы на шарнирах.

Тогда я начал действовать. С третьего звонка удалось договориться о бессрочном займе. Сумма была смешная, но в моих карманах гулял ветер, так что радоваться приходилось и ей. И потом легкомысленность, с которой было принято решение о поездке, овладела всем мной и запрещала хоть сколько-нибудь думать о будущем. Пошло это будущее… Меня ждала невыносимая легкость бытия в настоящем.

Денег ненадолго хватит. За это время мы должны совершить лихой бросок сквозь пространство и время. А там – будь что будет. Я кое-как втолковал это Панку. Панк согласился и провалился в сон. Я решил принять душ.

Стоя под струями теплой воды, я чувствовал, как оживаю. Ко мне возвращались забранные запоем силы, а вместе с ними и уверенность в совершаемом поступке. Надо ехать. Здесь ловить нечего.

Электричками доберемся до Москвы. Оттуда – до Тулы. За Тулой – Орел, следом Курск, а там уже и до Белгорода рукой подать. Будем выходить на трассы и голосовать. Шофера у нас в стране попутчиков любят. В общем, через три дня будем на месте…

Выходило красиво. Я улыбнулся своему отражению в зеркале. Про себя отметил, насколько оно, это отражение, потрепано. Все ерунда. Есть лишь мы здесь и сейчас. Решения сами находят наши буйные головы. Пусть колеблются слабые. А мы будем действовать. Да, будем!

Я вышел из душа. Еще раз прикинул в голове нарисованный моим воображением план. Еще раз взвесил все за и против. Откинул все против. Остались только за. Мы поедем. Так надо.

Я разбудил Панка и велел ему собираться. Панк почесал затылок и собираться не стал. Сказал, что уже и так собран. Дело его. Я покидал все, что подвернулось под руку, в сумку.

Зубная щетка, бритвенный станок, книги. И губная гармоника. Пригодится. Будем играть и зарабатывать деньги. Окинул взглядом комнату. Особо взять было нечего. Ладно, согласно мировоззрению Снусмумрика ничего и не нужно нормальному человеку в пути-дороге.

Панк чувствовал себя неважно. Это было заметно. Мне тоже было не очень хорошо, но маниакальное желание уехать не позволяло организму расслабиться.

- Помолимся богу, дабы помог нищим странникам в нелегком пути? – криво усмехнулся я.

Панк сделал кислую мину.

Надеяться было не на кого. Да уж. У нас с богом одинаковое отношение к вере: я не верю в него, он не верит в меня. Значит, остается случай. На него одного, собственно, и уповая, мы выдвинулись. Панк все-таки прихватил свой видавший виды рюкзак. Я еле сдержал скептическую улыбку.

С Панком мы были знакомы недели две – и все две недели провели в критическом для сознания и организма запое. Познакомились на пьянке у общих знакомых. Сошлись на том, что Панк когда-то жил в моем родном городе. Хотя где только он не жил. Типичный номад. Ну да ладно.

И вот теперь этот человек сопровождал меня в нелегком и неблизком пути. Что ж попутчиков не выбирают, а вдвоем все ж веселее. Доверившись воле судьбы, мы отправлялись в алконаркотический трип.

Стрельнули сигарет и двинули в сторону Московского вокзала. Хаос в голове достиг своей предельной концентрации, я пытался сосредоточиться. Доехать до Москвы – проблем не будет. Но дальше – глушь. Там могут и убить бесприютных скитальцев. Почему-то так мне казалось. Хотя я крепился.

По пути пересекся с бывшим однокурсником, который и занял денег. Однокурсник спешил, поэтому обстоятельно поговорить не получилось. Да я и не хотел, было как-то неловко: занимая деньги, я не собирался их отдавать. По крайней мере, в ближайшем обозримом будущем.

Доползли до вокзала. Куча ментов, бомжей, ожидающих поезда пассажиров. Короче, обычная вокзальная нежить.

На привокзальной площади проходила рекламная акция. Мы с Панком сунулись туда – и не прогадали. Известная пивоваренная компания предлагала продегустировать свой новый продукт. Срочно вписались в хитрую схему алкогольных магнатов. Получили по бутылке пива. Хорошо.

Посмотрели расписание. До ближайшей электрички оставалось еще полтора часа. Поискали тихий уголок со скамейкой и устроились пить пиво. Новый продукт известной пивоваренной компании оказался говно говном. Но на халяву и уксус… дальше сами знаете.

- Надо бы в электричку пивка взять, - издалека начал Панк.

- Возьмем, - я швырнул пустую бутылку в лужу грязи.

Откуда-то из лохмотьев туч показалось неумытое солнце. Его лучи вяло скользнули по улице, зацепив и нас с Панком. После пива стало как-то легко. Поэтому решили повторить.

Пиво, растекаясь по пищеводу, вселяло надежду. Тому, чьи ожидания минимальны, в общем-то, не страшно будущее, каким бы оно, это будущее, не оказалось. Возможно, для человека, у которого в кармане денег ровно на три дня – да и те, по сути, чужие – думать о будущем – преступление. Возможно, сама жизнь, готовя очередную подлянку, запрещает нам думать о будущем. Возможно… Но только когда ты только что выбрался из чудовищного запоя, все выглядит каким-то облегченным. Кажется, что самое страшное позади. Да так оно, наверное, и есть.

За пивом и рассуждениями незаметно пролетело время. Пора было выдвигаться на платформу к электричке. Путь к ней преграждали турникеты, но мы удачно обошли их через платформу для поездов дальнего следования. Пересекли пути и выбрались к замершему электропоезду. Малая Вишера. Наш.

Сели в электричку и продолжили пить пиво – благо его рассудительно взяли с запасом.

Вагон заполняли какие-то люди: дачники с лопатами, граблями, еще каким-то барахлом, серые с осунувшимися лицами работяги, прочие неизвестного происхождения личности. Классовое ассорти.

- Ну, давай, чтобы наше путешествие было легким, - я стукнул бутылку Панка своей.

- Ага, - поддержал мой тост Панк.

Зашипели пневматические двери и электричка тронулась. Наш путь вглубь Родины начался. Позади оставалась болотная столица. Позади оставался двухнедельный запой, бессмысленность существования и болезненное одиночество. До свидания.

Где-то в районе Колпино пошли контролеры, и нам пришлось удирать. Перебежав пару вагонов по платформе, мы водрузили свои тела обратно на скамейки в вагоне. Я достал еще пива.

Мимо мелькали небольшие рабочие поселки, неслись кривые столбы, какие-то разбитые ограды.

Я давно заметил, что в России все так или иначе искривленное или сломанное – будь то фонарь или покосившаяся крестьянская хибара, да даже луковка церкви, в конце концов, – видимо, в силу каких-то особенностей мышления мы не можем воспринимать традиционные геометрические объекты: кубы, параллелепипеды, а только многообразие многомерных кривых вроде ленты Мебиуса.

Допили пиво. Я достал книгу, Панк задремал. В окне плыли облака, серебристые вены рек. Вскоре уже плыли буквы у меня в глазах – сказалась бессонная ночь. Я отложил книгу и тоже погрузился в чуткий сон.

Свистели мимо встречные поезда, голос с эффектом реверберации произносил названия станций, все это заползало в сознание и оседало вечерним туманом с заливных лугов. Сновали по вагону продавцы мороженного и прочей ерунды за одну российскую десяточку.

Незаметно пролетели три часа дороги. Контролеров больше не было. Вагон по мере нашего отдаления от Питера опустел. Осталось человек семь – не больше. Электричка, подползала к Малой Вишере – первой промежуточной точке на карте нашего путешествия.

Наконец, скрипнув тормозами, она остановилась. Мы выползли на платформу. Мимо нас прошествовали вялые дачники с лопатами.

На платформе сидела кучка каких-то гопников, встречи с которыми нужно было постараться избежать.

- Интересно, как там твоя девушка сейчас? – ни с того ни с сего спросил Панк.

- Если я с кем-то сплю, то это вовсе не значит, что перед вами моя девушка – я с равным успехом могу спать и с чужой девушкой, - попытался отшутиться я, но мысль о ней кольнула сердце. – Пойдем лучше расписание посмотрим, когда до Бологого электричка идет.

Панк только усмехнулся в ответ, и мы пошли. Миновали стаю местной гопоты. Те вяло проводили нас взглядами, видимо, мы не представляли для них ровно никакого интереса. Что ж так и лучше.

Электричка до Бологого ожидалась только в четыре утра. То есть нам предстояло провести ночь здесь. Неутешительно, когда ты только начинаешь путь. Когда ты только начинаешь путь, хочется мчаться вперед, не останавливаясь, всей душой ты желаешь, чтобы перед тобой не возникло никаких преград. На деле же обычно происходит наоборот.

Прошлись вокруг станции. Народу – никого. Возле здания вокзала небольшая площадка с фонтаном и громкоговорителем. Из громкоговорителя лилась спокойная музыка. На фоне покосившихся лачуг, выглядывавших из-за густых зарослей кустарника вокруг станции, этот фонтан с музыкой выглядели, по меньшей мере, неуместно. И в то же время было в этом что-то загадочное, наводящее на мысль о непредсказуемой русской душе.

Мы с Панком посидели у фонтана и покурили. Мимо проползли две вялые старухи. Судя по их угрюмому виду – местные. Крепкие бабки, это они когда-то фрица вилами гнали так, что у того пятки сверкали да штаны от страха свисали.

- Чего-то жрать хочется, - тихо констатировал Панк.

Я прислушался к своим ощущениям. Употребленная ночью скорость отпустила, ее место заняло легкое приятное опьянение от выпитого пива. Появился и аппетит.

- Да, не помешало бы, - ответил я, - пойдем – магазин поищем.

- Пойдем.

Мы перебрались через рельсы, преодолели полосу кустарника и двинулись вглубь поселка. Я оглядывался по сторонам. Какие-то обшарпанные дома, покосившиеся лачуги. В общем, обычный русский поселок на периферии, грустный и потерянный, словно ребенок, заплутавший в лесу безвременья.

Прилавки в магазине тоже не шокировали разнообразием. Мы взяли батон белого хлеба, упаковку сосисок и пакетик майонеза. В качестве аперитива выступили две бутылки какого-то оранжевого пойла с весьма сомнительным названием.

Выйдя из магазина, мы огляделись. Через дорогу находился сквер, дышавший запустением и отличавшийся от банальной помойки только тем, что там были скамейки. Туда-то мы и направились.

Сосискам мы не оставили ни единого шанса. Голод, внезапно навалившийся на нас, был подобен урагану. Лишь доедая последнюю сосиску из упаковки, Панк как бы невзначай заметил:

- Мне показалось или сосиски как-то странно пахли? Вроде как чем-то несвежим…

Сказать по правде, мне тоже так показалось, как только мы вскрыли упаковку, но после полуторасуточного воздержания от приема пищи я не обратил на сей факт должного внимания.

- Вроде, действительно странно пахли, - произнес я, чувствуя неприятную вонь, доносившуюся от пустой упаковки, и инстинктивно выискивая глазами на ней срок годности.

- Травануть хотели, сволочи, - тихо произнес Панк, сплевывая на землю.

Реальность оказалась чересчур жестока, даже такие, в общем-то, темные личности как мы не заслуживали столь сурового отношения к себе. Сосиски испортились месяц назад.

- Да, дела… - присвистнул я. – Нужно срочно принять антидот.

- Анти что? – Панк посмотрел на меня.

- Противоядие. – И я крутанул пробку с бутылки, содержащей загадочную оранжевую жидкость.

После нескольких глотков факт, что тебя только что накормили тухлятиной (а если быть точным – ты сам себя и накормил), уже не так сильно смущал рассудок. По крайней мере, хоть жрать больше не хотелось. Я протянул бутылку Панку, и он тоже надолго припал к ней.

- Вот уроды, - выдохнул Панк, отрываясь от горлышка.

- И не говори. Специально, небось, приезжим дурачкам подсунули просроченные. Ладно, черт с ними, пошли к станции, а то это место начинает вызывать у меня неприятные ассоциации…

- Пошли.

Возле фонтана сидели какие-то ребята с сумками – два парня и две девушки – и выпивали. Мы сели неподалеку. И тоже принялись выпивать. От сосисок осталась неприятная отрыжка и осадок на душе. Ну да ладно, проехали.

Через полчаса о сосисках уже ни я, ни Панк не вспоминали. Оранжевая субстанция отлично помогала по части стирания неприятных воспоминаний. Как, впрочем, и остальных воспоминаний тоже. Настроение улучшалось прямо пропорционально потребленной жидкости.

Панк таки не выдержал – и принялся знакомиться с ребятами, сидевшими по соседству.

Вскоре мы пили уже вместе. Ребята оказались неплохими. Познакомились они, кстати, здесь же, на вокзале, буквально час назад – их электричка до Питера тоже шла только утром.

Два парня из Питера, Игорь и Макс, возвращались с какого-то шаманского фестиваля. У них с собой оказались даже специальные барабаны – джембе. Девушки ехали из Москвы в Питер – развеяться, как они сказали. Девушек звали Саша и Женя. Мы решили, что будем ждать утра вместе.

Дойдя до кондиции, парни расчехлили барабаны и принялись играть какую-ту африканскую мелодию. Девушки взялись за руки и принялись плясать у фонтана. Мы с Панком, недолго думая, присоединились к ним. Фонтан разбрасывал во все стороны брызги, искрившиеся в свете зажегшихся уличных фонарей.

Ни с того ни с сего вспомнилась строчка из Гребенщикова: «Жизнь ползет как змея в траве, пока мы водим хоровод у фонтана, сейчас ты в дамках, но что ты запляшешь, когда из-за гор начнет дуть трамонтана…» Тут же желудке нехорошо заурчало, и я постарался поскорее отогнать грустные мысли.

Не получилось, так как неизвестно откуда вырулил местный мент. Недолго думая, он направился к нам. Барабаны умерили свой пыл.

- Ребята, вы откуда? – спросил мент, подойдя к нам.

Я решил взять роль переговорщика с местной властью на себя.

- Из Питера.

Мент сделал какое-то движение мышцами лица, словно внезапно почувствовал резкую зубную боль. Понятно, из деревенских – городских не любит.

- А здесь что делаете?

- Электричку ждем.

- Электричка будет только утром, - мент с видом знатока попытался открыть нам глаза на мир.

- Мы в курсе.

Мент как-то нервно почесался.

- Знаете что. Идите-ка вы куда-нибудь отсюда, от греха подальше. – Похоже, менту просто хотелось домой, но в нас он видел лиц, представляющих какую-то непонятную для него и оберегаемой им территории угрозу. – Шуметь не надо. Нехорошо.

- Ладно, договорились, - я решил успокоить мента, а то тот уж как-то сильно перенапрягся, - а куда тут можно пойти?

- В центр не ходите, - мент достал сигарету, - там местные… Огоньку не найдется?

Я протянул ему зажигалку. Мент прикурил.

- В общем, в центре вам делать нечего. – Интересная постановка вопроса, учитывая, что никто из нас и не знал, где этот центр. Да и был ли он тут? – Местные приезжих не любят, - продолжал мент, - в парк идите. Там сейчас никого нет.

- Хорошо. А где парк?

Мент как-то неопределенно повел головой и махнул в направлении темневшего вдалеке за поселком леса.

- Так идите. До речки, а там через мост.

- Понятно. Спасибо за совет. Ну, мы пошли? – я посмотрел на мента. Тот скурил сигарету секунд за тридцать, в пальцах тлел окурок.

- Идите.

- Ну, до свидания.

- До свидания.

Мент быстрым шагом пошел прочь и вскоре исчез за железной дорогой.

- Странный он какой-то, - заметил кто-то из девушек.

- Власть, - коротко сказал я и шагнул в направлении, указанном ментом, - Пошли?

Парк оказался какой-то основательно замусоренной опушкой леса. Мы добрались до него уже в сумерках. Дорогу нам показал странный деревенский парень с велосипедом, который при виде тары с алкоголем в наших руках моментально подобрался и на вопрос: «Где у вас тут парк?» коротко ответил:

- Я покажу.

Всю дорогу он что-то грузил про свой поселок. Я слушал краем уха, ибо знал: экскурсовод просто хочет на халяву выпить.

Мы миновали мост, и он показал рукой вперед:

- Вот и парк.

«Спасибо», - хотел было сказать я, тем самым давая понять, что на этом наши пути расходятся, но он меня опередил:

- Вы устраивайтесь, костер там разводите, а я пока домой сгоняю – сала вам принесу домашнего.

Никто ничего не успел ответить, как он уже усвистел на своем велосипеде в темноту.

- Во как ему выпить-то по ходу хочется? – сказал Панк, глядя в сторону так называемого парка.

- Обычный деревенский дурачок, - заметил Игорь.

- Дурачок-то дурачком, а до халявной выпивки умен. Сразу просек, что к чему. Вот и экскурсию даже замутил, - резонно заметил я.

- Ладно, - давайте место для ночевки искать и костер разводить, - Макс направился в сторону деревьев, и девушки пошли за ним.

Костер мы развели минут через пятнадцать. Заодно притащили пару здоровых бревен, чтобы на них сидеть. Ночь потихоньку набирала свои силы, размывая контуры деревьев и ложась белым туманом над близкой речкой…

…Мы пили и болтали, парни опять вытащили свои барабаны из чехлов и разрывали тишину неровным африканским битом. Я достал из сумки губную гармонику и подыгрывал им как умел. Потом устал и принялся просто слушать, глядя в огонь.

Наш проводник, укативший за салом, так и не появился. Ближе к утру мы все задремали на бревнах. Какие-то ночные птицы кричали в лесу, из зарослей у реки звал самку селезень. Я сквозь пелену сна пытался прикинуть наш дальнейший путь, но получалось что-то размытое.

Разбудил предрассветный сырой холод. Костер догорел, и среди пепла тлели остывающие угли. Я посмотрел на часы – пора было идти на станцию. Остальные тоже подобрались и вскоре мы выдвинулись.

На станции кучковался какой-то заспанный народ – те же дачники, которых мы видели и вчера в электричке, они все на одно лицо. Ребята сели на скамейку сбоку от здания станции и продолжали дремать. Я закурил.

Минут через пятнадцать подошла наша с Панком электричка, и мы попрощались с ребятами – их поезд шел через полчаса. Напоследок записали их телефоны и забрались в вагон.

В вагоне было прохладно и так же, как и на улице, веяло густой утренней сыростью. Хотя нам было плевать и мы тут же уснули, растянувшись на лавках. До Бологого нас так никто и не побеспокоил – видимо, проверять билеты в столь ранних электричках не входило в планы ни одного контролера.

В Бологом светило утреннее летнее солнце. Мне было муторно и очень хотелось блевать – похоже, вчерашние сосиски не прошли через организм без последствий.

- Ты как себя чувствуешь? – спросил я Панка.

- Нормально.

- А я вот, похоже, отравился.

Посмотрели расписание на станции – электричка до Твери шла через час. Панк уломал меня купить пиво. Хотя пить мне хотелось меньше всего. Мы пошли прогуляться по поселку.

Поселок был каким-то хмурым, несмотря на светившее солнце, и еще более провинциальным. Все это навевало тоску. Мы дошли до озера.

Из воды торчали коряги, а по ее поверхности плавал мусор. Меня стошнило. После этого, вроде, стало легче. Я даже выпил с Панком пива.

- Да уж вчерашние сосисочки теперь не скоро дадут мне спать спокойно, - выдавил я с кривой ухмылкой.

Мы допили пиво, сидя под деревьями у озера, и пошли назад на станцию, вот-вот должна была подойти электричка. На станции гудели пассажирские поезда и грохотали товарные составы…

…И опять вихрь электрички, мчащейся к югу. Дачники, лопаты, звуки гитары, короткая перебежка от контролеров… Я уже начинал втягиваться в походный ритм жизни. Мешало только проклятое пищевое отравление.

В Твери я первым делом снова проблевался. Потом мы пошли смотреть расписание – это уже входило в привычку. Узнав, когда ближайшая московская электричка, мы вышли в город. На здании станции висела растяжка «С днем рождения, любимый город!», откуда-то неслась музыка.

- Тут по ходу праздник, - сказал Панк.

- То-то мне так радостно, - уныло заключил я.

Панк опять потребовал пива, а я решил взять газировки. Мы дошли до троллейбусной остановки, где тянулась гряда ларьков. Быстренько совершили покупки и встали в тенек. Панк тут же открыл пиво, а я свою газировку.

Газировка неприятно резанула по желудку, и меня опять чуть не вывернуло. Да что же это такое! Уж какой только дряни не ел, но чтобы так… последний раз я отравлялся в далеком детстве.

Я выкинул бутылку с недопитой газировкой в урну и взял у Панка пиво. Пиво входило внутрь лучше. Мы допили и решили возвращаться на станцию – ждать электричку там.

В подземном переходе возле станции, в который мы спустились, стояли три мента и проверяли документы у двух парней с электрогитарой и комбиком. Мы подошли к ним.

- Что случилось, товарищ начальник? – попытался пошутить Панк, но шутка вышла неудачной. Мент хмуро посмотрел на нас и потребовал наши документы тоже. Мы показали.

Два мента отошли в сторонку, а третий, тот, что проверял документы, сказал нам и парням:

- Билетов на проезд у вас, я так понимаю, нет. В Твери вы не прописаны. Нарушаем порядок, граждане… Сегодня, тем более, праздник, день города… а вдруг вы – террористы?.. Как решать-то будем?

Я сразу понял, куда он клонит. Борзый, сука. Я достал сотню из кармана, стараясь не светить оставшиеся деньги.

- Вот все, что есть, - сказал я менту. Тот оглянулся по сторонам и, увидев, что никого поблизости нет, принял сотню. Потом перевел взгляд на парней. Те сделали то же, что и я.

- Ладно, идите, – мент, похоже, потерял к нам интерес, заработав на вечернее пиво, - там на перроне московская электричка уже стоит, садитесь в нее и сидите тихо. И чтоб я вас здесь больше не видел!

Электричка действительно стояла на перроне, вагоны были пусты, но двери открыты. Мы зашли внутрь и уселись на скамейки. Познакомились с парнями. Их звали Андрей и Роман, они тоже ехали в Москву из Питера, по пути играли в электричках на электрогитаре и тем самым даже заработали какую-то сумму денег.

- Спасибо, что подошли там, в переходе, - сказал Андрей, - с четырьмя они уже не захотели связываться. А деньги мы вам вернем – сейчас электричку пройдем и отобьем сумму. – Он достал из кармана платформу таблеток. – Будете?

- А что это? – спросил я.

- Достаточно сильное обезболивающее. Меня его побочный эффект прет.

Мы с Панком приняли из его рук таблетки и съели по одной. Хотя нет – я съел две.

- И что за побочный эффект? – попытался уточнить я.

- Увидишь, – Андрей откинулся на спинку скамейки и прикрыл глаза.

Я предложил Панку выйти на платформу покурить, тот согласился. На платформе-то и начало крыть. Это было странное ощущение сменяющих друг друга волн слабости и внезапного прилива сил, в голове творилась какая-то жуткая муть, не дающая собраться с мыслями.

- Вот, бля, эффект, - коротко заключил Панк и замолчал. Надолго. Мне тоже не хотелось говорить. Мы вернулись в вагон.

- Ну что, вы как? – спросил Андрей.

- Да как-то странно, - выдавил я.

Роман достал банку пива и, открыв ее, принялся пить. Потихоньку вагон начал заполняться людьми. Сквозь стекла било солнце, создавая неприятную световую мозаику в глазах. Я попробовал зажмуриться, но под веками плавал тот же неприятный свет. Да уж, действительно странный побочный эффект.

Вскоре электричка тронулась. Тверь осталась позади. Проехав пару станций, парни встали с мест, прихватив электрогитару и комбик.

- Пошли – поработаем, - улыбнулся Андрей нам.

Мы нехотя поднялись, куда-то идти не хотелось – ноги были ватными, накатывала апатия. Вот и съели обезболивающего. Радовало одно: на фоне новых неприятных ощущений забылась резь в желудке и рвотные позывы от вчерашних сосисок.

Мы обогнали парней и прошли на несколько вагонов вперед. Они остались позади, играть и петь. Так они зарабатывали себе на жизнь. А жизнь неслась размазанной вереницей деревьев и рельс за окном, сменяющими друг друга унылыми провинциальными поселками, переездами с редкими автомобилями, замершими у шлагбаумов, равнодушными лицами людей в вагоне и за пределами его.

Парни отмазали нас от контролеров – за годы работы в электричках те их знали в лицо. Народу прибавлялось, становилось душно. Настроение было на нуле: на смену апатии тяжелым строем танков надвигалась депрессия. Я старался гнать грустные мысли прочь, но получалась, откровенно говоря, плохо.

И чего мы вдруг сорвались с насиженных мест? Что ждет нас в конце железнодорожных путей, когда поезд, зайдя в тупик, должен будет пробить заграждение и полететь под откос, предсмертно сияя в лучах закатного солнца?..

С такими мыслями часа через два мы и прибыли в Москву. Парни не обманули и действительно отдали нам потраченный на тверских ментов стольник. Потом попрощались и исчезли в пестрой чехарде людей, снующих по Ленинградскому вокзалу. Мы остались стоять на перроне.

- Что будем дальше делать? – спросил Панк.

- Не знаю, но сначала я точно хочу выпить пива.

Пиво немного развеяло грусть. Надо было думать, что делать дальше. Следующая электричка до Тулы. Откуда она идет? С Курского вокзала?

- Насчет Курского не знаю, - сказал Панк, - но вот со станции Царицино раньше ходила.

- Тогда поехали туда.

Московское метро напоминало огромный мавзолей, расположенный под землей. От мавзолея на Красной площади его отличало лишь то, что в нем был погребен не один человек, а тысячи.

Немного поплутав в подземке, мы-таки добрались до Царицино.

Панк не ошибся. Электричка до Тулы действительно шла отсюда, причем через десять минут. Так что долго ждать нам не пришлось. Это улучшило настроение – хоть где-то повезло. Правда, пришлось купить по билету, так как платформа была отрезана высоким забором и железнодорожным мостом, а времени искать обходной путь не было. В целях экономии денежных средств мы взяли самые дешевые – до следующей после Царицино станции.

До Тулы мы добрались без приключений. Когда вышли на платформу на тульском вокзале, было уже темно. Я забыл, что мы давно покинули зону белых ночей. Правда, и стрелки на часах показывали уже начало двенадцатого. Что ж ночевать, видимо, придется здесь.

В здании вокзала было светло и просторно, в дальнем углу рядами стояли скамейки, на которых расположились люди, ждущие ночной или утренний поезд. Туда-то мы и направились.

Сели и вытянули ноги. Я понял, что основательно устал. Ко всему прочему внезапно навалился голод.

- Ты есть хочешь? – спросил я Панка.

Тот утвердительно кивнул головой.

Я поковырялся в карманах и нашел последнюю сотню. Что ж, похоже, начинались веселые времена: в наличии всего сто рублей, а впереди еще почти тысяча километров. Сто на тысячу – занимательная математика. На эти деньги мы купили средних размеров булку в привокзальном магазинчике, которую по-братски поделили.

Поев, решили спать – сказалась усталость. Откинувшись на скамейке, я закрыл глаза. Где-то на улице раздавались гудки локомотива, кто-то вполголоса беседовал неподалеку – все это сливалось в один уютный гул, под который я и задремал.

Проснулся я где-то в середине ночи. Панк дрых по соседству. Я потянулся и решил выйти покурить.

На улице было прохладно и темно, редкие фонари как-то неохотно лили свой свет на асфальт вдалеке. На ближайшей платформе стоял поезд – видимо, проходящий и только что подошедший: двери в вагоны были открыты, возле них стояли проводники. Я подошел поближе: «Москва – Севастополь» значилось на табличке за стеклом одного из служебных купе. Поезд шел к югу.

Несколько человек зашли в ближний ко мне вагон, показав проводнице билеты. На соседних путях загремел идущий мимо товарный поезд. Локомотив издал протяжный гудок. Проводница засуетилась и поднялась в вагон. Еще через минуту поезд тронулся и пошел прочь. Я проводил его взглядом и бросил под ноги тлеющий окурок.

На вокзале я пошел ознакомиться с расписанием. То, что я увидел, не порадовало ни капельки: электричка до Орла ходила только один раз в сутки и то вечером. То есть нужно было полдня провести здесь, и лишь потом ехать, при таких раскладах ночевать пришлось бы по любому в Орле – а это существенно замедляло процесс, я же собирался двигаться более высокими темпами.

Правда, была еще электричка до станции с прекрасным названием Чернь: согласно висевшей тут же схеме движения пригородных поездов, это было в том же направлении, и шла она как раз утром. Я решил, что мы поедем на ней. Наверняка от этой самой Черни идет электричка до Орла. С тем я и вернулся на место нашего ночлега.

До утра я уже не спал – не хотелось. Растолкал Панка перед электричкой.

- Пойдем, - сказал я, протирающему глаза товарищу, - мы едем в Чернь.

- Куда?

- Увидишь.

Электричку уже подали, когда мы вышли из здания вокзала. Она стояла на ближайшей к зданию вокзала платформе – там же, где и ночной севастопольский поезд. Покурив, мы забрались в вагон. Панк тут же снова уснул. Я, впрочем, тоже.

Проснулись мы почти одновременно, когда электричка неслась между покрытых перелесками холмов и заросших мелким кустарником оврагов, - по вагону шли контролеры.

Пришлось предпринимать наш обычный маневр. Перебегать, правда, было крайне неудобно – после Москвы станции с высокими платформами почти не попадались. Вернувшись в вагон, мы принялись созерцать открывавшиеся за окном пейзажи. Незаметно пролетели три часа пути.

Станция Чернь оказалась богом забытым местом. Из электрички, помимо нас с Панком, вышли еще человека три и тут же куда-то исчезли. На станции не было ни души. Мы пошли осматриваться.

Надпись на здании станции гласила, что здесь когда-то побывал великий русский писатель Лев Николаевич Толстой. Правда, более подробный осмотр здания станции и близлежащей территории показал, что с тех пор тут больше ничего и не происходило, да и людей было мало. Согласно расписанию через пять часов шла проходящая электричка от станции Скуратово до Орла. Что ж опять придется ждать.

- Может, попробуем автостопом доехать?- предложил Панк.

- Давай попробуем, - я был согласен, ждать не хотелось, - осталось только тут найти автостраду.

Под яблонями за зданием станции стоял самодельный столик, за которым сидело трое мужиков. Они выпивали и играли в домино.

- Мужики, - обратился к ним Панк, - где тут у вас трасса?

Мужики оторвались от игры и повернулись к нам.

- Трассы нет, есть дорога до Мценска.

- Где она? – на сей раз вопрос задал я.

- Да так и идите, - один из мужиков махнул рукой, - там увидите.

Мы пошли. Приближался полдень, и солнце начинало припекать. На такой жаре делать ничего не хотелось. К тому же сказывался недосып – в электричках да на вокзалах все же нормально не выспишься. Но мы крепились.

Дорога оказалась пустынным шоссе, тянущимся сквозь поля и петляющим по холмам, - его было видно до самого горизонта. И ни одной машины на нем. Как, впрочем, и ни одной живой души вокруг. Мы принялись ждать.

Где-то минут через двадцать из-за поворота показался трактор – его мы отвергли сразу. Еще минут через десять вынырнул старый «Москвич», но его водитель не обратил никакого внимания на наши сигналы. Потом проехали два грузовика. Тоже безрезультатно. Так прошло около часа. После грузовиков транспорта не было вообще.

- Бесперспективное занятие, - подытожил я наши успехи, - пойдем назад на станцию.

- Пойдем, - смирился Панк.

На станции мы нашли одинокую скамейку в тени и растянулись на ней. До электрички оставалось еще почти четыре часа. Можно было и поспать.

Где-то радостно щебетали птицы, ветер пробегал легкой волной по верхушкам деревьев, вызывая тихий шелест, похожий на человеческий шепот. Мимо прошли две старухи, негромко разговаривая. Потихоньку я провалился в теплую полуденную дрему…

…Разбудил меня порыв холодного ветра. Я поежился. Из-за леса, начинавшегося за железнодорожными путями, надвигалась темная грозовая туча. Этого только не хватало.

Я взглянул на часы. До электрички оставалось полчаса.

Панк тоже проснулся. Мы прогулялись вокруг станции, справили нужду в близлежащих кустах и покурили. На землю упали первые капли дождя.

- Погода испортилась, - констатировал Панк.

- Я это заметил.

На наше счастье минут через пять появилась электричка. Дождь по-прежнему нехотя ложился на асфальт редкими тяжелыми каплями воды. Мы забрались в вагон и сели у окна. Кроме нас в вагон сели еще человек пять.

Вскоре электричка тронулась. Мелькнуло мимо здание станции и скамейка, на которой мы спали. Почти тут же небо обрушилось на землю мощным летним ливнем.

Еще минут через пятнадцать пошли контролеры. Мы с Панком перебежали пару вагонов на ближайшей платформе, находившейся в каком-то овраге, скользя по размокшему гравию и траве. С неба на наши головы низвергались холодные струи воды. Сели в вагоне.

Но тут на нашу беду контролеры появились снова – видимо, в этой электричке они ходили туда-сюда на всем пути следования. Женщина-контролер направилась к нам.

- Ваши билеты, - сказала она, поравнявшись с нашей скамейкой.

- Так мы ж уже показывали, - не растерялся я.

Женщина замялась.

- А можно еще раз взглянуть?

- Пожалуйста, - стараясь не терять самообладания, я полез в карман и достал мятые билеты, купленные на станции Царицино в Москве – я хотел выкинуть их еще в Туле, но по счастливому стечению обстоятельств не сделал этого. Женщина скользнула взглядом по билетам.

- Спасибо, - сказала она и пошла дальше. Пронесло.

Мимо пронесся город Мценск, обильно политый небесной водой. Народу в вагоне прибавилось. Дальше понеслись поля, изрытые оврагами и бугрящиеся поросшими лесом холмами. Мы приближались к сердцу России.

Через полчаса дождь за окном закончился. А еще через полчаса мы подъезжали к Орлу. Очередная точка нашего маршрута. Сквозь тучи наконец-то прорвалось солнце, и его лучи заскользили по вагону. Хороший знак. Светлый. Как эта жизнь.

На вокзале в Орле мы сразу же направились искать расписание электричек. Я хотел быть этим вечером в Курске.

- Черт, - прокричал Панк, стоя у расписания, - электричка до Курска уходит через три минуты!

Мы побежали на улицу, прорываясь сквозь толпу. Электричка стояла на ближайшей к зданию вокзала платформе, и мы запрыгнули в первый же вагон. Через минуту пневматические двери с шипением закрылись. Мы провели в Орле от силы пять минут. Так бы всегда…

Рано или поздно это должно было случиться. Все-таки нас высадили. Мы перебежали вагон с контролерами и запрыгнули в соседний, но кто же мог знать, что там тоже будут контролеры? В общем, нам пришлось сойти с поезда, чтобы поближе познакомиться с российской глубинкой. Словно в насмешку станция называлась Светлая жизнь.

- И что делать будем? – спросил Панк, когда мы оказались на пустынной платформе.

Я посмотрел по сторонам: с обеих сторон от железной дороги простирался лес, но где-то за деревьями был слышен шум шоссе.

- Радоваться жизни, - ответил ему я, доставая сигарету – последнюю – и сминая пустую пачку, - у нас сигареты кончились.

- Ага. Еще и жрать охота.

- Пойдем, - там за деревьями шумят автомобили, там дорога – может, поймаем попутку…

- Уже ловили…

Я подумал, что он чертовски прав – вспомнилась дорога в Черни – но делать что-то все равно надо было. Сигарету скурили по-братски на двоих. И таки двинулись в сторону шоссе.

Полоса леса оказалась небольшой, метров через сто показалось шоссе, а за ним поле с небольшим хутором посреди него. Метрах в двухстах от того места, где мы вышли из леса, была расположена автозаправочная станция. Туда мы и направились в надежде найти там магазин – я выгреб оставшуюся мелочь из карманов, на пачку сигарет должно было хватить.

Магазин там действительно оказался, и мы разжились пачкой дешевых сигарет. После этого отошли от автозаправочной станции метров на пятьдесят и принялись голосовать.

Машин здесь было немного больше, чем на дороге в Черни, но останавливались они неохотно. Нам удалось тормознуть две-три, но все водители на нашу просьбу подбросить куда-нибудь в сторону Курска, и при этом совершенно безвозмездно, ответили отказом. Видимо, в обычаи местного населения не входило подвозить нищих оборванцев.

Лишь четвертый водитель оказался более-менее приятным малым и объяснил нам, что вообще-то ловить машину в сторону Курска надо на другой дороге, и находится она километрах в трех отсюда за железнодорожной платформой, если двигаться от нее в направлении, обратном тому, каким мы пошли изначально. Мы поблагодарили его, и пошли назад на платформу.

- Вот уроды! - ругнулся Панк.

- Ты о ком?

- Да о тех уродах, что деньги просили, а на самом деле вообще дорога не та.

- Да уж… мир не без добрых людей.

Мы вернулись на платформу. Она по-прежнему была пустынна. Мы прошли металлический навес со сломанной скамейкой и сели на следующую скамейку – без навеса, но целую. Оставалось надеяться, что до ночи на Курск пойдет еще одна электричка – ночевать здесь не хотелось, да и негде было.

- Есть хочется, - тихо произнес Панк, по-видимому, размышляя вслух.

Я тоже чувствовал голод. Этот приятель имел привычку уходить ненадолго, но всегда возвращаться в самый неподходящий момент – вот и сейчас он стучался в ворота моего сознания. Денег не было, еды не было. Мы находились глубоко в сердце России, с пустыми карманами, небритыми осунувшимися физиономиями, усталые и голодные и – вот ирония судьбы – на станции под названием Светлая жизнь. Я засмеялся.

- Ты чего? - испуганно спросил Панк.

- Да так… - ответил я и пересказал ему свои размышления.

Панк посмеялся вместе со мной, потом встал и отошел от скамейки шагов на десять, посмотрел по сторонам и вернулся.

- Смотри, - сказал он, - вот тут у платформы растет крапива, я посмотрел – на ней есть цветочки… короче, я где-то слышал, что эти цветочки можно есть.

Я недоверчиво повел плечами. Про суп из крапивы и я слышал, даже ел, но про цветочки…

- Нет, я крапиву жрать не буду, - сказал я Панку.

- Как знаешь, - Панк перегнулся через ограждение платформы и осторожно сорвал один цветочек с кустика крапивы. Потом положил его в рот и принялся жевать.

- Ну как? – иронично спросил его я.

- Да черт его знает… - Панк снова перегнулся через ограждение и нарвал целую горсть белых цветочков.

Я посмотрел, как усердно он работает челюстями.

- Дай-ка и мне один, - сдался, наконец, я.

Панк протянул мне цветочек. Я положил его в рот и принялся жевать. Особого вкуса не почувствовал – трава как трава. Я выплюнул безвкусную жвачку.

- Нет, этим желудок не обманешь, - заключил я и полез за сигаретой.

- Давай одну на двоих, - Панк тоже выплюнул свою жвачку.

- Давай.

Из леса по ту сторону железной дороги вышел мальчик лет двенадцати и направился на противоположную платформу. Там он сел на скамейку.

- Ну, хоть не мы одни в этой Светлой жизни, - попытался я обнадежить себя и Панка. Панк как-то обреченно хмыкнул.

Мальчик посидел с минуту на скамейке, потом встал и подобрал с земли камень. Недолго думая, он швырнул его в металлический навес на нашей платформе – тот, который мы с Панком прошли, со сломанной скамейкой. Камень брякнул о его поверхность с характерным грохотом. Мальчик тем временем подобрал еще один камень и снова швырнул его в навес. Снова загрохотало.

- Прекрати! – крикнул ему Панк, но мальчик проигнорировал его, поднимая с земли очередной камень.

- Да ладно, брось ты, - я протянул Панку половину тлеющей сигареты, - странный какой-то мальчик…

- Да они все тут странные, - затянулся Панк под грохот очередного камня о навес. Камень отскочил и покатился по платформе в нашу сторону.

Мы сидели и наблюдали за мальчиком. Вот уже полчаса он сосредоточенно бомбардировал камнями металлический навес. Его упорство магическим образом завораживало и – самое главное – было непонятно, зачем он это делает.

Я вспомнил свое детство. Половину его я провел на руинах советской империи – наш микрорайон был новым, возведенным в последние годы перестройки, тогда было запланировано масштабное строительство, но с развалом Союза стройки встали, и мы играли на замороженных фундаментах, недостроенных этажах недостроенных квартир, в которых, как предполагалось, должны были строить свою светлую жизнь счастливые люди будущего. Недостроенные люди. Как и недостроенная светлая жизнь. Почему-то мне стало понятно поведение мальчика.

Мои мысли прервал гудок электрички. К платформе подчалил поезд до Курска. Повезло.

Мы зашли в тамбур и огляделись – контролеров не было видно. Зашипели двери, электричка взвизгнула и помчалась прочь от станции Светлая жизнь. Последним, кого я увидел сквозь замызганное стекло с противоположной стороны тамбура, был мальчик, сжимающий камень в руках и напряженно смотрящий на электричку.

Вскоре стемнело, и в вагонах включили свет. Поезд мчался сквозь спящую равнину. Это была, по всей видимости, последняя электричка, и контролеры сочли за благо не соваться в нее. Зато появились менты. Не знаю уж почему (хотя, безусловно, догадываюсь) мы с Панком сразу привлекли их внимание. Они долго разглядывали наши документы, потом распотрошили мою сумку, но, ничего интересного для себя не найдя, пошли прочь. Видимо, искали наркотики, но к несчастью для себя не нашли, так как их у нас не было. Хотя, рассматривая сложившиеся обстоятельства, к несчастью и для нас – наркотики, наверное, сейчас не помешали бы.

Электричка прибыла в Курск глубоко за полночь. Город мирно спал в теплом летнем мареве. Где-то в траве стрекотали сверчки.

Мы перешли на другую сторону путей через подземный переход и вошли в здание вокзала. Поднялись на второй этаж, где согласно указателю находился зал ожидания. Там на скамейках мирно дремали люди, ждущие своих поездов. Мы сели в углу у окна.

Попытка уснуть провалилась из-за усилившегося чувства голода. Мы пошли прогуляться. Посмотрели, когда идет первая электричка до Белгорода. Слава богу, она была прямая и шла рано утром. После этого вышли подышать свежим воздухом. На улице выкурили одну сигарету на двоих и посмотрели на площадь. Площадь была так себе.

Потом Панк стрельнул мелочи у каких-то молодых ребят, и мы пошли искать таксофон. На этом настоял Панк. Минут через пять нашли. По таксофону Панк позвонил своему приятелю, живущему где-то под Белгородом. Судя по тому, что на часах было полтретьего ночи, он вытащил приятеля из кровати и тот, конечно, был не очень рад такому звонку, но о чем-то они все же договорились.

- Он нас встретит, - сказал Панк, хитро улыбаясь. Улыбка на фоне его осунувшегося лица напоминала скорее звериный оскал. Мы выкурили еще одну сигарету и вернулись в зал ожидания. До утра мы продремали, ворочаясь на скамейках. Сквозь чуткий сон я слышал урчание собственного желудка…

Проход к электричке преграждал перронный контроль. Нам пришлось по путям обходить электричку с другой стороны. Кое-как мы втиснулись в переполненный тамбур – народу ехало куча, видимо, дачники (я с трудом вспомнил, что сегодня уже суббота), так что аншлаг наблюдался не только в вагоне.

Вскоре электричка тронулась. Последняя на нашем пути.

- Последняя электричка, - подмигнул я Панку.

- Пожрать бы, - простонал тот.

- Ты ж сказал, что твой приятель нас встретит.

- А куда ж он денется?

Мимо замелькали села и хутора. Народ выходил из вагона на небольших полустанках, его место тут же занимал новый.

Убежать от контролеров опять не удалось – они накрыли нас в тамбуре. Но я твердо решил, что сходить мы точно не будем. Так и сказал Панку.

Они попытались высадить нас в Прохоровке – в любое другое время я бы с удовольствием принял это бессловесное приглашение посетить музей одной из величайших битв Второй Мировой войны – но сейчас я был не в духе, и мы просто перебежали в другой вагон.

Я знал, что они видели наш маневр, поэтому нужно было срочно искать какой-то выход из сложившейся ситуации, так как контроль, по всей видимости, и здесь сопровождал электричку на всем пути следования.

Выход нашелся в следующем вагоне – туалет. Мы зашли в него с Панком. Туалет, к несчастью, не запирался – пришлось по очереди держать ручку руками, чтобы дверь нельзя было открыть с другой стороны.

Через некоторое время кто-то начал ломиться в туалет – я решил, что это и есть злополучные контролеры и сильнее вцепился в ручку. Костяшки на кулаках побелели. Дерганье длилось секунд тридцать, потом прекратилось. Мы подождали еще минут пять, затем решили покинуть наше убежище.

В тамбуре скопилась очередь из ожидающих открытия туалета. Несколько рослых мужиков проводили нас недвусмысленными взглядами. Понимаю их: двое парней, один из которых к тому же с ирокезом, да еще и вместе в туалете, как минимум, вызывали подозрение. Но я плюнул на их провинциальные предрассудки.

Контролеры больше не ходили. Электричка медленно подползала к Белгороду. Наш путь заканчивался. Я облегченно вздохнул, на что мой желудок ответил пронзительным стоном. Наши беды еще не кончились. Одна, по крайней мере, оставалась.

На въезде в Белгород находилась очень красивая белая гора, образованная, по всей видимости, меловыми породами. Мы пронаблюдали ее в окно и радостно заулыбались, когда впереди показались стрелки подъездных путей, обозначающие близость станции. Еще через десять минут электричка остановилась.

Мы спрыгнули на платформу и огляделись. Время приближалось к полудню, и высоко в небе висело теплое южное солнце. Сквозь нас текла толпа людей, следовавших к выходу с платформы. Я улыбнулся:

- Доехали, наконец.

Панк тоже осклабился:

- Чуть не сдохли.

***

Иногда стоит пересмотреть свои взгляды на жизнь. Например, начать выпивать вместо одной бутылки водки в день – две или перейти с легких наркотиков на более тяжелые. В общем, главное – не давать себе шансов стать таким же, как все.

Работа-2. (Глава 13)

«Куда бы ты не отправился, ты всюду будешь обязан

выполнять работу, которую считаешь неправильной.

Это основное условие существования жизни, тебя всюду

будут принуждать насиловать собственную совесть.

В определенные моменты каждое живое создание обязано

так поступать. Это всеобщий мрак, крушение мироздания,

проклятие в действии, проклятие, которое лежит

на всей жизни. В любой точке Вселенной»

Филип К. Дик «Бегущий по лезвию бритвы»

Бывает, с бодуна можно выпить бутылку пива и упасть замертво, а можно в том же состоянии и при прочих равных условиях приговорить бутылку водки и отправиться за добавкой. Алкоголь вообще противоречивая штука: никогда не знаешь, где он тебе друг, а где – враг. Поэтому я решил не испытывать судьбу и не стал опохмеляться.

К тому же я сжимал в руке ее. Черную метку. Идти в милицию с повесткой о явке ранним утром – несомненно, прекрасное занятие. Особенно с бодуна. Прекрасней может быть только собственная бесповоротная смерть в постели после недельного запоя. Меня бросало то в жар, то в холод. Но я целенаправленно двигался в пространстве.

Физиологическое состояние было в высшей степени неопределенным. Словно я навсегда завис где-то между жизнью и смертью. Издержки образа жизни.

Безжалостное солнце поднималось из-за домов. Возможно, оно должно было испепелить меня своим огненным взглядом по пути к не менее безжалостному следователю. Что ж – будь что будет – решил я.

А все эта чертова дверь. Понимаешь ли, сосед Ботаника запер дверь его общежитской комнаты, когда мы пьяные спали внутри. А ключа-то у Ботаника по житейской привычке не водилось – он ему на хрен не нужен был. Естественно, мне захотелось выпить, когда я проснулся. Что же мне еще оставалось делать? Я прорезал в ней лаз кухонным ножом.

Уничтожение чужой собственности согласно милицейскому протоколу. Ботаник-то слез, пообещав заплатить за дверь. А я наотрез отказался. Не в моих принципах идти на сделки с совестью. К тому же я находился на территории его общаги нелегально и был там известен, как злостный нарушитель спокойствия, посему мне прощения все равно не продали бы. Вот и взяли меня крепко за задницу.

Ну да ладно. К черту всю эту лирику. Потому что вряд ли эти рассуждения хоть сколько-нибудь могли облегчить мою участь. Передвигать ногами было непросто, и все же я старался.

И вот он – храм Фемиды. Злачное, надо сказать, место. Больше похоже на бункер или склеп.

Я спустился по ступенькам в полуподвал, где находилась дежурная часть. Мимо меня прошагали двое заспанных ментов. Не менее заспанный мент сидел и в дежурке. Он посмотрел куда-то сквозь меня, когда я задал вопрос, куда мне пройти, потом подумал и велел ждать. Я отошел к стене и стал поглощать взглядом антураж милицейского отделения.

Какие-то плакаты на обшарпанных стенах. Помятые обитатели. Мимо меня провели бомжа с опухшим от пьянки лицом. Ну и амбре он источал! Я поморщился.

Денег нет ни копейки. Желания жить тоже. Зато есть эта повестка, и есть я здесь и сейчас. Расклад не самый впечатляющий – но все же. Я простоял, наверное, с полчаса. Обо мне забыли. Я снова подошел к дежурному и задал свой вопрос. Он посмотрел на меня так, словно только сейчас в первый раз увидел. Потом указал куда-то дальше по коридору.

Потыкавшись в несколько дверей, я все-таки нашел искомую. Моя настойчивость в этом вопросе удивила меня самого.

Следователь сидел и созерцал карту, висевшую на стене. Указал мне садиться напротив. Посмотрел на меня скучающим взглядом.

- Ну, с чем пришел?

Я протянул ему повестку. Интереса к жизни она в нем не вызвала. Как, впрочем, не вызывала и во мне.

- Хулиганство, значит. Как вопрос решать будем?

Я повел плечами. Что, я еще и думать за них должен был, что им со мной делать? И так потерял тут кучу времени.

- Ладно, выпишу тебе квитанцию – заплатишь штраф. Но это последний раз, понял? В следующий раз закрою тебя на пятнадцать суток. И с комендантом там разберитесь по поводу двери, ясно?

Я кивнул. Выписывайте – ваше дело. Вот только мое текущее финансовое положение даже при всем желании не позволит оплатить штраф, такие дела. Но, естественно, я не стал посвящать мента в особенности своей экономической катастрофы и предпосылки, приведшие к ней. Нахождение в этом мрачном помещении уже начинало меня утомлять.

Я расписался, где надо, и получил на руки квитанцию (ее жизнь продлилась ровно семь минут – потому как потом она была благополучно мною сожжена). После этого мне разрешили идти. Из природной вежливости я даже попрощался со следователем, хотя особо желания быть вежливым он не вызывал.

Я вышел на улицу. Полчаса прождал, чтобы услышать пару слов и получить несчастный клочок бумаги. Гребаная бюрократия.

Сигарет не было. На мое счастье следом за мной из здания милиции вышел какой-то бритый парень, и я стрельнул у него. Закурил и пошел прочь.

Мысли о том, как продолжить этот день, отсутствовали напрочь. Я решил просто бесцельно брести вперед в надежде, что удача сама бросится ко мне в руки. Достаточно самонадеянная иллюзия – это я вам из личного опыта скажу.

И тут зазвонил телефон. Я ответил. Звонил один малознакомый мне кент, который заведовал складом у каких-то неизвестных криминальных персонажей, - мы с ним столкнулись как-то случайно, когда мне была нужна хоть какая-нибудь работенка. Предлагал подработать.

Вот это уже было интересно, ибо пахло деньгами. Я спросил, что за работа. В общих чертах он объяснил мне, что надо разгрузить машину с каким-то грузом. Я прикинул свое телосложение, которое скорее можно было назвать теловычитанием, оценил общее ослабленное состояние организма, внутренне обрисовал себе фуру, полную тяжеленных коробок, себя, сгибающегося под их грузом, и… согласился. Другого-то выхода у меня все равно не было. Потому что нужны были деньги. Мы договорились, что я подъеду и возьму с собой еще пару человек.

Пара человек. Мой выбор пал… разумеется на Ботаника. Друг дней моих суровых – кто же, как не он, желал помочь товарищу заработать денег, а заодно заработать и самому. Я набрал Ботаника. Он тоже находился в алкогольном коматозе, я слышал, как он издает в трубку какие-то нечленораздельные звуки. Но Ботаник на удивление легко согласился (я даже заподозрил наличие у него какого-то неизвестного мне собственного интереса, но сразу отогнал эту мысль: Ботаник был более или менее предсказуем). Ботаник сказал, что возьмет с собой Психа.

Псих – это отдельная история. Человек на редкость умный и одаренный, он умел произвести на окружающих совершенно противоположное впечатление одной только неадекватностью своих действий. В местном отделении милиции по месту жительства Психа его считали чуть ли не террористом. Да и было за что считать. Псих мало того, что бухал, употреблял все, что только можно было употребить, но при этом еще и умудрялся высказывать идеи крайне крамольного толка, причем во всеуслышание.

Однажды Псих подвязался в компанию к одному гомику из университета, напоил его, потом переодел в женское платье и так гулял с ним под ручку. В конце концов, закончилось все тем, что Псих лишил бедного парнягу девичьей невинности или как там это можно назвать, хотя, скорее всего, невинностью там и не пахло. Не важно. Во всяком случае, история эта наделала немало шуму, это точно.

Так вот. Я, Ботаник и Псих – самая что ни на есть работящая компания. Осталось сюда приписать еще парочку бастующих шахтеров в подпитии – и вот вам партия большевиков в октябре семнадцатого. Ну да ладно, поехали дальше.

С Ботаником договорились встретиться на ближайшей железнодорожной станции, куда я, собственно, и направился. День набирал обороты, и становилось ощутимо жарче.

Навстречу мне проковылял какой-то замызганный алкаш, шатаясь из стороны в сторону. Да уж, - подумал я, - история пития восходит к самой колыбели человечества. Человек начал пить, как только более-менее твердо встал на ноги. Начал – и тут же твердости в ногах поубавилось.

На станции я первым делом посмотрел расписание. Ближайшая электричка в нужном направлении шла через сорок минут. Я решил спрятаться где-нибудь в тени и ждать моих так называемых коллег.

Они появились минут за десять до электрички. Оба помятые – с тех пор, как я покинул их, во внешности моих приятелей мало что поменялось. Издержки образа жизни, как я уже говорил.

- Ну что, эксплуатируемый класс, готовы поработать? – спросил я вместо приветствия, прекрасно зная, что парни не просто не хотят работать, но в принципе не очень-то и могут.

Ботаник с Психом в ответ только молча протянули руки для приветствия. Я пожал их. Что ж состояние, может, было и не особо боевое, но мы, если рассудить, подвигов никому и не обещали.

- Че делать-то хоть надо? – вяло спросил Ботаник.

- Да разгрузить что-то или загрузить… - коротко бросил я, - какая разница-то?

- Да, в общем-то, никакой, - вяло пробормотал Ботаник и погрузился в молчание.

Подползла электричка. Мы погрузили свои бренные тела в сонный вагон, набитый дачниками, какими-то вялыми людьми и невнятными тенями. Электричка дала гудок и поползла прочь от станции. Очень хотелось надеяться, что вперед, к светлому будущему. Но в это как-то слабо верилось…

- Бедность – не порок, а состояние, неотвратимо преследующее маргинальную личность вроде меня, - коротко заключил Псих, глядя в замызганное окно вагона.

- Надеюсь, сегодня мы на время с ней покончим, - попытался улыбнуться я. Получилось криво.

- Надейся, надейся… - хмыкнул Псих. – Вообще вся эта работа ведет не к обогащению, а к моральному истощению и нравственному обеднению, я бы сказал... Это ебаная замкнутость капиталистической системы…

- Ага, замкнутость, - подключился Ботаник, - черт с ней с системой, вон идут ее представители, чтобы отнять у пролетариата последнее, - и он указал в сторону тамбура.

В вагон вошли контролеры. Мы поспешили ретироваться в следующий вагон. Средств на оплату проезда не было, да и не привыкли мы этот проезд оплачивать. Это был наш бунт против железнодорожных монополистов.

На ближайшей станции мы перебежали пару вагонов, таким образом, оставив контролеров позади. Вновь заняли места в вагоне.

- Чего ты там про капиталистов говорил? – спросил я Психа.

- Да то и говорил, что сколько не работай – все равно останешься с хуем у носа.

- Ну, так что поделать – мир вообще на хрен несправедлив. Я, прикинь, сегодня с утра пришел в ментовку, так сказать, с повинной, раскаявшись… ну почти раскаявшись… – и что же ты думаешь? я полчаса ждал, пока правосудие удосужится вообще признать существование моей персоны в своей обители, потом еще дверей в пять тыкался, чтобы хоть кто-то определил мою дальнейшую судьбу…

- Ну и нашелся этот кто-то?

- Нашелся, бля. В лице какого-то заспанного мента, которому не то, что меня лицезреть, ему, по-моему, вообще в этом курятнике находиться было неприятно.

- И что же, справедливость восторжествовала в итоге?

- Справедливость в итоге превратилась в квитанцию о штрафе, которая в итоге превратилась в горстку пепла. Потому что вся справедливость этого мира и есть пепел.

- Вот тут ты совершенно прав, - подытожил Псих. И замолчал. На этот раз надолго.

Мы вылезли на Балтийском вокзале. Пешком дошли до Лиговки. Псих что-то говорил о науке. Из-за жары я почти его не слушал, борясь с накатывавшей дурнотой. Думаю, Ботаник занимался тем же. Но Психу, по-моему, было все равно – слушают его или нет.

Зато у Психа оказалось немного денег, и от Лиговки до предполагаемого места работы мы поехали на автобусе.

Солнце разливало по городу волны нестерпимого света, иногда мне казалось, что у меня в глазах пляшут белые зайчики. Или сатиры – черт его знает.

Вышли в районе огромной промзоны, протянувшейся на несколько километров. Фабрики и заводы воткнули сигары своих труб в хрупкое летнее небо и вовсю смолили, выпуская клубы густого жирного дыма.

- Фабрики рабочим! – крикнул Псих незримому оппоненту.

- Ага, а еще денег бы… - подхватил Ботаник.

- Сейчас все будет, - поспешил я заверить их, хотя в душе шевельнулся комок сомнений.

Долго искали место, указанное мне нашим так называемым работодателем, так как улиц как таковых тут не было и нумерации редких попадавшихся нам домов, соответственно, тоже.

Кое-как нашли проходную какого-то заводика. Потом долго объясняли заспанному сторожу, кто мы и зачем мы здесь и почему нам так надо пройти на охраняемый им объект. В конце концов, он дрогнул под напором наших аргументов и, махнув рукой в неопределенном направлении, пропустил нас.

Перед нами раскинулась огромная, заросшая бурьяном площадка, расчерченная шрамами рельс, взбугрившаяся кучами какого-то хлама. Вдалеке торчали покосившиеся ангары.

Мы прошли метров триста от проходной в направлении, указанном нам сторожем, и уперлись в бытовку, сделанную из бывшего вагона, снятого с колес. Перед ней стоял самодельный рукомойник. Я смекнул, что, видимо, это и есть место назначения. Постучались.

Вышел тот самый кент, который предлагал работу, его звали Макс. Окинул нас хмурым взглядом, словно оценивая, способны ли мы на какую-нибудь работу вообще. По всей видимости, конечное решение оказалось положительным, потому что он коротко бросил:

- Поработать?

- Да, - так же коротко ответил я, потом уточнил, - как и договаривались.

- Да помню я, - махнул рукой Макс, - воздух разрезала огромная лапища с синим мазком татуировки. – Сидите здесь, отдыхайте, машина скоро должна быть… Вообще-то уже должна быть, да задерживается… Что там сторож, спит?

- Мы не заметили…

- Да спит по любому старый хрен, пойду его разъебу… отдыхайте.

- Какой-то он неприветливый, - заметил Ботаник, глядя вслед удаляющейся фигуре нашего работодателя.

- Тебе не все равно? – Псих почесал затылок, - пойдемте где-нибудь поваляемся в тени, а то жарища сегодня просто жуткая.

Мы уселись в сторонке на траве. Издалека доносился какой-то гул, что-то гремело и тарахтело в недрах промзоны. Тени укорачивались, сухой воздух нагревался. Это совершенно не способствовало приведению моего организма в норму. Но, как и всякий человек, способный иногда пить неделями, я старался не обращать на побочные неудобства внимания, потому что к этим самым побочным неудобствам давно привык.

Из бытовки на божий свет выполз какой-то иссушенный человек с опухшим от пьянки лицом. Огляделся, словно пытаясь привыкнуть к окружающей реальности – так делают ночные животные, выползая из своих нор на охоту. Потом направился к нам.

- Местный житель, видать, - заметил Псих.

Мужик поравнялся с нами и, не здороваясь, спросил:

- Что парни, поработать?

- Вроде того, - без всякого энтузиазма ответил ему я. Его только не хватало на наши головы.

- Понятно, - протянул алкаш с таким видом, словно ему действительно только что стало понятно все – в смысле абсолютно все: зачем существует эта планета, зачем неведомо кому понадобилось поселить на ней странную тварь под названием человек и зачем этот самый человек разводит на ней какую-то не всегда понятную даже ему самому деятельность.

- Ты чего к парням пристал? – невесть откуда появился Макс.

- Да я не пристал, просто так поинтересовался, – алкаш полез за чем-то в карман, но, поковырявшись в нем, вытащил пустую руку, - когда деньги-то будут, Макс?

Макса передернуло, словно он только что проглотил что-то неприятное – жабу, например.

- В субботу, я ж говорил. Что все уже пропили?

- Ну не то, чтобы все… но жрать хочется…

- Водка у вас всегда есть… Есть ведь?

Алкаш замялся:

- Ну… есть, вроде…

- Вот ее и жрите. – Макс повернулся к нам:

- Машина будет где-то через сорок минут. Я вас позову. – И он пошел куда-то по своим делам. Остался один алкаш.

- А какой сегодня день? – обратился он ко мне.

- Среда вроде была. Утром, по крайней мере.

- Среда, бля, - вздохнул алкаш, - а деньги будут в субботу… - и он побрел в сторону бытовки. На полпути остановился, повернулся и спросил:

- У вас сигареты не будет, парни?

- Иди, мужик, - поспешил разочаровать его Псих, - у нас у самих две штуки осталось, а нас сколько?

- Трое, - буркнул алкаш и ретировался в бытовку.

Но местные оказались упертыми. Следом из бытовки явил себя свету другой алкаш, видом сильно смахивающий на первого, и направился к нам.

- Парни, закурить не будет? – просипел он вместо приветствия.

Псих обхватил руками голову и повалился в траву. Видимо, решил игнорировать окружающую действительность.

- Нет, не будет, - ответил я.

Второй алкаш так же, как и первый, понуро поплелся в бытовку.

Однако и это не остановило наших новых друзей. Через пару минут из бытовки вывалилось уже новое тело и двинуло к нам.

- Сигарет нет, - крикнул ему Псих, опережая вопрос.

- А ты откуда знаешь, что мне сигареты нужны? – скорчился этот представитель опустившегося пролетариата.

- А я телепат, - ответил Псих и отвернулся.

Тот потоптался пару секунд на месте и направился куда-то в недра промзоны. Ботаник проводил его печальным взглядом.

- Интересно, сколько их там, в этой будке? – спросил он пустоту.

- Больше, чем в тебе градусов, - Псих перевернулся на другой бок.

- Зато у них водки много, и они ею питаются, - вставил я.

- Вот она красота истинно беззаботной жизни! - рассмеялся Псих.

- И не говори.

Через полчаса появился Макс и сказал, что машина задерживается еще на час. Мы вздохнули и повалились загорать. Праведная тишина летнего полдня окутала нас.

- О чем задумались, парни? – спросил через некоторое время Псих.

- А мы и не задумывались, ни к чему это – зевнул я – я вот, например, вчера много мыслей намыслил да все забыл.

- Да-а-а… - протянул Псих и замолчал.

Через некоторое время на ноги вскочил Ботаник, выражение лица его при этом было каким-то смущенным и немного напуганным.

- Ты чего? – спросил его я.

- Да чего-то на клапан надавило, - Ботаник переминался с ноги на ногу.

- По крупному? – Псих поднял голову.

- Да крупнее не бывает, - лицо Ботаника исказила жуткая гримаса, - пойду туалет поищу.

- Давай-давай, - Псих снова скрылся в траве, - местным только на глаза не попадайся. Загрызут.

Ботаник засеменил куда-то за бытовку. При этом он очень напоминал раненное животное. Псих почесался.

- Что-то меня разморило. На солнышке-то.

- Ага, - поддакнул ему я. Работать хотелось все меньше и меньше, а дурнота накатывала все больше и больше. Я уже начинал сожалеть, что ввязался в эту авантюру с халтурой.

Солнце только поддавало жару. Я чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег. Грудь вздымалась редко и с какими-то хрипами. Я постарался уснуть.

- Господи, - раздался голос Ботаника через некоторое время, - вы бы видели, что там за сортир. Я даже заходить в него испугался, когда увидел, что там творится. Эти парни, - он указал на бытовку, - самые натуральные монстры, они там космическую субстанцию производят какую-то. Такое даже дерьмом не назовешь. Что же они жрут такое…

- Водку, - ты же слышал. И где ж ты тогда погадил? – Псих почесался. Вид у него был весьма помятый.

- Да я за этот сортир этот несчастный зашел и у стеночки все дела сделал.

- Дела он сделал, - усмехнулся я, - смотри, как бы за эти дела местные монстры нас в рабство не упекли. В пожизненное.

- Да уж, будем тогда им на жратву нормальную работать, - Психа передернуло, - а сами водкой питаться.

- Мы и так ею питаемся, - парировал Ботаник.

- Но не до такой же степени…

Откуда-то из недр промзоны возник Макс. Вслед за ним, переваливаясь с боку на бок, ехал грузовик. Макс махнул нам рукой:

- Эй, парни, работа вам прикатила!

Псих приподнялся, потом сел на корточки.

- Это не работа, это каторга прикатила. Что-то мне работать расхотелось.

- Мне тоже, - я с тоской наблюдал за движением грузовика, - а вот ему, наверное, хорошо, - я показал на Ботаника, - он облегчился и рвется в бой.

- Какое там рваться, - Ботаник скривился, - сейчас бы пивка… холодненького.

- Хуедненького, - Псих встал на ноги, - ладно, пойдем – посмотрим, что там за сюрприз нам наш рабовладелец подкинул.

Мы медленно двинулись к грузовику. Макс с водителем производили там какие-то магические действия. Грузовик подъехал вплотную к вагону-рефрижератору, и Макс открыл его массивные двери. Водитель вышел из кабины и открыл заднюю дверь фургона. Мы подошли вплотную.

Картина, которая нам открылась, высушила последние капли оптимизма. Фургон был под завязку набит коробками с замороженным мясом. Из Уругвая или Парагвая. Хотя, впрочем, какая разница? Разгружать его надо было троим измученным людям, которые отнюдь не походили на троицу былинных русских богатырей.

- Ну, что, парни, - Макс махнул татуированной лапой, - приступайте.

Мы молча (не знаю, как там Ботаник с Психом, но скорее всего – тоже), читая про себя заклятия и молитвы, забрались в вагон. Огненный луч солнца в последний раз ударил по нашим головам. А потом опустилась тьма. И груда мороженого мяса.

Мы схватили каждый по коробке и двинулись в вагон. Макс указывал, куда эти коробки складывать. Одна за другой коробки легли на пол. Весили они килограмм по двадцать пять - тридцать каждая. В общем-то, не самая огромная тяжесть в обычных условиях, но когда ты разопрел на солнцепеке да еще и ел три дня назад – это уже тяжесть непомерная. К тому же злая ирония судьбы заключалась как раз в том, что мы уже основательно подзабыли, когда последний раз нормально питались, а теперь нам приходилось разгружать мясо. Из Уругвая или Парагвая – какая разница.

Цепочкой друг за другом мы передвигались из вагона в фургон и из фургона в вагон. Коробки ложились друг на друга, образуя ряды. Самое сложное заключалось в том, чтобы закинуть коробку на верхушку ряда – то есть под самый потолок вагона. Но мы не растерялись и стали сооружать из коробок лесенку вроде пирамиды. Шагая по мясу, пусть и мороженому, я думал об отбивной. И Ботаник с Психом, скорее всего, тоже. Такой вот вираж.

Вскоре по лицу уже струился пот, а в руках саднило. Коробок в фургоне не убывало. Воистину рабский труд. И как тут эти алкаши на одной водке да лапше быстрого приготовления пашут? Наверное, все-таки все дело в водке. А не в ее отсутствии, как в нашем случае.

Нашего и без того чахлого энтузиазма поубавилось. Я видел, как тяжело дышат Псих и Ботаник. Самому мне, по правде говоря, было не легче.

Минут через сорок нашего неустанного труда фургон опорожнился наполовину. Макс, все это время наблюдавший за нашими передвижениями, пошел куда-то в сторону бытовки. Псих тут же бросил коробку, которую только-только оторвал от кучи других.

- Не, парни, - прохрипел он, - хватит с меня этого труда на гребаных эксплуататоров, пора бы и отдохнуть. И сел на только что брошенную им коробку.

Мы сползли следом. Разгружено было где-то чуть больше половины фургона. Сил на вторую половину почти не осталось. Пот перемешался с грязью от коробок, и теперь мы напоминали каких-то чучел, а не людей. Дернуло же нас сюда приехать.

- Если не отдыхать, - Псих сплюнул, - так и загнуться можно. А я не хочу умереть такой позорной смертью.

- Зато среди груды мороженых туш, - попытался пошутить я.

- Я сам себя чувствую мороженой тушей, - процедил Псих.

Через пару минут появился Макс.

- Чего сидите, парни? – с ходу спросил он. – Давайте быстрее, вагон скоро отправлять надо.

Мы понуро продолжили. С каждой новой ходкой из вагона в фургон получалось все хуже. Коробки падали, из них рвалось наружу обледенелое мясо. Макс хмурился.

- Не, так не пойдет, - в итоге заключил он, - что-то вы, парни, плоховато работаете…

Еще бы плоховато, - подумал про себя я, - три дня не жравши да еще после таких возлияний. Странно, что мы вообще хоть половину смогли разгрузить.

- Пора вам звать подмогу, - Макс почесал затылок, - а то вы того и гляди здесь помрете. И он снова двинулся в направлении бытовки.

- Хуев рабовладелец, - на сей раз просипел Псих, - тебя бы эти коробки таскать заставить.

- Да ладно, - Ботаник схватился за еще одну коробку, - тут же немного осталось.

- Как раз тебе умереть хватит, - Псих сел на пол вагона, - не, вы как хотите, а я больше таскать не буду.

Вскоре появился Макс в сопровождении наших новых знакомых – алкашей из бытовки. Они молча запрыгнули в фургон и схватились за коробки. Подобно муравьям двинулись цепочкой в вагон. Что-то страшное отразилось в их лицах – меня аж передернуло.

Шатаясь, с тупым упрямством они хватали коробку за коробкой и тащили в вагон. Потом молча же возвращались за новыми. Ужасные люди – они работали на одной лишь водке и, может, еще на вере, что когда-нибудь наступит суббота, и Макс выдаст им деньги.

Алкаши расправились минут за десять. Фургон был пуст. Макс оглядел внутренности вагона и, видимо, оставшись доволен, махнул водителю, чтобы тот отъезжал. Грузовик рыкнул, выпустил струю вонючего черного дыма и откатился метров на десять. Макс выпрыгнул из вагона и принялся закрывать тяжелые створки двери. Пару алкашей подвизались ему помочь.

Когда вагон был опечатан, Макс подошел к нам. Достал из кармана мятые купюры.

- Вот вам, парни, - протянул он деньги, - извините, не все отработали, так что меньше обещанного.

- И на том спасибо, - буркнул Псих, - здоровье дороже.

Макс его не услышал или сделал вид, что не слышит. Из стана алкашей раздался возглас:

- А нам?

Макс бросил суровый взгляд в их сторону, и бунт был подавлен, так и не начавшись. Алкашам оставалось ждать субботы.

- Ладно, мы тогда пошли, - сказал я Максу.

- Давайте, - вновь татуированная лапа разрезала воздух и сжала мою пятерню.

- А помыться у вас здесь можно? – Псих стянул с себя грязную футболку, промокшую от пота.

- На проходной у сторожа воды спросите, - и Макс пошел к грузовику.

Мы вышли за проходную, кое-как почистившись и сжимая заветные деньги. Немного. Пятьсот рублей на троих. Но, учитывая то, что они были единственными, в общем-то, неплохо. Тем более, после окончания мясной эпопеи оптимизма все ж прибавилось.

- Давно я так не убивался, - пробормотал Псих.

- Давайте-ка сваливать отсюда по-быстрому, - ответил на его реплику я, - а то что-то окружающая обстановка меня после всего этого малость накаляет.

- Каторга, - Псих зашагал к остановке автобуса. Мы с Ботаником следом.

Доехали до Площади Восстания. Всю дорогу я ощущал, как разрушается мое тело, – словно какая-та страшная сила рвала его изнутри. Это было невыносимо.

- Я бы чего-нибудь поел, - сказал первым делом Псих, когда мы вышли из автобуса.

- Угу, - Ботаник засопел носом, будто уже хлебал суп, запивая его холодным пивом.

Деньги – безусловно, самое противоречивое изобретение человечества. Никогда не знаешь, что с ними делать: купить на них что-то или вложить их во что-то или же просто дать их взаймы какой-нибудь неблагодарной скотине, которая потом будет скрываться от тебя, а при встрече отшивать словами типа, извини, чувак, у меня зарплата только на следующей неделе и тому подобное. Поэтому я предпочитаю поступать с деньгами единственным известным мне разумным способом: пропивать их. А если нет своих денег, нужно пропивать чужие.

Но пропить не получилось ни свои, ни чужие. Денег на выпивку попросту не хватило. В кафе, в которое нас привел Псих, уверяя, что дешевле, чем там, просто не бывает, мы взяли себе по жидкому супчику, в котором плавало что-то непонятное и неприятное, и по овощному салату, плюс купили сигарет. Осталось рублей двадцать. Вот и вся наша выручка за сегодня. Зато впервые за три дня в моем желудке приятно забулькала пища.

Когда мы вновь очутились на улице, солнце садилось за дома. Жестокое летнее солнце, заставлявшее наши тела трепетать. В воздухе разлилась вечерняя прохлада. Чувствовалось приближение ночи. Денег не было – и черт с ними. Похмелье отпустило, но в мышцах нарождалась саднящая боль усталости.

- Славно поработали, - после еды Псих ощутимо повеселел.

- Может, завтра еще съездим? – я искоса посмотрел на него.

- Да иди ты знаешь куда!

Я не стал уточнять, куда именно. Хватило с меня сегодняшней работы. По самое не хочу.

Мы побрели по проспекту. Все молчали. Я посмотрел на сосредоточенные лица Ботаника и Психа. Не знаю, может, я ошибаюсь, но что-то в них было такое. Возвышенное что ли. Словно мы втроем сегодня сбежали из ада, и теперь нас ждали райские кущи.

Мы просто шли, пиная попадавшиеся под ноги камешки. А город шептал нам вслед сонным голосом; красный диск солнца, сверкнув напоследок, лез в проем чьего-то чердака.

***

Одна девушка сказала мне, что ей нравится мой член. Я ответил, что не надо льстить, я все равно его ей не подарю. Ни при каких раскладах.

Легенда о Граале или философская притча как дань постмодернизму. (Глава 16)

Сказка ложь, да в ней намек!

Добрым молодцам урок.

Александр Пушкин «Сказка о золотом петушке»

Когда существующая реальность не устраивает тебя в принципе или хотя бы частично, ты волей-неволей начинаешь искать средства для перехода в реальность другую. Современная алкогольно-наркотическая промышленность, если можно так выразиться, предоставляет их в избытке. Но даже эти средства не гарантируют того, что перейдя в другое чувственное измерение, ты найдешь-таки компромисс с самим собой. И тут возникает самая главная опасность: подмена реальности мифом, сказкой.

Сказка сама по себе не так уж плоха и даже носит поучительный смысл, но всегда есть риск, что ты застрянешь в ней навсегда – и тогда не сносить тебе головы.

Конечно, не может обойтись без сказки и наше повествование. Куда уж без нее, когда речь зашла о реальном и нереальном и столь туманной границе между ними? Итак, собственно, сказка.

Давным-давно в незапамятные времена в некоем королевстве жил один рыцарь. Был этот рыцарь очень храбр, прошел немало войн и поучаствовал во всех мыслимых и немыслимых сражениях. За что, собственно, и получил рыцарский титул. В былые времена слава о нем облетела все углы королевства, оседая в придорожных тавернах пылью странствий да пеной в кружках с пивом, за которым и рассказывали легенды о нем. В общем, герой что надо. Но имел он один недостаток: был запойным.

Да и шутка ли сказать: все войны давно отгремели, дым от горящих селений развеялся, воронье подалось за прокормом в более сытные края, да и драконы все повывелись. Чем заняться рыцарю в такое время? Правильно – бороться с последним могущественным врагом рода человеческого, змием, притом зеленым.

Вот рыцарь в меру своих сил и героических способностей и боролся. К тому же пили тогда повально все – от мала до велика, такие времена были.

И все бы ничего, да вот приспичило королю тогдашнему запечатлеть славу о себе в веках, то есть сделать что-то такое выдающееся, о чем потом долгие годы будут рассказывать с придыханием и почтительным благоговением.

Но беда: войны кончились, враги все перебиты – что делать? Вот и насоветовали ему мудрые советники отыскать Святой Грааль, то есть чашу с кровью христовой. А шутка ли сказать: легенда всего рыцарства, миф, заставлявший учащенно биться сердца героев всех времен и народов. В общем, решил король, во что бы то ни стало Грааль отыскать.

Понятное дело, что сам король ни на какие поиски не поедет, надо искать человека верного и храброго. Встает вопрос: а есть ли в королевстве такой человек, настоящий рыцарь без страха и упрека?

Стали искать. Загвоздка. Былые герои на войнах прошлого оказались почти целиком истреблены, а молодым доверия нет – они еще и жизни-то толком не повидали. К тому же нескольких достойных король женил на своих дочерях, а родственников посылать в столь опасный поход как-то не с руки. Тут и вспомнили про нашего рыцаря. Послали гонцов.

А рыцарь в своем замке с похмелья страдает, голова его раскалывается, он рассолу просит. Слуги подносят, а заодно и сообщают, что прибыли посланцы от короля и велят передать, мол, король зовет его к себе на аудиенцию.

Этого только не хватало! - думает рыцарь, наскоро похмеляется и идет встречать гостей.

Так и есть: король зовет к себе по делу государственной важности. Рыцарю и без того дурно, а тут еще дурней делается. Что за дело государственной важности такое? Войны-то все давно закончены…

Но делать нечего: выпивает он на дорожку и едет к королю.

Король к нему с распростертыми объятьями: мол, рад такому гостю, давненько ко мне настоящие герои не наведывались, кубок ему подносит, все дела. Рыцарь пьет. А король между тем переходит к делу.

Вот, говорит, есть у меня задание государственной важности, которое по плечу только такому герою как ты. Непростое задание, ох, непростое! Святой Грааль сыскать! Чашу с кровью христовой!

Рыцарю при этих словах совсем уж не по себе становится – он последние лет десять совсем с другими чашами дело имел, а тут кровь христова… Вот ведь встрял так встрял! Но делать нечего – поручение самого короля, тут не откажешься. Поэтому, скрепя сердце, соглашается.

А король ему уже дары всякие сулит. Дочку свою в жены, полкоролевства и все дела – что в таких случаях сулят. Рыцарь кивает, кивает, потом спрашивает: а где ж мне его искать?

Король ему и говорит: а ты к мудрецу поезжай, он человек умный, ученый – подскажет.

Ну, делать нечего, рыцарь на дорожку напивается и едет к мудрецу. Через города и веси. А там гульба, грязь, поножовщина – обычное дело для черного люда. Рыцарь смотрит на все это и на ус мотает. Думает про себя, что ненависть бедных по отношению к бедным всегда безгранична. Такие дела.

Приезжает к мудрецу. Тот его встречает, с дорожки опохмеляет, все чин по чину. Потом к делу переходят.

Да, говорит мудрец, слышал я про такую чашу, а только где она не знаю. Но совет тебе дам: за гнилым болотом, что в страшном лесу лежит, есть один монастырь: там много книг ученых, да и отец-настоятель человек много мудрый, всего на своем веку повидавший, во многие тайны посвященный. Может, чем и сможет тебе помочь. Так что прямая тебе дорога к нему. А я, извини, больше ничем помочь не могу.

Рыцарь огорчается, что снова в путь вместо того, чтобы в кабаке местном нажраться да девок крестьянских попортить, но делать нечего – едет.

И опять города да веси: гульба, грязь и поножовщина. Рыцарь по мере возможностей в них тоже участвует: не все же делами государственными заниматься, надо же когда-то и о душе подумать да телу дать отдохнуть.

Так потихоньку-помаленьку добирается он до страшного леса, едет вглубь чащи.

Тут налетают на него разбойники. Но рыцарь тертый калач – не зря столько войн пройдя, жив остался. И знает, что не везде меч поможет, где языком поработать можно. Договаривается, в общем, он с разбойниками. У тех души такие же, что и у рыцаря, пропащие – на том и сходятся. После этого несколько дней они отмечают единение рыцарской и разбойничьих душ.

День на пятый рыцарь вдруг вспоминает, какая нужда его в лес загнала, и начинает собираться дальше в путь. Разбойники берутся показать ему дорогу до гнилого болота. Это дело они тоже отмечают – и тоже несколько дней.

В конце концов, рыцарь все же оказывается у болота, там прощается с разбойниками и дальше идет один.

Нападают на него несколько упырей, но надо отдать рыцарю должное – за годы пьянства выучки он не потерял: кладет упырей без голов одного за другим. Талант, как говорится, не рубль – не пропьешь.

За болотом действительно монастырь, рыцарь направляется туда. А в монастыре праздник какой-то: монахи бочки с вином из погребов выкатывают. Эта картина душу рыцарю греет.

И отец-настоятель мужик не промах – принимает гостя как следует, за стол ведет, кормит и поит. В общем, неделю они просто пьют, о делах речи не заходит. Потом монахи пить перестают – они люди строгого образа жизни, им много не положено. Рыцарь грустно вздыхает, смиряется с положенным порядком вещей – в чужом монастыре, как говорится, хлебало свое особо не разевай – и выкладывает отцу-настоятелю, зачем приехал.

Отец-настоятель слушает, хмурится, потом разводит руками: да если б я знал, где чаша эта с кровью христовой – разве б я здесь среди болота торчал? То-то и оно! Не знаю ничего. Книг умных много изучил, а вот где Грааль – ни в одной не написано. Такие дела.

Темнеет наш рыцарь лицом – с чем же к королю возвращаться?

Отец-настоятель его положение понимает, а потому кагором поит. Рыцарь пьет, да не хмелеет – не до этого ему, думы темные думает. Смягчается отец-настоятель, говорит: пойдем – книгу тебе одну умную покажу, там описано, как этот Грааль выглядит. Может, пригодится в дальнейших твоих поисках. Рыцарю делать нечего – соглашается.

Идут они в библиотеку. Долго ищет отец-настоятель нужную книгу, потом находит, протягивает рыцарю – вот тут описание. Рыцарь читает, на ус мотает, только не легче ему нисколько: о том, где саму чашу искать, в книге ни слова. Благодарит, в общем, он отца-настоятеля за заботу и собирается в обратный путь. Нести свою голову королю на отсечение – нет нигде чаши Грааля.

Отец-настоятель его положение понимает – недаром мудрый человек – и велит монахам выкатить еще бочку вина. На посошок, так сказать. Посошок этот затягивается на неделю.

Через неделю рыцарь все же выдвигается и торенным путем убирается восвояси. Упыри на этот раз его не беспокоят: в прошлый раз, вроде, веселый был, а посек, а тут чернее тучи – страшно представить, что сделать может.

Разбойники рыцаря встречают и поят. Спрашивают, как, мол, успехи? А никак, отвечает рыцарь. Еду голову свою на отсечение сдавать. Разбойники его жалеют, предлагают у них остаться, вступить в лихое разбойничье братство. Но рыцарь на то и рыцарь – он королю присягал, клятву давал, это дело чести для него.

Дело твое, говорят разбойники, но выпить с нами надо. Надо – так надо, соглашается рыцарь. И они начинают пить.

Через месяц рыцарь кое-как вспоминает о долге, прощается с лесной братией и едет к королю. Через города и веси, где за это время гульбы, грязи и поножовщины ничуть не убавилось. Помогает он этому веселью, чем может. А сам о грядущем свидании с монархом думает.

В общем, долго ли коротко ли, но приводит его дорога к королю во дворец. Просит он аудиенции королевской. Слуги бегут королю докладывать.

А король только проснулся, в покоях дворцовых блаженствует. Но когда узнает о возвращении героя, велит немедленно вести того прямиком к нему в спальню: прямо здесь он его и примет.

Поднимается рыцарь к королю в спальню, про себя вспоминая ратные свои подвиги, войны прошлого, лихие времена, девиц вспоминает, замки сказочные, чего только не вспоминает, прощается со всем этим.

Приводят его к королю в спальню. Король на подушках мягких восседает: глаза горят, кричит – ну как, принес? А рыцарю и ответить нечего.

Склоняет он голову, думает: все пропал – не видать мне теперь ни вина, ни девок крестьянских. И тут взгляд его падает под королевскую кровать: а там горшок ночной, куда король нужду свою естественную справляет. И уж очень похож он на описание чаши Грааля, которое рыцарь в умной книге в монастыре прочел. Приглядывается получше: так и есть! Он, Грааль родимый. Рыцарь веселеет. Бережет его судьба рыцарская от лютой смерти, бережет.

Да, говорит, нашел. Вот он – и показывает на королевский ночной горшок.

Где? Король аж места себе не находит. Да под кроватью, отвечает рыцарь. Король в недоумении. Головой вертит. Где? Где? Потом лезет под кровать, достает горшок. При свете рыцарь видит, что так и есть: чаша Святого Грааля, как в книге и описана, все так и есть. Слава богу, думает.

А король глаза пучит. Так это ж мой ночной горшок!

Но по описанию – вылитая чаша Грааля, делает контрвыпад рыцарь.

А ты ничего не напутал? - спрашивает король. Перепил, может? И строго так смотрит.

Нет, говорит, рыцарь – так она и в книге умной, что хранится в досточтимом монастыре по ту сторону гнилого болота, что в страшном лесу лежит, написано.

Король хмурится. Одно дело войти в историю, как человек, нашедший чашу с кровью христовой, а другое – как дурак, превративший ее в ночной горшок. Не соответствуют исторической конъюнктуре такие находки. И понимает, что все это время испражнялся в Грааль.

Дело деликатное – и не дай бог, будет предано огласке. Тут уж и мятежом может запахнуть. И принимает он единственно верное решение: нет никакого Грааля, и никогда не было. Причудились все эти поиски в пьяном бреду. Не ездил рыцарь ни в какой поход за чашей с кровью христовой – померещилось ему после обильных возлияний. А для верности рыцарю все же голову велит отрубить. Что незамедлительно и приводится в исполнение. Такие дела.

На том и сказке конец. А мораль тут такова: не гадь, куда ни попадя, – перед людьми краснеть не придется.

***

Моя личная трагедия заключена в том, что я зачастую не понимаю, чего хочу. Лично для меня это чревато бесконечным плутанием по ведущим никуда дорогам, столкновением с такими же заплутавшими людьми, осознанием и почти физическим ощущением растущего день ото дня мирового хаоса. Это лично для меня. Но когда таких, как я, – сотни, это уже поколение.

Откровение. (Глава 17)

«Не думай, чтобы недоумение перед смыслом человеческой

жизни и непонимание его представляло что-либо возвышенное

и трагическое. Недоумение человека, непонимающего,

что делается, и суетящегося среди занятых людей,

представляет не нечто возвышенное и трагическое,

а нечто смешное, глупое и жалкое».

Лев Толстой

Да уж, чувствовал я себя, мягко говоря, неважно. Три дня запоя еще никому не шли на пользу. С работы я отпросился до конца недели, сказав, что заболел – и тут практически не соврал.

Не то, чтобы у меня что-то конкретно болело, но состояние было такое – врагу не пожелаешь. Возможно, это билась в судорогах и конвульсиях заключенная в отравленный организм загадочная русская душа.

Чтобы как-то выйти из этого состояния, каждое утро приходилось снова пить. Это немного приводило в чувство – похмелье отступало, но только для того, чтобы вернуться на следующее утро тем же скверным состоянием тела и духа. Похоже, с печенью придется скоро распрощаться…

Печень… Перед тем, как я умру, я завещаю свою печень какому-нибудь медицинскому институту. Думаю, в банке со спиртом она будет чувствовать себя еще лучше, чем душа, которая отправится в рай. Так я пытался думать. Но зеленый осьминог страха обвивал меня своими щупальцами все плотнее…

Каждому свой крест. Каждому свое блядское существование. Каждый сдохнет как герой. С каждым днем я ощущал неотвратимость смерти все сильнее. Этому миру суждено умереть в корчах и муках…

Нужно было попытаться бросить пить, остановиться… Я пробовал думать об этом. НО! Я много раз бросал пить, так часто это умеют делать только закоренелые пьяницы…

Спас – никогда бы не подумал – Псих. Хотя спас ли?.. Но этот вопрос носил уже метафизический характер.

Псих позвонил мне днем, когда злое солнце сверлило дырку в моей голове, и позвал вечером на концерт. Бесплатный. Это был шанс. Я спустился вниз в магазин, взял бутылку джина и принялся ждать.

Ожидание могло бы длиться вечность, но джин помог. Каким-то непостижимым образом он сумел разорвать спираль времени и переместил меня на нужное количество часов вперед. Приблизился вечер, солнце сдало свои позиции, и я тихо злорадствовал, зная, что ему осталось не так уж долго. Ночь – вот время, которое я любил и люблю.

Часов в семь, начале восьмого я выдвинулся из дома. Соображал я к тому времени плохо, но соображал. Главное – задать вектор, а дальше ноги вынесут. Если вы все еще в состоянии ходить, конечно.

Прохлада метро привела в чувство. Вой ветра в тоннеле и грохот вагонов сливался в какую-то сумбурную какофонию – что самое странное, приятную моему уху. Видимо, в сознании произошли какие-то необратимые изменения…

Я выбрался на поверхность на Площади Восстания. Закурил. Мимо тянулась вереница людей – или теней, я не разобрал, - смотреть на которую совсем не хотелось. Я и не смотрел…

Вскоре появился Псих в компании своих знакомых. В общем-то, и моих знакомых, но некоторые из этих людей были мне не очень приятны. Впрочем, как выяснилось вскоре, их компания немного тяготила и Психа. Мы двинулись к клубу.

По дороге я предложил взять пива. Поддержал мое предложение только Псих. Хотя этого было достаточно, чтобы мы, плюнув на остальных, пошли в магазин. Пиво было холодным и вкусным. Хотя на четвертый день пьянки – какая разница?

У клуба мы встретили Доктора. Доктора я был рад видеть, как, наверное, и он меня, хотя мой внешний вид явно не привел его в восторг.

- Не важно выглядишь, - заметил он.

- Я себя и чувствую подобающе…

- Бухаешь?

- Нет, радуюсь жизни.

Доктору было этого достаточно, чтобы прекратить свой допрос. Он тоже сходил взять себе пива и вскоре вернулся с парой бутылок.

Мы встали у входа в клуб и принялись пить пиво. Знакомые Психа исчезли в недрах клуба. И слава богу.

- А кто выступает-то? – спросил я наконец Психа.

- Я вообще не особо в курсе. Но есть одна дельная команда – «Питер Пэн» называется…

Я глотнул пива – вроде, становилось лучше.

- И что играют?

- Хард-рок… не, серьезно – типа «Лед Зеппелин» или «Дип Пёрпл», только тексты панковские и драйв…

- Ладно, посмотрим.

Доктор хлопнул меня по плечу:

- Ты как дошел до такой жизни?

- Ну, шел-шел и дошел…

- Не хочешь – не говори.

- Да говорить, собственно, и нечего.

Он отхлебнул пива.

- Согласен. Твоя рожа красноречиво говорит за тебя.

Мы посмеялись. Потом допили пиво и, аккуратно составив пустые бутылки на тротуаре, зашли в клуб. Где-то в его недрах играла музыка.

Концерт оказался так себе. Ни рыба ни мясо. Порадовали только те самые ребята, которых знал Псих, - «Питер Пэн», кажется. Они дали такого забойного рок-н-ролла, что я плясал, не останавливаясь. С потом вышли почти все токсины.

Псих что-то кричал, Доктор дергался в языческой пляске, а я махал руками так, словно внутри меня был замурован какой-то сумасшедший механизм. Оторвались по полной что называется.

Разгоряченные и в целом довольные мы вывалились из клуба. На улицу медленно надвигалась ночь. Настроение значительно поднялось.

Псих предложил взять еще пива. Никто не отказался – еще бы. Знакомые Психа исчезли в неизвестном направлении, это тоже радовало – у них были кислые физиономии, словно кто-то им что-то был должен.

Взяв пива, мы вернулись к клубу. У входа стояли музыканты из «Питер Пэна». Мы по очереди пожали им руки в знак благодарности за отличный концерт и угостили пивом. Парни не отказались. Поболтали немного о музыке, потом они двинули к метро, мы остались. Разъезжаться по домам не хотелось. Естественно, откуда-то появилось еще пиво.

У клуба было много народу, так же отдыхающего и пьющего. Мы зацепились языками с какими-то парнями. Они что-то рассказывали, я особо не слушал. Потом к ним подошли их девушки и тоже что-то говорили. Я опять же не слушал. Псих им что-то вещал. Я же пил пиво и чувствовал некоторое облегчение.

Потом одна из девушек сказала, что ее зовут Вера, и она хочет быть милиционером. Интересно так получилось: Вера – милиционером. В рифму даже.

- Зачем тебе это? – решил я вклиниться в разговор.

- Что зачем? – спросила Вера, не понимая сути моего вопроса.

- Милиционером зачем становиться?

Она ненадолго задумалась. А потом принялась сбивчиво выдвигать тезисы.

- Во-первых, у них красивая форма…

Я вспомнил серые мундиры, внушавшие страх рахитичным подросткам и лысым интеллигентам.

- Во-вторых, быть милиционером престижно…

Перед глазами встала провонявшая мочой и немытыми телами камера предварительного заключения.

- В-третьих, я хочу чувствовать себя уверенно. Мне нужна корочка, с которой я ничего и никого не буду бояться.

Тут она почти попала пальцем в небо. Я ужаснулся тому, что все в этом мире так просто: есть корочка – ты человек, нет – червь навозный. Настроение начало портиться.

- И, в-четвертых, их, дураков, - она показала на знакомых парней – если надо, от тюрьмы спасу.

«То есть отмажу, ты имела в виду», - подумал я. Но решил промолчать. Пиво в горло больше не лезло.

- Понятно, - коротко сказал я, каждой клеткой своего организма ненавидя мир, в котором молодые девушки мечтают быть милиционерами. – Теперь мне все понятно. – Я повернулся к Психу и Доктору, - парни, пошли отсюда, а то меня сейчас стошнит…

Похоже, Псих понял, о чем я, - он тоже двинул прочь. Доктор попрощался с парнями и пошел за нами.

- Милиционером, блядь… - изрек Псих.

- И не говори. Самое забавное – что ради корочки…

- Да сейчас всё ради корочки!

- То-то и оно, - я остановился, - пойдем еще за пивом, я снова хочу напиться.

Потом мы пили пиво в парке. На улице медленно, но верно темнело, хоть и стояла пора белых ночей, что, несомненно, означало только одно: время давно перевалило за полночь. Псих опоздал на метро.

- Ладно, не напрягайся, - я глотнул пива, - переночуешь у меня. Ты же не хочешь быть милиционером?

- Я ученым быть хочу.

Псих учился в аспирантуре, и я понимал, о чем он. В стране, где молодежь валом валит в милицию, чтобы сшибать деньги с мигрантов и пьяниц, на науку денег нет.

Вскоре мы решили расходиться. Доктор жил неподалеку и ему до дома было рукой подать, нам же предстояла небольшая прогулка по замершему (сомневаюсь, что спящему) в ожидании очередной жертвы гетто. Мы распрощались с Доктором.

- Ну что, пойдем? – сказал я Психу.

- Пойдем, - Псих как-то странно мотнул головой, - только пивка надо взять.

- По дороге возьмем.

Странным образом мы заблудились. Или это проклятое гетто не хотело выпускать нас из своих лап. В общем, нам пришлось поплутать среди узких улочек и темных переулков. И ни одного магазина мы, естественно, на своем пути не встретили.

Зато встретили весьма странных ребят. Возле среднего класса машины (нам с Психом и самое худшее корыто было не по карману) хорошо одетые парни – были опознаны нами как мальчики-мажоры из таких же мажорных клубов – от души мутузили друг друга. Причем делали они это с каким-то особым зловещим энтузиазмом, словно спрятанная под дорогим шмотьем животная энергия (в общем-то, обычных зверьков) наконец-то вырвалась наружу, чтобы крушить всех и вся на своем пути. Их глаза горели ненавистью, а кулаки свистели так, что чувствовалось: кончится все это нехорошо. Мы с Психом быстрой походкой засеменили прочь. Где-то сзади кричали:

- Да ты пес! И жизнь у тебя песья!

Я перекрестился про себя. Уж какими бы потерянными для этого мира мы не были, мы оставались все-таки людьми. Из этих ребят, похоже, их кривой мирок животных инстинктов давно вытравил все, в том числе и душу, если она там, конечно, когда-то водилась.

Позади автомобиля растрепанный парень в джинсах от «Гуччи» тащил по асфальту тело в таких же джинсах от «Гуччи», вцепившись в его руку. Тело было окровавлено и не подавало никаких признаков жизни, чем особенно напоминало мешок. Так в армии мы таскали тяжелые мешки с грязным бельем в прачечную, а потом назад – в каптерку.

- Вот, блядь, бывает же, - только и сказал Псих, когда мы удалились от места побоища на приличное расстояние.

- Не говори – словно с цепи сорвались.

- Теперь я, по крайней мере, знаю, чем занимаются дети богатых родителей, когда им становится скучно спускать папины денежки, - сделал заключение Псих.

- Лучше бы нам больше никого не встретить, а то что-то мне такие сцены не по душе.

- Да ладно, пусть парни пар выпустят, а то двигаются они мало.

- Им бы его на заводе выпускать или в армии…

- Это точно.

- Сейчас бы пивка…

Пива мы взяли, когда все-таки выбрались из этого проклятого места. Вдалеке светился Большеохтинский мост. До дома оставалось немного.

Я снова вспомнил дерущихся у машины парней. И чего людям спокойно не сидится, когда всё есть? Хотя какая разница как выглядит гопник: как вокзальный приблуда с фиксой во рту или же как накрахмаленный педераст?..

Когда перешли мост, Псих предложил:

- Давай на набережной постоим, пива попьем.

- Давай, - согласился я. Охта хоть и не была самым спокойным районом, но все же такого, как полчаса назад, я здесь не видел. Возможно, пока.

Вокруг раскинулась теплая июньская ночь, через мост проносились редкие машины, шли еще более редкие люди, в речной воде плавно покачивался свет от подсветки моста. Картина умиротворяющая. И приятная горечь пива во рту.

Мимо нас по реке проплыл небольшой теплоход, на котором играла музыка. На верхней палубе танцевали люди. Наверное, какой-нибудь корпоратив. Я плюнул в воду.

На той стороне высилось темное здание, на крыше которого горела красными буквами крупная рекламная вывеска. Свет от нее падал на гладь реки у противоположной набережной. Вслед за волнами, распространившимися от теплохода, свет пополз от набережной к середине моста, а от нее – по направлению к нам. По мере приближения волн к набережной, где стояли мы, приближался и свет – красные расплывающиеся зигзаги. Красивый эффект.

- Шикарно, - сказал я, глядя на распространение света.

- Это надо снимать, - поддержал Псих.

Свет вместе с волнами разбивался о плиты набережной, красные сполохи плясали во влажном речном воздухе. Мою душу впервые за несколько дней наполнило умиротворение. Я знал, что это всего лишь временное состояние, что мне предстоят еще миллионы таких трагических периодов, наполненных одиночеством и пустотой, бесконечным похмельем в опостылевших стенах съемной комнаты, но я его принял, пустив его в душу и слившись с ним.

- Хорошо! – подумал я вслух.

- И не говори, - Псих протянул свою бутылку к моей, и мы стукнулись ими.

Иллюзии… иллюзии… Мы переполнены ими. Мы живем на войне – войне с самими собой – где редкие моменты спокойствия воспринимаются как привал перед нескончаемым кровавым походом, полным яростных опустошающих битв…

- Ладно, пойдем к дому, - предложил я минут через пять молчания.

- Пойдем.

В ларьке у дома мы взяли еще по пиву и последующие полчаса провели, сидя на кухне за разговором, плавающим среди табачного дыма и спутанного сознания.

Ночь за окном замерла, и мне казалось, что наши слова улетают за окно, освещаемое снаружи тусклым уличным фонарем, к реке, где сливаются с волнами и одиноким красным светом рекламной вывески, а затем несутся дальше, в сторону Балтийского моря. Потом мы все-таки легли спать.

Следующее утро было близнецом предыдущего. Те же эсхатологические ощущения. Гибель богов – и тому подобное.

Мы с Психом выпили чаю. Помогало слабо. Все то же ослепительное солнце било в глаза, тот же пронзительный ветер гулял в душе.

Психу надо было на собеседование. Ихтиопатолог – это человек, который вскрывает рыб. Патологоанатом водного мира. Вот что я узнал. Еще я вызвался прогуляться с Психом – хотя бы до остановки автобуса. Сидеть дома было невыносимо – мое перевернутое естество не выносило замкнутого пространства.

Мы вышли в наполненный шумом и суетой июньский день. Психу надо было на Лиговку, я предложил прогуляться до комплекса Смольного через мост – оттуда ходил автобус. Мы пошли.

Мимо громыхал транспорт, и шли люди, мне было плевать. Я рассуждал о тленности бытия, в котором остывало мое никому не нужное сердце. Ветер на мосту немного освежил.

Потом мы взяли пива. Пиво было холодным и вкусным. Оно немного взбодрило. Мы дошли до остановки автобуса – и пошли дальше. Псих особо не торопился. По пути в основном молчали, изредка перекидываясь короткими фразами. Говорить как-то не хотелось.

Допив пиво, взяли еще. Присели в сквере на Суворовском. Рядом находилось какое-то офисное здание, и мимо сновали неугомонные клерки. Их суета была смешна. По крайней мере, мне в моем-то состоянии.

- Вот, - сказал Псих, - полстраны в трущобы загнали, а полстраны – в офисы. А наукой заниматься никто не хочет…

- Какая наука? Наука – это вариант с трущобами. Безденежье и вечная фрустрация по поводу того, что не можешь реализовать свой потенциал. Хотя во втором варианте – то же самое в большинстве случаев…

- Ты прав. У нас вообще страна, населенная могучими по потенциалу людьми, при этом ощущающими себя полными неудачниками. Такая вот загогулина.

- Сдается мне, что так было всегда, на протяжении всей истории, - я глотнул пива, - я вот тоже ощущаю себя глубоко несчастным человеком: машины нет, квартиры нет, женщины нет, в конце концов… Да и чужие мы здесь, в этом городе, как будто…

- Нет, - Псих указал на офисное здание, - это они чужие.

- Ладно, чего уж о грустном. Все относительно: на машине можно разбиться насмерть, в квартире можно сгореть при пожаре, женщина может запилить или к другому уйти… Давай лучше об ихтиопатологии поговорим – там что действительно рыб вскрывать надо?

- Да, надо. Чтобы причину смерти выяснить.

- Кому надо знать, от чего умер карась? У нас люди мрут как мухи.

- Понимаешь, контора аквариумы производит. И типа надо выяснять, от чего сдохла рыбка, чтобы понять – все ли в порядке с аквариумом, не он ли причина ее преждевременной кончины.

- А-а-а. Теперь понял.

Допив, мы пошли дальше. Навстречу чему-то неизвестному. Может быть, счастью. А, может, какой-то еще более темной беде.

Мимо мелькнул Московский вокзал с его вечной мешаниной людей и сумок, стройка, скрежещущая и завывающая неизвестными нам механизмами, дальше поплыли здания Лиговского проспекта.

Навстречу двигались чем-то озабоченные люди, я смотрел на них и понимал: я в этой толпе чужой. Я не хочу того, что хотят они. Я не умею того, что умеют они. Я словно старое пугало в чужом огороде.

Потом мы повернули в какую-то улочку, пошли по ней. Здесь людей было меньше, и ощущал я себя лучше. Дошли почти до железнодорожных путей, артериями тянущихся от Московского вокзала, потом еще повернули.

Район был наполнен какими-то разрушающимися зданиями, темными складами и пакгаузами, мусорными контейнерами, вокруг которых крутились бездомные коты. Мы прошли мимо открытого ангара, где двое черных людей, перепачканных мазутом, ковырялись в каком-то механизме. Ругались они тоже по-черному. Со всех сторон их окружал мрак.

- Черные люди, - сказал Псих, - пиздец.

Да уж. Мир населен потемневшими от его несовершенства людьми, он перепачкан нечистотами кривой действительности. Просто сгусток грязи. Или свернувшейся крови.

Вскоре мы дошли до искомого здания. В итоге я проводил Психа не до остановки, как собирался, а прямо до места собеседования. Что ж это лучше, чем сидеть дома и помирать.

Псих исчез в недрах здания, а я устроился на небольшом газончике в тени старой липы. Здесь было совершенно пустынно, даже автомобили практически не ездили. Я расслабился, прислонившись к стволу дерева.

В голове лихорадочно неслись мысли. Я закрыл глаза, чтобы собраться. И вскоре у меня родилось стихотворение:

Мне восемнадцать,

меня зовут Вера,

и я хочу стать

милиционером.

Ходить буду в форме

красивой и серой,

когда я стану

милиционером.

Спасу от тюрьмы

мальчика Геру,

лишь только я стану

милиционером.

Всех научу

хорошим манерам

вместе с дубинкой

милиционера.

Для патриотов

буду примером –

ведь я хочу стать

милиционером.

А всем несогласным –

высшую меру

стоит мне стать

милиционером…

Я улыбнулся сам себе. Все-таки хорошая рифма Вера - милиционером. Решил, что обязательно расскажу Психу, когда он вернется. А пока достал сигарету и закурил.

Псих не заставил себя ждать. Он вылетел из дверей зданий, улыбаясь во все тридцать два.

- Ну как? – спросил я его.

- Да так… пообщались с теткой, она обещала перезвонить.

- А я вот стихотворение сочинил.

И я рассказал Психу стихотворение. Он курил и слушал, потом сказал:

- Нормально так. Жизненно. Про ту девочку из клуба вчерашнего.

- Да, задела она меня. Зачем ей быть милиционером?

- А зачем это все? – Псих обвел рукой окрестности. – Тем более, ты сам в стихотворении и ответил.

- Куда теперь?

- А теперь по пивку. И я бы что-нибудь съел.

В ближайшем магазине на параллельной улице мы взяли по пиву и пирожку. Уселись на скамейке напротив магазина. Сверху на нас смотрело солнце и редкие облака. Мы смотрели на них в ответ.

- Эх… - сказал я, делая очередной глоток пива.

- Что? – спросил Псих.

- Да так… странные мы люди. Вроде, нам плохо – нет там ничего, перспектив мало… а, вроде, и хорошо…

- Это нормально. Это означает лишь одно: мы еще живы и способны думать.

- Вот эта-то способность думать и пугает.

- Если не хочешь думать, тебе надо идти к тем черным людям.

Я глотнул еще пива.

- Думать-то я, положим, хочу, но куда эти мысли заводят?

- Да уж… попробуй тут разберись.

Потом мы шли через город. Город бился в конвульсиях, иногда переходил на крик, бросался в истерику, затем стихал, следом вновь взрывался новой порцией крика. Город был по-своему безумен: как-то кипуче и чересчур страстно.

Кажется, на Вознесенском проспекте мимо нас пролетел парень на старом совдеповском велосипеде, в папахе и с кинжалом на боку. Он мчался сквозь пространство, словно верховой казак в сабельную атаку. При этом он кричал:

- Инородцы! Иноверцы!

Что-то в нем пугало. В том смысле, что его появление на улицах этого города уже о чем-то свидетельствовало. Он исступленно крутил педали, его лицо напоминало ритуальную маску или же изображение бога войны. Видимо, в нем сорвалась какая-то давно сжимаемая пружина, и теперь он несся, рассекая воздух, чтобы сражаться со своими внутренними монстрами и чудовищами внешнего мира.

- Твою мать, инородцы и иноверцы!.. - засмеялся Псих, когда велосипедный витязь – так я его про себя окрестил – исчез вдали.

- Похоже, на парня конкретно накатило…

- Да уж…

- Достало все это, я сам скоро так поеду, велосипед только осталось достать…

Псих задумался. Потом достал сигарету.

- Знаешь, - сказал он, закуривая, - действительно все это достало. Однообразие, ложь по ящику, все эти клоуны в Кремле… Я вот в октябре девяносто третьего года с пацаном знакомым на Красную площадь ездил гильзы собирать – много их там было. Ну, после этой пальбы по Белому дому… Что они доказали? Что демократия – это только красная тряпка для обезумевшей толпы? Что русские в русских могут стрелять на каждом углу, дай только затравку? Что?..

- Да уж… как тут жить не по лжи, когда заставляют жить по конституции, продавленной танками…

- В том то и дело. Нас изначально макнули головой в дерьмо, а теперь требуют, чтобы мы по-человечьи жили. Как? На эти сраные копейки, которые они кидают молодым научным сотрудникам? Или же… как работать на заводах, которых попросту нет? Нас превратили в тесто, которое можно мять как угодно на свой лад.

- Пластилин.

- Чего?

- В пластилин они нас превратили. Теперь при помощи телевизора вылепливают те фигуры, которые им на данный момент выгодны и интересны.

- Да, точно.

- И не видно этому конца. Может, поэтому мы такая наркопьянь?

- Может. Хотя, может, и нет.

- В смысле?

Псих выкинул окурок.

- В том смысле, что мы пока еще в силах что-то изменить. Я вот, например, хочу поесть и желательно чего-нибудь похожего на суп, я в силах это изменить. А ты?

- Да я тоже не против.

- Тогда давай менять.

Пройдя еще квартал, мы зашли в небольшую столовую, где было немного народу и невысокие цены. В общем, там все было небольшим. К сожалению, даже порции.

Но мы взяли себе по солянке и хлеба. Горячая жидкая еда была очень нужна организму, который в последние дни видел исключительно другие жидкости и от того пребывал в каком-то разболтанном состоянии.

- Знаешь, - сказал Псих, хлебая суп, - а ведь этот парень прав. Такое ощущение складывается, что нашу страну захватили самые настоящие инородцы и иноверцы. Чужаки, не имеющие ничего общего с народом.

- Я бы даже сказал – инопланетяне.

- Ага.

Поев, мы пошли дальше. Цели как таковой у нас не было, мы просто гуляли, иногда совершая налеты на магазины с целью купить еще пива. В парке у Адмиралтейства мы долго умывались в фонтане. Я чувствовал, что меня покрывают какие-то пыль и грязь, неизвестного мне происхождения, я старался как можно скорее их с себя смыть. Окружающие люди при этом как-то странно на нас смотрели. По барабану.

Умывшись, мы пошли на Васильевский остров. На Дворцовом мосту нас накрыло порывом прохладного ветра, и внутри немного посвежело. Мы зашли в Университет, побродили там по коридорам с портретами светочей отечественной науки, воспользовались туалетом и двинули дальше.

В одном из дворов мы повстречали странного мужика с тележкой из супермаркета. Тележка была доверху гружена всяким хламом: какими-то тряпками, палками и еще чем-то, чего я не разглядел. Мужик стоял и улыбался.

- Ребята, сигаретки не найдется? – спросил он, когда мы поравнялись с ним.

Мы остановились, я порылся в карманах, нащупал пачку, достал и протянул ему сигарету.

- А это что? – спросил Псих, указывая на тележку.

Мужик задумался, принимая из моих рук сигарету. Затем ответил:

- Это жизнь моя.

Коротко и ясно, в общем-то. Я улыбнулся.

- А где живешь? – Псих продолжил свой допрос.

- Да под каждым кустом, - не растерялся мужик.

- Так и живешь?

- Так и живу.

На этом Псих отстал. Мужик остался улыбаться, а мы пошли дальше.

- Под каждым кустом… - пробормотал Псих, - под каждым кустом… Вот так и живем – под каждым кустом.

Потом мы пили пиво в каком-то дворе, небо над нами хмурилось. Ветер пригнал темные грозовые тучи.

Психу позвонили. Он долго общался, потом убрал телефон в карман и сказал:

- Нас приглашают в поход.

- Куда?

- На Большие Скалы, это Карельский перешеек.

- Да знаю я, где эти скалы.

- Едем?

Я задумался, прикинул все варианты, а потом ответил:

- Почему бы и нет.

В это время начался дождь, и мы побежали к метро. Поехали к Психу.

У Психа распили еще бутылку водки, которая одиноко скучала в полупустом холодильнике, и легли спать.

С утра было так же муторно, как и все предыдущие дни. Но сознание, похоже, начинало привыкать к этому состоянию и уже не подавало сигналов тревоги. Плохо тебе или хорошо – это лишь состояние духа, а русский дух способен вынести все.

Мы по-быстрому собрались, так как через час от Финляндского вокзала уже отходила электричка. Псих выдал мне свой старый свитер, ибо вчера я вышел из дома в одной рубашке с коротким рукавом, сам же запихал в рюкзак шерстяное одеяло. На этом, в общем-то, наши приготовления и закончились.

Если вы думаете, что в поход надо тащить с собой кучу всякого ненужного хлама, вы сильно ошибаетесь. Природа по-настоящему принимает лишь тех, кто максимально близок к ней в своей простоте.

По дороге зацепили по пиву и поспешили к метро, попутно заглушая признаки накатывающей абстиненции. В метро ехать надо было недолго – пару станций – и мы их почти не заметили, поглощенные борьбой с потерявшим контроль организмом.

Приехали за пять минут до отправления. Бегом пересекли зал вокзала и у турникетов встретили ребят. Это были старые знакомые Психа, я их тоже немного знал. Они вручили нам билеты, и мы все вместе помчались к электричке.

Электричка тронулась, как только мы расселись по местам. Успели. Ребята принялись раскидывать свои вещи по полкам, а мы с Психом откинулись на лавках. После беготни надо было перевести дух и привести сердцебиение в норму.

Наконец, ребята тоже уселись. Из черного пакета, который они сунули под лавку, показались бутылки с пивом. Хорошо. Нам с Психом вручили по экземпляру.

Электричка миновала депо и понеслась сквозь промышленную зону. Я сделал большой глоток из бутылки. Мое состояние потихоньку приходило в норму. Мы покидали проклятый мегаполис, который все эти дни высасывал из меня соки жизни. Нас ждала дикая природа, наполненная ароматами леса, тишиной и спокойствием.

- Что вы взяли с собой? – спросили нас ребята.

- Вообще-то ничего, - улыбнулся Псих, - но у нас есть деньги, так что в Кузнечном надо будет посетить магазин.

- Как-то вы не по-походному одеты…

- Зато в нас куча походной энергии!

На том разговоры о нашей экипировке закончились. Да и не имели они смысла. Если ребята ехали отдохнуть и полазать по скалам, то мы бежали из гнусной мрачной реальности, в которой увязали последние дни, недели и месяцы, навстречу своей собственной русской мечте. Мечте о спокойствии, гармонии и единении с природой. Да, так все и было.

Мимо замелькали пригородные станции, из пакета появилось еще пиво. Электричка несла нас прочь от усталости и безнадеги большого города. Я предложил Психу пойти покурить.

Мы вышли в тамбур. Достали сигареты.

- Что-то ребята какие-то загруженные, - сказал я, прикуривая.

- Да ладно, нормальные ребята, - Псих тоже прикурил, - просто у них не было таких насыщенных событиями последних дней.

- Возможно.

В тамбур вошел торговец с ящиком – из тех, что снуют по электричкам и норовят впихнуть людям что-нибудь – в общем-то, все равно что – «за одну российскую десяточку»:

- Ребята, пиво, сухарики…

- Нет, спасибо, у нас все есть. А героина у вас не найдется?

- Нет, вы что!..

- Тогда нам ничего не надо.

Торговец пошел дальше. Мы выкинули окурки в угол тамбура и вернулись в вагон. Ребята пили пиво и разговаривали. Псих подключился к их беседе, мне говорить не хотелось.

Я смотрел в окно. За окном мелькали заборы и покосившиеся дома. За окном мелькали какие-то сгорбленные люди, похожие на знак вопроса. Вопроса, давным-давно сформулированного классиком: «Кому на Руси жить хорошо?»

В голове вяло шумели мысли, медленно пульсировала кровь. Я прикрыл глаза. Только монотонный стук электрички, свист гудков, гул от разговоров в вагоне. Черт, и чего же мы все-таки хотим от жизни?

Появились контролеры. Билеты у нас были взяты до ближайшей от Финляндского вокзала станции, которую мы давно проехали. И тем не менее, мы их показали. На контролеров это никоим образом не подействовало.

- Вы уже проехали свою станцию.

И тут Псих взорвался:

- Да тут все станции мои. Это моя страна. Чего я должен платить какие-то совершенно неразумные деньги за то, что поеду посмотреть свою – повторяю свою – русскую природу. Для чего? Для того, чтобы какой-нибудь железнодорожный чиновник построил себе очередную дачу? Да эти электрички – они ж советские еще, их не ремонтируют, а люди деньги платят… куда эти деньги деваются? Вот вам! – И он протянул им под нос дулю.

Контраргументов у контролеров не оказалось. Немного подумав, они, видимо, решили, что вступать в диалог тут бесполезно, и двинули дальше. У остальных пассажиров, по крайней мере, были билеты, и они с безумным видом не задавали вопросов, на которые у контролеров не было ответа, – так, вероятно, они решили. И, слава богу.

- Билет им нужен… - не унимался Псих. – Да если б он стоил десять рублей – не проблема. А то тут сто с лишним… За что?

- Ладно, успокойся, - я хлопнул Психа по плечу, - ребята просто делают свою работу, чтоб поиметь с нее хоть какие-то гроши. Они на твои деньги себе дач точно не строят.

- То-то и оно, - Псих смягчился, - где там еще пиво, мне стресс снять надо?

Пиво тут же нашло страждущего. Психу протянули бутылку, и он углубился в изучение ее содержимого.

В общем-то, он был прав. На каждом углу с нас требовали денег за то, что нам было положено по праву рождения на этой земле. Нас обкрадывали. Обкрадывали те, кто еще вчера жил по соседству, делил с нами коммунальные тяготы, встречал праздники и ругал власть. Потом они сами стали властью. И теперь ругали их.

Потому что так погано устроен наш человек: обретя власть, он забывает о предназначении власти – управлять остальными, в первую очередь, для того, чтобы они – остальные – жили в достатке и удовлетворенности, и начинает только набивать собственный карман. Им бы Макиавелли почитать…

Ладно, черт с ним, с Макиавелли. Достали все эти рассуждения. Они только погружают в пучину проблем, но не решают их. Я глотнул пива. Голос в динамике объявил название очередной станции. Мы приближались.

Вскоре электричка проскочила Приозерск и поползла меж гранитных валунов, на которых росли ели. Иногда между ними мелькали редкие домики, а в низинах блестели темной водой небольшие болотца. Здесь, в этой глуши, нам предстояло очиститься и найти свою собственную русскую мечту – если можно так сказать, по аналогии с мечтой американской.

В Кузнечном на платформе было достаточно многолюдно – почти все с палатками и рюкзаками. Позади здания станции за небольшим столиком сидели четверо бородатых мужиков со спиннингами и вещмешками и пили водку. Мы обогнули большую грязную лужу и подошли к магазину.

В магазине мы с Психом взяли еще пива и водки, а также немного еды. Все поместилось в три целлофановых пакета. А вот сигарет взять забыли. Но именно в тот момент мы о них как-то совсем не думали.

Ребята планировали добраться до места на машине. Беда была в том, что, принимая в расчет меня и Психа, нас было пятеро. Местные таксисты либо совсем отказывались, либо ломили заоблачную цену.

Идея с машиной мне не нравилась. Поход должен быть пешим. И, похоже, судьба в кои-то веки была согласна со мной, так как через пятнадцать минут поисков машины ребята все-таки плюнули на эту затею и согласились идти пешком.

Но тут обнажилась новая проблема: никто не знал куда идти. Я когда-то давно уже бывал на Больших скалах, но память с тех пор оказалась сильно потерта неограниченным употреблением разного рода веществ, что, в конечном счете, сильно сказалось на ее качестве.

Тем не менее, я кое-как сориентировался в направлениях и сказал притихшей группе, что идти надо через гранитный карьер, где начинается лесная тропа, известная в народе как улица Хошимина.

Мы пошли искать дорогу в карьер и вскоре ее нашли. Это дело было отмечено открытием очередной емкости с пивом.

До карьера мы добирались минут двадцать. У въезда в карьер была будка диспетчерской, и мы попытались спросить у диспетчера, куда тут ходят туристы, но выглянувшая из нее женщина только пожала плечами: «Куда-то ходят…»

Жизнь научила меня не останавливаться, если на пути возникали преграды. То же самое можно было сказать и про Психа. Все остальные были, по всей видимости, людьми того же толка, хоть оптимизма в их глазах и поубавилось. Но, так или иначе, мы двинулись вглубь карьера.

По бетонке мимо нас грохотали один за другим БЕЛАЗы, груженые щебнем. Небо внезапно нахмурилось, и на землю упали первые крупные капли дождя. Это насторожило. Дождь как-то не входил в наши планы.

Однако он не заставил себя ждать, и минут через пять от неба к земле протянулись серебряные водяные нити. Вода полилась с такой силой, что я вымок уже через минуту. На наше счастье, на обочине бетонки метрах в ста стоял какой-то сарай, и мы поспешили укрыться в нем.

Внутри сарай был завален всяким хламом: обломками ящиков, трубками от противогазов, деталями электродвигателей и еще чем-то, назначения чего я не знал. На стене мы обнаружили табличку «Ответственный за станок – Пархоменко», висящую на ржавом гвозде…

Надо же – еще совсем недавно люди за станки отвечали, а теперь… я вспомнил дерущихся возле машины мажоров – им жизни-то собственные страшно доверить. Неподалеку на земле валялась другая табличка: «Не работай без надежного заземления». Обе таблички Псих забрал с собой – как память об ушедшей эпохе.

Вскоре дождь кончился, и мы вышли на улицу. По бетонке шагал парень с рюкзаком. Мы догнали его.

- Эй, дружище, - окликнул его Псих, - ты не на скалы идешь?

- На скалы, - парень остановился.

- А дорогу знаешь?

- Знаю.

- Тогда мы с тобой.

Парень пожал плечами:

- Пойдем.

Мы пошли за ним. Звали его Макс, он стрельнул у нас сигарету. Я протянул ему пачку. Он взял штуку. Я вспомнил, что сигарет мы не взяли. Ну и черт с ними, подумал я.

Макс приехал еще вчера вечером, но решил срезать по другой дороге и заблудился. Ночевать ему пришлось в лесу. Теперь вот он решил идти старым проверенным путем. На наше счастье.

- Чем занимаешься-то, Макс? – спросил я его.

- Вообще сантехником работаю. А так… в походы хожу, на гитаре играю.

В общем, такой же, как мы, человек. Уставший от городской суеты и несправедливого безумия жизни.

У обочины стояли ржавеющие карьерные экскаваторы – здоровые махины, похожие на вымерших динозавров. Вымерших вместе со своей эпохой. Ребята их сфотографировали.

Карьер был огромен – зияющий гранитными зубами кратер, внизу которого даже БЕЛАЗы казались игрушечными моделями. Из-за верхушек елей показалось солнце. Его лучи заскользили по гранитным стенам карьера, рассыпаясь искрами на кварцевых прожилках.

Без Макса мы бы тропу не нашли. Не помогли бы даже мои воспоминания. Она начиналась резко, на одном из пологих склонов карьера. Мы сбежали по круче вниз и оказались в лесу. Могучие ели сомкнули над нами шатер из своих колючих лап, заслонив солнце и заодно дорогу, по которой мы только что шли. По земле бежали ручейки воды от недавнего дождя. Корни деревьев были сырыми, от них поднимался густой аромат гниения.

- Добро пожаловать на улицу Хошимина, - сказал Макс.

Мы присели на перекур. В лесу перекликались птицы, журчала вода, где-то метрономом куковала кукушка. Что-то я уже подустал, а идти еще километров десять по лесу. Необходимо было собраться с силами.

- Давно ходишь в походы? – спросил я Макса.

- С детства. Родители приучили.

Да уж, мне бы тоже не мешало выбираться на природу почаще. Я чувствовал, как потихоньку оживает что-то внутри, что-то долго и старательно вытравливаемое спиртом и прочей химией.

- Пошли дальше?

- Пойдем.

В лесу было грязно. Дожди, шедшие до этого недели две, превратили тропу во взбитую ногами глиняную жижу. Уже через десять минут ходу я понял, что беречь ботинки не только бесполезно, но и глупо, а потому пошел более уверенно, увязая подчас по колено в грязи. По пакетам, которые я нес в руках, били ветки. Иногда они попадали и по лицу. Но это было не самым страшным. Страшнее всего были комары, потому что они настолько обрадовались гостям, что принялись кусать нас с каким-то особенным усердием, садясь на все незакрытые одеждой места.

Где-то через полчаса мы устроили очередной привал. Достали пиво. Выпили. Дальше идти стало немного интересней. Правда, лес становился все более непроходимым. В низинах образовались самые настоящие болота, переправиться через которые, не промочив при этом ноги, не представлялось возможным. Вскоре все шли мокрые, но довольные.

Вскоре появилась новая неприятность: порвались пакеты с едой и пивом, и из них попеременно что-то вываливалось в грязь. Я все это собирал назад и шел так дальше еще минут пять, потом все повторялось. Это начинало изматывать. К тому же лес давил своим массивом, поражал волю, поглощал дух, заставляя отступиться и повернуть назад. Но это было не в моих принципах.

Следующий привал был возле руин брошенного финского хутора.

- Это они в финскую ушли, когда красная армия начала наступать, - сказал кто-то из ребят.

- Черта с два, - перебил я, - вы эту грязь видите? По которой мы идем… да разве тут вообще можно жить? Тут только русские и выживут с их упрямством-то…

- Это точно, - поддержал меня Псих, - они от жижы свалили, обосновались себе в чистеньком Хельсинки и живут припеваючи, а мы эту жижу возделываем, это вполне в нашем духе.

Спорить никто не стал. Покурили и пошли дальше. Лес то редел, обнажая небольшие поляны или болотца, то, наоборот, смыкался неприступной стеной елей. Мы пробирались сквозь него словно партизаны.

Я воевал с пакетами: они превратились в решето. Вообще идея идти в поход с целлофановыми пакетами – одна из самых дурацких идей, какая может прийти человеку в голову, но все последние дни мы с Психом только и делали, что нарочно усложняли себе жизнь.

Вскоре впереди показалось озеро. Заросшее камышом оно сверкало гладью чистой воды. Я обрадовался: наконец лес расступился. Макс предложил перекурить. Все согласились.

- Идти осталось недолго, - сказал Макс, - за этим озером еще одно, а там уже начинаются скалы.

- Это хорошо, - сказали ребята.

- Я заебался, - сказал я.

Все промолчали. Меня вымотал не столько путь, сколько борьба с постоянно рвущимися пакетами. Псих поддержал меня. Часть еды мы переложили к ребятам в рюкзаки. Они согласились.

Потом мы шли еще минут сорок, то падая в топь, то взбираясь на гранитные кручи. Наконец Макс сказал:

- Все, ребята, мы почти пришли. – Он вздохнул. – Мне теперь немного в сторону, а вам прямо по тропе. Еще километр-два – и вы на скалах.

Мы попрощались с Максом. Он ушел куда-то в лес. Мы пошли дальше. Через полчаса впереди показалось озеро, замкнутое среди скал. Вокруг озера шла дорога, забитая дорогими джипами. Вот они и сюда добрались. В смысле богатые жлобы, для которых даже русская природа – всего лишь недорогой аттракцион.

На другой стороне озера возвышалась большая скала, которая на фоне окружавшего ее леса напоминала замершего сказочного великана. Это и был конечный пункт нашего путешествия – гора Ястребиная. Мы двинулись к ней.

Мы обогнули озеро, скользя в жиже. Грязи было много и вокруг озера, не только в лесу. Наконец начали подниматься на скалы – тут уже стало посуше. Повсюду торчали палатки и шатры разных мастей – видимо, офисный планктон выбрался проветриться на свежий воздух. Идея с походом за русской мечтой начинала отдавать гнильцой.

Мы взобрались на ровную площадку на скальной поверхности и решили остановиться здесь. Я наконец кинул доставшие меня пакеты на землю. Устал я от них. Затем сел на землю и все остальные последовали моему примеру. Мы с Психом закурили.

- Черт, что-то я устал, - сказал Псих.

- Это все проклятая жижа, она высасывает энергию.

- Ага. Точно.

Потом мы поставили палатку и принялись организовывать костер. Все отправились на поиски дров. Дров было мало: во-первых, на скалах росло довольно-таки немного деревьев, во-вторых, тут стояло лагерем столько народу, что все дрова в округе уже попросту собрали. Но что-то мы все-таки нашли. Псих приволок откуда-то здоровое бревно.

Вскоре наш костерок взошел оранжевым цветком на гранитной глади. Тут же на площадке валялось несколько оструганных бревен, и мы сложили их вокруг костра – чтобы было на чем сидеть. Вечернее солнце медленно опускалось в зубастую пасть леса.

Ребята принялись готовить макароны с тушенкой, а мы с Психом достали еще пива. Вокруг сновали какие-то люди, и это напрягало. Весь наш поход за великой русской мечтой летел псу под хвост. Тут было полно людей на дорогих джипах, какого-то офисного планктона, всех этих мертвецов, которые приелись еще в городе. Я сказал об этом Психу.

- И не говори. Такое ощущение, что они повсюду. Ими пропитан воздух.

- Ради этого стоило топать сюда почти пятнадцать километров по жиже?

- Ради этого нет. А вот ради знакомства с жижей – да.

Я задумался над его словами. В общем-то, Псих был прав: хотя бы ради прогулки по жиже это можно было осуществить. Я взглянул на свои ноги: до колен они были перепачканы глиной – и ботинки и джинсы. Плевать. Я глотнул пива.

Псих достал таблички из сарая и разглядывал их. Я лег на спину и смотрел в небо, по небу плыли облака. Где-то кричали, кто-то кого-то звал. Залаяла собака. По верхушкам елей пробежался ветер, они зашумели своими приглушенными задумчивыми голосами.

Вскоре еда была готова, и мы сели подкрепиться. Только теперь я почувствовал, насколько голоден. Все это время мысли о еде вытеснялись мыслями о рвущихся пакетах и назойливой жиже. Сейчас же в желудке заурчало так, словно он готов был принять слона целиком. Я набросился на еду.

Поев, мы спустились к озеру и помыли посуду. Потом вернулись назад на скалу, я лег и закурил. Псих сделал то же самое.

После небольшого спора ребята решили пойти на гору и спуститься с нее в альпинистском снаряжении. Позвали нас, но мы отказались. Ну их к черту – эти буржуазные ценности с непременной работой и экстремальными увлечениями в свободное время. Вся моя жизнь была тем еще экстремальным увлечением. Я мог дать фору любому альпинисту, сноубордисту и… чем еще они там занимаются?

Ребята ушли. Мы с Психом уселись у костра и достали водку. Запивать решили водой, а закусывать черным хлебом.

- Все гениальное просто, - сказал Псих, наливая водку в кружки.

- Согласен. Все, что нас не убивает, нас делает сильней. Будем!

Мы выпили. Закусили хлебом. Солнце закатилось за верхушки елей. В лесу принялась куковать кукушка.

- Даже боюсь спросить, сколько мне лет осталось, - сказал Псих.

- Такими темпами – немного, - я улыбнулся.

- Да не, мы крепкие, мы из жижи растем. Не то, что эти, - Псих мотнул головой, - которые на джипах прикатили.

- Жижевики.

- Кто?

- Жижевики. Это я про нас.

Псих засмеялся. Потом налил еще по одной.

- Ну, тогда за жижевиков!

- Давай.

Водка окатила пищевод приятным теплом. Я не чувствовал опьянения, скорее какую-то приятную слабость, растекшуюся по всему телу. Хотелось застыть на этом месте и стать куском скалы. Я вспомнил, как лет пять назад потерял на скалах гашиш и решил, что его утащили муравьи. Я рассказал об этом Психу. Псих снова засмеялся:

- Вот у муравьев праздник-то был.

- Да. Представляешь, приходит каждый муравей вечером в муравейник, а главный муравей и спрашивает: мол, что ты за день сделал, чего в муравейник принес. Ну, все и отвечают: кто палочку, кто соринку, кто личинку какую-нибудь. А тут один выходит и говорит: а я гашиш принес. Думаю, на следующий день весь муравейник на работу не вышел…

Мы засмеялись.

- А того муравья главным муравьем избрали после этого, - смеясь, сказал Псих.

- При условии, что у муравьев, конечно, демократия.

- Ага.

Мы выпили еще. Мимо пролетела какая-то крупная птица, хлопая крыльями. Из-за скалы вышел парень с загипсованной рукой и спросил:

- Ребята, закурить не найдется?

Я посмотрел в пачку: там оставалось три сигареты. Ладно, мы не жадные. Тем более, одна сигарета никого не спасет. Я протянул ему сигарету.

- Спасибо.

- Ты где это так? - спросил его Псих.

- Да с третьего этажа на козырек упал. Ерунда.

Он ушел. Псих посмотрел ему вслед.

- Все-таки крепкие у нас люди. С третьего этажа упал и ерунда.

Вскоре вернулись ребята. Водку к тому времени мы допили. Они достали какую-то настойку, мы тут же протянули кружки.

- Ну как полазали? – спросил Псих.

- Нормально.

Выпили. Начало темнеть. Я подкинул дровишек в костер. Костер заплясал багровыми сполохами, по скале заскользили тени. Прокричала ночная птица.

Вскоре стемнело окончательно. Настойку мы тоже прикончили. Ребята решили ложиться спать, мы с Психом остались у костра. На том берегу озера в низине тоже горели костры, их было хорошо отсюда видно. Там что-то кричали или пели – разобрать было трудно. Я посмотрел в пачку с сигаретами – она была пуста.

- Сигареты закончились, - сказал я Психу.

- Так пойдем – стрельнем. Заодно с кем-нибудь познакомимся.

- Пойдем.

Пробираться в темноте по жиже оказалось не самым приятным занятием. Периодически мы проваливались по колено, жижа при этом жирно чавкала, словно хотела проглотить нас целиком. Мы забрели в какие-то кусты и долго из них выбирались. Ветки расцарапали мне лицо. Комары тоже усилили свой натиск, и вскоре я весь чесался от укусов. Где-то неподалеку послышались голоса, и мы пошли на них.

На пригорке стоял большой шатер, окруженный палатками, под которым сидело человек десять-пятнадцать. Они пили и разговаривали. Мы подошли к ним.

- Ребята, сигаретки не найдется? – спросил Псих.

Офисный планктон в чистом виде. Бараньи лица, апатия и безразличие. Никто не пошевелился. Повисла неловкая пауза.

- Нет, - наконец изрек кто-то из них.

- Вам что жалко? – не унялся Псих.

Смысла общаться с этим суррогатом человека я не видел. Я потянул Психа за рукав:

- Пошли.

Но тот только завелся:

- Жалко, да?

Какая-то девочка протянула нам пачку тонких дамских сигареток:

- Такие курите?

Псих молча взял две штуки. Хотел еще что-то сказать, но передумал. Мы пошли прочь.

На краю лагеря менеджеров или кто они там была разбита маленькая палатка, похожая на гроб. Псих обернулся:

- А что тут кто-то спит?

Молчание. Потом короткий ответ:

- Да, спит. Собака.

Псих рассмеялся. Собака в гробу.

- А как зовут собаку?

- Собака.

- Что, так и зовут?

- Да, так и зовут.

Псих постучал по верху палатки:

- Ну, спокойной ночи, собака по кличке Собака. Ты здесь, по-моему, единственный человек.

Мы пошли в темноту. Псих порывался двинуть куда-нибудь еще, но я его отговорил. Нас окружал враждебный мир пришельцев из города, богатых марсиан, приехавших на увеселительную прогулку. Говорить с ними не имело никакого смысла. Да и не хотелось.

Мы вернулись к нашей палатке. Ребята уже спали. Мы скурили по дамской сигаретке и тоже легли спать. Что ни говори, а путь мы сегодня проделали нелегкий и имели право как следует отдохнуть и выспаться.

Ночью пошел дождь. Его капли назойливо барабанили по верху палатки, выстукивая какой-то дикий марш. Похолодало. Я плотнее закутался в одеяло и прижался к спящим рядом телам. Заснул под дробь дождя.

К утру я замерз. Выполз из палатки, нашел в потемках свои ботинки – они оказались промокшими насквозь от дождя – и пошел к костру. Костер погас. На его месте была только мокрая зола и такие же мокрые обугленные щепки. Я решил поискать дров.

Нашел немного хвороста и каких-то сомнительно гнилых поленьев. Тем не менее, через полчаса возни костер затеплился слабым боязливым огоньком.

Я настругал еще щепок с одного из бревен, на которых мы сидели вечером. Внутри дерево было сухим. Это придало костру новых сил, и он весело задымил.

Захотелось курить. Я вспомнил, что сигарет у меня нет. Нашел кусок газеты и завернул в него немного сухой листвы, раскиданной тут же. Прикурил от уголька, вытащенного из костра.

Курево было гадостным. Но все же я утолил свой зуд.

Вскоре проснулись остальные. Псих выполз из палатки, матерясь, – всю ночь на него через какую-то дырку в куполе лила вода, и он вымок насквозь. Успокоила его только настойка, вытащенная из чьего-то рюкзака. Мы расселись вокруг костра и выпили. Похорошело.

Потом принялись готовить. Макароны с тушенкой. Замечательная пища на свежем воздухе, надо сказать. Пока всё готовилось, мы с Психом решили сходить на гору, а заодно и поискать сигарет.

Но людей на нашем пути не попалось – видимо, офисные хомячки, напуганные непогодой, забились поглубже в свои джипы и палатки. Скользя по камням, мы поднялись на гору.

Это была высшая точка всего скального комплекса. Внизу раскинулось озеро, над поверхностью которого ветер гнал облака дождевой мороси. Скала круто обрывалась вниз метров на пятьдесят, и от этого захватывало дух. Я посмотрел на угрюмый лес на той стороне озера. Внутри начало нарастать раздражение.

- Вот она Россия, - сказал Псих.

- Да жопа это, а не Россия, - буркнул я в ответ.

Внезапно мне со всей ясностью представилась эта наводненная жижей глушь, эта сырость и затхлость, которой дышал лес. Всплыли в памяти эти ребята под шатром, палатка, похожая на гроб, собака по кличке Собака. У них даже не хватило фантазии дать собаке какое-нибудь имя.

Я смотрел вперед и чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Нет никакой великой русской мечты, всей этой красоты, воспетой поэтами, визуализированной художниками, есть лишь грязь, хлюпающая жижа, мрак, сырость и безысходность. И именно эта безысходность и заставляет нас жить, двигаться, бороться. Те, у кого есть возможность, валят отсюда, как финны в зимнюю войну сорокового года. Остальные остаются, и безысходность в их сердцах только растет. Она заставляет их забиваться в офисы, придумывать себе какую-то совершенно неплодотворную работу, впадать в депрессии, покупать джипы, чтобы выйти из этой депрессии и выделиться из массы себеподобных, а потом снова впадать в депрессию, потому что и джипы, и дорогие квартиры, и даже красивые бабы – все это надоедает, когда за окном тебя ждет только серость и грязь. Мы здесь живем не потому, что нам здесь нравится, а потому что другого места для нас не придумано. Да и как мы со своими испачканными жижей ногами посмеет ступить на ковер в сказочном дворце. Нет, нам суждено прозябать здесь – и это никакая не великая мечта, это крест. Это крест, который русский бог взвалил на наши плечи и заставил тащить в назидание всему остальному человечеству. Поэтому нас и боятся. Не наших ядерных ракет, не нашей разваленной армии, а именно нашего агрессивного упрямства, с которым мы зарываемся в землю, в эту податливую жижу. И поэтому не важно, кто ты, что ты, чем владеешь – все рано или поздно засосет жижа, поглотит и переварит. И, может быть, потому мы только и живы, что наши ноги в земле – ведь мы из земли растем, черт побери, из земли. В самом прямом смысле этого слова.

Я вспомнил табличку: «Не работай без надежного заземления». Вот! Вот оно! Вот в ней-то все и сказано было. Заземление! В нем все дело. Мы – заземленные люди. И никакой мечты нам не надо. Наша задача – просто выжить, сродниться с землей, из которой мы изначально вылезли. А если нас оторвать от земли, мы начинаем погибать.

Это было сродни Откровению. Это и было Откровение. Все, что я искал все эти годы, все, что заставляло меня впадать в истерики, депрессии, какие-то непонятные мне до конца маниакальные состояния, заставляло пить и употреблять вещества – все это было сокрыто в моей сущности. Сущности русского человека. Я был насквозь пропитан землей. И эта земля орошалась дождями моих слез и давала ростки моих побед.

- Пойдем отсюда, - сказал я Психу, - мне здесь не нравится.

- Пойдем.

Когда мы вернулись, макароны были уже готовы. Ребята вовсю стучали ложками. Мне с Психом тоже выдали по порции. Пока ели, допили настойку. Выпивки больше не осталось. Правда, была двухлитровая бутыль с пивом, но ее решили приберечь на обратный путь.

- Как вам на горе?

- Да так себе. Обычно, - коротко ответил Псих.

Поев и помыв посуду, начали собираться. Путь предстоял неблизкий – решили назад идти по дороге, а не по тропе. Да и, честно говоря, тропы во второй раз никто бы уже не выдержал. Продолжительность пути никому не была известна, поэтому желательно было выходить пораньше.

Упаковав палатку и вещи, мы потушили костер и выдвинулись. Спустились к озеру и в обход двинулись туда, где было наибольшее количество джипов. Там уходила в лес грунтовая дорога.

Прощай, озеро и лес, прощайте скалы, прощай русская мечта, которая на самом деле никакой мечтой и не является. Прощайте!

Дорога была разбита колесами множества автомобилей и размыта дождями, так что грязи и тут хватало. В этом плане от тропы ее отличало только то, что назойливые кусты не лезли своими ветвями в лицо. Шли молча, видимо, все устали и хотели скорее добраться до дома. Мне тоже говорить не хотелось, я думал.

Вдоль дороги высились раскидистые ели, под ними лежал густой сумрак и прелая листва. Местами попадались небольшие болотца и ручьи. Лес как лес, в общем. Ничего особенного.

Изредка дорога выплескивалась из леса в поле – если это можно было назвать полем – большие вырубки, где когда-то стояли финские хутора. Там до сих пор из травы таращились почерневшие гранитные фундаменты. Потом дорога снова ныряла в лес.

Мимо нас проезжали те самые джипы с озера – хомячки возвращались домой. Проскочили несколько человек на горных велосипедах и небольшая группа пеших туристов.

Где-то через полтора часа пути мы сделали привал и выпили остававшееся пиво. Лес вокруг шумел от волн накатывающего на него ветра. Начался мелкий дождь. Мы двинули дальше.

Вскоре мы вышли к озеру, заросшему камышом. В узкой протоке был устроен мост из тесно сложенных бревен. Мы переправились на другую сторону. Где-то в озере плеснула крупная рыбина. Дождь прекратился так же внезапно, как и начался.

…Мы шли уже два с половиной часа, а конца и края лесу не было видно. К тому же мы точно не знали протяженность пути, а потому могли только догадываться, сколько нам еще до ближайшего селения. Ребята подустали. Мы с Психом держались, но все же хотелось выбраться из леса побыстрей. В итоге решили поймать какую-нибудь попутную машину.

Попытки с четвертой получилось. Однако свободных мест в джипе хватило только для ребят, мы с Психом не поместились. Помахав им на прощание рукой, мы пошли дальше. Они уехали, а мы остались один на один с лесом.

Правда, мы предприняли несколько безрезультатных попыток поймать попутку, но все они проехали мимо, даже не остановившись. Я окинул взглядом Психа и себя. В принципе хомячков можно было понять. Без рюкзаков, помятые, с двумя ржавыми табличками, один наголо бритый, а другой, наоборот, взлохмаченный как черт – мы не походили на туристов или даже деревенских жителей, скорее на бродяг или цыган. В итоге решили и дальше идти пешком.

Лес не кончался. В глазах уже рябило от бесконечных елок и берез. Я бы все отдал за то, чтобы вырваться в поле, на простор.

- Еще чуть-чуть и я сойду с ума, - сказал я Психу, - от этого леса сойду.

- Бывает. Это какой-то лесной психоз. Лес давит своим вековым молчанием, своей мощью и загадочностью. Городскому человеку трудно переварить лес. Скорее уж лес переварит его.

- Меня уже начал переваривать…

Где-то минут через сорок мы все-таки выбрались из леса. Дорога выплеснулась в поле, усеянное мелкими перелесками. Дышать стало свободнее.

Но тут мы столкнулись с очередной проблемой: дорога разветвлялась. Одна уходила прямо, другая сворачивала направо. Куда идти не знал никто. Автомобили как назло тоже не проезжали мимо уже с полчаса, спросить было не у кого. Мы с Психом остановились. Я посмотрел на часы.

- До электрички два часа. Сдается мне, что мы на нее не успеем.

- Выбраться бы отсюда.

Мы осмотрелись. Метрах в трехстах в перелеске стоял одинокий дом. Людей вокруг него не было видно, и оставалось только гадать: населен он или нет. Тем не менее, данный вариант стоило рассмотреть серьезно.

Мы, было, направились к дому, как тут же словно черт из табакерки появился помятый «жигуленок» с прицепом, который просвистел мимо нас, проехал еще метров сто, потом сделал лихой поворот на сто восемьдесят градусов и помчался назад в нашу сторону. Мы отчаянно замахали руками.

«Жигуленок» промчался мимо нас, потом вдруг резко затормозил и дал задний ход. За рулем сидел неопределенного возраста мужик, которого с равной степенью вероятности можно было назвать как молодым, так и старым. Я подошел к автомобилю.

- До Севостьяново далеко?

- Ну, километров пять.

- А по какой дороге?

- Да по любой.

- Не подкинете?

Мужик почесался.

- Вообще мне в другую сторону. Но садитесь.

Его логика настораживала и даже пугала. Судя по тому, что тут было только две дороги, и обе вели, по его словам, в сторону Севостьяново, а на скалы он явно не собирался, оставалось только гадать, куда это его «в другую сторону». Но мы сели.

- Я вас до карьера довезу. Там начинается еще одна дорога. Пойдете по ней. Через пару километров будет заброшенная ферма. Пройдете ее – и вы в Севостьяново.

Он дал газу. «Жигуленок» зарокотал, зашипел и заскрежетал одновременно и, подняв тучу пыли, рванул с места.

Мы проехали, наверное, километра полтора, проскочили мостик через небольшой ручей, на котором стоял странный человек и, глядя ничего не выражающим взглядом вдаль, улыбался, потом свернули налево и помчались под откос по разбитой колее. Спустившись по склону, мужик остановил свой болид.

- Вот дорога, - мужик показал туда, где начинался разбитый проселок, - идите по ней. Пока.

- Спасибо. – Мы выбрались из «жигуленка» и пошли в сторону проселка.

«Жигуленок» рванул, обдав нас брызгами грязи из ближайшей лужи, сделал такой же лихой поворот на сто восемьдесят градусов, как и некоторое время назад, и принялся взбираться на склон.

Проезжая мимо нас, мужик помахал рукой. Мы помахали в ответ. Мы вновь остались одни.

- Странный мужик, - сказал Псих. – Непонятный какой-то. Наматывает тут круги. Такое ощущение, что он сам не знает, куда ему надо, вот и гоняет по округе.

- Тут все странные. Ты того типа на мостике видел?

- Да. Маньяк какой-то…

- Вот-вот. Тут, похоже, одни сумасшедшие. У меня, кстати, тоже голова гудеть что-то стала – наверное, давление…

- Давление леса. У меня уже давно гудит.

- Тогда давай отсюда выбираться, пока крыша не рванула.

- Давай.

Пара километров, обещанная мужиком, на самом деле оказалась всей пятеркой. Об электричке, видимо, надо было забыть. По крайней мере, о ближайшей.

С каждым шагом я все явственнее ощущал давление в голове. Словно какая-то неведомая сила сдавливала череп снаружи, стараясь вообще раздавить. Псих, похоже, ощущал то же самое. И, тем не менее, мы шли.

Где-то через час пути впереди показалась заброшенная ферма. Еще одно брошенное хозяйство некогда великой страны. Еще один символ нищеты и упадка. Полуразрушенные здания фермы смотрели пустыми темными провалами окон, крыша в некоторых местах обвалилась, образовав провалы, похожие на раны. Все вокруг заросло бурьяном.

Ферму мы миновали в молчании. Еще через километр дорога, наконец, выплеснулась в деревню. От сердца отлегло. Я уж думал, что лес не кончится никогда.

- До деревни, вроде, добрались, - тихо сказал я.

- Вроде, да. Теперь бы еще и до станции.

- Торопиться некуда. На электричку мы опоздали, следующая пойдет только через три часа. Интересно, ребята уже уехали?

- Черт его знает. Может, да, а, может, нет.

В ближнем к лесу дворе древняя бабка приделывала калитку к забору. Калитка была массивная, металлическая. Не знаю, откуда только у бабки нашлись силы оторвать ее от земли? Но повесить калитку на петли явно было для нее неразрешимой задачей.

- Пойдем, поможем, - сказал я Психу.

- Пойдем.

Мы подошли к бабке.

- Здравствуйте. Вам помочь?

Бабка посмотрела на нас и заулыбалась.

- Спасители мои! Помогите, будьте так добры!

Мы взялись за калитку. Она действительно оказалась тяжелой. Тот факт, что бабка смогла ее оторвать от земли и даже пробовала повесить на петли, свидетельствовал о том, что люди тут жили крепкие и суровые. Не хомячки на джипах однозначно.

Немного повозившись, мы приладили калитку на место. Бабка обрадовалась.

- Ой, спасибо вам, милочки! Что бы я без вас делала! Молодцы какие! А то кобель, зараза, с цепи сорвался, удрал и калитку заодно снес.

- Да не за что, бабушка. А далеко тут до автобусной остановки?

- А вот прямо и идите, тут недалеко.

- Спасибо. До свидания.

- Это вам спасибо, помогли бабке. Дай бог вам здоровья крепкого…

- И вам, бабушка.

Когда мы отошли на почтительное расстояние, Псих сказал:

- Давай-ка отсюда побыстрее. Что-то не хочу я повстречать кобеля, которые такие здоровые калитки с петель снимать умеет…

- Я тоже.

Мы ускорили шаг. Прошли дворов пять и вышли на шоссе. На другой стороне виднелся павильончик автобусной остановки. Я огляделся – шоссе было пустынным в обе стороны, насколько хватало глаз. Видимо, транспорт тут ездил нечасто.

Метрах в пятидесяти от нас стоял мужик с незажженной сигаретой во рту. Мы решили стрельнуть у него курева. Мужик оказался пьян, но сигарет дал. Взамен мы дали ему прикурить, так как ни зажигалки, ни спичек у него не было.

- Гуляете? – спросил мужик, слегка покачиваясь.

- В поход ходили. А автобус до Кузнечного скоро придет?

- Скоро, - мужик икнул. Потом приблизился к Психу и загадочным голосом спросил, - Ты давление чувствуешь?

Опять это давление. Что-то в этих краях действительно было не так.

- Чувствую, - ответил Псих.

- Вот и я чувствую, - мужик выбросил окурок, - сколько живу – столько и чувствую. Да тут все чувствуют.

- Так уезжали бы.

- Куда? Давление повсюду, парни, повсюду. И вы никуда от него не денетесь.

Из-за поворота показались две молодые женщины с колясками. Поравнявшись с нами, они крикнули мужику:

- Чего ты тут стоишь, пьянь? Автобус теперь только утром будет…

- А вот хочу и стою!..

Черт, автобус будет только утром! А это значит, что до Кузнечного снова идти пешком. Я проклинал все и вся.

- А автобус точно раньше утра уже не пойдет? – спросил я женщин с тающей надеждой.

- Точно.

- А до Кузнечного как можно добраться?

- Либо на машине, либо пешком.

- И далеко идти?

- Километров где-то пятнадцать.

Надежда умерла, не успев родиться. Я повернулся к Психу:

- Слышал?

- Слышал, не глухой. Придется пешком идти.

- Тогда пошли.

- Пошли.

Попрощались с мужиком и двинулись в сторону Кузнечного. Интересно, сколько мы уже прошли? И сколько еще предстоит? Меркам местных я не доверял. Пятнадцать километров запросто могли оказаться и десятью и двадцатью и даже тридцатью. Что ж придется все устанавливать опытным путем.

Километровых столбов тут не было, и о пройденном расстоянии можно было судить весьма относительно. Скорость, помноженная на время… Я чувствовал, что устал, что нервы на пределе и… что все не так уж и плохо.

Мне внезапно вспомнилось известное утверждение о том, что живем-то один раз. Да катись оно все к черту. Один раз живем! И пусть нет никакой мечты, пусть нас окружают одни иллюзии, пусть поход испорчен офисным планктоном, но ведь… мы изначально бежали от города, от своих проблем, от неустроенности этой дурацкой… вот и планктон бежит… все бегут… а бежать-то никуда не надо. От натуры не уйдешь.

И это давление: давление обстоятельств, давление враждебных нам сил – оно дано лишь только для того, чтобы закалить, сделать крепче, заставить победить в себе свои страхи. Лес давит, потому что ты его боишься. Город давит по той же причине. Не надо бояться. Надо жить, думать, развиваться. Самое ценное знание – оно не в оставленном нами городе, и не здесь, в лесу, оно внутри нас. Мы – чаши с кровью бога. И обнаружить эту кровь не просто. Но надо обнаружить…

- А пошло оно все! - сказал я громко вслух и засмеялся.

- Ты чего? – спросил Псих.

- Да так. Рассуждаю.

Через полтора часа показалась деревенька с названием Богатыри. Интересное название. Деревеньку обступали ели и скалы, гранитные расколы, в которых росли деревья.

- Богатыри, - сказал я, - до Кузнечного по идее немного осталось.

- Богатыри – это про нас, - засмеялся Псих.

- Ну, свой богатырский минимум мы выполнили – это точно.

Мы миновали деревню, когда из-за поворота позади нас показался автобус. Впервые за день – да что там за день, за всю неделю, наверное, - нам повезло. Мы принялись махать руками. Поравнявшись с нами, автобус остановился.

- До Кузнечного довезете? - спросил Псих водителя.

- Садитесь.

Мы сели, и автобус тронулся. За окном снова поплыли скалы, ели, скалы – и так до бесконечности. Мы покидали эти загадочные места с их невыносимым давлением. Водитель усердно крутил баранку, сосредоточившись на дороге. Я вспомнил, что денег у нас с собой не было, касса уехала с ребятами. Правда, водитель пока денег и не спрашивал.

Поворот, перелесок, потом железнодорожный переезд, и мы вновь в Кузнечном. Автобус протарахтел мимо станции и причалил к остановке.

- Спасибо, - сказали мы в голос водителю.

- До свидания.

Мы выпрыгнули из автобуса. Денег водитель так и не попросил. Может, они тут вообще бесплатно возили? Кто знает.

На станции нас ждали ребята. Они так и не уехали. До электрички оставалось чуть меньше часа. Ребята уже купили билеты и пиво. Увидев нас, они обрадовались.

- Мы уж думали, что вы навсегда пропали в финских лесах.

- Да пиздец, - Псих высморкался, - дорога получилась трудной.

- Мы так и знали, что вас нельзя вдвоем оставлять…

- Да не, все нормально. Только устали.

- Тогда садитесь, пиво пейте.

Мы выпили пива и кое-как отчистили грязь. Хотя, конечно, вся одежда требовала тщательной стирки. Жижевики, твою мать. Я засмеялся.

- Ты чего?

- Сегодня ночью пройдет премьера фильма «Жижевики возвращаются».

Все засмеялись. Я отскреб пласт дерна от своих ботинок. Потом глотнул пива. Станция потихоньку заполнялась туристами с рюкзаками и палатками. Я стрельнул сигарет. Мы с Психом закурили.

- А ничего так прогулялись, а? – спросил Псих.

- Давление чувствуешь?

- Ага.

Вскоре подошла электричка. Мы сели в вагон. Полки тут же оказались забиты рюкзаками, палатками, резиновыми лодками и спиннингами. Открыли еще пива.

- Нет, что ни говори, а прогулялись хорошо, ты прав, - сказал я Психу, - и много чего нового узнали.

- Надо будет сюда вернуться в следующем году.

- Надо.

Зашипели пневматические двери вагона, электричка взвизгнула и понеслась в сторону Петербурга. Замелькали скалы и ели. Я понял, что меня от них тошнит.

***

Мы захвачены сотней событий, мы крутимся в гуще людей, вокруг нас ярмарочным балаганом разворачивается наполненный цветными красками мир, мы танцуем в слепящем свете лазеров и стробоскопов, мы с божественной легкостью прожигаем жизнь, наш девиз: веселись сегодня, завтра будет поздно. Но завтра уже наступило, а мы не заметили. Может, поэтому мы так одиноки?

И напоследок. (Эпилог)

«Ученость есть сладкий плод горького корня»

Марк Порций Катон Старший

Поиски смысла в нашем эфемерном, постоянно меняющемся мире, полной иллюзий реальности, как ни парадоксально это звучит, бессмысленны. Путешествие за Граалем. Бросок сквозь Пространство и Время. Борьба с множеством враждебных сил, скрытых внутри самого себя.

А Грааль может оказаться самым обыкновенным ночным горшком, судном, стоящим под кроватью. Еще одной иллюзией.

Смысл не привязан к настоящему. Его определяют расплывчатые категории прошлого и будущего. В настоящем же есть лишь Здесь и Сейчас. И это вечно беспокойное, раздираемое внутренними противоречиями существо, страдающее от похмелья после очередного пира во славу Грааля.

Может, оно и есть Грааль?

Content

Ручий Алексей Викторович Наркопьянь

О книге

Начало. (Глава 1)

Божественная комедия. (Глава 2)

Мысли. (Глава 3)

Грязная история. (Глава 4)

Скорость. (Глава 5)

Долгий день, полный безумия, дождя и солнца. (Глава 6)

Близкие контакты неизвестной степени. (Глава 7)

Работа. (Глава 8)

По ту сторону чуда. (Глава 10)

Трактат о лунных лемурах. (Глава 11)

Светлая жизнь. (Глава 12)

Работа-2. (Глава 13)

Легенда о Граале или философская притча как дань постмодернизму. (Глава 16)

Откровение. (Глава 17)

И напоследок. (Эпилог)