Кэрол Нельсон Дуглас

Роковая женщина

Кэти Хендерсон, верному другу, поддерживавшему меня более двадцати лет, – с глубочайшей благодарностью

Я бы многое отдал, чтобы понять, в результате каких неминуемых перипетий появляются женщины, подобные Ирен Адлер. Покажите мне, откуда они берутся, и тогда я начну проявлять больший интерес к женщинам в принципе!

Шерлок Холмс (Кэрол Нельсон Дуглас. Доброй ночи, мистер Холмс!)[1]

Carole Nelson Douglas

Femme Fatale

Перевела с английского Е. З. Фрадкина

© 2003 by Carole Nelson Douglas

Издательство выражает благодарность литературному агентству Nova Litera SIA за содействие в приобретении прав

Действующие лица

Ирен Адлер Нортон. Примадонна родом из Америки, единственная женщина, умудрившаяся обвести вокруг пальца самого Шерлока Холмса в рассказе Артура Конан Дойла «Скандал в Богемии». Главное действующее лицо серии книг, начинающейся романом «Доброй ночи, мистер Холмс!».

Шерлок Холмс. Всемирно известный лондонский сыщик-консультант, прославившийся своими способностями в области дедукции.

Джон Х. Уотсон. Доктор медицинских наук; бывший сосед и настоящий компаньон Шерлока Холмса в расследовании преступлений.

Годфри Нортон. Британский адвокат, ставший мужем Ирен незадолго до того, как они бежали в Париж, спасаясь от Холмса и короля Богемии.

Пенелопа (Нелл) Хаксли. Осиротевшая дочь английского приходского священника, спасенная Ирен от нищеты в Лондоне в 1881 году. В прошлом – гувернантка и машинистка; делила квартиру с Ирен и работала у Годфри, до того как пара поженилась. Сейчас проживает вместе с ними близ Парижа.

Квентин Стенхоуп. Дядя воспитанниц Нелл в пору ее службы гувернанткой; в настоящее время британский агент в Восточной Европе и на Среднем Востоке.

Нелли Блай, она же Пинк. Журналистский псевдоним и прозвище Элизабет Джейн Кокрейн, которая участвовала в охоте на Джека-потрошителя в романах «Черная часовня» и «Красный замок». Молодая женщина с исключительным нюхом на сенсации, обладающая твердой волей.

Оскар Уайльд. Друг Ирен Адлер, блестящий лондонский денди, наделенный тонким остроумием. Он еще не написал ни одной из своих классических пьес, но в начале 1880-х годов совершил весьма успешное турне с лекциями по Америке, включая Дикий Запад.

Брэм Стокер. Импресарио одного из лучших лондонских актеров, Генри Ирвинга, и начинающий писатель, будущий автор прославленного романа «Дракула». Союзник Ирен в охоте на Джека-потрошителя в романах «Черная часовня» и «Красный замок».

Вступление

Духи усопших

Я готова думать, что и все мы выходцы с того света… В нас сказывается не только то, что перешло к нам по наследству от отца с матерью.

Фру Алвинг (Генрик Ибсен. Привидения)[2] (1881)

Из дневника Нелли Блай

В этой комнате темнее, чем в склепе…

…Правда, должна признать, что была в склепе всего один раз. Надеюсь больше не попадать туда до тех пор, пока мне не будет уже все равно…

Однако я никогда прежде не присутствовала на спиритическом сеансе.

Надо сказать, что в темноте чертовски неудобно делать записи. Но, вероятно, некоторое неудобство – не такая уж большая плата за то, чтобы побеседовать с духами усопших.

Конечно, сегодня вечером я вряд ли увижу или услышу духов. Это так же маловероятно, как если бы Ф. Т. Барнум[3] вдруг воскрес в облике бродячего проповедника и начал совершать обряд крещения в Ист-Ривер.

Но такая уж у меня работа: оказываться в ситуациях, которые мне не слишком нравятся, а затем рассказывать о них в печати. Вот почему я более широко известна под именем Нелли Блай, которое не было дано при рождении. Теперь я добилась того, что материалы Нелли Блай перекочевали из «Питтсбург диспатч» и дамских новостей в «Нью-Йорк уорлд». Даже когда я симулировала безумие в женском сумасшедшем доме, это не принесло мне известности в Питтсбурге. Зато в Нью-Йорке, надеюсь, моя слава вознесется до небес, как новые двенадцатиэтажные здания, что возводятся на Пятой авеню.

Я прекрасно могу делать записи даже в темноте – дело привычки. Ушлый репортер существует за счет своей способности незаметно все записывать. Вот почему блокнот и карандаш зажаты у меня между коленями и замаскированы юбкой.

Конечно, такая поза не украшает леди, но кто же увидит меня в темноте?

Тихий женский голос предлагает нам взять за руки соседей. Подобного я как раз ожидала. Полагаю, отчасти это призвано доказать, что среди нас нет ассистента медиума. И тем не менее достаточно было бы двух помощников (или деревянной руки в перчатке, как в витрине магазинов), чтобы нас одурачить.

Мои соседи, которых я не вижу в темноте, вполне приличные люди. Среди них – моя матушка.

Дамы не сняли перчатки, чтобы избежать соприкосновения с каким-нибудь неопрятным субъектом.

Я чувствую, как по коже забегали мурашки. Возможно, просто судорога… А вдруг это пальцы призрака?

Как минимум я ожидаю услышать какой-нибудь призрачный голос из прошлого. Или это будут парящие в воздухе музыкальные инструменты, которые станут наигрывать «Кемптаунские гонки»[4]: «Ду-да, ду-да!»

Вообще-то медиумам не стоит делать тайну из своего ремесла. Пусть бы продавали билеты, а в конце раскрывали публике все свои фокусы – это входило бы в шоу.

Я не особенно верю в явление призраков, главным образом, потому, что не горю желанием снова встретиться со своими усопшими… за исключением судьи, моего покойного папаши. Нет, он слишком умен, чтобы вернуться после того, что произошло с его имуществом. Казалось бы, уж судья-то мог и получше защититься от загребущих рук своих дорогих деток.

Кто-то вздыхает. Это не я. Даже мысль обо всем, что мы с матерью, сестрами и братьями потеряли со смертью судьи, не заставит меня вздыхать по прошлому. Вздохи – это для лилейных дев, а я отнюдь не лилия. Скорее слегка увядшая фиалка. Впрочем, я не собираюсь рассуждать о собственной добродетели: современным женщинам лучше быть загадочными.

Еще один вздох, на этот раз более глубокий.

Теперь я понимаю: это увертюра к шоу.

Пальцы соседки слева крепче сжимают мою руку. Это престарелая миссис Бил. Да, она явно не сообщница медиума… Разве что пожатие должно усыпить мою бдительность, прежде чем мне подсунут деревянную руку.

Справа никакого движения, да я и не ожидаю этого. Мистер Флинн – нервозный молодой человек, он часто сглатывает, и огромное адамово яблоко при этом подскакивает на тонкой шее. Оно похоже на уродливую жабу, которая балансирует на конце тростинки, качающейся на ветру. Получив указание взяться за руки и сидеть тихо, мистер Флинн буквально застыл на месте. Он совершенно неподвижен, если не считать постоянных скачков адамова яблока. Я отчетливо слышу этот звук в темноте. А еще сквозь мою плотную перчатку просачивается влага.

О, какой из него получился бы трогательный партнер в танцевальном зале! Правда, сомневаюсь, что этот современный Икабод[5] когда-нибудь достаточно расхрабрится для танцев.

Ладно, хватит мечтать. Таковы издержки профессии. Мне следует неустанно вести наблюдение.

Следующий вздох громче, протяжнее, он почти нечеловеческий.

Я подозреваю, что это какое-то устройство. Может быть, воздуходувные мехи?

Что бы это ни было, оно производит почти сверхъестественный, вибрирующий звук. Конечно, все мы знаем, что шотландцы использовали волынку для устрашения своих врагов в окутанных туманом горных долинах. А некоторые туземцы Австралии извлекают из дудочек заунывные, совершенно неземные звуки. И даже швейцарские горцы в своих забавных кожаных штанах, похожие на персонажей комической оперы, умеют издавать звуки, порождающие причудливое эхо на альпийских лугах.

Существует масса способов дурачить людей в любых краях. И меня не удастся впечатлить какими-то там вздохами!

Однако последний вздох перешел в стон, и контральто сменилось басом профундо.

Я чувствую, как стол под моими руками начинает трястись.

Весьма эффектно!

И снова слышится заунывный звук. Теперь пол у нас под ногами вибрирует, как большой барабан в оркестре.

Рука соседки слева дергается от удивления. Справа все тихо, хотя пожатие становится крепче и адамово яблоко на минуту замирает.

Вот это да! Раздается негромкое завывание на высокой ноте. Думаю, на этот раз заиграла флейта. Скоро во мрак нашей «гробницы» должен просочиться свет, чтобы продемонстрировать медную трубочку, парящую в воздухе. Подразумевается, что на флейте играют невидимые губы и в нее дуют мертвые легкие. Интересно, задумывался ли кто-нибудь из тех, кто посещает спиритические сеансы, почему воскресшие мертвецы непременно хотят играть в оркестре? И как они выглядят на самом деле?

Гниющая, разлагающаяся плоть и все такое?

Людям моей профессии приписывают избыток воображения, и, возможно, тут есть своя правда. Но я предпочитаю иметь избыток, а не недостаток чего бы то ни было. Мне дают понять, что это один из моих величайших изъянов, но лично я считаю это достоинством. Именно благодаря этому качеству имя Нелли Блай перекочевало из Питтсбурга в Нью-Йорк. Я не ограничилась дамскими новостями, а исследовала такие серьезные темы, как детский труд и плачевная доля молодых работниц.

Мне все труднее удерживать коленями орудия труда. Я начинаю чувствовать уважение к фокусам медиумов, особенно к тем, что вытворяли со своими суставами знаменитые сестры Фокс. Полагаю, тут требуются терпение, упорство и практика. Увы, я не могу похвалиться подобным.

Итак, продолжим наблюдение за шоу.

Хрясь!

Руки у нас судорожно дергаются от ужаса.

Похоже, треснул сустав плеча – но не у женщины-медиума, а у какой-то спеленатой мумии. Или подломились толстые ножки стола.

Затем снова послышались погребальные звуки флейты.

Все мы замерли в темноте.

И тут столешница начала подниматься. Наши соединенные руки тоже поднимаются – нелепая пародия на танец вокруг Майского дерева[6].

Вскоре наши запястья оказываются на уровне плеч, и моя соседка слева тихонько стонет, как привидение. Или как испуганная женщина.

Лично меня не так легко устрашить, да и пугаться мне некогда. Как только у меня поднялись руки, тотчас разжались колени. Сейчас блокнот и карандаш упадут на пол.

К счастью, под ногами мягкий толстый ковер (интересно, для чего именно он понадобился?), и меня не выдадут орудия моего ремесла.

А-а-а-ах.

Какой пронзительный стон! Непохоже, что это человек или какой-то механизм – скорее нечто среднее. Неужели какая-то дешевая свистулька способна издать такой причудливый, ни на что не похожий звук?

Я неблагодарный зритель. Девушку, которая, будучи невинной, сумела притворяться шлюхой и проникнуть в парижский бордель, невозможно провести. Скорее уж она проведет других.

Я улыбаюсь во мраке, думая о тех, кто знает мой секрет… и кто не знает.

А-а-а-ах.

Это уже становится предсказуемым.

Но затем танцующая флейта начинает раскачиваться и скулить. Газовые лампы на стене наливаются светом, таким слабым, словно утренняя заря касается горизонта розовыми кончиками пальцев…

Единственное, что я вижу, – бледная маска во мраке… Это лицо медиума, светящийся овал, подобный маске древнегреческой трагедии или комедии.

Каким-то образом свет (каков бы ни был его источник) выбелил ее кожу, и черты лица кажутся черными дырами в пергаменте.

Ее глаза напоминают черные как смоль маслины, рот – словно перезрелая темная слива, которая лопается, образуя идеальное «О».

А из этого рта… выплывает облако, похожее на дыхание, когда оно становится видимым на морозе. Змея из дыма и тумана, бесконечная и отвратительная…

Я вижу субстанцию духов, которая называется эктоплазма.

Да, я вижу ее. Но каким образом?

Я чувствую, как руки соседей охватили мои, подобно наручникам, которые не разжать. Эктоплазма – или ее видимость – покачивается, как кобра на египетском рынке, завороженная дудочкой, ни на секунду не останавливаясь.

Довольно!

Я не отнимаю рук и не отвожу глаз, но стараюсь не поддаться детскому желанию верить увиденному. Судья мертв. Я взрослая женщина. И обманывать буду я, а не меня.

Колени разжались, и мои драгоценные карандаш с блокнотом беззвучно соскользнули на ковер.

Мой взгляд прикован к флейте, вокруг которой извивается эктоплазма, как плющ вокруг шпалеры.

Лицо медиума, подобное маске, по-прежнему плывет в темноте.

– Я слышу усопшую, – произносит она нараспев. У нее такой же механический голос, как у «говорящих машин» Эдисона. – Она вернулась! Изгой. Танцовщица среди почивших. Она никогда не умрет!

И тут я замечаю нечто странное. Эктоплазма возвращается обратно, как уто́к ткацкого станка, меняющий направление.

Она извивается, стремясь к своему источнику, и мягко закручивается в темноте под лицом-маской, вокруг невидимой шеи.

Потом эктоплазма сжимает кольца, как змея. Это уже не кобра, а боа-констриктор, созданный из перьев и тумана.

Она крутится и затягивается, крутится и затягивается…

… и уже не видно лица из-за окутавших его бесплотных колец…

… и слышатся вопли и стоны, стоны и вопли.

Наконец мы вскакиваем с единодушным криком. С иллюзией покончено. Теперь мы уже не публика, а нечто вроде обезумевшего древнегреческого хора.

Кто-то (бог его знает где) заставляет газовые лампы вспыхнуть ярким светом.

Стол с грохотом опускается на пол. Кто-то вскрикивает: ему отдавили палец на ноге.

Я слышу треск моего сломанного карандаша.

После того как стол рухнул вниз, все стихло.

Голова нашего медиума упала, как роза, тяжести которой не выдержал стебель.

Она лежит на столе, с открытыми глазами.

Вокруг шеи закручены витки вязкой эктоплазмы, которая теперь, как ни странно, затвердела и стала неподвижной.

Никто не шелохнется.

Значит, придется мне.

Я подхожу к усопшей.

Дотрагиваюсь до шарфа из эктоплазмы у нее на шее.

Она какая-то влажная и липкая, как пуповина (мне приходилось видеть пуповину благодаря своей пестрой карьере).

Эта мокрая тряпка что-то мне напоминает.

Вспомнила. Некоторые медиумы умеют изрыгать проглоченную марлю, ярд за ярдом, – этот фокус сродни искусству шпагоглотателей.

Однако шпага – это оружие, и нет ничего удивительного в том, что ею наносят удар.

Но никак не ожидаешь, что марлю употребят в качестве гарроты.

На этот раз так и выходит.

Я поднимаю голову. Участники спиритического сеанса стоят, столпившись и по-прежнему держась за руки.

По их лицам я понимаю, что они все еще видят духов.

Что касается меня, то я вижу нечто другое.

Я вижу очень ловкое и загадочное убийство.

Глава первая

Дуэт

Мой друг страстно увлекался музыкой и был не только очень способным исполнителем, но и незаурядным композитором.

Доктор Джон Х. Уотсон (Артур Конан Дойл. Союз рыжих)[7]

Нёйи близ Парижа, август 1889 года

– Не могу поверить, – сказала я Ирен, – что ты согласилась на столь шокирующую вещь, не сказав мужу!

– Чему ты не можешь поверить, Нелл? Что я согласилась на «шокирующую вещь» или что не сказала мужу?

Я давно уже знаю, что моя подруга Ирен Адлер Нортон сделана из немыслимой человеческой амальгамы. Это нечто вроде сплава железа с парчой: выглядит изысканной и мягкой, но согнуть ее невозможно. Больше толку упражнять легкие, пытаясь задуть огонь в камине, нежели даром тратить слова, дабы поколебать ее решимость.

Я зашла с другой стороны:

– Не могу поверить, что ты пригласила этого господина в наш общий дом, не сказав мне.

– Но я же тебе сказала.

– Да, только что! Он же может появиться в любую минуту! В отличие от тебя, я не готова принимать гостей.

В раздражении я сняла с коленей пяльцы с вышиванием. Свисающие нитки немедленно привлекли внимание Люцифера, персидского кота. Его мысли столь же черны, как длинная шелковистая шерсть, и он не упустит возможности вонзить во что-нибудь когти. Через минуту он уже запутался в моих клубках всех цветов радуги.

– Очевидно, – продолжила Ирен, не без интереса наблюдая за моими попытками отцепить шелковые нитки от когтей Люцифера, – Шерлок Холмс, по твоему мнению, хуже татарина. Но ведь он придет сюда по моему приглашению. Я всего лишь хочу сдержать слово и передать ему английский перевод желтой тетради.

– Разумеется, – мрачно произнесла я, наконец-то высвободив истерзанные нитки из лап захватчика. – Хватило бы и того, что дьявольский дневник Потрошителя попал в наши руки. Я все еще дрожу при мысли о нечестивой троице, объединившейся тогда против нас. Думаю, миру всегда будет угрожать опасность с их стороны, сколь надежно они ни были бы упрятаны в темницу. А теперь ты еще все усугубляешь, передавая писанину этой безумицы Шерлоку Холмсу.

– Я ему обещала, Нелл. К тому же благодаря моему переводу те, кто мне дорог, не будут фигурировать в записях этой безумицы, как ты правильно ее называешь. Если присутствие мистера Холмса настолько для тебя нежелательно, можешь удалиться наверх. Полагаю, он здесь пробудет недолго.

– Как мне хотелось бы, чтобы срочные дела в Париже не удерживали Годфри вдали от дома именно в этот день! Значит, я могу тебя покинуть, если мне не нравится общество мистера Холмса? Ну конечно! Ты гонишь меня наверх, чтобы остаться наедине с этим господином! В отсутствие Годфри! Нет уж, мой долг – исполнять роль дуэньи.

Ирен вздохнула, наклонившись к коту, чтобы снять с его лап последние обрывки ниток.

– Долг никогда не бывает приятным, но я вижу, что ты исполнена решимости превратить его в настоящую каторгу.

Я взглянула на подругу с подозрением, но ничего не сказала. Интересно, это из-за своего гостя она надела домашнее платье, которое так ей идет? Белый шелковый наряд украшали бусинки из черного янтаря и фестоны черного кружева. Издалека создавалось впечатление, что это очаровательное девичье платье в горошек, но при ближайшем рассмотрении оно оказывалось весьма изысканным.

Впрочем, все домашние платья Ирен были ей к лицу, против чего Годфри совсем не возражал. В конце концов, прежде она была оперной дивой, так что даже ее самые будничные наряды были неподражаемо элегантны. Может быть, все дело в том, что сама она на редкость исключительна, о чем свидетельствуют слова короля Богемии. «У нее железный характер, – заметил когда-то Вильгельм. Затем, немного подумав, добавил: – Да, да, лицо обаятельной женщины, а душа жестокого мужчины»[8].

Меня всегда учили, что решительность – привилегия сильного пола. Ирен пошатнула это убеждение не только у меня, но и у других, включая мистера Шерлока Холмса, лондонского детектива-консультанта, с которым обстоятельства в последнее время сталкивают меня чаще, чем мне бы хотелось.

В прошлом Ирен подвизалась в качестве частной сыщицы в агентстве Пинкертона в Америке (еще до того, как приехала в Англию в начале 1880-х, чтобы сделать карьеру на оперной сцене). Увы, благодаря этому неприятные персоны вроде Шерлока Холмса частенько маячат на пороге нашего буколического коттеджа в Нёйи. К счастью, это место достаточно удалено от Парижа и потому остается простой деревушкой, выгодно отличаясь от густонаселенной и порочной столицы.

И вот теперь лондонский сыщик вновь собирается заявиться к нам, нарушив сельское уединение.

Я бросила взгляд на свою полосатую юбку. Настоящая молочница! Ну что ж, значит, я буду вынуждена принять его в таком виде. Конечно, старой деве за тридцать вроде меня ровным счетом наплевать на наряды и всяких незваных гостей мужского пола.

– Он будет свысока смотреть на наш неприхотливый сельский быт, – заметила я. – Странно, что ты не надела какое-нибудь творение своего любимого Ворта.

Ирен рассмеялась, отцепляя когти Люцифера от кружева на своем рукаве:

– Шерлок Холмс не заметит ни изысканного туалета от Чарльза Фредерика Ворта (хотя этот прославленный парижский кутюрье приходится ему дальним родственником), ни того, что Люцифер развязал бантики у тебя на юбке.

– О, этот ужасный кот! Ему действительно удалось растрепать все мои банты.

Отбросив пяльцы, я принялась завязывать бесконечные бантики. Как раз в этот момент со двора донесся стук дверного молотка.

Я удвоила свои усилия. Мистер Холмс ни в коем случае не должен увидеть меня с развязанными бантами – тем более что он был свидетелем ужасающей небрежности моих нарядов во время мрачных событий нашего последнего приключения. В конце концов, я англичанка, пусть и не леди по происхождению.

Софи, наша «прислуга за все», на самом деле почти ничего не умеющая, вскоре появилась на пороге гостиной и присела в реверансе:

– Куда мне положить пальто и chapeau[9] джентльмена, s’il vous plait?[10]

Здесь, за городом, у нас было так мало посетителей, что строгий этикет не соблюдался.

– Стойка перил сойдет для пальто, Софи, – небрежно бросила Ирен, – а столик в холле – для шляпы.

В тот же миг на пороге появился этот господин собственной персоной. Он был одет в свободный клетчатый плащ, на голове красовалась охотничья шапка с козырьком спереди и сзади.

Совсем недавно я видела его в городе в полосатых брюках и цилиндре. Когда я выпрямилась, раскрасневшись от возни с бантами, то с трудом удержалась от смеха. Гость даже в большей степени выглядел сельским жителем, нежели мы! Вообще-то вынуждена признать, что его одежда больше подходила для визита в Нёйи, нежели городской наряд. Неужели Ирен права и мистер Холмс не так уж безразличен к утонченному светскому языку туалетов?

– Мадам, – произнес он, поклонившись Ирен. – Мисс Хаксли. – Кивок в мою сторону.

Мистер Холмс передал свой плащ Софи (бедняжка исчезла под его длинными клетчатыми полами) и швырнул шапку в направлении столика в холле.

Увы, не приходилось сомневаться, что он попал в цель – хотя мне и не был виден столик.

Сделав этот небрежный жест, гений дедукции вошел в наше женское царство. На сыщике был коричневый костюм из твида, подходящий для путешествия или для охоты во время каникул.

Ирен поднялась и протянула гостю руку.

Мистер Холмс, поколебавшись, пожал ее на американский манер.

Я не могу себе представить, чтобы он поцеловал руку, как это принято на континенте. А вот Квентин Стенхоуп и даже Годфри, несомненно, смогли бы вполне непринужденно это сделать.

Мысль о том, как Квентин целует руку – мне! – заставила мое предательское сердце замереть. Я так глупо все испортила в последний раз, когда мы с ним были вместе! Правда, мы оба пережили серьезные потрясения и были несколько не в себе. Но, несмотря на бурные эмоции, мое суровое воспитание и детство, проведенное в Шропшире, встали между нами непреодолимой стеной. Я и сейчас еще вижу, как нежный взгляд его слишком правдивых светло-карих глаз становится извиняющимся. И слышу, как Нелли Блай, сопровождавшая Стенхоупа на последнем этапе спасательной экспедиции, называет его «дорогой Квентин». А ведь и часа не прошло с момента нашего рокового воссоединения! Воссоединения, ставшего роковым лишь после нелепой размолвки между нами.

Нет, никто не сравнится с Квентином по части целования ручек! И уж конечно, не этот господин, который сам себя назначил наставником всего человечества!

Я заложила руки за спину, чтобы избежать рукопожатия. Если благодаря этому жесту я выгляжу засушенной школьной учительницей – пускай! Мне известны такие вещи о мистере Шерлоке Холмсе, которые не могла бы вообразить даже Ирен при всей ее прославленной интуиции. Не то чтобы я особенно прозорлива – просто однажды мне довелось заглянуть в бумаги друга детектива, доктора Уотсона. Там я обнаружила записи (слава богу, неопубликованные) о деле, благодаря которому мы и познакомились с мистером Холмсом. Доктор, лелеявший мечты о литературной карьере, дал своей рукописи мелодраматическое название «Скандал в Богемии».

Хвала Господу, сейчас мы не в Богемии, а во Франции, а это совсем другое дело. Что касается мистера Шерлока Холмса, то его следует избегать, как чумы. Ну вот, пожалуйста!

– Вы выглядите гораздо лучше, мисс Хаксли, – заметил этот господин со своим обычным надменным видом, – чем когда мы виделись в последний раз.

– Надеюсь, – ответила я. – Ведь теперь я почти полностью избавлена от общества омерзительных личностей, которое мне навязали.

Сыщик не мог не заметить, что я включила его в число мерзких типов, с которыми столкнулась в нашем последнем приключении.

С приветливой улыбкой он снова повернулся к Ирен. Так поступают все мужчины. Примадонна как магнит, который притягивает и на оперных подмостках, и в более интимной домашней обстановке.

– Я позволила себе распорядиться, – сказала моя подруга, ответив ему улыбкой, – чтобы накрыли столик в гостиной, у окна, которое выходит в сад. Может быть, вы выпьете вместе с нами чаю. А пока что я схожу за рукописью, которая является целью вашего визита.

– Рукопись, которой вы так ловко завладели в том ужасном замке, прежде чем я смог ее прочесть, – уточнил он.

– Но ведь она написана не на романском языке, мистер Холмс.

– Я немного читаю на некоторых нероманских языках – например, «Psychopathia Sexualis» на немецком. Должен поблагодарить вас за то, что вы познакомили меня с такой уникальной работой по криминалистике. Вообще-то я только что вернулся из Австрии. Я встречался в университете Граца с профессором фон Крафт-Эбингом, который возглавляет там кафедру психиатрии и неврологии. Он, как вы помните, автор книги, которую вы так любезно мне одолжили.

– Можете ее не возвращать, мистер Холмс, и вам нет нужды меня благодарить. Монография уже сослужила мне службу. – Ирен отбросила роль любезной хозяйки. Казалось, дело происходит в средневековом замке, и на пол швырнули перчатку, как это когда-то делали мужчины, вызывая на поединок. – Вы хотите сказать, что консультировались с бароном фон Крафт-Эбингом? С ним самим лично? Недавно?

– А как вы думаете, моя дорогая леди, для чего же я снова ездил за границу?

– Разумеется, я полагала, еще по одному делу, связанному с главами иностранных государств, мой дорогой сэр.

Какие бы опасения ни вызывал у меня секрет, который я храню (о том, что мистер Шерлок Холмс презирает женский ум вообще и влюблен в ум Ирен в частности), я поняла, что присутствую при рыцарском поединке, а не при свидании. Эти «моя дорогая» и «мой дорогой» были лишь учтивым обращением при словесной дуэли между цивилизованными противниками. Ничего личного – только яростное профессиональное соперничество.

– Казалось бы, сама книга, – сказала Ирен, – дает достаточно пищи для размышлений. Что же еще мог добавить автор к каталогу низменных пороков?

– Всегда есть возможность узнать еще больше об огромном мире преступлений, мотивом которых является страсть. Профессор Крафт-Эбинг добился удивительных успехов в области криминалистики. Он зафиксировал поступки и особенности определенной породы убийц, которыми движет похоть, причем сделал это как ученый, а не полицейский. Это беспристрастное исследование, основанное на конкретных случаях, к которому не примешиваются ни политика, ни мораль. Только голые факты. Он описывает преступления, как бы отвратительны они ни были, без эмоций и искажений. И в большинстве случаев нельзя отрицать общность человеческих грехов. Ни одна деталь, сколь бы омерзительной она ни была для нормального человека, не укрылась от наблюдения и анализа профессора. Эта книга – классика, а ее автор – просто чудо.

– Сомневаюсь, – вмешалась я в разговор, – что нормальному человеку захочется узнать побольше о подобных грязных делах.

Я ожидала, что мистер Холмс вступит со мной в дискуссию, но он только беззвучно засмеялся.

– Мой уважаемый друг, доктор Уотсон, согласился бы с вами. Он придерживается мнения, что некоторых материй лучше не касаться – особенно женщинам с их чувствительностью.

– Я не согласна с этим, – твердо заявила Ирен. – То, чего женщины не знают, может им навредить.

На лице Холмса была написана досада.

– Напомню, что это мнение доктора Уотсона. Сам я не уклоняюсь от неприглядного. Недавно я занимался делом, в ходе которого мужчине отрезали большой палец, когда он пытался сбежать от своих похитителей.

– Боже мой! – невольно воскликнула я и таким образом снова привлекла к себе внимание этого господина.

– Простите, что оскорбил ваши чувства, мисс Хаксли. Я рад, что все ваши пальцы на месте и вы способны заниматься вышиванием. Однако мир преступлений полон восхитительно безумных событий. Профессор Крафт-Эбинг просветил меня на этот счет.

– Возможно, – заметила Ирен, – лакомства чайного стола будут неуместны после такого разговора. Если вы меня извините, я схожу за переводом. – Она повернулась, чтобы выйти в холл, но остановилась. – Кстати, вы нашли новые улики в Уайтчепеле? Нечто такое, что оправдало бы преступников, которых мы захватили в Карпатах этим летом?

Мистер Холмс машинально коснулся золотого соверена, который носил на цепочке от часов. Я уверена, что именно эта монета фигурировала в рукописи доброго доктора, названной «Скандал в Богемии».

– Ничего, что обелило бы негодяев, участвовавших в этом деле, но и ничего, что позволило бы полностью их изобличить.

– Ничего? – разочарованно протянула она.

– Я обнаружил крошки пробки, которую можно опознать, а также свечной воск, – ответил он. – Этого достаточно, чтобы подтвердить обвинение, но мало для того, чтобы объявить дело закрытым. Лучше забыть о том расследовании, и пусть оно будет погребено в отделе справочных материалов редакций газет.

– Как жаль! Сюжет оказался таким захватывающим и причудливым. Наверное, Джеком-потрошителем еще долго будут пугать детей, чтобы они хорошо себя вели.

Ирен снова собралась удалиться, но на этот раз ее остановил мистер Холмс:

– Я надеюсь, миссис Нортон, что вы предоставите мне полный перевод, без… купюр.

– Мой дорогой мистер Холмс! Раз уж вы читаете спорную книгу профессора Крафт-Эбинга об убийствах, совершенных на почве похоти, и даже обсуждаете ее с автором, то я, разумеется, не возьму на себя смелость изымать что-либо из текста, предназначенного для вас.

– Гм-м. – Его реплика выразила не то удовлетворение, не то сомнение.

Ирен остановилась на первом варианте и, снова улыбнувшись, зашуршала юбками, поднимаясь по лестнице в холле.

– Вы читали перевод?

Вопрос прозвучал неожиданно и резко. Я перевела взгляд с удаляющейся Ирен на мистера Холмса и обнаружила, что его серые глаза буравят меня.

– Я? О господи, нет. Мне пришлось повидать столько мерзостей в этом карпатском замке, что хватит на всю оставшуюся жизнь. И я в самом деле не понимаю, зачем вам обсуждать подобные вопросы с автором. А теперь еще этот отвратительный дневник, написанный рукой человека, чьи преступления невообразимы.

– Не существует невообразимых преступлений, мисс Хаксли, – возразил сыщик, и взгляд его опустился на подол моей юбки.

Я подумала было, что он заметил развязанные банты, но, посмотрев вниз, обнаружила, что негодник Люцифер забрался мне под юбки и высунул оттуда пушистую лапу. Она походила на носок черной домашней туфли без задника, украшенной страусовым пухом.

Я поспешно сделала шаг назад, и кот обнаружился во всей красе. Не хватало еще, чтобы мистер Шерлок Холмс подумал, будто я способна носить нечто столь фривольное, как домашние туфли с перьями страуса!

Он ничего не сказал о коте и проследовал к маленькому круглому столику у окна, из которого открывался вид на сад. При этом ему пришлось пройти мимо рояля, и сыщик пристально оглядел старинный инструмент розового дерева. Сейчас крышка была закрыта, и сверху была наброшена испанская шаль. Правда, ножки оставались голыми – их не замаскировали драпировкой, как принято в обществе, поскольку считается, будто они наводят на мысль о дамских ножках.

Мистер Холмс воздержался похотливых взглядов в их сторону, и это было очко в его пользу.

Заложив за спину худые руки, он принялся созерцать сад, которого уже коснулись первые признаки осени.

Позади рояля находилась клетка с попугаем Казановой. Распушив свои яркие перья – красные, зеленые и желтые, – он закричал: «Добрый день, Мэйти!» Голос у него был скрипучий, как у всех птиц его породы.

Детектив-консультант проигнорировал приветствие попугая. Я заметила, что его мысли витают где-то далеко от тихой гостиной в Нёйи под Парижем.

Выражение лица у него было задумчивое. Я сразу же разозлилась на него, обидевшись за Ирен. Ведь предполагается, что этот господин тайно в нее влюблен. Тогда почему же сейчас, когда он находится в доме примадонны и имеет счастье ее видеть, у него такая унылая мина?

– Как я вижу, мангуст убил змею, – внезапно сообщил он.

– Мангуст! – Я уронила на пол многострадальные пяльцы. – Змея! Ох, только не маленькая зеленая!

– Нет, экземпляр среднего размера, в черную и зеленую полоску. – Сыщик повернулся, и я заметила, что он несколько оживился. – Ничего похожего на такую большую смертоносную рептилию, как, скажем, кобра, мисс Хаксли. Впрочем, я полагаю, что вам не доводилось видеть столь страшных созданий.

Еще как доводилось! И не один раз. Мангуст Мессалина, порученная моим заботам, убила не одну. Мы тогда приехали в Лондон, чтобы спасти Босуэлла мистера Холмса[11], доктора Уотсона, от лиц, желавших ему зла.

– Садовая змея, – диагностировала я с облегчением. – Месси очень хорошо кормят, так что ей не нужно добывать себе пропитание. По крайней мере, ее жертва – не одна из зеленых змеек Сары Бернар, которых я унаследовала.

– Вероятно, мангуст прикончил противника, чтобы развлечься охотой, а не от голода. Не только мы, но и другие существа наслаждаются постоянной игрой в преследователя и жертву.

– Вот уж меня увольте, мистер Холмс. Всем нам следует возвыситься над собственной низменной натурой.

– Однако некоторые вовсе не хотят возвыситься, – заметил он. – Тогда-то ко мне и приходят за консультацией. – Он бросил взгляд через плечо, как будто ему не терпелось вновь увидеть Ирен.

Судя по всему, слушать попугая, любоваться садом и вести вымученную беседу со мной – не те занятия, которые соответствовали темпераменту мистера Холмса. Это был человек действия, постоянно пребывающий в движении, неутомимая ищейка в городе и за его пределами.

Быстрые шаги на лестнице в холле избавили нас от необходимости продолжать разговор. Ирен, как обычно, сбежала по лестнице, словно школьница.

– Вот она, – объявила примадонна, слегка запыхавшись.

Но это была не маленькая тетрадь в переплете желтого цвета, принадлежавшая одной из главных участниц преступной группы, которую мы преследовали сначала в Уайтчепеле, а потом на континенте. Нет, она держала в руках кипу страниц, исписанных от руки.

Мистер Холмс встретил Ирен на полпути, алчно выхватив у нее стопку листов:

– Превосходно! Могу я спросить, кого вы наняли, чтобы перевести текст?

– Одну восточноевропейскую актрису. Ей было сказано, что это отрывок из романа.

Я взглянула на подругу с удивлением, поскольку для меня это явилось новостью. Мистер Холмс одобрительно кивнул:

– Пожалуй, историю, рассказанную в этом дневнике, лучше представить художественным вымыслом. Да, весьма находчивое решение затруднительной проблемы. Если только материал не подвергся сокращениям. – Он взвесил на руке рукопись, подняв темную бровь. – Положу ее в карман плаща.

С этими словами он исчез в холле, что позволило нам с Ирен обменяться многозначительными взглядами, которые были не совсем понятны нам самим. Надо бы все подробно обсудить после ухода этого господина.

Он вернулся так быстро, что попал под перекрестный огонь наших взглядов. В руке у него по-прежнему была рукопись, что меня удивило.

Однако при ближайшем рассмотрении это оказался небольшой томик в красном переплете.

– Я предлагаю кое-что взамен, – пояснил детектив. – Пожалуйста, примите сей скромный подарок. Это первый литературный опыт моего друга, доктора Уотсона.

Ирен взяла книгу, прежде чем я успела ее перехватить.

О нет! Неужели какое-то издательство, специализирующееся на дешевых сенсационных романах, действительно опубликовало гадкую рукопись под названием «Скандал в Богемии»? И Шерлок Холмс имеет неслыханную наглость вручать Ирен этот опасный томик, где выставляется на всеобщее обозрение его влюбленность в замужнюю женщину? Придется ли теперь Годфри вызвать его на дуэль? Годфри и Шерлок Холмс… Они будут драться на пистолетах или на шпагах? И мне доведется увидеть обоих моих дорогих друзей обезумевшими от горя? А быть может, вся их жизнь будет загублена из-за этой несчастной книжонки?!

Я бросилась к Ирен, чтобы выхватить опасный подарок у нее из рук:

– Доктор Уотсон? Значит, он написал книгу? Ах, я непременно должна посмотреть! Прямо сейчас!

– Нелл!.. – мягко укорила меня подруга.

Я сразу же заметила одну странность.

– Тут сказано, что автор некий Конан Дойл.

– Уотсон скромен, – пояснил мистер Холмс. – К тому же он не хочет, чтобы его медицинская карьера пострадала из-за литературного хобби. Это имя его литературного агента.

– Гм-м. – Издательство называлось «Уорд, Локк и компания» – по крайней мере, лондонское, как я заметила с облегчением. Я пролистала книгу. В ней было несколько иллюстраций. На одной из них джентльмен, стоявший в расслабленной позе, осматривал выстроившихся перед ним грязных уличных мальчишек. Они салютовали, как настоящий полк. Надпись под рисунком гласила: «„Смирно!“ – воскликнул Холмс суровым тоном».

Хотя фигура, изображавшая детектива, больше напоминала Оскара Уайльда, я вполне могла себе представить, как он командует армией уличных сорванцов.

– Иллюстрации сделал отец мистера Дойла, Чарльз Дойл. В свое время он был довольно известным художником.

– Гм-м. – Все это было загадочным и внушало мне тревогу.

Я закрыла томик. Пальцы начали обводить крупные замысловатые буквы названия книги: «Этюд в багровых тонах».

В приключении Ирен, связанном с Богемией, не было ничего багрового. Если только ей не отводилась тут роль библейской блудницы в пурпуре… Мерзавец! Именно подлости такого рода и следовало ожидать от врача, которому нечего делать, кроме как строчить дурацкие истории, – вместо того, чтобы выписывать рецепты. Уж если Ирен и можно в чем-то упрекнуть, так только не в том, что она поддавалась соблазну продаваться за деньги, чтобы обеспечить себе ужин.

– Не верится, что вы дарите нам эту книгу! – произнесла я резким тоном.

– Вы правы, – ответил мистер Холмс. – Это бессовестная самореклама. Но поверьте, я предлагаю вам ее не потому, что тут рассказывается об одном из самых интересных случаев в моей практике. Нет, леди, причина в том, что, как мне кажется, вы обе знакомы с одним из главных действующих лиц.

Еще бы мы не были «знакомы с одним из главных действующих лиц»! Король Богемии являлся клиентом мистера Холмса, воздыхателем Ирен и моим заклятым врагом, поскольку угрожал добродетели подруги.

Теперь Ирен смотрела на меня с укоризной.

– Одно из главных действующих лиц? – В отличие от меня, у нее не было причин делать неутешительные выводы.

– Некий мистер Джефферсон Хоуп из Соединенных Штатов, – пояснил мистер Холмс с удовольствием. – Он убивал с помощью отравленных пилюль лицемерных мормонов, заставивших его невинную возлюбленную Люси вступить в ненавистный брак и повинных в ее ранней смерти на соляных пустошах Запада. Я мог бы добавить, что это одно из моих самых успешных и сенсационных дел. Американский Запад создал карающего ангела, наделенного чувством справедливости, который выполнял свою миссию. Джефферсона Хоупа схватили в моей квартире. Он попался в ловушку: я поместил в разделе объявлений сообщение о том, что нашел потерянное им кольцо Люси. К тому моменту у него была неизлечимая болезнь сердца, от которой этот благородный, пусть и безжалостный человек вскоре скончался. Перед смертью он бредил о встрече с «двумя добрыми ангелами», которые простили ему грехи, совершенные с целью отомстить за покойную невесту. Его описание «ангелов» было настолько точным и запоминающимся, что впоследствии я понял: это были вы и мисс Хаксли.

Между тем Ирен высвобождала проклятую книжонку из моих онемевших пальцев, отгибая их по одному. Да, именно таким образом мы тогда узнали о существовании Шерлока Холмса, доктора Уотсона и Бейкер-стрит. А затем об этом узнали и многочисленные читатели «Рождественского ежегодника Битона»: это в высшей степени респектабельное периодическое издание печатало роман выпусками, а теперь он вышел отдельной книгой.

Я стояла в смущении. Конечно, это не та рукопись о богемских событиях, которую я видела в кабинете доктора. И тем не менее мне было ясно, что соратник детектива не только намерен печататься, но и осуществляет свои планы. В связи с этим меня по-прежнему беспокоила злосчастная рукопись, пока остававшаяся секретной. Почувствовав в настоящий момент некоторое облегчение, я продолжала тревожиться о будущем.

Ладонь Ирен гладила злосчастную обложку.

– Джефферсон Хоуп. Замечательный человек. Я рада, что у меня осталось напоминание о нем. Он подарил мне кольцо Люси, которое я бережно храню.

– Значит, кольцо у вас! – торжествующе воскликнул сыщик. – Он не говорил этого перед смертью.

Ирен с минуту смотрела на него молча.

– Итак, теперь, когда я открыла вам эту старую тайну, мистер Холмс, быть может, вы тоже поможете мне разгадать одну загадку.

Она подошла к сундуку, служившему столиком. Его неприглядная крышка была скрыта шелковым палантином. Я узнала в нем один из потрепанных сундуков, где примадонна хранила лоскутки и обрезки от костюмов, когда мы жили в Лондоне, на Сефрен-Хилл.

Когда Ирен смахнула палантин, ностальгические воспоминания унесли меня на семь лет назад. Это было еще до того, как мы встретились с Шерлоком Холмсом, и даже до Годфри Нортона, коли на то пошло.

Подруга опустилась на колени, чтобы открыть древний сундук. Она начала в нем рыться, так же беспощадно расправляясь с шуршащими кусками тафты и кружевами, как Люцифер – с моим вышиванием.

Мистер Холмс с изумлением наблюдал за ней. Редко встретишь хозяйку, которая падает на колени, чтобы по какому-то необъяснимому капризу рыться в старом сундуке.

Однако я знала Ирен и ее необъяснимые капризы, а также была в курсе, что при этом она всегда преследует какую-то цель.

– Вот! – Она достала потрепанный черный футляр, как фокусник вынимает из цилиндра кролика. – Я знала, что она где-то у меня есть. Бедный старик! Он попросил меня подержать ее у себя, чтобы не отдавать в ломбард. Легенды об артистах, умирающих с голоду, увы, на самом деле правдивы, а Эрих был настоящий маэстро.

Мистер Холмс протянул руку, чтобы помочь ей подняться, но Ирен, сунув ему загадочный черный футляр, с легкостью вскочила на ноги сама. Она определенно не считала, что женщина нуждается в постоянной помощи джентльмена.

Ее лицо очаровательно разрумянилось от усилий, приложенных к розыскам черного футляра. Я поморщилась: примадонна выглядела такой счастливой и сияющей, и всему виной мистер Холмс!

Но он видел только футляр.

Теперь я сообразила, что это вместилище для скрипки, имеющее грушевидную форму.

– Ирен! – воскликнула я, не сдержавшись. – Прежде я не видела у тебя такой вещи. Скрипка всегда находилась у тебя в сундуке?

– Я сама почти забыла о ней, Нелл. Бедный старый маэстро оставил ее на моем попечении в качестве прощального подарка, и вскоре инструмент затерялся среди тряпок с блошиного рынка. Я подозреваю, что он неплох. Что скажете, мистер Холмс?

Тот положил футляр на рояль и очень медленно открыл. Вот так же он обследовал когда-то портсигар с отравленным шипом во время одного из тех расследований, когда мы вынуждены были терпеть его присутствие.

Тогда детектив спас Ирен жизнь.

Теперь он старался не повредить старую скрипку.

Я увидела пыльный розовый бархат и потрепанные кожаные петли.

Ирен заглянула в футляр, как ребенок на Рождество. Все ее наигранное самообладание актрисы исчезло. Она прижала руку ко рту, словно пытаясь сдержать волнение; из растрепавшейся прически выбилось несколько локонов.

– Что скажете о скрипке? – повторила Ирен свой вопрос. Ей явно не терпелось услышать вердикт.

Шерлок Холмс пребывал в каком-то другом временно́м измерении. Теперь в его лице не было ничего ястребиного. Я вдруг увидела в нем мальчика, которому в рождественское утро достается слишком мало подарков, выбранных с любовью, и ни одного, о котором мечталось. Это угадало мое сердце гувернантки. Сейчас жалость к тому мальчику даже перевесила мой страх перед этим господином. В горле у меня застыл комок.

Мистер Холмс не заметил ни моей реакции, ни волнения Ирен. Он вынул инструмент из чехла и поднял к свету, проникавшему в окно. Так пьяница мог бы рассматривать стакан кларета, осторожно держа кончиками пальцев и словно боясь, что он обратится в прах.

Он ощупывал скрипку, как охотник, примеряющийся к винтовке. Заглядывал в отверстия, наклонялся, изучая розовый бархат футляра. И не произносил ни слова.

– Может быть, это Амати? – подсказала Ирен.

– Нет.

– Но, конечно, не Страдивари?

– Нет.

– Тогда она вряд ли ценна. Как печально! Я надеялась ради маэстро, что инструмент дорогой.

– Это Гварнери, – уверенно бросил сыщик.

Я не смогла противиться искушению нарушить чары, одурманившие их и внушавшие мне беспокойство:

– Это что, какая-то ужасная болезнь? Вроде туберкулеза?

– Гварнери – семья скрипичных мастеров, которые работали с шестнадцатого по восемнадцатый век, – невозмутимо ответил мне мистер Холмс. – Они обладали исключительным талантом. Правда, теперь их скрипки не так известны обывателям, как Страдивари или Амати.

Никогда еще на меня не навешивали ярлык «обыватель»!

Наконец детектив взглянул на Ирен. Меня не оставляло странное чувство, что он не осмеливался сделать это прежде.

Она ждала его вердикта с волнением, которое привело меня в раздражение. Надо думать, во Франции найдутся ценители скрипок получше заезжего англичанина! Думаю, особенно меня разозлило, что подруга сразу же согласилась с его вердиктом.

– Гварнери, – повторила она. – Вы правы. Это имя мне незнакомо. Она… в рабочем состоянии?

– Ею непозволительно пренебрегали.

– Я же не скрипачка.

– Струны хрупкие, а деревянный корпус необходимо смазать.

– Это будет сделано немедленно. Видите ли, я совсем забыла о ней.

– Вы же музыкант! Как вы могли забыть о столь редком инструменте?! – В голосе Холмса звучало неподдельное возмущение.

– Я одновременно и музыкант, и сама себе инструмент, – пожала плечами примадонна. – Связки служат мне струнами, кости и мышцы заменяют деревянный корпус. И я сама поддерживаю в порядке свое тело. Признаюсь, я действительно забыла о давнем подарке маэстро. Вы можете сыграть на этой скрипке?

– Могу. Но сомневаюсь, что мне следует это делать.

– Может быть, хоть несколько пассажей? Мне бы так хотелось снова ее услышать. Помнится, у нее необыкновенно прелестный звук.

– Мадам, в самом деле…

Но Ирен уже устремилась к роялю. Она выдвинула табурет и откинула крышку.

– Скрипка ваша, мистер Холмс, если она действительно так хороша. Я же никогда не стану играть на ней, как и никто другой в этом доме. Как я рада, что вспомнила про нее! Маэстро был бы счастлив.

– Я всего лишь любитель, мадам.

– Не принижайте своих достоинств. Нелл однажды особо отметила вашу игру.

Сыщик впился в меня пронзительным взглядом. Я мысленно поблагодарила Ирен за ее такт: она не упомянула о моем истинном мнении. Как-то раз мне действительно довелось услышать звуки, доносившиеся из гостиничного номера Холмса. Тогда я решила, будто кто-то пытается распилить скрипку пополам.

Зажурчало глиссандо. Гибкие пальцы Ирен легко пробежались по клавишам.

– «Für Elise»?[12] Это все знают.

– Я должен ее настроить. – Холмс с неожиданным изяществом пристроил скрипку на плече и провел смычком по струнам.

Люцифер прижал уши, распушил хвост и пулей вылетел из комнаты при первом же резком немелодичном звуке. Я слышала, что струны делают из кошачьих кишок. Возможно, этим объяснялось внезапное бегство Люцифера. А быть может, все дело было в кошмарном завывании, которое издавала скрипка под рукой мистера Холмса.

Как ни странно, эти ужасные звуки подбодрили его. Он прижал скрипку к щеке и, не отрывая от нее взгляда, стал вращать колки, настраивая струны. Затем снова взял аккорд. И еще раз. Он подкручивал винтик, проводил по струнам смычком и очень внимательно слушал. Такого всепоглощающего внимания я не наблюдала ни у одного живого существа – разве что у кошки или мангуста, замерших перед броском на жертву.

Гостиная была забыта. Рояль был забыт. Даже Ирен – наверное, впервые в ее жизни – была забыта.

Примадонна улыбнулась мне, как бы соглашаясь, что она не стоит внимания по сравнению с пыльной старой скрипкой. И вдруг я поняла, что подруга намеревалась отвлечь мистера Холмса от вопроса, насколько полон перевод желтой тетради. Ведь она так и не дала ответа. Я также вспомнила, как описывал доктор Уотсон состояние, в которое впадал его бывший сосед по квартире с помощью семипроцентного раствора кокаина. Наверное, у мистера Холмса, когда он вводил в вену наркотик, было точно такое же отсутствующее выражение лица, как сейчас, пока он извлекал звуки из скрипки.

Интенсивность и высота звуков действовали мне на нервы. Процесс настройки определенно что-то мне напоминал, но я никак не могла определить, что именно.

Ирен снова пробежалась по клавишам. Постепенно звуки рояля и скрипки сливались, и из режущих ухо диссонансов возникала мелодия.

Наконец мистер Холмс кивнул, не отрывая взгляда от струн, и руки Ирен заиграли знакомую мелодию «Für Elise».

Скрипка вступила после нескольких первых тактов, издав низкий стон, исполненный неожиданной гармонии. И затем два очень разных инструмента начали вести свой мелодический рисунок, сливаясь и в то же время конфликтуя. Звуки рояля струились, как чистый ручеек. Скрипка звучала хрипло, словно каждая нота вырывалась из пересохшего горла. Но в ней трепетало приглушенное чувство – словно измученный зверь томился по чему-то неведомому.

Казанова вертел головой из стороны в сторону, но по-прежнему молчал. Может быть, если бы Ирен запела… Но в «Für Elise» нет слов. Впрочем, скрипка заменяла человеческий голос, она стонала, как покинутый Калибан.

Я не могу похвалиться хорошим слухом и всегда предпочитала заунывной волынке и скрипке более жизнерадостные музыкальные инструменты – такие, как флейта-пикколо и английский рожок. И тем не менее есть какая-то сила в несказанном томлении струн, в их отчаянных попытках выразить себя, и сейчас я ее невольно почувствовала. Увы, это напомнило мне о цыганских скрипачах из нашего последнего ужасного приключения, а также еще об одном скрипаче, который, как оказалось, вовсе не был цыганом.

Наконец они доиграли пьесу до конца. Заключительный аккорд звучал бесконечно долго, пока не затих последний стон струн.

Наблюдая за импровизированным дуэтом, я была поражена: оказывается, игра на музыкальных инструментах требует огромной затраты сил! Удивительно, как эмоции давно умершего композитора заполняют комнату, будто аромат ладана. Музыка навеяла мне мысли об увядающих садах и неумолимом шествии осени, прикасающейся к хрупким листьям и сменяющей теплый солнечный свет прохладной тенью.

В комнате стало тихо. Последние звуки музыки умолкли.

Ирен невидящими глазами смотрела поверх крышки рояля, мистер Холмс опустил скрипку и смычок. Оба словно стряхивали с себя чары.

Они исполнили музыкальное произведение совместно, но в то же время и порознь.

Первой заговорила Ирен:

– Она мне не нужна – разве как память. Скрипка ваша, если она вам нравится.

– У меня есть свой инструмент.

– Но не Гварнери?

– Нет, но вполне пристойный для любителя. Спасибо за дуэт, но и для вас я недостаточно хороший партнер.

– Вы прекрасно играете, даже для профессионала. Несомненно, вам не помешает лишняя скрипка.

– Я не могу принять столь ценный подарок. При ближайшем рассмотрении я обнаружил буквы «IHS» и подпись великого Джузеппе дель Джезу из семьи Гварнери[13]. Это был исключительно благочестивый человек и скрипичный мастер, уступавший только Страдивари.

Ирен улыбнулась и извлекла из рояля ручеек звуков.

– Это ничтожная плата за жизнь Нелл, которую вы спасли. Я очень благодарна вам за то, что вы решили тогда вмешаться в мои дела.

– Возможность сыграть на таком инструменте – вполне достаточная награда. Кто же тот маэстро, о котором вы говорите?

– Этот человек очень мне дорог, но «маэстро» он лишь неофициально. Вероятно, сейчас его уже нет в живых.

– Какой же «неофициальный маэстро», владея подобной скрипкой, отдаст свой шедевр?

Но Ирен больше не хотела говорить об этом.

– Когда на инструменте такого качества не играют – это грустно, и его бывший владелец первый сказал бы мне об этом.

– Все же я вынужден отказаться. – Сыщик положил скрипку и смычок в потрепанный футляр с таким видом, словно хоронил друга, которого недавно вновь обрел. – И тем не менее благодарю вас за дуэт и умоляю в дальнейшем получше заботиться о вашем Гварнери.

– Я обязана вам жизнью подруги, так что, несомненно, мое право, если не долг, подарить вам скрипку.

– Не люблю долгов в любом виде. Вообще-то…

Гигантскими шагами он направился в холл. Ирен взглянула на меня и пожала плечами. Она очень хотела, чтобы детектив принял эту скрипку, хотела закрыть колонку долгов в своем личном гроссбухе. Но этот господин и слышать не желал о подарке.

Мистер Холмс вернулся с предметом, извлеченным из глубоких карманов пальто.

В его руке были какие-то бумаги, свернутые в трубочку.

– У меня есть кое-что для вас, мадам, в благодарность за любезность, которую вы оказали, передав мне столь трудоемкий перевод – несомненно, без купюр. Дарю взамен это маленькое сочинение.

Слова «без купюр» было сказаны насмешливым тоном, но не это привлекло внимание Ирен.

– Сочинение? – Она выпрямилась на табурете у рояля, как марионетка, которую привели в движение, дернув за ниточки. Сыщик удивил ее не меньше, чем она его, а Ирен не любила такого равенства. – Итак, мистер Холмс, что вы сочинили?

– На самом деле авторами являются Брэм Стокер и сэр Артур Салливан. – Он протянул бумаги, перевязанные ленточкой.

– Для меня? Я не могу вообразить…

Увы, она действительно не могла вообразить, что́ содержится в этих бумагах. И я тоже. Ирен гордилась тем, что умеет предвидеть события, но сейчас ей не хватало ключа.

Она осторожно развязала ленточку и развернула один листок, чтобы прочесть.

– О, это же либретто, а вот и ноты. Но я не узнаю произведение.

– А вы и не должны, – ответил мистер Холмс. – Оно было заказано недавно. После возвращения в Лондон я занимался завершением дела Джека-потрошителя и умиротворением неких высокопоставленных особ. Затем я перекинулся словцом с вашим коллегой в Трансильвании, Брэмом Стокером. Мистер Стокер с легкостью убедил сэра Артура сочинить «камерную» оперу специально для вашего диапазона.

– А кто написал текст? – поинтересовалась я.

– Ах, мисс Хаксли, превосходный вопрос. Однако сомневаюсь, что на него можно дать однозначный ответ. Частично слова принадлежат Стокеру, но Оскар Уайльд, услышав об этом проекте, настоял на своем участии в нем.

– Как?! – Я пришла в ужас. – Этот порочный, извращенный Оскар Уайльд?

– Я бы сказал, скорее изощренный, нежели извращенный. Между прочим, сюжет повествует о шести женах Генриха Восьмого.

– Та самая тема, которую вы предлагали мне в Париже! Я помню, – с явным удивлением заметила Ирен. Пожалуй, она слишком явно выказала свое удовольствие, что меня покоробило.

– Одно дело предложить тему, и совсем другое – видеть, как рождается произведение искусства, – сказал детектив, и в его серых глазах появился насмешливый блеск. – Эти два либреттиста чуть не разодрались у меня на глазах из-за названия вещи. Стокер хотел ее назвать «Невесты топора». Уайльд предлагал «Тайные жены Генриха Восьмого». А сам сэр Артур ратовал за «Вереницу королев».

– А вы, мистер Холмс? – Ирен наконец-то удалось вставить слово. – Какое название понравилось вам? В конце концов, вы же заказали эту вещь.

Он покачал головой:

– Я лишь предложил идею. Мне она не стоила ни пенни. И вообще мое участие вряд ли можно назвать заказом. В данном случае авторы старались исключительно ради вас. У вас верные друзья в Лондоне, мадам.

При этих словах Ирен просияла. Я поняла, как она скучает по городу и по кругу своих знакомых. Правда, примадонна никогда не жаловалась, что в силу не зависящих от нее обстоятельств ей пришлось удалиться из Парижа.

– Уверена, вы все-таки приложили руку к созданию оперы, мистер Холмс. – Она подняла толстый рулон в правой руке, как скипетр. Я уже видела, как подруга мысленно примеряет на себя мантии давно умерших королев.

Шерлок Холмс пожал плечами. Сама скромность! Я просто не верила своим глазам.

– Стокер и Уайльд написали текст, – повторил он. – Салливан сочинил музыку. Я лишь внес скромный вклад в общее дело, предложив, чтобы была написана партия для скрипки, а голос солистки ей вторил.

Ирен поспешила к роялю и углубилась в ноты.

– «Королевские жены, королевские судьбы», – озвучила она свой вариант названия. – И я буду петь о каждой из них и об их смерти.

– Двум не суждено было дожить до конца отпущенного им срока, – вставил мистер Холмс.

– Я говорила, что идея блестящая, но не ожидала…

Сыщик слегка поклонился.

– А я не ожидал Гварнери, мадам.

– Очевидно, нам в равной степени удалось превзойти чаяния друг друга, – заключила Ирен. – Конечно, теперь вы примете скрипку.

Он покачал головой:

– Я вынужден откланяться. Срочные дела призывают меня в Лондон. Этот небольшой концерт стал вполне достаточным вознаграждением.

– За жизнь Нелл? – В голосе Ирен звучало сомнение.

– За перевод и за мое знакомство с бесподобным Крафт-Эбингом и его исследованиями. До свидания, мадам. Мисс Хаксли.

Кивнув на прощание, прославленный детектив вышел в холл, чтобы надеть плащ и шапку.

Минуту спустя послышался щелчок замка входной двери, затем – стук копыт и шум отъезжающего экипажа.

В дверях появилась Софи.

– Значит, не нужно подавать чай, мадам? – осведомилась она недовольным тоном.

– Конечно, подавайте! Мы с Нелл – и Казанова – собираемся угоститься по-королевски.

Не успела Софи удалиться, как Ирен снова углубилась в текст и ноты, мурлыкая себе под нос обрывки мелодий.

– Написано и на английском, и на французском. Я узнаю в либретто изысканный ирландский стиль Оскара. Очень интригует, Нелл! И очень захватывает.

Я была счастлива, что подруга подумывает о возобновлении оперной карьеры – каков бы ни был источник вдохновения. Ирен была вынуждена оставить сцену, после того как более полутора лет назад сбежала из Лондона, спасаясь от преследований короля Богемии. Тогда было опубликовано ложное сообщение об их с Годфри гибели в железнодорожной катастрофе в Альпах. Но теперь и правитель Богемии Вильгельм, и Шерлок Холмс знали, что она жива, и ни один из них не желал ей зла, так что скрываться не было нужды.

– Ничто не доставит Годфри такой радости, как твое возвращение на сцену. Столь великолепное дарование не должно пропадать даром, – заметила я. – Как сказал мистер Холмс, это преступление – не пользоваться таким замечательным инструментом. Правда, вынуждена признать, мне бы хотелось, чтобы в этом проекте участвовали менее сомнительные личности.

– Сомнительные? Ты же не имеешь в виду Брэма Стокера! Он ведь тебе нравится. А Оскар – удивительный талант. Ему только нужно определить, в чем его главное призвание, и он будет блистателен.

– Он денди, – с осуждением возразила я – А мистер Гилберт, который обычно пишет тексты к сочинениям сэра Артура Салливана, – известный дамский угодник…

– Зато мистер Холмс – его прямая противоположность, так что его участие уравновесит недостатки соавтора сэра Артура.

– Скандал – материя тонкая, Ирен, и математика тут неуместна. И как знать, сколько пороков прячется в таком человеке, как Шерлок Холмс, взирающем на всех свысока? – мрачным тоном произнесла я, хотя остереглась выдвинуть обвинения, которые пришлось бы доказывать. – В конце концов, он сделал тебе сегодня два подарка: эту нелепую маленькую книжку и либретто.

– Око за око. Он знает, что я могла бы и не давать ему желтую тетрадь. И тогда, чтобы ее заполучить, ему пришлось бы незаконно проникнуть в наш дом на обратном пути из Германии в Англию. А он знает, как хорошо я умею прятать вещи. Нелл, если у тебя и были какие-то подозрения, то ты сегодня сама видела, что он не замечал ничего, кроме скрипки. Этот человек почти монах – насколько может быть монахом неверующий. Всю страсть, которая у него есть, он приберегает для своих расследований и, возможно, для случайных романтических интерлюдий.

– В качестве которой сегодня выступила ты.

Подруга засмеялась, качая головой:

– Я говорю о музыкальных интерлюдиях, Нелл! Да что ты, ей-богу! Кроме того, ничто не может встать между Годфри и мной.

Что касается последнего утверждения, то ему я верила.

– А как быть со скрипкой? – спросила я, бросив взгляд в сторону рояля.

– Ах да. Теперь, когда я знаю, что она ценная, придется отвезти ее в Париж к реставратору. Я понятия не имела, что инструмент в столь плачевном состоянии. Дело в том, что по ряду причин я годами не вспоминала о прежней жизни в Америке… а также о маэстро. – Она погладила растрескавшуюся поверхность скрипки. – Бедный старый маэстро… Интересно, жив ли он еще. Было бы чудесно снова его увидеть. Он путешествовал по Европе в молодости, еще до моего рождения. Нет, пожалуй, его уже нет в живых. И даже если он не умер, то слишком немощен, чтобы вернуться в Европу. Какую бурю эмоций он извлекал из этого инструмента! Он говорил, что в правильных руках я должна запеть с такой же страстью, как скрипка.

– Но мистер Холмс посредственный музыкант. Во всяком случае, мне так показалось.

– На самом деле вполне сносный, – возразила примадонна. – К тому же музыка не является его профессией. Он наделен редкой интуицией по части непредсказуемого, а это весьма ценно и в искусстве, и в расследованиях.

– Возможно, он неправильно определил принадлежность этой скрипки. Ни разу не слышала фамилию такого музыкального мастера, – презрительно фыркнула я.

– Я тоже. – Ирен снова уткнулась в ноты и напела длинную лирическую фразу. – Как же я буду наслаждаться, изображая всех жен Генриха! Монарх совершенно не знал, что с ними делать, когда был жив, но я-то определенно знаю, как поступить с ними теперь, когда он мертв.

– И как же?

– Я наконец-то дам им последнее слово.

Глава вторая

Заокеанские новости

Нелли Блай, Нелли Блай,

Принеси-ка нам метлу.

Чисто кухню подметем,

Громко песенку споем.

Стивен Фостер (1850)

Как будто мало было того, что один незваный гость нарушил наше буколическое уединение!

Когда в тот день ближе к вечеру вернулся Годфри, он принес неожиданное сообщение. Оно было от особы, которая вызывала у меня не более восторженные чувства, нежели Шерлок Холмс.

Едва услышав долгожданный стук трости адвоката, которая вместе со шляпой отправилась на свое законное место, я бросилась в холл, чтобы удостовериться в его прибытии.

Он стоял на том самом месте, где всего несколько часов назад стоял Шерлок Холмс. Меня вновь поразило, насколько разными могут быть двое мужчин примерно одного возраста и роста и даже с похожим цветом глаз и волос. Доктор Уотсон в своей рукописи, с которой я ознакомилась не совсем честным способом, упоминал, что Шерлок Холмс описал Годфри как «необычайно красивого, смуглого джентльмена с орлиным носом и усами»[14]. К счастью, этот рассказ о нашей первой встрече с лондонским детективом, имевшей место два года назад, не был опубликован. Шерлок Холмс тоже может похвастать орлиным носом и не носит бороды. Кое в чем он похож на Годфри, но при этом не имеет с ним ничего общего. Кому придет в голову назвать мистера Холмса «необычайно красивым»? Судя по бесстрастному, но великодушному признанию привлекательности Годфри, детективу абсолютно безразлично, как оценивают его собственную наружность. В этом отношении он немного напоминает меня: я спокойно отношусь к тому, что некрасива, хотя уже много лет повсюду сопровождаю ослепительно прекрасную Ирен. Но ведь красота и уродство даются нам от природы, и тут уж ничего не попишешь. Кроме того, глупо судить человека по внешности.

Однако возвращению Годфри я радовалась не из-за его приятной наружности, а оттого, что он всегда умел исправить мне настроение, которое постоянно менялось.

– Годфри! Я уже испугалась, что этот ужасный господин из Лондона забыл свою дурацкую шапку и снова маячит у нас на пороге.

– Ах, как жаль, что я пропустил визит Шерлока Холмса! Тебе повезло больше, Нелл, – поддразнил он меня. Его серые глаза со стальным отливом весело блеснули, поскольку ему было хорошо известно, что я терпеть не могу детектива, который всюду сует свой нос.

Годфри проследовал в гостиную, чтобы поприветствовать Ирен. Однако чтобы поцеловать супругу в щеку, ему пришлось наклониться, так как она сидела у рояля. С тех самых пор, как нас покинул этот несносный господин, она наигрывала мелодии из новой камерной оперы.

– Что это? – спросил Годфри. – Какие-то новые lieder[15] Дворжака? Он всегда тебе первой показывает все свои богемские народные песни.

– Да, произведение свежее, но совсем другого композитора. Салливан переметнулся из оперетты в камерную оперу. Она для женского голоса. Я буду петь партии шести мертвых королев.

– Это внесет некоторое разнообразие после общения с живыми королевами, – заметил адвокат.

Ирен отвернулась от рояля:

– О, такая прелестная вещь! Текст сочинили Брэм Стокер и Оскар Уайльд. Я смогу исполнять ее где угодно, с любым аккомпанементом.

– А как насчет гардероба шести королев, в дополнение к твоему собственному? – осведомился Годфри, обменявшись со мной заговорщицким взглядом. – Пожалуй, с таким багажом нелегко будет разъезжать по гастролям.

– Достаточно будет менять прическу для каждой королевы. Уверяю тебя, Годфри, я смогу гастролировать с этим произведением в самых диких уголках Америки, и мне хватит всего двух чемоданов.

– Всего двух чемоданов? Впечатляет. Что касается тура по диким уголкам Америки, возможно, тебе придется отправиться туда даже раньше, чем ты предполагаешь.

Последняя фраза заставила Ирен подняться из-за рояля и резко повернуться к мужу. Что касается меня, то я пропустила стежок.

– Годфри, – твердо заявила примадонна, – Новый Свет – это последнее место, где мне сейчас хочется быть. Мы с Нелл только-только привыкли к размеренной жизни за городом после нашей кошмарной погони за Потрошителем по всей Европе. Да и тебе надо управлять делами в твоей новой парижской конторе. Просто я надеялась, что ты порадуешься, если я последую твоему совету и задумаюсь о возобновлении певческой карьеры, пусть и в скромных масштабах.

– Меня очень радуют твои планы, Ирен, но сегодня мне в контору пришло важное сообщение. Похоже, оно предвещает дурные вести и неожиданные путешествия.

– Ох, Годфри, дорогой, перестань изъясняться, как пражская гадалка! Это так не по-английски! И дай же мне сию загадочную депешу! Несомненно, она не имеет никакого отношения к твоему заданию касательно дел Баварии и покойного короля Людвига? От кого она? Кто мог так быстро узнать адрес твоего нового офиса? И что им нужно?

Годфри достал из внутреннего нагрудного кармана пиджака конверт:

– Телеграмма попала мне в кабинет, потому что сначала была доставлена в банк Ротшильда, а оттуда переправлена мне.

– Надеюсь, нераспечатанной, – вмешалась я в разговор. Я считала, что банкир обязательно сунет свой нос в любую бумагу.

– В целости и сохранности. Причем сообщение адресовано не мне, а тебе, моя дорогая женушка.

Он протянул послание Ирен, зная, что она тигрицей набросится на любую непрочитанную и потому загадочную депешу.

Но когда примадонна вскочила, чтобы схватить конверт, Годфри отдернул руку, так что моя подруга не смогла достать телеграмму.

– Ты не спросила, от кого она.

– И от кого же? – спросила Ирен, пытаясь дотянутся до бумаги.

– От мисс Элизабет Джейн Кокрейн.

– Батюшки! – вскричала я в испуге. – Неужели этой наглой девице нечего делать на ее диких берегах и она снова нас беспокоит?

– Она беспокоит Ирен, – поправил Годфри. Он всегда оставался адвокатом до мозга костей и в таком качестве ратовал за точность деталей. – Мы с тобой, Нелл, не входим в число адресатов.

– Как неприлично, Годфри, игнорировать тебя. Помяни мое слово, мисс Элизабет при подобном поведении никогда не выйдет замуж!

– И уж точно никогда не увидит свое имя вышитым твоими руками.

Его замечание, высказанное самым простодушным тоном, напомнило мне о некоем джентльмене, который прошлым летом, похоже, неплохо поладил с нахальной девчонкой, о которой сейчас шла речь: американской журналисткой Элизабет Кокрейн по прозвищу Пинк, более известной под литературным псевдонимом Нелли Блай.

Я умолкла, охваченная тревогой. Что касается Ирен, то она была еще больше заинтригована.

– Что же может мне сообщить Пинк – настолько срочное, что потребовалась трансатлантическая телеграмма? Дай ее сюда, Годфри! Ты достаточно подразнил меня, чтобы я заинтересовалась.

Она вырвала у него из рук конверт и сразу же направилась к роялю, на котором стояла лампа. В нашем саду уже спустились сумерки, и в комнате стало довольно темно.

В душе моей тоже воцарился сумрак.

Пинк ворвалась в нашу жизнь без приглашения. Должна признаться, что ее энергия и поразительная наглость (обусловленная то ли ее американским происхождением, то ли профессией) лишили меня воли и надежды. Особенно когда я обнаружила, что в мое отсутствие она произвела сильное впечатление на моего хорошего друга. Скажем прямо: на одного из моих весьма немногочисленных друзей, а именно – на Квентина Стенхоупа.

Пока я накручивала себя, не отрывая взгляда от вышивания, чтобы никто не заметил моего раздражения, Ирен как-то странно затихла у рояля.

– Итак? – наконец спросил Годфри. Он ослабил воротник; ему явно не терпелось подняться наверх и переодеться, сменив официальный костюм на более удобную домашнюю одежду.

Ирен не произнесла ни слова.

Она просто сидела возле рояля, глядя на лист желтоватой бумаги, который достала из конверта. Нимб от лампы вокруг головы примадонны становился все ярче, по мере того как угасал дневной свет.

Конечно, она давно прочла сообщение, но взгляд ее не отрывался от телеграммы. Она была глуха к голосу Годфри и слепа к нашему присутствию. С каждой минутой ситуация становилась все загадочнее.

– Ирен? – обратилась я к подруге.

С таким же успехом я могла ожидать ответа от Гварнери.

Годфри подался вперед, пристально глядя на жену.

– Ирен? Дорогая! Боже мой, что там такое?

Я поднялась, уронив вышивание. Люцифер выскочил из-под рояля и немедленно завладел им. Атмосфера в гостиной стала такой странной, что попугай Казанова переступил лапками на жердочке и начал насвистывать… похоронный марш!

– Ирен! – повторил Годфри и тоже встал.

Она наконец подняла глаза, словно удивленная тем, что мы все еще здесь. Последние несколько минут она явно ничего не слышала.

– Что-то случилось, – констатировал адвокат.

Ирен обвела комнату отсутствующим взглядом, как будто ища объяснения. Потом посмотрела на крышку рояля:

– Эту старую скрипку оставили у меня. Оказывается, Гварнери. Я и понятия не имела.

– Гварнери? Что за Гварнери? – Годфри посмотрел на музыкальный инструмент в потрепанном футляре, определенно ничего не понимая. – Не знал, что у тебя есть скрипка. Она прибыла сегодня? Ее принес этот Холмс? Верно?

Он задал вопрос с подозрением – в точности таким тоном, какой появляется и у меня, когда заходит речь о Шерлоке Холмсе. Но хоть мне было приятно, что Годфри также питает к этому господину некоторую враждебность, я не могла допустить, чтобы мистера Холмса несправедливо обвиняли.

– Это скрипка Ирен, – пояснила я. – Все эти годы она пролежала на самом дне старого сундука. Ирен просто показала ее мистеру Холмсу, который отличается эрудицией по части всяких незначительных деталей. Он сразу же заявил, что это редкий и ценный инструмент работы Гварнери.

– Она прилично сто́ит? – спросил Годфри.

– Полагаю, вещь очень дорогая – когда ее отреставрируют.

Адвокат перевел взгляд на жену:

– Причина молчания Ирен не в этом. Она обожает находить утраченные сокровища. В этом отношении она совсем как девятилетняя девочка. Нет, она бы сейчас бренчала на рояле бравурные мазурки, а не сидела с отсутствующим видом над телеграммой от Нелли Блай. – Он приблизился к супруге. – Я должен прочесть послание.

Она тут же убрала телеграмму подальше от мужа, но, в отличие от него, сделала это не игриво. В ее жесте было неосознанное желание что-то утаить.

– Ирен! – одернула я подругу.

Я ничего не могла с собой поделать. Хотя мне выпало служить гувернанткой всего пару лет, работа наложила на меня свой отпечаток. Сейчас моя подруга и наставница вела себя точно капризный ребенок. Правда, как бывшая оперная дива она обладала известным темпераментом, но сейчас она вовсе не демонстрировала свою пылкую натуру. Налицо был шок, который внушал мне беспокойство.

Годфри переглянулся со мной, затем понизил голос и произнес ласково:

– Дорогая, мы же не сможем тебе помочь, если ты не поделишься содержанием телеграммы, которая так тебя расстроила. Пожалуйста.

Это был голос разума во плоти. Надо сказать, что, выступая в суде, Годфри всегда был самым привлекательным представителем голоса разума во всем Темпле[16]. Услышав его, Ирен наконец стряхнула с себя странную отрешенность.

– О, – сказала она, массируя висок, – похоже, эта неугомонная Пинк замышляет очередную каверзу. – С печальной улыбкой она протянула депешу мужу. – Прости меня, но содержание столь абсурдно, что заставило бы онеметь даже Казанову.

Годфри молча поднес телеграмму к шарообразной лампе из матового стекла и начал читать.

Он не произнес ни слова. Да, теперь уже он стоял нахмурившись, снова и снова перечитывая несколько строк послания.

Два таких блестящих взрослых человека вели себя словно глупые школьники. Я решительно подошла к Годфри и, схватив несносную бумагу, прочла ее. Потом перечитала. И уставилась на эти напечатанные слова. Вот так я когда-то не могла оторвать взгляда от собственной работы в бытность мою одной из первых машинисток в Лондоне.

Итак, что же сказать?

Что-нибудь.

Кто-то же должен.

И это буду я.

– Ирен, в телеграмме сказано, что Пинк считает, будто кто-то пытается убить твою мать. В самом деле, новость шокирующая. Но если кто и способен справиться с такой ужасной ситуацией, так это бывшая сыщица из агентства Пинкертона, то есть ты.

– Кто же еще, Нелл? Но все дело в том, что у меня нет никакой матери. Я никогда не знала свою мать – собираются ее убить или нет.

– Ох, Ирен, я тебя умоляю! – возмущенно воскликнула я. – У всех есть мать.

– У тебя ее нет.

– Но была ведь. Умерла при родах, когда я появилась на свет.

– А у меня нет матери, – заявила Ирен с воодушевлением. Она словно бы вышла из транса, вызванного гипнотизером, выступающим на сцене. – И никогда не было. И я не намерена заводить ее теперь.

– В подобном деле твои желания и намерения не имеют отношения к фактам, – вмешался Годфри.

– Пусть я сейчас не под присягой, – возразила примадонна, – но говорю чистую правду. У меня нет матери.

– Ну полно тебе, Ирен! – Теперь адвокат расхаживал по гостиной, как в зале суда. – Ты же не станешь утверждать, что была рождена, как Афина, греческая богиня мудрости и войны, в результате мигрени у Зевса, ее отца! Правда, я могу вообразить, какой головной болью ты стала бы для того, кто окажется настолько безрассуден, чтобы произвести тебя на свет! Ты удивительная женщина, и я согласен, что мудрость и военное искусство тебе не чужды. Но это уж слишком!

Я не могла удержаться, чтобы не внести свою лепту:

– Даже не знаю, Годфри. Я вполне могу себе представить, как Ирен становится головной болью царя богов. Мне доподлинно известно, что она вызвала мигрень у парочки современных монархов.

– Очень остроумно, Нелл, – ироническим тоном заметила подруга. – Если ты знаешь древнегреческую мифологию, то тебе должно быть известно, что Ирена – богиня мира. Признаюсь, мне бы хотелось мирно разрешить этот вопрос. Даже те, кто заявляет, что у них есть мать, возможно, помнят ее не очень хорошо. Ты сам едва ли знал свою мать, – обратилась она к Годфри.

– Да. Я был… – он взглянул на меня и после паузы закончил: —…незаконнорожденным.

Я поперхнулась, и Казанова блестяще передразнил меня.

– Но я точно знаю, кто моя мать, – сказал Годфри и поспешно добавил: – Хотя насчет отца мне стало ясно позже.

– Вот как? – сказала Ирен.

Я была поражена, сообразив, что они никогда не обсуждали эту тему между собой. Хотя я, можно сказать, являлась членом их семьи, мне не следовало присутствовать при столь болезненных и сугубо личных откровениях.

Я наклонилась, чтобы подобрать упавшие пяльцы, и уже хотела ретироваться, как вдруг снова заговорил Годфри:

– Как интересно! Ни один из нас троих с раннего возраста не знал материнской заботы.

Он взглянул на меня, я – на Ирен, которая, в свою очередь, пристально посмотрела на мужа. Затем подруга перевела взгляд на меня.

– Мать Нелл умерла, – наконец выговорила она. – Наверное, ты видела ее фотографию или дагерротип?

Я кивнула.

– И у нее был отец, – продолжала примадонна. – У тебя, Годфри, была мать, которая, очевидно, всю жизнь страдала от сплетен вокруг своего имени. Но тебя все же воспитывали и платили за твое образование. И у тебя даже был отец, пусть ты и презирал за то, как он поступил с твоей матерью. Правда, его ты тоже толком не знал.

– Приблизительно так, – согласился он. – Я не стану сейчас вдаваться в детали, потому что мое прошлое известно. Но твое всегда было загадкой, с самой первой нашей встречи.

– Потому что я никогда не видела ни отца, ни матери! Я не знаю их имен, у меня нет фотографий. Никакой памяти. – Она взвесила на руке листок бумаги, словно тот был сделан из свинца. – Такого просто не может быть. Я не в состоянии даже представить, зачем Пинк делает столь абсурдное заявление. Или ее ввели в заблуждение?

– А если нет? – не сдержалась я. – Ведь речь об убийстве…

– С какой стати убивать женщину, которая не существует? – Примадонна так энергично пожала плечами, что чуть не разорвала телеграмму пополам. – И что мне за дело, если кому-то вздумалось кого-то убить?

Мы с Годфри обменялись взглядами. Подобная черствость была не в характере Ирен.

Внезапно она села за рояль и взяла мощный аккорд, режущий ухо.

– Это обман, – заключила она. – Или заблуждение. Пусть мисс Нелли Блай разбирается со своими подозрениями, а я в этом не участвую.

Годфри бросил злополучную телеграмму на мой столик.

– Ты совершенно права, дорогая. Никогда нельзя доверять тому, что взбредет в голову американским репортерам.

Ирен рассмеялась, взглянув на мужа через плечо, и заиграла прелестный венский вальс.

Это было одно из творений Штрауса, и перед ним невозможно было устоять. Казанова кивал в такт музыке своей пестрой головой и раскачивался из стороны в сторону. Люцифер ритмично помахивал хвостом, который походил сейчас на пушистый черный метроном.

Неожиданно Годфри отвесил мне поклон и увлек в вальсе. Когда мы добрались до порога холла, адвокат снова поклонился и покинул меня. Через минуту он уже взбегал вверх по лестнице, развязывая галстук и насвистывая в такт мелодии вальса.

Я стояла в дверях, и у меня кружилась голова от столь причудливого поворота событий.

Венский вальс. Я никогда не была в Вене, а Ирен и Годфри были. После нашего второго приключения в Праге они отослали меня на поезде домой, в Париж, а сами отбыли в Вену. Они собирались провести там второй медовый месяц.

Непрерывная волнующая мелодия Штрауса все лилась, а моя память кружилась в вальсе, возвращаясь к тому долгому путешествию в поезде почти через всю Европу. Тогда у меня неожиданно появился попутчик – наряженный в причудливый казачий костюм джентльмен. Квентин Стенхоуп. Пять дней полного уединения в купе. Истории, а не вальсы. Мгновения, а не годы.

А теперь… Я вспомнила об участии Квентина в недавних событиях – в спасательной экспедиции, в ходе которой нас с Годфри вызволили из рук преступников в богом забытой глухой Трансильвании. Тогда Квентин, надежный союзник Ирен, помог найти и спасти ее мужа и лучшую подругу. И конечно, им всем запудрила мозги эта американская выскочка, Нелли Блай!

Квентин, похоже, водил тесную дружбу с юной нахалкой, которая отказалась от собственного имени Элизабет Джейн Кокрейн, предпочтя ему детское прозвище Пинк или свой репортерский псевдоним!

И теперь эта противная девица хочет затащить Ирен обратно, в ее родную страну. И все из-за воображаемой опасности, якобы грозящей матери примадонны, которую та никогда не знала.

Нелли Блай.

Нахальная и бессовестная. Да, она обладает всеми качествами, которых не должно быть у порядочной женщины. И тем не менее она завладела сердцами тех, кто мне дорог.

Ирен сидела за роялем с беззаботной миной. Но меня не проведешь! Сегодня на нее свалился целый воз проблем. Виной тому – детектив с Бейкер-стрит и телеграмма от девицы из Нью-Йорка.

Мы не можем этого допустить, Годфри и я. Не для того мы так отчаянно сражались, стремясь выжить в немыслимых условиях, чтобы уступить наших любимых наглым красавчикам (справедливости ради, Нелли Блай довольно хороша собой, а вот Шерлок Холмс – ничуть).

Годфри должен знать, что делать. Он уже вернул Ирен в ее счастливое недавнее прошлое – насколько я понимаю, к событиям их второго медового месяца в Вене. А меня – к тому, что случилось и не случилось во время моего пятидневного уединения с Квентином в купе поезда, следующего из Праги в Париж.

Совсем недавно мы с Годфри были товарищами по заключению, а теперь станем и товарищами по заговору. Мы не позволим той, кого мы любим, поддаться чуждому влиянию!

Тем… кого мы любим.

Люцифер атаковал клубок мулине и заставил его сдаться, прижав к каминной решетке.

Вот именно, мой хвостатый друг! Будет сражаться зубами и когтями до победного конца.

Глава третья

Заграничная миссия

Прелестная английская девушка, в поведении которой нет ничего вызывающего, а в характере – ничего мужского.

Миссис Линн Линтон (1868)

– Она в эту ночь глаз не сомкнула.

Голос Годфри на следующее утро прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула. Я гуляла по саду, время от времени угощая мангуста Мессалину виноградом, уже слегка засохшим в клетке Казановы.

Зловредная птица между тем наслаждалась солнцем позднего лета, переходя с одной садовой жердочки на другую. Их сделал для Казановы Андре, наш кучер, а по совместительству – и главным образом – плотник. Яркое оперение попугая выделялась на фоне увядающей флоры осеннего сада. Казанова был привязан за лапку длинным кожаным ремешком, так что он мог делать что угодно, но только не улетать.

– Голову с плеч долой! – предложил он, начав бить крыльями всех цветов радуги по воздуху. При этом он смешал отрывки из «Королевских жен, королевских судеб», которые разучивала Ирен, с фрагментами из «Алисы в Стране чудес», которые я недавно читала вслух.

Годфри уселся рядом со мной и бросил взгляд на пяльцы у меня в руках. Я перестала вышивать. В прошлую ночь я тоже глаз не сомкнула.

– Нелл. – Вот и все, что он сказал.

– Ты во власти дум. – Я была в этом уверена, поскольку когда-то служила у него машинисткой.

– Увы, да. Я много думаю и к тому же занимаюсь еще более трудным делом: пытаюсь выяснить, о чем размышляет Ирен.

– Мне казалось, мужья и жены абсолютно откровенны друг с другом.

Годфри рассмеялся так весело, что Казанова тщетно попытался его передразнить.

– Нет, Нелл. Они должны быть абсолютно честны друг с другом, но откровенность – совсем другое дело.

– Не вижу разницы, – насупилась я.

– Это потому что ты не замужем. Некоторые вопросы лучше обходить стороной, и тайна загадочного происхождения Ирен из их числа. Она очень скрытна на этот счет. Безумная телеграмма Пинк в сочетании с тем, что Ирен обнаружила скрипку, принадлежавшую ее бывшему учителю вокала, потревожила осиное гнездо ее противоречивых желаний. Она пытается это скрыть, но мне тяжело видеть, как разрывается ее душа.

– Мне показалось, Ирен довольно легкомысленно отнеслась к этому делу. Ей совершенно не нужна мать – ни живая, ни мертвая.

– То, о чему люди отзываются особенно легкомысленно, зачастую гложет их больше всего. Я понял это в суде. А Ирен умеет мастерски притворяться, изображая эмоции, которые на самом деле не испытывает. Думаю, когда-то притворство служило ей единственной защитой.

– Ты хочешь сказать – до того, как она познакомилась с тобой?

– До того, как я ее узнал и полюбил.

– И даже до того, как я с ней познакомилась?

– Да, до того.

Я предалась размышлениям. Казалось, мы знакомы с Ирен целую вечность, но поселились вместе мы только в восемьдесят первом году. Восемь лет назад. Наша дружба была такой крепкой, что вскоре после того, как Ирен и Годфри поженились и переехали во Францию, они пригласили меня погостить. И кончилось тем, что я осталась с ними. Этому не помешало то, что я знала Годфри до того, как с ним познакомилась Ирен: я служила машинисткой в Темпле. Казалось вполне естественным, чтобы одинокая старая дева вроде меня поселилась вместе с ними в коттедже в Нёйи. Несмотря на публичные роли, которые порой приходится играть адвокату и оперной певице, Годфри и Ирен оберегали свою личную жизнь. Я редко становилась свидетелем семейных сцен. Они вели себя как исключительно умные родители, позволяя мне проявлять собственную волю. Годфри был мне как брат, и я чувствовала себя рядом с ним и Ирен в полной безопасности. Вот почему меня огорчало все, что могло нарушить наш покой.

– Ты говорил, что много думал, – напомнила я Годфри.

– Да! Я думал о том, что вам с Ирен следует отправиться в Нью-Йорк и выяснить, что замышляет Нелли Блай.

– В Нью-Йорк? Ирен? И мне?!

– Я отвечаю «да» на все три вопроса.

– Ты в самом деле считаешь, что это хорошая идея?

– Просто я нахожу ее абсолютно неизбежной и потому советую вам обеим поторопиться, прежде чем вас вынудят внешние обстоятельства.

– Не так уж это неизбежно, Годфри. Ты же слышал, что сказала Ирен. Она не хочет ехать.

Он печально улыбнулся:

– Она поедет. И, боюсь, поездка ей необходима, даже если она в этом не признается. Старая скрипка пробудила воспоминания и чувства, к которым Ирен сейчас не готова.

– Почему сейчас? – спросила я.

– Из-за нас. Сейчас она в безопасности, Нелл. Она может на нас положиться и знает, что мы за нее постоим, – так же, как мы можем положиться на нее. Быть может, тот старый маэстро в какой-то степени заменял Ирен отца, и теперь ей нужно убедиться, не живет ли где-то в Америке мать, которой она не знала.

– С какой стати ей в таком возрасте нужна новоиспеченная мать? – проворчала я, бросая Месси еще одну виноградину.

Умный маленький зверек схватил лакомство передними лапками, выпрямившись на задних. В повадках Мессалины было что-то кошачье, но она была далеко не так ленива, как Люцифер.

– Ты же знаешь Ирен. В чем ее величайшая сила и величайшая слабость?

На этот раз мне пришлось согласиться:

– Она не может игнорировать вопрос, оставшийся без ответа. Ее манят тайны. И, подобно большинству людей, которые считают, что способны разрешить любую загадку в мире, ей очень нравится быть загадочной. Меня изумляет противоречивость человеческой натуры, и Ирен она тоже присуща. Но тем не менее, Годфри, если и существует тайна, которой она ни в коем случае не хочет заниматься (а я знаю ее дольше тебя и гораздо лучше), то это вопрос ее происхождения. Ее биография, ее прошлое. Я думаю, даже Шерлоку Холмсу не удалось бы сделать верный вывод на этот счет, хотя… Мне бы в самом деле хотелось посмотреть, как он попытается это сделать.

Мне впервые пришла в голову такая идея, и я провела несколько счастливых секунд, воображая конфронтацию подобного рода.

– Ты на один день опоздала со своим желанием, Нелл, – заметил Годфри. Его голос прозвучал довольно резко, и я догадалась, что ему не очень-то по душе визит мистера Холмса. В отличие от Ирен, он не склонен был недооценивать врожденную способность супруги пленять даже тех, кто сопротивлялся ее чарам.

– Он был слишком поглощен этой старой растрескавшейся скрипкой, – сказала я.

– Судя по твоему тону, тебе она не нравится.

– Мне не нравится все, что может навести мостик между двумя людьми, которые являются тайными противниками. Особенно если один из них – Ирен.

– Значит, ты понимаешь, что должна поехать с ней? Ты – щит, который может понадобиться ей больше, чем когда-либо, если действительно придется искать мать Ирен.

– Годфри, ты так говоришь, словно она изменила свое мнение и решила ответить на наглый вызов Нелли Блай. Воля Ирен подобна океанскому лайнеру, который не свернет с пути из-за какого-то нахального катерка.

Адвокат расхохотался так громко, что Казанова начал вопить, хлопая крыльями, а Мессалина удрала в кусты рододендрона. Зверушка была храброй с кобрами, но ее раздражал шум, издаваемый людьми.

– Нелли Блай не одобрила бы твое сравнение, Нелл, – заметил Годфри, когда вновь обрел дар речи. – Но мне оно нравится. Как бы мне хотелось быть там, когда эти двое снова встретятся на территории Пинк. – Он посерьезнел. – Но дела в Баварии слишком срочные, так что они не могут ждать.

– Так же плохо, как было в последнее время в Богемии?

– Хуже. Я не могу сказать больше, но эти маленькие так называемые сказочные королевства порождают больше интриг, чем Сара Бернар.

При упоминании этой особы, которая была мне в высшей степени неприятна, я мысленно взъерошила перья не хуже Казановы. Но Годфри лишь вскользь упомянул о дружбе Ирен с ужасной актрисой.

– По крайней мере, Ирен не питает глубокой нежности к Пинк, – добавил он, – так что будет скептически настроена.

– Не настолько скептически, как я.

– Кому же ее не любить, как не тебе? – Его губы сложились под аккуратно подстриженными усами в заговорщицкую усмешку. – Тебя никому не удастся провести, и поэтому ты должна сопровождать Ирен в поездке в Америку. Боюсь, там ей придется столкнуться с вещами, которые могут пагубно сказаться на ее умении судить здраво.

– Здравомыслие – мой конек, это верно, Годфри. Полагаю, я могу пожертвовать домашним комфортом и душевным спокойствием, дабы сопровождать подругу еще в одном безрассудном приключении.

– Знаешь, Нелл, я был уверен, что ты именно так взглянешь на вещи. – У адвоката был довольный вид.

– Нас объединяет то, что мы оба желаем Ирен только добра.

– Действительно. И она желает нам только добра. Я верю, что смогу убедить ее отправиться в поездку. Ведь она не обретет покой, пока не решит этот вопрос. Она сама призналась мне в этом сегодня ночью – правда, весьма неохотно. – Он вздохнул и посмотрел на увядающую сирень. – Как жаль, что я не могу поехать с вами! Мне в самом деле хотелось бы увидеть Америку. Может быть, в другой раз.

– Я от души надеюсь, Годфри, что другого раза не будет! Мы уладим там этот досадный и необычный вопрос, и в дальнейшем не будет необходимости ступать на землю этого нецивилизованного континента.

– Так же мы и с Богемией распрощались – в третий и последний раз.

– Вот именно.

Годфри наклонился и бросил виноградину в сторону кустов, где пряталась Мессалина. Ее темное гибкое тело метнулось сквозь листву, и она схватила угощение.

– Надеюсь, нам повезет и мы распрощаемся со всеми проблемами.

Когда адвокат вернулся в дом, Месси подошла ко мне, как делала всегда, если мы оставались одни. Ее ясные глаза наблюдали за мной. Она ждала, что я снова угощу ее виноградом или поглажу по головке. Казанова тоже подобрался по жердочке поближе ко мне. Наклонив голову, он так же бдительно следил за мной, как Месси.

Люцифера не было видно, и это предвещало очередную каверзу.

– Ну что же, – сказала я. Питомцы дружно повернули головы на звук моего голоса. – В том, что Нортоны сменили курс относительно Америки, есть нечто таинственное, о чем мне не говорят. Наверное, именно так поступают люди, состоящие в браке: принимают загадочные решения за закрытыми дверями. Возможно, Ирен с Годфри решили, что океанское путешествие принесет мне пользу после ужасных событий прошлой весны. Вы справитесь без меня несколько недель, мои маленькие друзья?

Разумеется, попугай и мангуст не ответили, но при этом не сводили с меня глаз. Я подумала, что буду скучать по ним, даже если они не будут скучать по мне.

В эту минуту я почувствовала на себе еще чей-то взгляд. Повернувшись, я увидела Ирен, застывшую на крыльце. Она наблюдала за мной и моим зверинцем. Интересно, многое ли она услышала из моего монолога, обращенного к попугаю и мангусту?

Я покраснела, пытаясь вспомнить, какой вздор болтала. И тут заговорила Ирен:

– Пожалуй, я все-таки должна поехать. Годфри говорит, что ты согласилась сопровождать меня.

– Да, конечно, если ты непременно должна ехать. Уверена?

– Мне не хочется, но боюсь, что буду сожалеть, если не поеду. Я не допущу, чтобы мою биографию истолковывали такие бойкие репортеры, как Нелли Блай. Считай это самозащитой, Нелл.

– Я считаю, что самозащита, когда речь идет о Пинк, не только необходимое, но и мудрое решение.

– Тогда у нас обеих есть причины поехать в Америку и остановить мисс Блай, прежде чем она успеет причинить нам вред.

– Мое дело, наверное, проиграно, – вздохнула я, – но твое еще можно выиграть.

Примадонна подошла ко мне и взяла под руку:

– Ничего еще не проиграно, если мы этого не позволим.

– Хватит болтать! – рявкнул Казанова нам в ухо, подобравшись совсем близко.

Ирен улыбнулась птице:

– Хороший совет. Пора действовать. Как жаль, что мы не можем взять попугая с собой в Америку! Он придал бы нашему путешествию пиратский оттенок. Мне всегда хотелось носить повязку на глазу.

– Повязка на глазу! Ну нет! Достаточно того, что ты куришь!

– Мы сможем обсудить мои дурные привычки на борту судна, – ответила Ирен, увлекая меня в дом. – Недели на море вполне хватит, чтобы решить этот вопрос.

Глава четвертая

Визиты

– Покажите-ка, – сказал Холмс. – Гм! Родилась в Нью-Джерси в 1858 году. Контральто, гм… «Ла Скала», так-так!.. Примадонна Императорской оперы в Варшаве… Покинула сцену, ха!

Шерлок Холмс (Артур Конан Дойл. Скандал в Богемии)

Из записок доктора Джона Уотсона

– Там ждут какие-то джентльмены, – сообщила миссис Хадсон, впуская меня в прихожую квартиры на Бейкер-стрит.

– Холмс предполагал вернуться к этому времени из своих континентальных странствий.

– Он и вернулся, доктор, но сейчас его нет: какие-то дела в городе. Если хотите, можете подождать в моей гостиной.

– Нет, я сомневаюсь, что это в этом есть необходимость. По какому бы делу они ни пришли, я смогу оборонять форт, как говорят в Америке.

С этими словами я начал подниматься по лестнице. Я был уверен, что Холмс не будет против того, чтобы я занимал клиентов до его возвращения.

– Кстати, доктор Уотсон!

Остановившись, я оглянулся:

– Да, миссис Хадсон?

– Один из них… довольно яркий.

Слегка заинтригованный, я добрался до верхней площадки лестницы и постучал в дверь: мне не хотелось застать посетителей Холмса врасплох. Правда, когда-то это был и мой дом.

Мне открыл высокий мужчина с большой рыжей бородой, безупречно подстриженной.

Рыжий. Не это ли подразумевала миссис Хадсон под словом «яркий»?

– Я доктор Уотсон, друг мистера Холмса. Поскольку я тоже намеревался нанести ему визит сегодня вечером, то, наверное, могу подождать его вместе с вами. Мне часто случалось помогать ему в расследованиях, и, возможно, он снова подключит меня к какому-то делу.

– Очень приятно с вами познакомиться, доктор Уотсон, – сказал рыжебородый, крепко пожав мне руку. – Конечно, заходите. Мы рады любому другу мистера Холмса.

– Но у нас нет никакого «дела», – донесся до меня голос из глубины комнаты. Интонация была насмешливой, и говоривший растягивал слова. – Это придает нам определенную ценность. Скажем, как проба – фамильному серебру.

Я переступил через знакомый порог, и моим глазам представилось зрелище столь экзотическое, что я никогда не видел ничего подобного в этих комнатах.

Как и Рыжая Борода, «яркий» джентльмен миссис Хадсон был ростом выше шести футов. У него было длинное, чисто выбритое лицо; волнистые каштановые волосы, разделенные посредине, свисали, как уши спаниеля.

На госте были светлые брюки, жилет из вельветина оливкового цвета и фиолетовый галстук. Хотя он был относительно молод, у него уже намечалось брюшко, которое не скрадывал даже броский наряд.

– Привратник, открывший вам дверь, – продолжал он, – Брэм Стокер, известный театральный импресарио и начинающий писатель. Я – Оскар Уайльд, драматург и будущая знаменитость. А какова ваша специализация, доктор?

– У меня ее нет. Я врач общей практики.

– И тем не менее вы с мистером Холмсом занимаетесь «делами».

– Можно сказать и так.

– А позвольте спросить, кто этот меткий стрелок, столь патриотически настроенный?

Сначала его вопрос поставил меня в тупик, но потом я заметил буквы «V. R.»[17], которые гений дедукции изобразил пулями на стене гостиной.

– Холмс, – ответил я.

– Я аплодирую его почерку и любви к королеве, но неужели квартирная хозяйка, соседи и лошади на улице не попадали в обморок от страха?

– Меня в это время здесь не было, но я думаю, что он проделал это очень быстро. Ведь цель данного упражнения заключается в скорости.

Брэм Стокер восторженно рассмеялся:

– Это можно было бы вставить в пьесу! Чудесная получилась бы сцена! Непременно одолжу идею для какой-нибудь постановки.

– Наверное, моему другу было скучно.

Теперь засмеялся Оскар Уайльд, и смех его был не таким добродушным, как у Стокера.

– Я никогда не думал о таком забавном средстве от скуки. Нужно попробовать, когда в комнате будут мои критики.

– Но их же так много, Оскар, – благодушно заметил Стокер.

– Ты прав. У меня закончатся пули, и придется использовать булавки для галстука. Однако не будем церемониться, когда есть кресла, в которые можно сесть.

После этого предложения Стокер опустился в плетеное кресло с подушками, оставив Уайльду кресло Холмса, обитое бархатом. Я занял свое обычное место слева от камина. В разговоре возникла неловкая пауза.

Разумеется, я знал, кем были эти двое, но понятия не имел, по какому поводу они собираются консультироваться с Холмсом.

Я позволил себе спросить об этом.

– Консультироваться с Холмсом? – переспросил Стокер, моргая ресницами бледно-морковного цвета. – Да мы и не думали.

– Все как раз наоборот, – сказал Уайльд, скрестив ноги (при этом обнаружились шелковые носки оливкового цвета). – На самом деле это Холмс консультируется с нами.

– Вот как? – Вежливость не позволила мне пускаться в дальнейшие расспросы, но я не мог поверить гостям.

Холмс был из тех, кто никогда не распространяется относительно своих дел. Я очень гордился тем, что за наше долгое знакомство мне удалось завоевать его доверие. Между тем надменные манеры Уайльда производили довольно неприятное впечатление. Возможно, сам он этого не сознавал. Поэт обвел взглядом комнату, и мне вспомнилось, что он редактирует какой-то журнал, посвященный моде, интерьеру и тому подобным вопросам.

– Вижу, у нас с Холмсом есть общий друг, – сообщил Уайльд.

Я бросил взгляд на портрет генерала Гордона на стене. Это был мой единственный вклад в убранство гостиной.

– Генерал? – удивленно спросил я. Генерала Гордона не было в живых, и в любом случае сомнительно, что Уайльд когда-нибудь встречался с этим героем войны. Лично я не был с ним знаком, хоть и служил в Афганистане.

– Дива, – с улыбкой пояснил Уайльд.

И тут я вспомнил о фотографии покойной Ирен Адлер, которую Холмс держал на каминной полке вместе с персидской туфлей, наполненной табаком для трубки, и последними письмами, приколотыми перочинным ножом.

– Чудесная фотография, – искренне восхитился Стокер. – Самая красивая женщина, какую мне доводилось видеть. Приношу извинения Эллен Терри, моей жене Флоренс, которой ты тоже восхищаешься, Оскар, и твоей жене Констанс.

– Да, красивая, – согласился я и как раз собрался сообщить, что ее нет в живых, когда открылась дверь и на пороге появился Холмс. Он был одет, как всегда, когда бывал в Лондоне: визитка и цилиндр.

Холмс сразу же снял головной убор и приветствовал собравшихся сдержанной улыбкой.

– Уотсон! Очень хорошо, что вы прибыли как раз вовремя, чтобы занять моих гостей.

Поскольку мне так не показалось, я поднялся:

– Пойду узнаю, не собирается ли миссис Хадсон чем-нибудь нас попотчевать.

– Превосходная идея, Уотсон. Я прибыл сегодня утром из Парижа поездом, расписание которого согласовано с рейсами пароходов, и мне не мешает подкрепиться. Джентльмены?

Оба гостя с улыбкой покачали головой.

– Нет, – ответил Стокер. – Мы оба нужны в театре и заскочили на минутку, прежде чем туда отправиться.

– Тогда мы с Уотсоном устроим пикник. Да, дружище? Сходите к миссис Хадсон и посмотрите, нет ли у нее чего-нибудь вкусного. Она просто гений импровизированных трапез, что весьма ценно при моей работе.

Я чувствовал себя ребенком, которого отправляют спать как раз в ту минуту, когда взрослые начинают обсуждать самое интересное. Но безропотно удалился, надеясь, что Холмс расскажет мне позже о причине этого странного визита.

Миссис Хадсон, наша домоправительница, была стряпухой из тех, кто обожает быть на высоте положения. Она тут же принялась с наслаждением планировать вкусный ужин, и я покинул ее, не сомневаясь, что трапеза компенсирует мое выдворение из комнаты.

Я снова поднялся по лестнице, гадая, радушно ли меня встретят.

Оба гостя стояли, по-видимому собираясь откланяться.

– Перед тем как доктор Уотсон отправился распорядиться насчет ужина, – заметил Уайльд, – мы как раз говорили об этой фотографии Ирен Адлер. Какое удивительное сходство! Мне бы следовало еще несколько лет назад сочинить оду в ее честь. Эта женщина подобна драгоценной скрипке Страдивари, не так ли, Холмс?

– Это Уотсон эксперт по части прекрасного пола, – поспешно ответил детектив. – Мне же нельзя затуманивать разум подобной красотой. Вообще-то я нахожу, что женщины в целом умны, но ненадежны.

– Ненадежность – их самое очаровательное свойство, мой дорогой Холмс, – возразил Уайльд. – Надежность сильно перехваливают. Разве можно попросить ветер, чтобы он подул ровно в четыре минуты пятого? Итак, доктор Уотсон, – сказал поэт, повернувшись ко мне с легкой улыбкой, – вы склоняетесь вместе со всеми мужчинами перед божественной красотой восхитительной примадонны?

– Несомненно, она очень хороша, но… – Я снова собрался указать на то, что она мертва.

– Никаких «но», Уотсон! – перебил меня Холмс. – Уайльд нынче главный ценитель красоты. Вы должны быть польщены, что он интересуется вашим мнением. Как жаль, что вы не можете остаться, – обратился сыщик к посетителям. – У меня есть довольно неплохой кларет, но, увы, театральный занавес не станет никого ждать. Я слышал, что вы начали писать художественную прозу, Стокер. Знаете, мой друг Уотсон достиг некоторого успеха на этом поприще.

– В самом деле? – В голосе Уайльда прозвучало такое изумление, что я счел необходимым немедленно заступиться за свои литературные потуги.

– Это не совсем художественная проза, – пояснил я. – Мне хотелось описать некоторые из наиболее интересных дел Холмса. Разумеется, изменив имена и названия мест.

– Ни в коем случае! – горячо возразил Уайльд. – Мой дорогой доктор, подлинные имена и названия мест – это именно то, что приносит успех литературному произведению. Итак, что же вы написали – или, что не менее важно, опубликовали?

– В «Рождественском ежегоднике Битона» был напечатан «Этюд в багровых тонах», который в прошлом году вышел отдельной книгой.

– В названии есть намек на искусство, который мне нравится, а «багровый» – восхитительно зловещее слово. В этом романе есть убийство?

– Да, и бесчинства мормонов на американском Западе, и поиски преступников в Европе с целью мщения. На осуществление мести ушли долгие годы, но наконец негодяи были найдены мертвыми в Лондоне.

– Мормоны! Убийство! Месть! Трупы в Лондоне! Боже мой! А в придачу еще и американский Запад, который я нашел совершенно очаровательным, когда выступал там с лекциями. В данное время я являюсь редактором «Женского мира». Если вы хотите, чтобы я взглянул на ваши произведения редакторским глазом, буду счастлив вас проконсультировать. Я всегда рад поощрить соперников: ведь тогда у моих постоянных критиков будет больше мишеней. – Он томно указал пальцем на стену и изобразил в воздухе буквы. – «П. У.». Либо «Превосходные Устрицы», либо «Победоносный Уайльд». Пошли, Стокер, посмотрим, что хорошего в Бифштексном клубе. Я задумал пару пьес. В одной из них фигурирует весьма серьезный, но несчастный субъект: когда он был младенцем, его нашли в саквояже на вокзале Виктория[18]. Потерянные младенцы! Притом, возможно, незаконнорожденные! Вероломство в камере хранения на вокзале Виктория! Может быть, в один прекрасный день я прославлюсь, как и доктор Уотсон с его сенсационной прозой. А пока что до свидания.

Распрощавшись, оба посетителя покинули наши комнаты (теперь целиком принадлежавшие Холмсу) и, беседуя, начали спускаться по лестнице.

– Театральный народ, – прокомментировал я.

Меня удивило приподнятое настроение Холмса. Он уже открывал бутылку кларета и наполнял два стакана.

– Разве не странно, что они не знают о смерти Ирен? – спросил я.

– Странно? Вовсе нет. Ведь они живут и работают в театре, где все возможно.

– Зачем вы… консультировались с ними?

– Консультировался?

– Так они сказали.

– Вот как? Вам же известно, Уотсон, что иногда мои расследования связаны с самыми высокопоставленными особами королевства и с самыми важными вопросами, касающимися будущего империи.

– Да, действительно. Была ли ваша последняя увеселительная поездка в Европу также связана с какой-нибудь высокопоставленной особой?

– Именно. Возможно, вскоре мне придется отправиться по тому же делу еще в одно место.

– А эти два джентльмена?..

– Знают всех и все обо всех. Больше я ничего не могу сказать. А ведь совсем неплохо, что Уайльд вызвался взглянуть на вашу работу. Я бы последовал его советам.

– Он писатель, влиятельный в данное время, не так ли? Но редактор «Женского мира»… Не уверен, что наши литературные вкусы совпадают.

– Вздор, дружище! – махнул рукой Холмс. – Скажу без ложной скромности, что мои расследования, изложенные вами должным образом, будут весьма занимательным чтением.

– У меня есть еще одна рукопись, которую я озаглавил «Скандал в Богемии».

– Вы уже хвастались этим неудачным названием. Я советую вам быть более дальновидным. В том расследовании было, как говорится, «много шума из ничего». Оно не увенчало меня славой, так как леди ускользнула.

– Но ведь она мертва, – вынужден был напомнить я. – Погибла в ужасной железнодорожной катастрофе в Альпах, когда сбежала из Лондона вместе со своим новоиспеченным супругом. Вряд ли она теперь сможет возбудить против меня дело, если я обрисую ее историю в прозе.

– Искренне надеюсь, что нет. И тем не менее, Уотсон, я советую вам быть осмотрительнее с вашим вторым опусом. Быть может, он важнее первого: ведь литературный дебют должен быть подкреплен успехом следующего произведения. Как насчет сокровищ Агры? Там есть все, чего жаждет современный читатель: утраченные драгоценности, предательство, захватывающая погоня на реке, внезапная смерть и очаровательный романтический штрих. Я имею в виду ухаживание верного доктора за прелестной юной клиенткой детектива-консультанта, мисс Мэри Морстен, ныне миссис Джон Уотсон. Такого рода литература нравится публике.

– После вашей похвалы в адрес Мэри я удивлен, что детектив-консультант не стал соперником доктора, претендуя на ее руку.

– Ах, Уотсон, женитьба! Она не для меня. Могу сообщить вам следующее: самая привлекательная женщина, которую я когда-либо знал, была повешена за убийство трех маленьких детей. Она совершила это преступление с целью получить деньги по их страховке. Женщинам нельзя доверять до конца, даже лучшим из них.

– Я полагал, вы считаете Ирен Адлер самой привлекательной из всех. Разве не поэтому вы называете ее «Эта Женщина» и держите ее фотографию на каминной доске? Правда, вам, судя по всему, хотелось бы, чтобы все думали, будто это я ее самый пламенный поклонник. Возможно, ее смерть отняла у вас единственный шанс найти свою любовь.

– Боюсь, что так, Уотсон. Но у меня есть средство отвлечься.

Я знал, что он имеет в виду семипроцентный раствор кокаина. Холмс прибегает к этому средству, когда жизнь не подкидывает ему загадки, которыми он мог бы занять свой беспокойный ум. Упоминание о пагубном пристрастии друга опечалило меня. Ведь он почти что признал, что Ирен Адлер могла бы отвлечь его от вредного увлечения, если бы была жива и не вышла замуж за другого.

– У меня тоже есть свое средство отвлечься, – сказал я в надежде, что беседа о моих рассказах на какое-то время отвлечет сыщика от шприца. – Возможно, вы правы, Холмс, относительно дела о сокровищах Агры. Но произведение выйдет довольно длинным.

– Это как раз то, что надо! Чем больше, тем лучше.

В этот момент в дверь толкнулась плечом миссис Хадсон: руки у нее были заняты подносом с нашим поздним ужином.

Холмс открыл дверь и принял у домоправительницы тяжелый поднос:

– Какие кулинарные шедевры вы для нас приготовили, миссис Хадсон? Впрочем, лучше мы исследуем их сами. Спасибо вам и доброй ночи.

Проводив ее, сыщик склонился над подносом, потирая руки в предвкушении. Он снял салфетку, как фокусник на сцене, демонстрирующий кролика. И действительно, на блюде оказался «валлийский кролик»[19], мягкий и испускающий пар. Совершенно забыв об Уайльде, Стокере, покойной Ирен Адлер и Богемии, я воздал должное поистине королевскому угощению.

Отдал я должное и литературному совету Холмса. Действительно, длинное и кровавое произведение скорее найдет аудиторию, нежели королевские скандалы и оперные дивы в Восточной Европе.

Вероятно, мой друг был прав.

Глава пятая

Первое трансатлантическое путешествие

ДОРОГАЯ К. О.! Я ОТБЫВАЮ В НЬЮ-ЙОРК. СЛЕДИ ЗА МОИМИ ПУБЛИКАЦИЯМИ. БЛАЙ.

Прощальная записка коллеге в «Питтсбург диспатч», где, как считала Нелли Блай, ее работу недооценивали (1887)

Вскоре после того дня в мирном саду в Нёйи начался самый кошмарный период в моей жизни.

Я имею в виду атлантическое путешествие на пароходе. Это был лайнер с семью палубами, огромный, как собор, но далеко не такой устойчивый.

Впрочем, я мало что могу рассказать об этом путешествии, так как провела все время в нашей каюте, страдая от mal de mer[20]. Так называют французы мучительную, беспощадную болезнь, известную и мужчинам, и женщинам, и детям.

Разумеется, Ирен чувствовала себя как дома на бурной отеческой груди океана – точно так же, как на любых подмостках всего мира.

Она часто склонялась над моей койкой, как днем, так и ночью. Подруга приносила мне горячие бульоны и холодные компрессы, но ни то, ни другое не помогало.

По ночам она часто пела мне какие-то колыбельные без слов, убаюкивая измученные тело и душу. Я была зачарована этими звуками. Какое преступление, что преследование со стороны короля Богемии вынудило Ирен скрываться! Не опровергнув ошибочное сообщение о своей смерти, она отказалась от выступлений. Иногда мне казалось, что я слышу в ее голосе жалобный стон скрипки. Порой мои измученные глаза видели тень Шерлока Холмса, маячившую за спиной подруги. Случалось, мне мерещился старик с буйной гривой седых волос, который играл на скрипке, как цыганский скрипач в Трансильвании. Маэстро сделался зловещей фигурой, которая внушала мне страх. Разве не его инструмент, давно погребенный на дне сундука, оживил воспоминания Ирен? И в результате мы обе вынуждены предпринять это ужасное путешествие в ее прошлое! Может быть, нам еще придется очень сожалеть об этом. Во всяком случае, я уже сожалею!

– Бедная Нелл! Милая Нелл! – тихо мурлыкала Ирен, а потом бормотала самой себе: – Это моя вина! Мне следовало предусмотреть, как отзовется атлантическое путешествие на той, что пересекала только Ла-Манш, лежащий между Англией и континентом.

Я была слишком слаба, чтобы даже прикрыть веки в знак согласия. Успокаивающий голос подруги зачаровывал меня, уносил на волне памяти… Мне вспоминались собственные слабые попытки спеть колыбельную, когда мои воспитанницы болели и лежали в лихорадке. Хотя сейчас я страдала, как тюлень, выброшенный на берег, мне очень повезло: ведь моей сиделкой была известная примадонна!

Курить разрешалось только на палубе, так что даже ночью Ирен ненадолго покидала меня. Часто она расхаживала по каюте, считая, что я сплю. Обычно она так поступала только во время курения или в процессе решения какую-нибудь загадки. Однако теперь вместо табака Ирен подгоняли беспокойные мысли, и она снова начинала себя бранить:

– Это путешествие было безумием. Безумием! Нелл мучается, а я… Мое прошлое, мягко говоря, весьма пестрое, и оно непременно шокирует Нелл. Правда, я не могу припомнить и половины! Почему? Почему?! Я могу мгновенно выучить на иностранном языке либретто оперы, идущей четыре часа! Почему же собственное детство вспоминается мне в виде каких-то мимолетных картинок, и передо мной мелькают знакомые, но безымянные лица? И еще что-то… что-то ужасное… Кажется, я вот-вот вспомню – но прошлое тут же ускользает. Что же за тайна не дает мне покоя с тех пор, как я обнаружила скрипку и вспомнила о маэстро? Все, что было до Англии, расплывается, словно в окне с затуманенным стеклом. А все, что было после, ясно, как хрусталь! Почему?

Ее слова накатывали на меня, как океанские волны, вначале бурные, а потом затихающие на отмелях сознания.

Путешествие все длилось и длилось, и Ирен начала оживленно рассказывать мне о той части человечества, которая не подвержена морской болезни. Эти люди спокойно переносили бесконечную качку, при которой то падаешь в глубокие долины, то взлетаешь на крутые холмы из соленой воды. Почему-то подруга ожидала, что рассказ о том, как другие развлекаются на борту лайнера, должен меня подбодрить.

Днем она склонялась надо мной и с бодрым выражением лица развлекала историями о прогулках на палубе для леди и о своей несанкционированной экскурсии в бильярдную для джентльменов. Там она выиграла несколько партий и выкурила сигару. Да, Ирен осталась бы бесстрашной примадонной и в Ноевом ковчеге!

Я узнала о шезлонгах на палубе и о бризах, таких несносных, что они раздувают юбки дам, как паруса. (По словам подруги, наше быстроходное современное судно имело всего два флага и две черные дымовые трубы, выпускавшие темные облака.) На палубе пользовались популярностью игра в шаффлборд и некое развлечение под названием «Музыкальные стулья»[21], из-за чего я не горела желанием поскорее встать с койки.

Ирен тщательно избегала сообщать мне сведения о меню на пароходе. Она опорожняла мое помойное ведро с непринужденностью и грацией опереточной молочницы, за что я была ей очень благодарна.

– Меня попросили спеть, – сказала она мне однажды, пребывая в большом волнении. Не могу сказать, в какое время суток это происходило, так как для меня смешались день и ночь. – На празднике, который устраивает капитан. Он хорошо помнит, как во время предыдущего путешествия Буффало Билл[22] читал мысли. Только представь себе Буффало Билла в роли медиума! Это так забавно!

Я что-то мрачно пробурчала в ответ.

– Бедняжка Нелл! – Ирен села рядом, сверкая и переливаясь в своем вечернем туалете. Она положила холодный компресс на мой пылающий лоб. – Если бы мне только пришло в голову, что ты подвержена морской болезни, я бы никогда не позволила тебе поехать.

Мне опять пришлось пробормотать нечто непереводимое.

– Ты не способна проглотить даже чай с тостом. Ну что же, по крайней мере, ты сойдешь на берег с такой же тонкой талией, как у Нелли Блай!

И с этими словами она меня покинула. Я сразу же почувствовала себя гораздо лучше, представив себе Нелли Блай с ее осиной талией. Увы, скоро мне придется воочию увидеть эту наглую американку…

Что я могу сказать о том, как нас буксировали в Нью-Йоркскую бухту? Наш лайнер походил на дородную, почтенную матрону, которую куда-то тащит упрямый ребенок.

Продолжая тему буксиров, Ирен и была этим ребенком, уже взрослым, которую тайна ее матери тащила на буксире в страну, где она родилась, – и меня вместе с ней.

Какой оживленной была эта гавань! Там сновало множество пароходов и мелких суденышек. Были здесь и старомодные суда со сверкающими парусами, походившими на крылья чаек, и уродливые паромы, перевозившие эмигрантов на Эллис-Айленд[23]. Все они проплывали мимо огромного монумента, который Франция презентовала Америке всего несколько лет назад в ознаменование столетия независимости Соединенных Штатов. Бронзовая статуя Свободы высилась на пьедестале с высоко поднятым факелом в руке. Она была выше, чем Колосс Родосский – одно из семи чудес древнего мира. Гигантская фигура как нельзя лучше подходила этой нации выскочек.

Вокруг статуи все было чудовищных размеров, как сама Леди Свобода. Здания имели не пять этажей, как обычно, а неожиданно возносились на десять или даже двенадцать.

Я впервые сталкивалась с такой гордыней, как у этой метрополии.

Все еще с позеленевшим лицом я оперлась о заграждение палубы, вдыхая запах чужого берега, состоявший из дыма, соли и машинного масла.

По крайней мере, теперь я стояла на собственных ногах. Какое счастье, что атлантические волны сменились легкой рябью в этом защищенном от ветра заливе.

– Новый Свет, – сказала я.

– Для меня – старый, – добавила Ирен. – Я надеялась навсегда оставить его в прошлом.

Увы, в прошлом осталось все, что мы знали и ценили. А пока что нам нужно было сойти вместе с багажом на берег и добраться до отеля.

Чайки оглушительно кричали у нас над головой, пока шел этот долгий процесс: сотни людей спешили высадиться на берег. Запах соли и рыбы был столь же невыносим, как и напор пассажиров, которым не терпелось сойти на сушу. У меня чуть снова не случился приступ морской болезни прямо на сходнях.

К счастью, мы взяли с собой в путешествие только по одному маленькому чемодану. По установленным правилам багаж не должен был превышать в длину трех футов. Спустя два часа мы воссоединились с нашими чемоданами и нашли извозчичью карету, которая ждала на пирсе. Она должна была доставить нас в отель «Астор», который рекомендовала Пинк.

Гостиница находилась недалеко от гавани, на Баркли-стрит, через дорогу от чудесного зеленого парка. Это было пятиэтажное здание, замечательное тем, как сообщила мне Ирен, что ему целых пятьдесят лет. Подумаешь! В Лондоне есть тележки уличных торговцев значительно старше этого хваленого отеля!

Каким облегчением было зарегистрироваться в холле с гулким эхом и после рискованной поездки в лифте оказаться вместе с чемоданами в довольно приличном номере! Годфри настоял, чтобы мы путешествовали с комфортом, и заранее послал телеграмму, в результате чего мы могли получать деньги в американских банках. Работа на международной арене сделала адвоката еще более предусмотрительным, внимательным и компетентным, чем прежде.

Я знала, что после всех хлопот, связанных с прибытием в другую страну, нам предстоит одно неприятное дело. Ирен уже обменялась телеграммами с Пинк Кокрейн, договорившись вместе пообедать в тот же вечер.

Дай бог, чтобы мне удалось проглотить к вечеру хоть несколько кусочков! Однако я сомневалась, что смогу переварить то, что преподнесет нам наша американская знакомая.

Глава шестая

Родина

Мне четырнадцать лет. Я живу вместе с матерью. Я присутствовала на свадьбе матери с Джеком Фордом… И тогда же в первый раз видела, как Форд схватил ее, пытаясь задушить.

Свидетельские показания Э. Дж. Кокрейн в суде, когда слушалось дело о разводе (1878)

– Итак, что это за вздор насчет моей матери? – спросила Ирен напрямик после обеда.

– Я не занимаюсь «вздором», – гневно возразила Пинк.

Примадонна улыбнулась в ответ на ее бурную реакцию:

– Я только хотела сказать, что у меня нет никакой матери и я никогда о ней не слышала. Поэтому мне весьма любопытно, кого ты выбрала для этой роли.

– Значит, ты проделала весь этот путь через Атлантику, чтобы сказать, будто у меня недостоверная история?

Теперь, будучи в состоянии сидеть прямо и даже есть, я не могла противиться желанию вступить в беседу:

– О, у тебя, несомненно, есть какая-то история, Пинк. Вы, находчивые репортеры, всегда что-нибудь состряпаете.

– Я палец о палец не ударила, чтобы найти эту историю, – ответила Пинк с жаром (значит, я задела ее за живое, на что и надеялась). – Она пришла ко мне сама, как всегда бывает с лучшими историями. Главное в газетном бизнесе – знать, какой материал станет сенсационным.

– Значит, это бизнес, – заметила Ирен с едва уловимым британским снобизмом. Будучи англичанкой, я готова была ей аплодировать. – Какое право имеет твой «бизнес» вмешиваться в мои личные дела?

– Потому что ты настоящая сенсация. Местная девушка, которая достигла успеха, – так же, как я.

– Местная? – не веря своим ушам, переспросила Ирен.

– Нью-Джерси находится довольно близко от Нью-Йорка.

– Я никогда и не отрицала, что родилась в Нью-Джерси.

– Вот именно. Но ты родилась вовсе не там.

– Мне лучше знать.

– Неужели? В то время ты была слишком мала, чтобы запомнить.

Пока что у них была ничья. Меня поразило, что молодая Пинк рассуждает с тем же превосходством, который так раздражал меня в мистере Шерлоке Холмсе. Оба они всезнайки, хотя между ними нет ничего общего.

Поскольку мы с Ирен находились далеко от дома, где остался наш гардероб, то были одеты в скромные блузки, юбки и короткие жакеты. Пинк на правах хозяйки выбрала гораздо более шикарный туалет. По-видимому, она питала слабость к широкополым шляпам, напоминающим мушкетерские. Правда, вместо пышного плюмажа ее головной убор украшали шелковые и бархатные цветы. Конечно, мисс Пинк понятия не имела о мушкетерской чести. Все ее хваленые репортажи о пороках общества были сделаны под чужой личиной, словно она воровка или сыщица. Сомнительно, что она когда-нибудь снова оденется мужчиной, – в отличие от Ирен, которая носила мужской костюм еще в те дни, когда служила в агентстве Пинкертона, а порой и теперь.

Пинк была слишком женственной, чтобы отказаться от своих чар: стройная молодая женщина с осиной талией. Каштановые волосы падали мягкими локонами на лоб и были забраны за уши, что подчеркивало идеальный овал лица. Она казалась скромницей – точь-в-точь школьная учительница. Несомненно, именно поэтому так удавался ее маскарад, когда она исследовала неприглядные стороны жизни.

Ирен поправила серебряный браслет рассеянным жестом, словно расставляла пешки на шахматной доске. Интересно, ответит ли она на вызов Пинк оливковой ветвью, вручив цветок из вазочки на столе, или сделает выпад столовым ножом?

Наконец примадонна заговорила:

– Меня привело на эти берега вовсе не упоминание о матери. Дело в том, что речь шла об убийстве. Правда, попытки убить мою мать совершенно безнадежны. Я сирота, как тебе, безусловно, известно.

Сирота! Я с испугом смотрела на подругу.

Годфри было трудно признаться, что он… в общем… э-э… незаконнорожденный. Это означало, что либо его отец был повесой, либо поведение матушки оставляло желать лучшего. Так вот, Ирен было не легче признаться в происхождении, которое послужило сюжетом множества мелодрам. Она была оперной дивой, а опера ставит себя гораздо выше мелодрамы – хотя в роскошных ариях полно такой же сентиментальной чуши.

Во всяком случае, таково мое мнение.

Пинк внезапно умолкла, и Ирен с улыбкой продолжала:

– Даже ты когда-то подписалась: «Одинокая сирота». Как ты мне говорила, письмо с такой подписью заинтересовало редактора «Питтсбург диспатч». Остальное уже принадлежит истории журналистики, Нелли Блай – или будет принадлежать, если ты своего добьешься. Но ты же вовсе не была «сиротой», не так ли?

– Ты тоже! Лично я подозреваю нескольких женщин в том, что кто-то из них был твоей матерью.

– Так, теперь у меня уже избыток матерей! Надо же, ты «подозреваешь!» Но это всего лишь твое воображение, которое у «одиноких сирот» весьма богатое.

– Я использовала эту подпись с целью дать понять тому противному редактору «Диспатч»: женщины работают не только для того, чтобы бросить ему вызов. Нет, просто у них нет мужчины, который бы их содержал. Многие женщины – «сироты» в том смысле, что они должны сами о себе заботиться, и нечего их за это оскорблять.

– Слушайте, слушайте! – воскликнула Ирен, как будто находилась в парламенте. – Превосходная речь. Она напомнила мне, что мы с Нелл несколько лет тоже зарабатывали себе на хлеб. Но поскольку ты солгала, назвав себя сиротой, это слабый довод в пользу того, что женщины заслуживают достойной работы. Выходит, что работа – акт благотворительности, а не заслуженное право.

Примадонна перегнулась через стол. Голос у нее сейчас был таким нежным, словно она пела колыбельную; в заблестевших глазах читалось сочувствие.

– Почему ты назвала себя сиротой, Пинк?

– Я… я… В самом деле, Ирен! Это было так давно!

– Насколько давно?

– Целых четыре года назад. Но с тех пор столько всего случилось. Мне пришлось взять псевдоним. Ни одна приличная женщина не позволит, чтобы ее имя появилось в печати…

– Разве что в связи с сообщением о ее свадьбе или похоронах, как сказал кто-то?

– Да, примерно так. Я подписалась именем из песенки просто под влиянием порыва.

– Но у тебя ведь были и мать, и отец, Пинк, – причем не то чудовище Джек Форд, о котором ты мне рассказывала. Мерзавец, который довел твою мать до того, что она подала на развод, когда тебе было четырнадцать. Ты хочешь найти мою мать. За это ты должна рассказать мне о собственном отце. О твоем настоящем отце.

Пинк воткнула вилку в цукат – мы уже перешли к десерту. Этот жест был неожиданным, как будто ей хотелось пронзить вовсе не засахаренный абрикос, а что-то другое.

– Он был прекрасным, образованным человеком, очень добрым. Я часто сидела у него на коленях, и он давал мне леденец. Мы жили в городе Аполло, в красивом доме с четырьмя высокими белыми колоннами и фронтоном. Я помню, как, играя, смотрела на дом и думала, что именно так должны выглядеть особняки на небесах… Уж отец-то непременно должен был попасть в рай – если верить в подобные вещи. Однажды он вдруг слег. Не мог ни двигаться, ни говорить. Вскоре он умер.

– Сколько тебе было лет, Пинк?

– Шесть. Только что исполнилось шесть.

– Мне жаль, – сказала Ирен, выпрямившись. – Наверное, ты нежно любила его.

– Действительно. Потом мы лишились дома, и моя мама осталась с пятью детьми, не имея никаких средств, чтобы их содержать. Эта забота вскоре легла на мои плечи.

– А что же твои старшие братья или сестры?

– Братья женились и обзавелись собственными семьями. У нас с мамой остались лишь жалкие крохи. Но и эти деньги мгновенно растаяли в руках моего так называемого опекуна. Мне пришлось бросить школу и зарабатывать на жизнь. Я преподавала, служила нянькой…

– О, я тоже, – вставила я. Надо же, у нас сходные судьбы!

Пинк печально взглянула на меня, ободренная моими словами:

– Как только мне исполнился двадцать один год, я подала на этого опекуна в суд.

– И выиграла? – спросила Ирен.

– Было доказано, что он никудышный бухгалтер, но процесс тянулся два года. Я публично изобличила его, и мне этого было довольно.

– Значит, вот чем ты теперь занимаешься, – улыбнулась примадонна. – Публично изобличаешь правонарушителей. И что же сделало меня мишенью в подобной кампании?

– Я не собираюсь тебе вредить! Разве ты не рада, что обретешь мать? Я защищала свою как умела, содержала ее. Даже теперь я живу вместе с мамой. У женщин того поколения не было таких возможностей, как у нас сегодня. Наша обязанность – почитать их и любить. А на твой след я вышла случайно… Ты была тогда ребенком. Очаровательным ребенком!

– Очаровательным? – перебила я.

– Наверняка не таким очаровательным, как Пинк в детстве! – поспешно сказала Ирен, не отрывая взгляда от Нелли Блай. – Итак, ты узнала, где я росла и с кем. Но это еще не говорит о том, что ты знаешь, кем была моя мать. Да и вообще, Пинк, какая разница, кем она была? Мне это безразлично. Публике тоже.

– Не верится, что тебе все равно. Впрочем, не стану спорить. Но публике далеко не безразлично, если кто-то пытается убить женщину, которая приходится тебе матерью. Возможно, это уже не первое убийство в твоем бывшем театральном кругу. Когда ты была ребенком, тебя окружало множество женщин.

– Ах, вот как! Значит, моя мать не отсутствовала, а просто была инкогнито. И твое утверждение, что ей грозит опасность, – лишь увертюра к настоящей тайне. Убийство. Многочисленные убийства – иначе ты не употребила бы слово «круг». Ты поймала меня на крючок, Пинк, хотя и не подозреваешь об истинной причине моего интереса. Давай перейдем к сути. Кого убили? Вот что нужно установить, прежде чем строить предположения о том, кому теперь грозит опасность. А также с кем была в родстве новая жертва.

– Надо сказать, ты заразилась британским высокомерием за то время, что живешь за границей, – скривилась юная американка. – Тебе это известно?

– Известно. И это мне нравится. То, что ты называешь британским высокомерием, на самом деле всего лишь хорошие манеры. Моим бывшим соотечественникам не помешало бы им поучиться.

Я невольно выпрямилась, словно над нашим столом подняли «Юнион Джек»[24], и посмотрела на Пинк, которой было дано при крещении имя Элизабет (по-видимому, ее матерью). Она сменила его на Нелли и печаталась в газете «Питтсбург диспатч» под псевдонимом. Даже в Америке в 1889 году считалось, что порядочная женщина не должна писать под собственным именем для публичной прессы.

Впрочем, по моему мнению, Нью-Йорк – вовсе не центр Вселенной, а Ирен – не какой-то оставшийся без матери ягненок, которого можно заманить блеянием мифической овцы.

Что же все-таки задумала эта несносная Пинк?

Глава седьмая

Неожиданный визит

Капиталисты, делающие состояние на недвижимости, внезапно обнаружили, что в воздухе много места и что, удвоив высоту зданий, можно добиться такого же результата, как если бы была удвоена нынешняя ширина острова.

«Новости строительства» (1883)

Какой печальный комментарий к современным нравам! Я даже не удивилась, когда, вернувшись в отель после обеда, мы обнаружили, что в гостиной нас ждет какой-то малоприятный незнакомец.

Он поднялся, когда мы вошли, но не счел нужным объяснять свое присутствие. Поскольку Ирен не вынула свой маленький пистолет, который, путешествуя, всегда носит в сумочке, я сделала вывод, что она ждала этого человека.

– Как мило со стороны вашего начальства прислать вас, – сказала подруга вместо приветствия.

– В конторе сказали, что я должен сделать ради вас все возможное. – Гость перевел взгляд на меня. – А это та самая крошка, которая вас шантажирует?

К счастью, я онемела от подобного предположения, что позволило примадонне самой выбрать для меня легенду:

– Вовсе нет. Это мисс Хаксли. Британская сыщица, которая работает над… континентальным аспектом этого дела.

Посетитель и глазом не моргнул, проглотив эту басню.

– Добрый вечер, мисс, – поздоровался он со мной и снова повернулся к Ирен. – Мэм, я слышал, что в Европе вы иногда фигурировали уже не как сотрудник, а как заказчик агентства Пинкертона. Правда, у нас там не так уж много работников. Пока что.

Это был высокий, крепкий мужчина, явно с ирландскими корнями. Нос у него был луковкой, причем красный – он определенно питал слабость к элю и даже к виски. Но взгляд у него был пронзительный, а выправка военная.

– Дело, которое призвало меня на родину, вообще-то не имеет прямого отношения к шантажу. Правда, молодая женщина, которую вы упомянули, способна прибегнуть к насилию, чтобы добиться своей цели. Нет, вопрос, судя по всему, связан с убийством.

– И что же это за вопрос, мэм?

– Пока это тайна, – с лукавым видом ответила Ирен. – Во-первых, меня заманили на родину сообщением о моей матери, которой я никогда не знала. Во-вторых, дело связано с известной журналисткой Нелли Блай. Присаживайтесь, мистер?..

– Конрой, мэм.

– Желаете шерри? Превосходно. А потом расскажите мне, пожалуйста, что вам удалось узнать.

Мистер Конрой с готовностью принял хрупкую рюмку, которую подала ему Ирен, и уселся в кресло. Изящный сосуд казался в его ручище хрустальным наперстком.

Одним глотком гость покончил с шерри и поставил рюмку на стол. Затем он вынул дешевый потрепанный блокнот и огрызок карандаша, изуродованный перочинным ножом, который выглядывал из бокового кармана пиджака.

– Она просто зверь, когда дело доходит до журналистики, – начал мистер Конрой. – Хотя она подписывает свои материалы именем Нелли Блай, на самом деле ее зовут Элизабет Кокрейн. Но я зуб даю, что вам это известно, мэм.

– Так и есть, но рассказывайте по порядку. Вы обладаете некоторым преимуществом, поскольку наблюдали за ней на родной почве. Мы с мисс Кокрейн впервые встретились за границей, где она под видом проститутки занималась расследованием, собирая сенсационный материал для газеты.

Брови нашего собеседника взметнулись, как две гусеницы, собирающиеся сразиться. Да уж, неотесанному американцу было далеко до изысканно приподнятой брови Оскара Уайльда.

Меня вовсе не удивило, когда с языка агента начали слетать грубоватые слова. В Лондоне он говорил бы на кокни, здесь же употреблял не менее вульгарный американский вариант английского.

– Что? Прикинулась шлюхой? Она, дочь судьи?

– Дочь судьи? – Ирен, сидевшая на диване, подалась вперед. – А я и забыла, что Пинк упоминала об этом. Неудивительно, что она так упорно добивается правосудия.

– У него было десять детей от первой жены. Мисс Элизабет и четверо ее братьев и сестер появились во втором браке судьи, когда вдова по имени Мэри Джейн Каммингс подцепила состоятельного мужчину. Судья относился ко всем своим детям очень хорошо, и все было бы расчудесно, кабы он не умер. Дети от его первой жены завладели всем имуществом и выставили миссис Мэри Джейн из дома, продав его. Кончилось тем, что у нее остались мебель, лошадь с экипажем, корова и одна из собак – и никаких денег на их содержание.

– Боже мой! – воскликнула я. – Теперь я помню, что Элизабет упоминала об этом при знакомстве. Очень похоже на коллизию из романа Джейн Остин. Если не ошибаюсь, «Разум и чувства». Понятия не имела, что законы и обычаи в Америке могут быть такими… английскими.

Мистер Конрой посмотрел на меня, нахмурившись.

– Точно. – Очевидно, он не понял ни слова из того, что я сказала. – Благодарю вас, мисс, – добавил он с грубоватой вежливостью фронтира.

Такого рода обходительность я наблюдала у Буффало Билла и даже у индейца Красного Томагавка во время нашего последнего приключения. Но теперь меня возвысили до положения сыщицы, и это было гораздо увлекательнее моих предыдущих профессий гувернантки, продавщицы и машинистки.

Я умолкла.

Мистер Конрой лизнул кончик карандаша (что покоробило меня как бывшую гувернантку) и продолжил:

– Вот так обстояли дела: единственная дойная корова и вдова с пятью голодными детишками. Неудивительно, что миссис Кокрейн вскоре выскочила за некоего Джека Форда.

– Ага. – Ирен отхлебнула капельку шерри. Она пила алкогольные напитки так же, как курила свои любимые маленькие сигары, – умеренно и с большим изяществом. Впрочем, сегодня она не стала дымить сигарой. Подозреваю, если бы она закурила, это шокировало бы нашего американского коллегу, а ей не хотелось его отвлекать. – Значит, вот почему она вступила в столь неудачный брак.

– Вы знаете об этом прохвосте, мэм?

– Да. Кое-что из наших сведений будет совпадать, но я предпочитаю выслушать от вас полный отчет, мистер Конрой. Так что продолжайте, пожалуйста.

– «Прохвост» – это еще слишком мягко сказано о Джеке Форде. Он пьянствовал и избивал жену. Обделывал грязные делишки. В общем, подонок, которого так и тянет повозить мордой по булыжникам. Бесчинствовал и измывался над женой. Миссис Кокрейн, вдова покойного судьи, подала на развод, и ее юная дочь (будущая Нелли Блай) выступала в суде как главный свидетель безобразий отчима. Она была с характером, эта малышка Кокрейн.

– Сейчас тоже, мистер Конрой. Вы располагаете информацией о том, как она стала репортером?

– Нет. Это нигде не зафиксировано – в отличие от скандальных бракоразводных процессов. Нелли начала печататься в «Диспатч», когда ей еще не было двадцати, и ее первая статья была о разводе.

– Смело с ее стороны.

– Это точно! Совсем девчонка, а пишет на такую скандальную тему! Но это было только начало. Не успел никто и глазом моргнуть, как Нелли Блай села в поезд и отправилась со своей матерью в Мексику. И начала присылать репортажи о тамошних жутких условиях. Правда, я ожидал, что условия по ту сторону границы премерзкие. Во всяком случае, это было новостью для читателей «Диспатч», как и то, что молоденькая американская девушка преспокойно отправилась в Мексику. А вернувшись в Нью-Йорк, она выкинула еще один номер: симулируя безумие, проникла в сумасшедший дом на Блэквелл-Айленд и собрала там материал. Я бы на такое нипочем не отважился: побоялся бы, что меня никогда не выпустят оттуда.

Да, для этой девчонки нет преград. И вот что я вам скажу: вещи, о которых она рассказывает, открывают людям глаза. Наш мир несправедлив и жесток, но не лучше было и в Старом Свете. Мои предки сбежали оттуда, как от нашествия блох. Сейчас имя Нелли Блай известно в Нью-Йорке. Вместе с другими журналистками она раскапывает неприглядные дела и требует справедливости для униженных и оскорбленных. Правда, ничего особенно не меняется – разве что отчаянных репортеров тащат в суд богатеи, а вот у нищих и безгласных все остается по-старому.

– Мистер Конрой, я не ожидала такого тонкого философского резюме! А что известно относительно личной жизни мисс Блай?

– У нее почитай и нет никакой личной жизни. Конкурирующие газеты оспаривают правдивость ее статей и отряжают своих молодых леди, наказывая им переплюнуть Нелли Блай. Но это не так уж легко. В ее личной жизни не удается нарыть никакой грязи. Правда, вы говорите, что в Париже она была известна как женщина с дурной репутацией. Это несколько снижает ее образ, но она уже выпустила книгу с названием «Десять дней в борделе». Я не говорю уже о довольно непристойном романе, вышедшем в прошлом году, – «Загадка Центрального парка». В основу положены ее материалы о конюхе, который цеплял наивных девушек в Центральном парке и продавал их в бордель. На обложке говорилось, что предполагается выпустить серию романов. однако пока что вышел всего один. Описание приключения в парижском борделе так и не увидело свет в Америке. Мисс Блай ведет тихую жизнь вместе с матерью в уютной маленькой квартирке на Тридцать пятой улице. И не подумаешь, что это она шокирует публику и наводит страх на владельцев трущоб, грозя их разоблачить! И поделом им!

– Живет вместе с матерью? Очевидно, ее мать никогда не была независимой?

– Бедняжка плохо разбиралась в мужчинах. Ее дочь училась на ошибках матери, так что в ее прошлом не удалось обнаружить ни одного мужчины. Те седые динозавры, у которых она служит в газете, не в счет. Если вы хотите покопаться в грязном белье Нелли Блай, тут вы не одиноки. Однако ваши попытки будут так же безуспешны, как у журналисток из конкурирующих газет.

– Вы хорошо поработали, мистер Конрой! – Ирен откинулась на спинку дивана. Ее рюмка с шерри так и осталась почти нетронутой. – Вы заставляете меня гордиться тем, что я служила в агентстве Пинкертона. Женское подразделение все еще процветает?

– Нет. Только мистер Пинкертон настаивал на такой идее, а как только он умер в восемьдесят четвертом, от этой практики немедленно отказались. Признаю, мне жаль, что идея заглохла. Ну что же, по крайней мере, мне удалось познакомиться с вами. – Он поднялся, засовывая свой непрезентабельный блокнот в отвисший карман пиджака. – Насколько я понимаю, в свое время вам случалось выкидывать такие фокусы, что мисс Нелли Блай позеленела бы от зависти. Мистер Пинкертон часто о вас говорил, причем с большим уважением. Он сожалел, что Европа и оперная сцена украли у него самую лучшую сыщицу.

Ирен тоже встала.

– Для меня большая честь, что меня вспоминали подобным образом. Спасибо за вашу помощь.

– Если понадобится что-нибудь еще…

– Я непременно к вам обращусь.

С этими словами наш гость взял свой видавший виды котелок и откланялся.

– Ах! – Ирен издала глубокий вздох, когда за сыщиком закрылась дверь.

– Мы уже много знаем о семейной истории Пинк, – заметила я.

– Да, но только с ее слов. Странно, что она до сих пор живет вместе с матерью и поддерживает ее.

– Странно? Но это всего лишь дочерний долг. Если бы моя мать была жива…

– Да, я знаю, Нелл. Ты образец верности. Я могу лишь возблагодарить судьбу за то, что ты осиротела и обратила всю свою преданность на меня. Но Пинк – другое дело. Она молода, современна, пользуется известностью. Почему за ней никто не ухаживает? Почему у нее нет поклонников? Почему в довольно зрелом возрасте – в двадцать пять лет – она живет вместе с матерью?

– Не каждой женщине посчастливилось найти своего Годфри, – возразила я.

– Но каждая женщина, занимающая такое положение, могла бы найти, по крайней мере, кого-нибудь вроде кронпринца Богемии – пусть он окажется всего-навсего принцем коммерции в самой демократической стране.

Ирен принялась расхаживать по комнате, потом остановилась, чтобы извлечь из шелковой вечерней сумочки свой пистолет и переложить в ящик письменного стола. Только тогда она достала элегантный портсигар синей эмали и спички.

– А почему ее так заинтересовала история моей забытой матери? – задалась вопросом примадонна.

– Очевидно, ее мать для нее важнее, чем твоя – для тебя.

– И она не может мне этого простить. Человек часто требует от других уважения к обязательствам, которые связывают его самого. Однако я считаю, что тут есть что-то еще, помимо несходства мнений насчет матерей.

– И как же мы поступим? – поинтересовалась я.

– Для начала мы должны познакомиться с матерью Пинк. А затем, полагаю, нам предстоит встретиться с моей.

Подруга усмехнулась с безмятежным видом. Если бы мне предстояла встреча с собственной матерью, которой давно не было в живых и которую я не знала, мне вряд ли удалось бы держаться столь беззаботно.

– Уж если я согласилась на экспедицию в самые потаенные уголки моего прошлого, которую затеяла Нелли Блай, то с какой стати мне отказываться от расследования ее личной жизни? Вспомни, как в возрасте четырнадцати лет она пламенно защищала мать, давая показания против своего мерзкого отчима. Пожалуй, неудивительно, что она до сих пор живет с матерью и что главные темы ее газетных статей – тяжелая жизнь работниц потогонных фабрик и падших женщин.

– Но ведь ее собственная жизнь такой не была, – не преминула возразить я.

– Нет. Но порой и Пинк приходилось не сладко. – Ирен не отрывала взгляда от обоев, словно там висела картина, которую стоило изучить. – Наверное, ты находишь странным, что я не хочу проследить свое прошлое. Но у каждой семьи есть свои скелеты в шкафу. Фамильные секреты – самая опасная вещь, и не стоит их ворошить. Мне совсем не улыбается узнать мои.

Я умолкла, размышляя над одним вопросом, который тщательно скрывала от Ирен. К счастью, такая упорная исследовательница, как Нелли Блай, не питала ни малейшего интереса к моим секретам.

Глава восьмая

Матери и дочери

В Нью-Йорке можно прожить столько жизней, на сколько у вас хватит денег.

Разрушение Нью-Йорка (1886)

Город Нью-Йорк в те дни был ярким примером американской предприимчивости, которая воплощалась в статуе Свободы, возносящей свой факел к самим небесам.

Я напомнила себе, что безвкусный символ в Нью-Йоркской гавани установили французы, и стала меньше робеть перед этим городом. Уж если я кого и не боялась, так это французов.

Вообще-то многолюдный, шумный и задымленный Нью-Йорк скорее напоминал мне Лондон, а не Париж – открытый, воздушный и немыслимо французский.

Первое удручающе впечатление от Нью-Йорка состояло в том, что большинство улиц не имели названия, лишь номер. И такой разгул цифр! Первая, седьмая и двадцатая сменялись восьмидесятыми, девяностыми и так далее! Город смахивал на шотландский клетчатый килт, так как пронумерованные авеню, которые вели с севера на юг, пересекались улицами, идущими с востока на запад. Наиболее известными были Пятая и Седьмая.

Пинк и ее мать жили в Мидтауне[25], в доме номер 120, на Западной 35-й улице.

На следующий день мы с Ирен отправились туда на конке.

Какой оглушительный гам! Цокот копыт и шум колес смешивались с криками уличных продавцов. Торговлю не ограничивали определенными районами города, и зазывалы наводняли все главные магистрали, рекламируя свой сомнительный товар.

На лондонских улицах наблюдаются в основном два класса: деловые джентльмены и все прочие. В Нью-Йорке же видишь кого угодно: уличных мальчишек, мелочных торговцев, бизнесменов и женщин всех сортов. Вид у многих дам, на мой взгляд, весьма подозрительный. Впрочем, некоторые так бедно одеты, что заподозрить их можно лишь в одном: они голодны.

Я гадала, к какой категории относят прохожие нас с Ирен. Правда, моей спутнице было безразлично, что за впечатление мы производим на других.

Она всегда была такой, но в Нью-Йорке это стало еще заметнее. Мне подумалось, что отличительным признаком цивилизации является манера джентльменов смотреть на встречных женщин. Должна признать, что в этом отношении англичанам далеко до французов.

– Я вижу, – заметила Ирен, – что Париж поднимается в твоем мнении, в то время как остров Манхэттен тонет в Ист-Ривер, как баржа.

– С чего ты взяла? – осведомилась я.

– Тебя выдают взгляды, которые ты бросаешь. Ты хмуришься, глядя на толпу, с тех самых пор, как мы вышли из отеля. И ты опасливо подбираешь юбки, словно ожидая, что в любую минуту какой-нибудь незнакомый мужчина в восточном одеянии может упасть к твоим ногам, бормоча бессмертную фразу: «Это и впрямь мисс Хаксли». – Ирен издала смешок. – Та сценка в Париже напомнила мне о том, как Стэнли нашел Ливингстона[26] в джунглях Африки и, увидев его среди темнокожих туземцев, осведомился: «Полагаю, доктор Ливингстон?»

Я не могла позволить, чтобы подруга подшучивала над моей драматической встречей с Квентином Стенхоупом в Париже. В результате мы все – Ирен, Годфри и я, – оказались тогда в опасности и ввязались в очередное приключение.

– Ты отводишь мне роль Ливингстона?

– Во всяком случае, он, как и ты, был религиозен. А Стэнли лишь работал корреспондентом «Нью-Йорк геральд». Однако он сделал то, что не удалось никому на свете: нашел благочестивого доктора и случайно проследил истоки реки Конго.

– Ты пытаешься наделить американских репортеров чем-то вроде родословной?

– Вовсе нет. Я просто указываю, что эта историческая встреча имела место – когда?

– В тысяча восемьсот семьдесят втором.

– Таким образом, имеется прецедент, когда отважный американский корреспондент уже занимался розыском пропавших людей.

– Мисс Пинк – любитель по сравнению с мистером Стэнли, а доктор Ливингстон был благочестивым миссионером. Стоило потратить усилия, чтобы найти его.

– А чтобы найти мою мать?..

– Я не собираюсь порицать твою предполагаемую родительницу, существование которой отрицаешь даже ты. Я просто хочу сказать, что Нелли Блай приобрела свою репутацию исключительно за счет сенсаций. Если она намерена предъявить тебе мать, то я очень сильно сомневаюсь в результате.

Ирен улыбнулась и, взяв меня под руку, отвела подальше от особенно большого куска конского навоза.

– У меня нет особых надежд восполнить свое фамильное древо вплоть до Великой хартии вольностей, – сказала она. В этот момент мы стояли перед домом номер 120 на Западной 35-й улице. Ирен уверяла меня, что это фешенебельный район. – Но я рассчитываю, что меня хотя бы развлекут. Пошли. Нас ждут к чаю.

Да, только американцы могут начать расследование чьего-то происхождения – скорее всего, скандального – за традиционным чаепитием.

Мы поднялись по лестнице, насчитывавшей не меньше двенадцати ступеней. Этот дом ничем особенно не отличался от множества других зданий на нью-йоркских улицах, вымощенных булыжником. В Лондоне стены темнеют от постоянного смога, а мрачный цвет этого здания объяснялся тем, что оно было облицовано коричневым песчаником.

Дверь нам открыла бывшая коллега, которую мы когда-то знали как Пинк, американскую проститутку в Париже. Но затем выяснилось, что ее настоящее имя (впрочем, тоже вымышленное) – Нелли Блай.

А теперь мы познакомились и с ее многострадальной матерью, которой было уже за шестьдесят. У нее оказались такие же правильные черты лица, как у дочери; седые волосы расчесаны на прямой пробор по моде дней ее молодости. Миссис Кокрейн казалась уютной и весьма жизнерадостной особой.

Должна признаться, я надеялась, что у потерянной матери Ирен окажется такой же располагающий вид. Наверное, и моя покойная матушка была такой же.

– Входите, – пригласила нас миссис Кокрейн. – Я редко вижу коллег моей дочери, да еще проделавших такой долгий путь из Лондона.

– Из Парижа, – поправила я.

– Моя дорогая, для меня это одинаково далеко. Я домоседка, – сообщила нам вдова судьи, лишенная наследства и впоследствии вышедшая замуж за чудовище. Я вспомнила рассказы Пинк о том, как ее отчим, Джек Форд, ломал мебель и пачкал выстиранное белье, чтобы заставить несчастную жену еще больше трудиться.

– Мисс Хаксли, – повторила она, когда мы представились. – Кажется, вы не старше моей маленькой Пинк. И миссис Нортон тоже. Но вы обе – настоящие леди.

– Только не я! Я проста, как скон[27].

– Скон?

– Это шотландское лакомство, – пояснила Ирен. – Что-то вроде безвкусной булочки.

К этому времени нас провели в маленькую гостиную, которая была хорошо обставлена. В эркере стояли многочисленные горшки с папоротниками, заслонявшими дневной свет.

– Моя дочь говорит, что вы, леди, взяли ее под свое крылышко, когда она ездила за границу по делам, связанным с газетой.

Мы с Ирен приняли чашки чая из рук миссис Кокрейн. Они были такие бледные и морщинистые, что, казалось, она надела кружевные перчатки.

(Мне вспомнился рассказ Пинк: «…Она всегда стирала и гладила его рубашки – причем мне не раз случалось видеть, как отчим швыряет только что выстиранные рубашки на пол, топчет их или поливает водой, чтобы ей пришлось все начать сначала»[28].)

Что-то заставило меня взглянуть в сторону эркера, где стояла Пинк. Она походила на картину в раме. На ней было летнее бледно-розовое платье из органди. У этой тоненькой девушки с осиной талией был такой вид, словно она никогда не слышала о сумасшедших домах, потогонных фабриках, а уж тем более о борделях.

– Как очаровательно ты одета! – вырвалось у меня, и я перевела взгляд на сияющую мать юной американки. – Значит, вот откуда ее детское прозвище? Розовый цвет действительно идет к ее карим глазам и каштановым волосам[29].

Пинк порозовела, оправдывая свое домашнее имя.

– Все остальные маленькие девочки носили унылые черные чулки и коричневый ситец, – сказала миссис Кокрейн. – А я наряжала дочурку в белые чулочки и накрахмаленные розовые платьица. Она была такая хорошенькая, что даже тогда привлекала внимание.

Теперь лицо Пинк стало пунцовым под соломенной сиреневой шляпой, украшенной атласной розовой лентой.

– Вы готовы к нашей экспедиции? – резко спросила она.

Матери и дочери, подумала я. Матери и дочери. Нам с подругой не довелось испытать материнства. Может быть, нам этого не хватает?

Почему-то вспомнился Годфри. Я вздохнула и расслабилась – и снова напряглась. Встретимся ли мы сегодня с женщиной, которая считает себя матерью Ирен, или Пинк нас обманывает?

Мы сидели, прихлебывая чай, и я размышляла о том, что отчаянная репортерша всегда стояла на страже интересов матери. Я представляла ее четырнадцатилетней девочкой, более десяти лет назад страстно выступавшей в суде. Ее вынудили сражаться за свою семью безжалостные законы о наследовании и вечное стремление женщин искать защиту у мужчин – даже если потом их приходится защищать от этих мужчин. Я также представила себе еще одну девочку, Ирен, которой десять лет назад, возможно, пришлось отказаться от семьи по неведомым обстоятельствам.

Мне было тревожно, оттого что над нашими поисками нависло слово «убийство», будто топор палача.

– Я так горжусь моей дорогой девочкой! – сказала миссис Кокрейн (в прошлом жена сумасшедшего). – А где ваша мама, мисс Хаксли?

– Она умерла при родах, когда я появилась на свет. Это случается чаще, чем обычно полагают. Мой отец…

– Да? – заинтересовалась Ирен. Она так же мало знала о моей семье, как я – о ее.

– Мой отец был мягким человеком с хорошим образованием. Он многому меня научил. Стал мне и отцом, и матерью. – Я никогда прежде не говорила об этом, но теперь поняла, что это правда.

– Судья тоже любил детей, – вымолвила миссис Кокрейн с тяжелым вздохом.

Как же мог хороший человек умереть, не оставив им ничего, кроме воспоминаний? Правда, когда скончался мой батюшка, мне пришлось стать гувернанткой. Ко мне начали обращаться по фамилии, называли просто «Хаксли», как служанку. Я встряхнула головой, прогоняя неприятные воспоминания. С той поры прошло полжизни. Это было семнадцать лет назад, вскоре после смерти отца…

Я взглянула на Ирен. Она никогда не знала матери, а как насчет отца? Нет, Годфри прав: Ирен появилась на свет как богиня, не обремененная прошлым и вполне оперившаяся. Для нее существовало только «здесь и сейчас».

Еще один человек поразил меня, как и она, полным отсутствием прошлого и своим явным одиночеством в детстве: мистер Шерлок Холмс, господин, которого я недолюбливала и боялась. Однако сейчас я обнаружила, к своему удивлению, что начинаю его жалеть.

Глава девятая

Место преступления

Нам с самого начала явился сильный дух усопшего, и медиум все время стонал, бормотал или что-то говорил.

Артур Конан Дойл. Доклад о спиритическом сеансе

Мы втроем отправились в путь в экипаже, запряженном двумя лошадьми, где легко помещались три человека.

Ирен рассмеялась, когда я заметила, что в Нью-Йорке не так много кэбов, как в Лондоне или Париже.

– Их теперь гораздо больше, чем когда я была здесь в последний раз, – сказала она.

– А когда это было? – тут же вскинулась Пинк.

– Когда кэбы были не так популярны, – ответила Ирен и повернулась ко мне, чтобы продолжить прерванный разговор.

Это научит мисс Пинк уважать старших!

– Несколько лет назад, Нелл, здесь сильно противились кэбам, – продолжила примадонна. – В конце концов, высота ступеньки целых полтора фута, поэтому леди трудно влезать из-за юбок. А вот в Лондоне кэбы, где место кучера располагается сзади, стали основным видом городского транспорта. Они, словно водяные жуки, быстро и ловко снуют в огромном океане Лондона. Нью-Йорк – более тяжеловесный город.

– Ты совершенно права, Ирен! – воскликнула я. – Я как раз думала, как охарактеризовала бы этот город, рассказывая о нем, скажем, Саре Бернар…

– Как мило с твоей стороны позаботиться о Саре, – усмехнулась подруга.

– Нет, ничего подобного! Просто мне вспомнилось, что она всегда требует описаний – точно так же, как указаний от режиссера. В любом случае этот город действительно тяжеловесный. Тут полно зданий и людей, и на улицах постоянно идет бойкая торговля. Что касается транспорта, если лондонские кэбы – водяные жуки, ловкие и быстрые, то парижские экипажи – стрекозы в пруду, заросшем лилиями, элегантные и скользящие…

– А в Нью-Йорке? – с интересом спросила Ирен, которую забавляли мои сравнения.

– Нью-йоркские повозки – это жужжащие шмели, не умолкающие ни на минуту и трудолюбивые, но неуклюжие! Да, неуклюжие, по сравнению с британским и французским транспортом.

– Вот уж нет! – вмешалась в наш разговор Пинк. – Нью-Йорк так же легок на ногу, как любой мегаполис мира, просто он не делает из этого проблему.

Я больше ничего не сказала, но наш и впрямь неуклюжий экипаж подтверждал мою точку зрения.

– Куда мы едем? – спросила Ирен, снова принимая деловой тон.

– На Юнион-сквер, возле Парка и Пятнадцатой улицы, – пояснила Пинк. – Это театральный район.

Последняя фраза разделила нашу компанию надвое: мы с Ирен нахмурились, зато Пинк сияла.

– Видите ли, – пояснила она, – все началось с весьма примечательного спиритического сеанса.

– Вздор, – сказала я.

– Мошенничество, – поддержала меня Ирен. Я очень удивилась: ведь она жила и дышала сценой, а что может быть театральнее спиритического сеанса?

– Так я и думала. – Несмотря на наш скепсис, Пинк и бровью не повела – лишь слегка зашуршали очаровательные бледно-розовые оборочки. – В некотором смысле, вы обе правы. Но даже мошенница не должна умирать за грех, в котором ее подозревают.

– Умирать? – повторила Ирен.

– Она была убита. Пока что никто не знает, почему и каким образом.

Примадонна вынула из своей сумочки синий эмалевый портсигар и извлекла из него маленькую коричневую сигару.

Меня поразило, что она расслабилась, услышав новость о смерти медиума. Вот до чего довела наша авантюрная жизнь: упоминание о насильственной смерти не ужасает, а лишь отвлекает от невеселых мыслей! Хоть Ирен и не горела желанием вернуться на родину, во имя убийства она была согласна исследовать собственное прошлое.

– Итак, – констатировала моя подруга, чиркнув спичкой, – теперь ты вращаешься среди ясновидящих, а не среди filles de joie[30].

– Я пошла на спиритический сеанс без предубеждения, – ответила Пинк. – Мне бы хотелось, Ирен, чтобы ты тоже отнеслась ко мне без предубеждения и больше доверяла мне. Я в самом деле не ожидала ничего впечатляющего. Это же не подлинная цыганская прорицательница в Праге, от которой мурашки по коже!

– Пражские гадалки не более подлинные, чем все прочие. Однако, очевидно, здесь ты получила больше, чем ожидала, – предположила Ирен.

– О, в самом деле. Но сначала ты должна увидеть комнату, где произошло убийство. Пусть она самая обычная, но я надеюсь, что ты обнаружишь там что-нибудь экстраординарное.

Ирен ничего не ответила, решив подождать с суждением, пока не увидит все собственными глазами.

Я не горела желанием обследовать грязные комнаты в театральном районе. Как я заметила, Ирен это предприятие тоже не улыбалось, что снова меня удивило, поскольку театральный мир был ее домом. По крайней мере, на протяжении всего нашего знакомства.

В кои-то веки Пинк не преувеличивала. (Иногда ее речи звучат с таким же восторженным придыханием, как многочисленные заголовки сенсационных статей в газетах.)

Наш экипаж остановился перед еще одним облицованным коричневым песчаником пятиэтажным домом, которых полно в Нью-Йорке. Он ничем не отличался от прочих – тот же пролет ступеней и единственный эркер, выходящий на улицу.

Ирен заплатила кучеру после того, как мы сошли: в экипаже не было удобной дверцы в потолке. Очутившись на тротуаре, мы подобрали юбки, чтобы не запачкать их в уличной грязи.

Примадонна окинула оценивающим взглядом здание, вполне респектабельное с виду – за исключением того, что в одном окне мы увидели хрустальный шар.

– Это же место преступления! Почему полиция не опечатала помещение и мы можем свободно войти?

Мисс Пинк Кокрейн фыркнула, как негодующий пони:

– Во-первых, полиция презирает мероприятия вроде спиритических сеансов и сочла показания свидетелей – в том числе и мои – «истерическими». Во-вторых, в одном только прошлом году в перенаселенных многоквартирных домах Нижнего Ист-Сайда умерло почти двадцать пять тысяч человек. В Нью-Йорке смерть часто представляется правилом, а не исключением. В-третьих, городская полиция коррумпирована. Она берет взятки за расследования – вот почему мы с вами занимаемся этим сами. И в-четвертых (если мало предыдущего), могу тебя заверить, что никому ни до чего нет дела. За исключением квартирных хозяек, которым из-за суеверий не удается сдать такие комнаты. Именно поэтому квартира пустует уже две недели после убийства.

Мы постучали в дверь, и нам открыла маленькая женщина с увядшим личиком, похожим на скорлупу грецкого ореха.

Она кивком пригласила нас войти.

В темноватой прихожей стоял тяжелый запах, напоминавший о ладане, и я закашлялась.

– Вот уж не думала, – прокомментировала Ирен, – что мои маленькие сигары покажутся фимиамом. Но здесь…

Ей не было нужды продолжать. Дым от сигары действительно ощущался французскими духами по сравнению с этой вонью. К сильному аромату восточных благовоний примешивался запах вареной капусты, характерный для меблированных комнат.

Я не сомневалась, что мы находимся именно в таком помещении. Окончательно убедила меня в этом обшарпанная мебель с изношенной обивкой в прихожей.

По-видимому, хозяйка узнала Пинк: она взяла гостью за руку и провела в гостиную.

Здесь воздух был еще тяжелее, чем в прихожей, и пахло еще более странно и неприятно.

Квартирная хозяйка сразу же вышла. Ирен приблизилась к двери, чтобы удостовериться, что она плотно прикрыта и нас никто не подслушивает.

Когда крепкие дубовые створки закрылись, их скрип почему-то вызвал у меня ассоциацию с захлопнувшейся крышкой гроба… Я невольно вздрогнула, что неудивительно, учитывая наши недавние приключения.

Ирен успокоилась и обрела свою обычную деловитость и проницательность.

– Насколько я понимаю, это комната, в которой происходил спиритический сеанс.

Пинк кивнула в полумраке.

– Как была расставлена мебель? Ты должна мне показать.

– Откуда ты знаешь, что она стояла не так, как сейчас?

– Потому что на ковре имеются вмятины от ножек стульев и стола, которые обычно расставлены иначе.

– Тут слишком темно, так что ничего не видно, – пожаловалась Пинк.

– Но можно определить на ощупь. – Ирен снова пересекла комнату. – Благодаря своей прежней профессии я привыкла передвигаться по темной сцене. Ноги чувствуют малейшее изменение. Можно зажечь свет?

– Да. Тут газовое освещение.

Пинк приблизилась к бронзовой лампе на стене и включила ее. Шар из матового стекла загорелся полной луной.

– Газ, – произнесла Ирен с отвращением. Таким тоном она говорила только о проблемах с пищеварением, которые неприлично упоминать в обществе.

В наступившей тишина я услышала шипение газа и поняла скептическое отношение Ирен к новой системе освещения. Газ, невидимый и не имеющий запаха, смертельно опасен, как змея, спрятавшаяся в высокой траве.

– Во время сеанса свет был потушен. – Ирен скорее утверждала, нежели спрашивала.

– Конечно. Мадам Зенобии требовалась полная темнота для работы.

– Так же, как вору, похищающему драгоценности, – заметила примадонна.

Она быстро кружила по комнате и, сняв перчатки, проводила кончиками пальцев по стенам и мебели. Мы с Пинк стояли вдвоем в центре комнаты, с интересом наблюдая за Ирен. Несколько раз обогнув помещение, она присоединилась к нам.

– Какова была репутация этой женщины как медиума? – спросила моя подруга у Пинк.

– Она… о ней писали все газеты верхней части штата Нью-Йорк и Коннектикута. И она была широко известна как медиум. Ее сравнивали с Эммой Хардинг[31]…

– Для меня это не аргумент, – перебила ее Ирен с коротким резким смешком. Меня покоробило, насколько он напомнил лающий смех Шерлока Холмса.

Примадонна указала на те места на полу, где ее ноги нащупали нечто любопытное:

– Стол красного дерева в центре передвинули на два фута. Посмотрите на вмятины в турецком ковре здесь… и здесь. Маленькие столики, разумеется, тоже перемещали в спешке по периметру комнаты, причем недавно. Полагаю, еще до прибытия полиции?

– В тот день комнату готовили к спиритическому сеансу.

Ирен шагнула к тяжелому, без скатерти, обеденному столу в стиле ампир, стоявшему в центре комнаты. Над ним находился огромный газовый светильник.

– На столе была скатерть во время сеанса? – осведомилась примадонна. – Обычно бывает.

– Да, но тогда его покрывала легкая шелковая шаль с длинной бахромой.

– Ах, вот как. Шаль – этот непременный атрибут, красивый и в то же время практичный. Не важно, что шаль легкая – главное, под ней можно что-нибудь спрятать. Кто еще присутствовал на сеансе?

– Финеас Ламар, известный как Чудо-профессор, ходячая энциклопедия. Тимоти Флинн – теперь он рослый парень, но в детстве его называли Крошка Тим, и он считался вундеркиндом. А еще Гордон Иверс, профессиональный карманник и мой знакомый. Мне хотелось, чтобы рядом был человек, который мог бы определить, не обманывают ли нас.

При упоминании этих имен Ирен почему-то заволновалась. Правда, это было не очень заметно, поскольку она всегда хорошо владела собой.

– Это все? – спросила она.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ты назвала троих, помимо медиума и тебя самой. Но на ковре под столом вмятины от ножек шести стульев.

Пинк вновь порозовела, оправдывая свое прозвище. То ли ее подвела память, то ли она умолчала о шестой персоне умышленно.

– Ты забыла, что моя мать тоже тут была. Она надеялась услышать голос моего дорогого покойного отца, судьи.

– Значит, помимо сбора информации у тебя была и личная цель для посещения сеанса? – уточнила Ирен.

– Полагаю, что так. Мне хотелось убить сразу двух зайцев: во-первых, поколебать веру мамы в то, что судья хотел нас обеспечить; во-вторых, разоблачить жульничество. Ведь медиумы часто кормят людей ложными надеждами, а сами опустошают их кошельки.

– Неплохо, – одобрила подруга. – Мать служила щитом для твоих подлинных целей.

Я не могла больше молчать: в подобных ситуациях я обычно высказываюсь без обиняков.

– Ирен, Пинк вела себя возмутительно по отношению к своей матери, используя ее как приманку!

– Как невольного союзника? – предложила Ирен более мягкий вариант. – Нелл, ее матушка в любом случае соблазнилась бы идеей отправиться на спиритический сеанс. Если бы у меня отняли Годфри, я пошла бы на что угодно.

Ее реплика заставила меня замолчать: ведь именно так и случилось всего несколько недель назад. Но Пинк не сдавалась: тонкие чувства были не для нее.

– Ты же сама шантажировали своих друзей, чтобы они помогли тебе в недавнем расследовании, – обвинила она Ирен.

– Не только друзей, – возразила та со скромным видом, как будто принимая похвалу. – Также и некоторых врагов.

– В любом случае, – продолжала Пинк, – тогда ты мастерски провела расследование. Поэтому я и вызвала тебя сюда. По моему мнению, случившееся в этой комнате требует тщательного расследования.

– Кроме того, по твоему мнению, оно касается лично меня, – добавила Ирен. – Я нужна тебе, чтобы раскрыть дело. Тогда ты получишь материал для своей газеты.

– Я могла бы написать статью прямо сейчас, – упрямо возразила девушка.

– Но у нее не было бы развязки. Даже истории в газетах должны иметь окончание. – Ирен подошла к столу без скатерти и начала его рассматривать. – Полагаю, он поднимался во время сеанса?

– Да! – подтвердила удивленная Пинк.

– Что-нибудь еще летало в воздухе?

– Флейта.

– Флейта? Очевидно, самую прочную проволоку приберегли для стола. Флейта – пустяк по сравнению с этим.

– И еще лицо медиума плавало в темноте.

– Ты хочешь сказать, – поправила ее Ирен, – что только ее лицо было освещено направленным лучом.

Она снова начала расхаживать по периметру комнаты, время от времени наклоняясь, чтобы обследовать ковер, – точь-в-точь как домоправительница, которая выискивает пятна, пропущенные нерадивыми горничными.

– Так. – Ирен остановилась у стены напротив эркера с тяжелыми портьерами. – Тут только один стул. Принесите мне еще один.

Мы с Пинк переглянулись. По крайней мере, роль горничной отводилась нам обеим.

Мы взялись за тяжелый стул из черного ореха, стоявший у стола в центре, и, пыхтя, как грузчики, потащили его к Ирен.

Она помогла нам поставить его так, что все четыре ножки точно совпали с вмятинами на ковре.

– Держите его крепко, леди!

Примадонна вспрыгнула на сиденье и сразу же повернулась к эркеру. Балансируя на стуле, она схватилась за светильник на стене.

У меня возникло искушение сострить насчет статуи Свободы, вздымающей свой факел, однако я воздержалась.

– Пинк! – В голосе Ирен звучало волнение. Возможно, на нее подействовала высота. – Притащи еще один стул к портьерам эркера и взгляни, нет ли щели в бархате примерно на уровне моей шляпы.

Я сразу же запротестовала:

– Стулья очень тяжелые, их не унести в одиночку. Я помогу ей.

– Нет, Нелл! Стул и так подо мной качается. Тебе придется крепко его держать, и пусть Пинк сама справляется. Я же сказала «притащи», а не «принеси».

– Гм-м, – вырвалось у меня.

Честно говоря, я охотно позволила Пинк оплатить наше морское путешествие (в конце концов, именно она заставила Ирен пересечь Атлантический океан в погоне за химерами), но это уж слишком. Вряд ли хрупкая девушка справится с тяжелым стулом.

Наверное, сомнение отразилось на моем лице, так как, взглянув на меня с вызовом, Пинк выполнила просьбу Ирен. Вскоре она уже сама забралась на стул и стала шарить в бархатных складках штор, как вор роется в карманах юбки.

– Здесь ничего нет, Ирен, только ярды бархата, – пожаловалась она наконец и подалась вперед.

Предостерегающий крик замер у меня на устах. Через мгновение Пинк вместе со стулом и портьерами полетела на пол.

Я в ужасе смотрела на девушку, растянувшуюся на полу, но Ирен ликовала.

– Конский волос! – воскликнула она. – Леска из конского волоса, протянутая от светильника к потайной комнате, скрытой за шторами в эркере. Двойной ряд штор. Очень хитроумно. Крепче держи мой стул, Нелл! Крепче! А ты, Пинк, оставайся на месте. Не шевелись. Я уже иду.

Пинк, запутавшись в собственных юбках и тяжелых бархатных портьерах, в любом случае не могла шевельнуться.

Я изо всех сил вдавила стул подруги в ковер, и она, спрыгнув, как горная козочка, поспешила на помощь Пинк.

Точнее, она поспешила туда, где лежала девушка, и начала сдирать оставшиеся портьеры, как обезумевший режиссер дергает занавес.

– Вот! И вот! Видишь, какой хитроумный план? Шторы образуют помещение, где прячется помощник медиума! А наверху – леска из конского волоса, с помощью которой в воздухе «плавают» флейты и призраки.

Я тоже поспешила к Пинк, чтобы высвободить ее.

Глупышка, не отрываясь, смотрела наверх, словно увидев там ангелов.

– Я вижу! Да, теперь точно вижу. Леска. Почти неприметная. Я не обнаружила ее во время сеанса.

– В темноте, – напомнила Ирен, – она была совершенно невидима. Наверное, в «эктоплазме» был какой-то крючок, так что помощник мог тянуть ее вверх и создавать иллюзию, будто она танцует сама по себе.

– Значит, он и есть убийца? – спросила я. – Сообщник, спрятанный в эркере за портьерами?

Ирен взглянула на маленькую комнатку, обнаруженную благодаря ее усилиям.

– Возможно, и нет, – ответила она с озадаченным видом. – Что-то пошло не так. Помощник мог сбежать, когда он (или она) увидел, что медиум убит. – Она повернулась к Пинк, которая все еще поправляла юбки. – Так как же она умерла?

– Ее задушили, – отозвалась запыхавшаяся американка.

– Задушили? За столом, где сидели еще пять человек? Невозможно проделать это бесшумно, а ведь убийце требовалось подобраться совсем близко. Да, было темно, но мне не верится, что никто не заметил, как душат человека.

– Вот именно! Мы все видели, как она умерла. Она боролась, а мы полагали, что это часть шоу. Я имею в виду, что медиумы всегда стонут, говорят на разных языках и выплевывают эктоплазму… Что же еще прикажешь нам думать?

– Понятно. – Ирен села на стул, вместе с которым рухнула Пинк. – Ее убили у всех на виду, но душегуб не был виден. Это еще более хитрое и ужасное злодеяние, нежели я думала. Женщина боролась за свою жизнь, и помощь была всего в нескольких футах от нее. Но никто ничего не заподозрил. Как жестоко по отношению к жертве, а также к свидетелям, которые теперь знают, что слишком поздно все поняли! Кто угодно в черных перчатках и маске мог появиться за спиной медиума, освещенного в темноте призрачным светом, и совершить убийство. Так дергает за ниточки невидимый кукольник. Вы все наблюдали результат, но не средство. Кто же убил таким способом, и почему?

Я больше не могла молчать:

– Если все сидели за столом, то кто стоял у ясновидящей за спиной и душил ее? Только не говорите мне, что это сделал какой-то дух!

Ирен посмотрела на Пинк:

– Да, хороший вопрос. Появлялся ли во время сеанса какой-нибудь туманный дух покойного?

– Так и есть, – мрачно подтвердила Пинк. – Эктоплазма. Дыхание мертвых, выходящее изо рта медиума. Зрелище было в высшей степени убедительно. Не какая-то там крошечная струйка, вроде дыма от сигары или пара от дыхания в морозное зимнее утро. Эктоплазма была длинная, как змея, и точно так же извивалась в воздухе кольцами, стремясь вверх. Моя мать даже вскрикнула. Признаюсь, даже у меня забегали мурашки от этого сверхъестественного танца неведомой субстанции. Эктоплазма походила на кобру, которая поднимается из корзины под дудочку заклинателя змей. И не забывайте, что к тому же в воздухе плавала и играла флейта. – Девушка перевела взгляд на меня. В ее глазах отражался страх, который она пережила во время сеанса, но он уже начал сменяться злостью: – Как ты думаешь, Нелл, чем на самом деле была эктоплазма?

Откуда мне было знать? Но в одном я была уверена: душа после смерти не возвращается в виде змеи, обитающей во рту медиума.

На вопрос Пинк ответила Ирен.

– Марля, которую обмакнули в яичный белок, – уверенно заявила она. – Материя мягкая, достаточно прочная и при этом легкая и полупрозрачная. Некоторые медиумы владеют искусством втягивать ее обратно. Это очень старый фокус.

Пинк кивнула:

– Я тоже так подумала. Но потом медиум затихла. Неподвижно лежала на столе. И все мы поняли, что это уже не спиритический сеанс, а что-то иное. Я встала и подошла к ней. Длинная змея из «эктоплазмы» обмоталась вокруг ее шеи. Она была влажная и так плотно затянута, что я не могла ее размотать. Мне даже не удалось просунуть палец между шеей медиума и этой… субстанцией. В любом случае было слишком поздно, как сразу же сказал мне Гордон.

– Зловещая история, – заключила Ирен после паузы. – Итак, Пинк, я раскрыла фокусы, которыми пользовались во время сеанса. И высказала предположение, кто мог и кто не мог быть убийцей. А теперь скажи на милость, с какой стати ты решила, будто это убийство имеет какое-то отношение ко мне? Лично ко мне?

Девушка не ответила. Вместо этого она сама задала вопрос:

– Теперь ты знаешь про убийство и про тех, кто присутствовал на сеансе. Ты уверена, что хочешь получить от меня ответ?

– А кто там присутствовал? Группа людей, которых в основном подобрала ты сама, – за исключением медиума и ее неведомого сообщника. Какая мне разница, кто именно там присутствовал?

Глаза Пинк блеснули.

– Ты хочешь сказать, что не узнала никого из них? Ни одного?

Глава десятая

Ненужный багаж

Как можно строить предположения на таком неверном материале? За самым обычным поведением женщины может крыться очень многое, а ее замешательство иногда зависит от шпильки или щипцов для завивки волос.

Шерлок Холмс (Артур Конан Дойл. Второе пятно)[32]

Из дневника Нелли Блай

Не могу сказать точно, откуда взялась моя неприязнь к англичанам.

Вряд ли это началось во время моих приключений в США, так как британцы, к счастью, редко встречаются по эту сторону Атлантики. Правда, в Нью-Йорке я видела нескольких англичан на приемах.

Наверное, все дело в их чувстве превосходства, в заносчивом и высокомерном виде.

Итак, я стояла на пирсе Нью-Йоркской гавани, безрадостно ожидая, чтобы атлантический пароход «Улисс» вошел в док. Хотя я давно вынашивала эту идею, я бы никогда не заманила сюда Шерлока Холмса, если бы не крайняя необходимость.

Вообще-то меня изумило, что он отозвался на мою телеграмму и согласился приехать. Правда, я использовала самые действенные кодовые слова: убийство и Ирен. И намекнула, слегка покривив душой, что речь может идти о серийных убийствах. Подобный случай способен был его заинтересовать, ведь недавно он охотился на серийного убийцу в Лондоне, Париже и Праге. В кожаной сумке у меня лежала вырезка о смерти столь же странной, как та, свидетелем которой я явилась. Я еще не показывала эту вырезку Ирен, приберегая для Шерлока Холмса. Чтобы привлечь его внимание, мне требовалось нечто большее, нежели одно необычное преступление. Дело в том, что, в отличие от примадонны, я не могла справиться с этим делом в одиночку.

Очевидно, прославленный сыщик был очарован Ирен, которая покоряла и аристократов, и преступников, и целые театральные залы. Однако для верности я добавила еще одно имя, которое являлось не менее соблазнительной приманкой для этого англичанина до мозга костей: барон Рихард фон Крафт-Эбинг. Человек, который изучал маньяков.

Итак, надеясь и ликуя, я заметила высокую прямую фигуру. Крепко зажав в зубах трубку, Шерлок Холмс медленно спускался в толпе пассажиров по сходням.

До чего же раздраженным он выглядел!

Я не могла удержаться от улыбки при виде его мрачного лица, наблюдая, как он продвигается вперед с единственным ковровым саквояжем в руке. Почему-то я была уверена, что это весь его багаж. Конечно, внутри содержалось все что нужно, чтобы одеваться как истинный англичанин, курить трубку и раскрывать преступления.

В конце концов, его традиционные уловки – это дым и лупа!

Я стояла в шумной толпе встречающих, а по сходням под радостные возгласы двигался людской поток.

Неужели он действительно приехал? Неужели мне удалось завлечь его, посулив достаточно крови и красоты, чтобы пробудить в нем рыцарские чувства?

Правда, я считала, что рыцарство и отвага мистера Холмса скорее умственного, нежели физического свойства. Физической отвагой скорее обладали тот нетипичный англичанин, Квентин Стенхоуп, и в равной степени необычный Годфри Нортон, лучшая половина Ирен, – бесспорно, идеальный муж для любой современной женщины, пусть и достаточно отсталой, чтобы вступить в брак.

Я окинула мысленным взором англичан, с которыми столкнулась во время своих европейских приключений: мистер Холмс, колючий, эксцентричный и ужасно элегантный (хотя и не модник); муж Ирен, Годфри, звезда среди законников, красивый и уравновешенный (если вам нравится такой тип мужчин). И наконец, неуловимый мошенник Квентин Стенхоуп – по-видимому, воздыхатель скромной мышки Нелл Хаксли (надо же!) и мой любимчик среди британцев: отважный авантюрист, покоритель дальних стран, где правят дикие мужчины, перед которыми женщины пресмыкаются.

Правда, себя я среди покорных наложниц не видела. Мне нравилось фантазировать, что, если бы меня продали в рабство в пиратском Средиземноморье, я стала бы султаншей. Существуют исторические примеры такой эффектной карьеры, и мне приятно представлять себя в этой роли.

Я поднялась на цыпочки, высматривая свою добычу в море разнообразных шляп и шапок.

На Шерлоке Холмсе был наряд для загородных прогулок, несомненно, уместный на палубе парохода: длинное клетчатое пальто с пелериной и шапка с козырьками спереди и сзади. Только англичанин мог с достоинством носить такую дурацкую одежду. Насколько мне известно, это было его первое путешествие к нашим берегам, но волнения он явно не испытывал. Сыщик мог догадаться, что я буду среди встречающих, однако с безмятежным видом пробирался через толпу, с интересом рассматривая все вокруг.

Великий детектив даже не соизволил обратить на меня внимание, хотя, несомненно, заметил мое присутствие. В результате мне пришлось самой прокладывать к нему дорогу в плотной толпе.

– Мистер Холмс!

Он остановился, вынул изо рта трубку и стал ждать, пока я пробьюсь к нему.

– Мисс Кокрейн, – приветствовал он меня. Запыхавшись, я стояла перед ним, причем шляпа у меня съехала набок. – Я не вижу мадам Адлер Нортон.

– Ее здесь нет, да и не должно быть. Она понятия не имеет, что вы в Нью-Йорке.

– И, надо думать, понятия не имеет, что я прибыл сюда по вашему зову из-за нее. Боюсь, что слово «приглашение» – это слишком мягко сказано о ваших действиях, мисс. – Он окинул неодобрительным взглядом шумный причал, на котором толпился народ. – Однако меня привела сюда не ваша телеграмма и не возможное присутствие миссис Нортон. Не хотите отгадать, что именно меня привлекло?

Итак, вот передо мной стоит один из самых известных англичан наших дней, который не желает иметь ничего общего ни с нашим прошлым знакомством, ни с чудом оперной сцены Ирен Адлер Нортон.

– Так почему же вы приехали? – спросила я, стараясь перекричать шум и гам.

– Как вы верно заметили в вашей телеграмме, мисс Кокрейн, меня интересует Крафт-Эбинг. Недавно я ездил в Германию, чтобы встретиться с этим человеком и сообщить ему о невероятном деле воскресшего Потрошителя. Герр Крафт-Эбинг не сомневается, что подобные серийные убийства – обычное дело, а не исключение. Он настаивал, чтобы я расследовал любой случай повторяющихся убийств, который он мог бы добавить в свою коллекцию. Я согласился с Крафт-Эбингом, что это может быть поучительно. К этому ученому стоит прислушаться.

– В то время как ни к одной женщине прислушиваться не стоит, – заметила я.

Сыщик смерил меня ледяным взглядом:

– Возможно, некоторые дамы этого достойны. К счастью, в мою задачу не входит искать подобные исключения.

– Возможно, – парировала я, – вам не придется далеко ходить.

– То, что действительно ценно, всегда далеко, – возразил он, окинув меня критическим взглядом, в котором промелькнула насмешка.

Итак, он щелкнул меня по носу, поставив ниже женщин уровня Ирен Адлер Нортон. Я не понимала, почему он так невысоко меня ценит, но ничего не сказала.

– Человек, который не хочет всю жизнь учиться, – продолжил между тем детектив, – никогда ничего не добьется. Поэтому я прибыл сюда, чтобы познавать новое, и начал с того, что забронировал номер в отеле, который вы рекомендовали.

– Положитесь на смиренную женщину, которая у себя дома, – буркнула я.

Он притворился, будто не расслышал моих слов.

– Я был бы рад, если бы сегодня вечером вы пообедали там со мной. Надеюсь, ресторан гостиницы может предложить что-нибудь достойное. За обедом вы сможете изложить свои подозрения.

– Мне просто не верится, что вы здесь, – неожиданно призналась я.

Меня буквально гипнотизировала эта надменная личность. Что ни думай об этом господине, он, безусловно, настоящий эксперт.

– Моему другу, доктору Уотсону, тоже не верится.

– Доктор Уотсон не приехал? Как жаль! Дело в том, что я приобрела экземпляр «Этюда в багровых тонах» и хотела обсудить с ним эту книгу. Я написала несколько рассказов о своей работе под прикрытием в сумасшедшем доме, а также таинственную историю, действие которой разворачивается в Центральном парке Нью-Йорка.

Мистер Холмс смерил меня колючим взглядом, словно благодаря литературным опытам я еще ниже пала в его глазах.

– Надеюсь, в отличие от бедного старины Уотсона, вы не перегрузили свои рассказы сенсационными деталями, которые отвлекают от чистой логики и научного подхода к преступлениям.

– Увы, боюсь, что у нас с доктором Уотсоном есть одно общее свойство: мы оба любим рассказывать захватывающую историю, которую людям захочется читать. Разве он не сопровождает вас повсюду, как мисс Хаксли – Ирен, чтобы записывать каждое ваше слово для будущей публикации?

– Нет! Слава в печати ничего для меня не значит, и я терплю маленькие истории Уотсона лишь потому, что они хотя бы дают представление о научном методе работы. Кроме того, – добавил он, и его глаза блеснули, – всегда занятно наблюдать, как Уотсон гадает, что именно у меня на уме. Наверное, миссис Нортон лишена такого развлечения, а жаль.

– Возможно, – весело ответила я. – Если вы хотите объявить ей о своем приезде, так тому и быть. Думаю, Ирен очень разозлится на вас.

– И на вас тоже, вне всякого сомнения. Впрочем, нет нужды указывать на столь очевидные истины предприимчивой американке.

Он закончил свою речь такой загадочной улыбкой, что я впала в непривычное молчание. Когда Шерлоку Холмсу взбредает в голову быть любезным, он становится зловещим.

Без дальнейших разговоров мы приблизились к обочине тротуара, и мистер Холмс свистнул, подзывая кэб, как коренной житель Нью-Йорка.

– Что вы думаете о нашем городе? – поинтересовалась я, когда он помог мне сесть в экипаж.

– Не так красив, как Париж, и потому прекрасный рассадник преступлений. Ха! Эти многоэтажные дома должны прямо-таки плодить беззаконие.

– Мы подъезжаем к городу через самое убогое предместье. В этих многоквартирных зданиях живут в немыслимой грязи и скученности семьи иммигрантов со всего мира. Бедность тут невообразимая, а преступления столь же разнообразны, как языки, на которых говорят приезжие.

– Однако те причудливые убийства, о которых вы упоминали, совершены не здесь.

– Да, это в северной части острова, в гораздо более респектабельном районе.

– Респектабельность порождает скуку – по крайней мере, у человека, который изучает человеческие проступки и прегрешения.

– Джек-потрошитель совершал свои ужасные убийства в трущобах Уайтчепела, а позже – на дне Парижа. Жаль, что я не смогла сообщить об удивительном завершении его кровавых злодеяний.

– Ничто не завершено, мисс Кокрейн, пока не умерли и не похоронены главные действующие лица – и я не имею в виду его жертв.

– Но вы же больше не занимаетесь этим делом?

– Как я сказал, ничто не завершено, пока конец не положила смерть.

Я обдумывала его слова в молчании, прислушиваясь к стуку копыт и уличному шуму.

У отеля сыщик заплатил кэбмену, чтобы тот доставил меня по назначению, и вышел из экипажа.

– Встретимся за обедом, скажем, в восемь?

Я могла лишь согласиться, раздосадованная тем, что во время поездки из гавани узнала так мало о планах гения дедукции.

– Вам не стоило тратить время, встречая мой пароход, – добавил он, словно читая мои мысли. – Я великолепно ориентируюсь в любом городе мира. Боюсь, я оторвал вас от срочной работы.

– Вовсе нет, – промямлила я, прежде чем кэбмен хлестнул лошадь и повозка рывком тронулась с места.

Я не могла отделаться от ощущения, что меня отослали, как ненужный багаж.

Глава одиннадцатая

О старых добрых временах[33]

Как и прочие авторы сенсационных материалов, она была вынуждена непрестанно изобретать все новые и новые трюки.

Уолт Макдугалл, иллюстратор «Нью-Йорк уорлд», о Нелли Блай (1889)

– Не могу поверить, – сказала я Ирен, когда мы вернулись в наш номер отеля, – что Пинк, то есть мисс Элизабет Джейн Кокрейн, то есть Нелли Блай вызвала нас из Европы под таким слабым предлогом. Как будто убийство медиума столь отвратительным и негигиеничным способом может иметь какое-то отношение к тебе или к твоей матери – была она у тебя или нет.

– Я его знала, Нелл, – тихо откликнулась подруга.

– Его? Но в этом деле нет никакого «его»! Разве что ты имеешь в виду отсутствующего сообщника медиума, который скрылся после ее смерти. Кстати, весьма подозрительно! Логично предположить, что это мужчина. Сообщники обычно мужчины.

– Я говорю про Крошку Тим.

– Крошка Тим? Все, кто читал Диккенса, знают Крошку Тима, этого несчастного плаксу.

Ирен с удивлением взглянула на меня:

– Ты действительно расстроена, Нелл, иначе бы не стала с таким пренебрежением отзываться о персонаже, пользующемся всеобщей симпатией. Нет, тот Крошка Тим, которого я знала, – это рослый парень, присутствовавший на спиритическом сеансе.

– Ах, вундеркинд! Правда, Пинк не уточнила, в какой именно области проявлялись его способности.

– Он с двух лет стучал в барабан, с большой точностью и скоростью.

– Тоже мне талант! Маленькие дети шумливы и недисциплинированны от природы.

– Но Крошка Тим играл на барабане, как взрослый. Во всяком случае, какое-то время он был настоящей сенсацией, а потом к нему утратили интерес, как случается со всеми сенсациями.

– И ты знала это юное дарование? Где? Когда?

– Здесь. В Америке. Когда была ребенком.

– Вот как! – Усевшись, я принялась рассматривать довольно скучный интерьер нашей гостиной. Возможно, именно из-за такой отделки Нью-Йорк и выглядит тяжеловесным: сплошь розовое дерево, мрамор и черный орех.

– Я также знала Ламара, известного как Чудо-профессор, или ходячая энциклопедия, – добавила она, исповедуясь в прошлых грехах, как католичка.

– Когда он был ребенком?

Ирен рассмеялась, радуясь редкой возможности повеселиться, которая в дальнейшем могла не скоро представиться.

– О господи, нет! Ему теперь должно быть за семьдесят. Я его знала, когда сама была ребенком.

– И он присутствовал на роковом спиритическом сеансе вместе с Крошкой Тимом, который теперь вырос? Как странно.

– Слишком странно, чтобы быть простым совпадением, Нелл.

– Но почему все-таки Пинк убеждена, что твоей матери грозит опасность?

Ирен сделала глубокий вдох и повернулась ко мне:

– Понятия не имею. Очевидно, она знает больше, чем говорит мне. И не откроется до конца, пока надеется выудить у меня какую-то информацию. Ах, вот бы мне выудить какую-нибудь информацию у себя самой! Меня смущает, что я абсолютно ничего не помню о собственном прошлом. Особенно о периоде, предшествовавшем моим серьезным занятиям вокалом и работе в агентстве Пинкертона. Удивительная потеря памяти распространяется как раз на детство и юность.

– У всех имеются большие провалы в памяти, касающиеся времени взросления. А вот детские проступки, которые все мы совершаем, почему-то хорошо запоминаются.

– Да, но не у всех имеется такой настырный репортер, как Нелли Блай, который беспощадно роется в их прошлом.

– Ирен, тебя беспокоит еще что-то. – Я постаралась поймать взгляд подруги. – Тебе почти удалось воскресить какие-то воспоминания, не так ли? Нечто неприглядное и огорчительное?

– Вот как! – засмеялась она. – Теперь моя милая Нелл становится Нелли Блай? Ты тоже считаешь, что в моем прошлом таятся сенсации и скандалы?

– Я считаю, что ты права, когда возмущаешься вмешательством постороннего человека в твои дела: будто ты преступница, прошлое которой надо расследовать. Вынуждена признать, я очень разочаровалась в Пинк, хотя сначала она показалась мне милой и воспитанной девушкой, пусть и с подмоченным реноме. А теперь выясняется, что репутация у нее безупречная, но намерения вовсе не добрые. Я так сердита, что перестану с ней разговаривать!

– Что касается меня, – сообщила примадонна, – то я тоже не хочу общаться с Пинк, пока не буду знать больше того, что уже сказала ей. Иначе я могу невольно предоставить ей ключ к загадке, за которым она охотится. Придется подстегнуть память.

– Но какая информация нужна ей от тебя? И для какой цели?

– Цель ясна: сенсационная история, на которую всегда есть спрос. Я знаю, ты не читаешь нью-йоркские газеты…

– Они не стоят того, чтобы их читать.

– Но если бы ты заглянула в них, то узнала, что Пинк – одна из тех смелых молодых женщин, которые хотят добиться известности в мире журналистики. Дело о таинственном убийстве, в котором замешана оперная певица, к тому же бывшая соотечественница, – как раз то, что надо.

– Но она же так не поступит? – испугалась я. – Не станет тебя использовать?

Ирен отвела взгляд:

– Я же использовала ее. Мне требовался надежный союзник в розысках вас с Годфри. Когда путешествие закончилось и вы оба были в безопасности, а злоумышленники найдены, наши союзники не позволили Пинк опубликовать ни слова на эту тему. Возможно, она считает, что за мной должок, и хочет получить от меня историю любой ценой.

Я не находила слов. Во время того происшествия настырная юная американка заняла мое место рядом с Ирен, и это мне не нравилось. Но поскольку все делалось ради спасения нас Годфри от гибели, как же я могла жаловаться?

Нельзя же винить Ирен в том, что она сама поставила себя в сложное положение. Круг наших хваленых союзников ограничивался тогда в основном Шерлоком Холмсом и его навязчивым братом, служившим в британском министерстве иностранных дел, а также Ротшильдами, которые какое-то время были нашими работодателями. Однако теперь влиятельные покровители превратились в противников. Неудивительно, что в кои-то веки мисс Пинк заставили замолчать. Однако я сомневалась, что Ирен была с ними согласна.

– Ты пойдешь со мной, Нелл? – спросила она, вновь став женщиной с «железным характером», как однажды называл ее король Богемии Вильгельм. – Мне нужно совершить путешествие в места, которые я надеялась никогда больше не увидеть. Я сказала правду: у меня нет матери. Не знаю, кто она такая, и по прошествии стольких лет это мне безразлично. Я сама себя воспитала, и результат меня устраивает. Мне претит, что меня вынуждают вернуться в прошлое, ведь я потратила столько лет, чтобы его забыть! И я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал хотя бы ничтожную частицу этого прошлого! Ни у кого нет такого права.

Меня удручало нынешнее положение подруги. Если она не желает, чтобы кто-то узнал о ее прошлом, то мне меньше всего хотелось соваться в ее дела. Она слишком много значила для меня в настоящем. Я никогда не забуду, как услышала ее голос в том кошмарном подземелье в замке – после того как присутствовала при сцене немыслимой жестокости и считала, что моя гибель неминуема… И вдруг раздался голос Ирен, и я поняла, что она близко и что теперь все будет хорошо.

И вот у нас снова проблемы. Примадонну вынуждают столкнуться лицом к лицу с вещами, которые она пыталась похоронить. Сейчас она просит меня взвалить на себя бремя, о котором никто не должен знать. Пусть мне нелегко и отчаянно хочется увильнуть, ведь часто нам бывает неприятно общество того, кто знает о нас слишком много. И я бы ни за что не желала, чтобы подобное случилось со мной и чтобы Ирен прятала от меня глаза.

Казалось, подруга понимает, как много просит.

Ее рука на секунду задержалась на моей – словно бабочка села.

– Все в порядке. Я справлюсь сама.

– Не сомневаюсь. – Я высоко подняла голову. Может быть, у меня тоже есть характер – конечно, не из железа, но хотя бы… из олова? И я продолжила: – Но я не могу отпустить тебя одну.

Глава двенадцатая

Уродцы и мошенники

Индейские вожди, танцующие собаки, живые обезьянки и мертвые русалки соперничают за благосклонность публики. Но чудо из чудес – это месье Шабер, пожиратель огня, который проглатывает пламя с таким же отменным аппетитом, как его соотечественники – лягушек.

Письмо в лондонскую «Таймс» (1829)

Ирен провела часть дня, изучая страницы объявлений в «Нью-Йорк уорлд» и «Нью-Йорк геральд».

Они походили на театральный афиши, которые болтались на всех стенах в пустых переулках и на каждом фонарном столбе в Манхэттене.

Я заглянула подруге через плечо, и моему изумленному взору представились «Мистическая Мари» со своим «Гипнотическим вальсом»; леди, на которых не было ничего, кроме трико телесного цвета и корсета (их рекламировали как «человеческие лампочки»); цирковые наездницы и канатоходцы, а также «профессоры» – свиньи в очках на пятачке. Еще там были мужчины, которые сжимались и растягивались на глазах у публики.

– Это же шоу уродцев, – сказала я.

– А ты не заметила, что в Лондоне предлагаются аналогичные развлечения? – парировала Ирен.

Боже упаси меня критиковать родную страну примадонны!

– Пожалуй, бродячие труппы иногда давали представления в Шропшире, когда я была юной девушкой, – признала я. – Но мне не разрешалось посещать их. Они привлекали только людей из низших классов.

– По-видимому, эти люди составляет почти все население: ведь такие шоу процветают и здесь, и за границей.

– Качество и хороший вкус не пользуются спросом.

– «Качество и хороший вкус» не входят в наше здешнее меню, Нелл. Нам придется заняться поисками по ту сторону огней рампы. Может быть, ты против?

– Вовсе нет, – поспешно возразила я, чувствуя, что ступаю на зыбкую почву. – Подумаешь, как пустяки по сравнению с тем, с чем мы столкнулись в Париже и Трансильвании. Я только имела в виду, что всякие чудо-артисты, беззастенчиво рекламирующие себя, – мошенники.

– Это можно сказать о большинстве людей. – Ирен поднялась и, вырвав страницу с объявлениями из газеты, положила ее в сумочку. – Ты не согласна?

– Нет! Да! Ох, я вовсе не хотела тебя обидеть – и все-таки обидела. Я не говорю, что все поголовно мошенники. Правда, их больше, чем мне бы хотелось.

– А некоторые мошенники, – довольно суровым тоном добавила примадонна, – могут оказаться куда приличнее, нежели хваленые образцы респектабельности.

Я надела новую шляпу с широкими полями и взяла перчатки. Лучше поскорее пуститься в путь, чем стоять здесь и препираться.

Ирен расценила это как предложение заключить мир и тоже надела шляпку и перчатки. Через несколько минут мы уже тряслись на сиденье омнибуса, увешанного рекламой.

Благоухание конюшни смешивалось с запахами от тележек уличных торговцев. На Шестой авеню царил хаос. Водитель омнибуса пробирался между экипажами и кэбами. Улицу наводняли ватаги юных сорванцов, грязных и оборванных. Они продавали карандаши, выполняли мелкие поручения и при малейшей возможности обшаривали карманы прохожих.

Я не сомневалась, что уличный шум слышен даже в мансардах на пятом этаже. Поскольку улицы были очень прямые, ничто не приглушало звуков и не замедляло движения людей, спешивших по своим делам.

– Ты что-то притихла, Нелл. – Голос Ирен перекрыл окружающий гам: ведь она была оперной певицей, и ее слышали в последних рядах. – Что ты думаешь о старом Готэме?[34]

Очевидно, Готэм – ласковое название этого самого грубого в мире города.

Я не собиралась выкрикивать критические замечания, так что просто пожала плечами, состроила гримасу и кивнула. Наверное, у меня был такой же безумный вид, как у наших попутчиков.

Мы вышли из омнибуса на неприглядную улицу, на которой расположились большие палатки и где возле каких-то странных дверей без стекол толпился народ.

– Вход на сцену, – пояснила Ирен, когда мы пробирались через все это столпотворение к спокойному переулку. – Они ждут, когда любимый актер выйдет после утренника.

Она огляделась, пытаясь сориентироваться. Я поняла, что ей знакома эта улица. Примадонна сделала глубокий вдох, не обращая внимание на запах еды, исходивший от лотков уличных торговцев.

– Ах! – воскликнула она. – Как похоже на Сефрен-Хилл в Лондоне! Ты вспоминаешь, Нелл, нашу первую квартиру, где мы там жили?

– Да, но не часто.

– Ты предпочитаешь жить во Франции?

– Я предпочитаю жить в Нёйи, этой очаровательной мирной деревушке, и мне нравится аромат сельских цветов.

– На улицах Нью-Йорка ты не найдешь «аромата сельских цветов», – пошутила подруга и взяла меня под руку, как бы оберегая и в то же время направляя.

Она вела меня вперед, ловко лавируя среди прохожих, и через несколько минут мы оказались у подножия лестницы. Ступеньки оканчивались невысоким бортиком, на котором стоял горшок с геранью. Разумеется, чахлой. Даже природа увядала в этой каменной теплице, которую они называли городом.

– Давно я здесь не бывала, – медленно произнесла Ирен, обращаясь скорее к себе. – Не знаю, что или кого мы здесь найдем. Быть может, только призраков. Но нужно же с чего-то начать…

Она стиснула мою руку, как бы желая придать мужества нам обеим, и мы вместе поднялись по лестнице и вошли в прихожую.

– Ирен, мне кажется, это…

– Меблированные комнаты. Весьма респектабельные. Старое театральное пристанище.

– Ни разу не слышала, чтобы слова «респектабельный» и «театральный» ставили рядом.

– В Нью-Йорке ставят, уверяю тебя, – ответила она строго. – Нелл, ты по своей воле входишь в мое прошлое, в мой мир. Надеюсь, как спутница, а не как суровый критик.

– Критик? Боже упаси.

– Раз уж ты упомянула Бога, то вспомни фразу: «Не судите, да не судимы будете».

Я была поражена: Ирен, которая никогда не упоминает Бога, цитирует Библию! От изумления я не находила слов. Замечание было справедливым, и мне пришлось принять его к сведению. Поскольку во время тяжелых испытаний в Париже и других местах я близко столкнулась с настоящим грехом, то утратила желание замечать его в ближних.

Сейчас Ирен вводила меня в святая святых. Не по своей воле, а потому что, по какой-то непонятной причине, я была ей здесь нужна. Итак, я не стану высказывать собственное мнение и приберегу его для дневниковых записей.

Между тем подруга наблюдала за мной, как полицейский, подозревающий, будто я украла яблоко с лотка уличного торговца. Я была вынуждена кивнуть в знак согласия, зная, что теперь часто придется прикусывать язык (а мой язык был к этому непривычен). Но здесь чужая территория, и такова плата за то, что я ступила на нее вместе со своей самой дорогой подругой.

Мы прошли мимо подобия секретера, встроенного в стену. В нем размещались пронумерованные ячейки, откуда торчали письма и газеты. Затем мы достигли лестницы, ведущей на верхний этаж.

Между лестницей и стеной была дверь, и Ирен постучала в нее, словно имела на это право. Ответом ей было молчание. Она постучала снова, и на этот раз дверь открыла… миссис Хадсон, седовласая старая шотландка в белом чепце. Это она впустила мне в дом 221-б по Бейкер-стрит (я покраснела, вспомнив тот визит), когда у меня были все основания туда наведаться и сунуть нос в чужие дела. Я чуть не вскрикнула от удивления. Нет, конечно, это не миссис Хадсон, но леди того же типа. Удивительно, как похожи привратники во всем мире – начиная с женщин, стерегущих двери частных домов, и заканчивая мужчинами, приставленными к входу общественных зданий.

– Добрый вам день. И к кому же я имею честь обращаться? Миссис?.. – заговорила Ирен с сильным ирландским акцентом.

– Макджилликади.

– Итак, миссис Макджилликади, – продолжила примадонна, словно это был ее выход в первой сцене спектакля, – я раньше жила в этом доме. Мы с подругой вернулись в город через много лет. Я надеюсь, что здесь еще остался кто-нибудь из старых знакомых.

– Уж не ирландского ли тенора вы разыскиваете, мисс?

Ирен не стала уточнять, что она «миссис».

– Почти угадали. Мне хотелось бы найти своего кузена. У него всегда были способности к музыке, но он не пел, а играл на инструментах.

– Значит, свирель и флейта?

– Барабан.

– Барабан?!

– Не знаю, давно ли вы здесь живете, миссис Макджилликади, но он славился своим талантом еще мальчонкой. Крошка Тим – не припоминаете?

Тут квартирная хозяйка рассмеялась, как клоун в цирке, – громко и от души.

– Но это было более двадцати лет назад, милочка!

– Время летит, мадам, и мы не молодеем. Значит, он здесь больше не живет?

– О, мистер Тимоти Флинн здесь, но теперь ему не до барабанов. Товары для мужчин – разве вы не в курсе?

– Теперь в курсе, – сказала Ирен с плутовской улыбкой. Оказывается, у нее ямочки на щеках, а я никогда прежде этого не замечала! – А сейчас он случайно не дома?

– Я не слежу за тем, как мои жильцы приходят и уходят, мисс, но у него комната номер девять, на верхнем этаже. Вы с подругой можете просто постучать в дверь. Так поступаю и я, когда захожу за квартплатой.

– Прекрасно. С вашего позволения, я так и сделаю. Если же мистера Тимоти нет дома, можно оставить карточку на обратном пути?

– Карточку?

– Ну, записку на клочке бумаги.

Миссис Макджилликади кивнула, словно королева, принимающая в Виндзоре какого-нибудь именитого лорда.

Дверь за ней захлопнулась, и мы начали подниматься по лестнице.

– Крошка Тим, – прошипела я в полумраке. – Он присутствовал на том роковом спиритическом сеансе. Ты думаешь, он свидетель… или подозреваемый?

– Я пока не знаю, что и думать, Нелл, и лишь надеюсь, что мистер Флинн дома. Нельзя тратить зря время.

Цифра «девять» на двери перевернулась на разболтавшемся медном шурупе и скорее походила на шестерку.

Ирен сделала такой глубокий вдох, словно готовилась запеть арию, и резко постучала костяшками пальцев.

Через полминуты дверная ручка повернулась.

Перед моими глазами открылась дверь в таинственное прошлое, где таились темные секреты. (А через много лет дошло и до убийства.) Что общего у Ирен, примадонны Императорской оперы в Варшаве, с маленькими барабанщиками, ставшими продавцами на улицах Нью-Йорка? Возможно, скоро я узнаю куда больше, чем мне бы хотелось.

На пороге стояла долговязая фигура, на которую падал свет из окна.

Еще недавно я бы усомнилась, прилично ли двум женщинам войти в комнату незнакомого мужчины. Теперь мною владело только пламенное желание узнать то, что знает он, а приличия… могут катиться ко всем чертям!

Я вошла следом за Ирен, и наши юбки зашуршали змеями по голому полу, на котором не было ковра.

Комната оказалась скромной, но уютной. Меня удивили салфеточки на спинке и подлокотниках кресла. Лоскутный коврик, на который ушло несколько недель женского труда, лежал перед маленьким камином. На стенах висели фотографии и плакаты. На бюро стояли кабинетные портреты мужчины и женщины, одетых по моде середины столетия.

Как странно обнаружить такой островок семейной идиллии в этом огромном городе!

– Тим! – воскликнула Ирен, от удивления назвав хозяина по имени.

Он тоже был удивлен.

– Уже двадцать лет меня называют не иначе, как Тимоти. – Молодой человек (ему не было и тридцати), прищурившись, смотрел на Ирен. Именно так коллекционер изучает с помощью лупы ценную марку. – Неужели… маленькая Рина? Маленькая Рина-балерина? На пуантах с трех лет?

Он распростер объятия, Ирен тоже. Примадонна вдруг словно выросла на три дюйма, поднявшись на кончиках пальцев.

– Боже мой, ты вернулась! Рина-балерина!

– Мерлинда-русалка.

– И такая певица! Я никогда не забуду, как мы пели дуэтом «Клементину»[35]. Ты была в шляпе с полями и в огромных ботинках. «Когда-то в каньоне…»

– «Он золото мыл…»

– «И было ему сорок лет…»

– «А дочь Клементиной звалась», – закончила Ирен в полный голос, как подобает примадонне, так что задребезжали оконные стекла.

Бывший Крошка Тим закружил мою подругу, напевая: «Большие ботинки моей Клементинки».

– «О моя дорогая, – завели дуэтом припев контральто и тенор. – О моя дорогая Клементина, ты уехала навсегда».

Я вдруг представила их маленькими детьми, исполняющими глуповатый текст, и не смогла сдержать смеха, пусть и несколько истерического.

Бывший Крошка Тим мигом повернулся ко мне:

– Публика нас обожала. Все хохотали, аплодировали и бросали букеты чайных роз. А потом я садился за барабан и наяривал изо всех сил, а она танцевала джигу. Сколько же нам было? Три и шесть.

И тут до меня дошло:

– Вы оба пели, чтобы заработать себе на ужин. Такие малютки! Да это же настоящая эксплуатация детей!

Крошка Тим набросился на меня, словно великан из сказки, смеющийся великан, и закружил так же, как Ирен.

– Театральный люд – сказочный народец, разве вы этого не знаете, мисс? – сказал он или, вернее, пропел. – Начинает рано и быстро увядает. Волшебство.

Он отпустил мои руки, затянутые в перчатки, и я немного постояла, выжидая, когда перестанет кружиться голова.

– Я больше не маленький барабанщик, – закончил он, пожав плечами.

– Но ты все еще обитаешь здесь, где жили мы все, – растроганно заметила Ирен.

– Это ты правильно сказала: «жили». – Он сел в кресло и откинул напомаженную голову на салфеточку. – Никогда не забуду радостного волнения сцены, когда тебе, совсем юнцу, аплодирует весь зал. Но те дни быстро миновали. Человек должен каждый день зарабатывать себе на хлеб, и я не исключение.

– Значит, никто из тех, кого мы знали, больше здесь не живет? – спросила Ирен, следуя за ним к креслу.

Тим сразу же посерьезнел. Артистическая маска слетела, а под ней обнаружился печальный человек.

– Теперь уже нет: Софи умерла.

– Софи? Я помню ее! – Тим понятия не имел, что́ это значило для Ирен. – Софи здесь жила еще недавно? И только что умерла? – Голос Ирен стал мягким и тихим, как в те мгновения, когда она была глубоко тронута. – И я ее не застала, чуть-чуть опоздав? – У нее был жалобный тон, как у обиженного ребенка.

Флинн кивнул и снова откинулся на подголовник, словно отдыхая после бурной экскурсии в прошлое.

У вундеркиндов горькая участь, подумала я: их лучшие дни быстро заканчиваются.

– Софи, – повторяла Ирен. – Умерла совсем недавно.

– Странная смерть. – Тимоти покачал головой, все еще с закрытыми глазами. – Во время спиритического сеанса. Я там был, да поможет мне Бог.

– Софи! – Ирен взглянула на меня, словно надеясь, что хотя бы я не поверю. Но она-то знала, что это правда. – Та погибшая ясновидящая, о которой мы слышали… это была Софи?

Новость потрясла ее.

А меня потрясла реакция Ирен.

Кто же такая эта Софи и кем она была для Ирен – или для маленькой Рины-балерины?

Глава тринадцатая

Колечки дыма

«Несгораемые», которые всегда фигурировали в афишах магов или чревовещателей, порой появлялись на спиритических сеансах.

Рикки Лей. Ученые свиньи и огнеупорные женщины

– Кем была Софи?

– Несгораемой женщиной, – сказала мне Ирен в кэбе, когда мы возвращались в наш отель.

У нее самой с огнем обстояло не так хорошо: ей пришлось несколько раз чиркнуть спичкой. Наконец она закурила, и вскоре уютный салон заполнился дымом и серой, которых хватило бы, чтобы дьявол мог незаметно исчезнуть в люке в полу сцены, который еще называют «ящик вампира».

Я подчеркнуто закашлялась, но Ирен с мечтательным видом продолжала изящно выпускать колечки дыма.

– Софи и Саламандра, – продолжала она. – Теперь я помню! Они были близнецами, и обе «несгораемые». Они могли ходить по раскаленному железу или горячим углям, заглатывать пламя, варить всмятку яйца в ладошках, где плескалось кипящее масло. Это было поразительное зрелище. И они пользовались гораздо большим успехом, чем чревовещатели и фокусники, с которыми часто делили афишу.

– Единственное практическое применение такого дара – это варка яиц, – заметила я. – Хотя я предпочитаю, чтобы они готовились в кастрюльке, а не в чьих-то потных ладонях.

– О, там не было ни капельки пота, – возразила Ирен. – А вот другие жидкости могли быть. Вне всякого сомнения, у них имелся какой-то фокус.

– И ты не знаешь, в чем он состоит?

– Когда-то человек, который слишком много знал о колдовстве, мог поплатиться жизнью. Это искусство передавалось из поколения в поколение, начиная со Средних веков, если не раньше. Им кормилась семья.

– Но ты знала сестер-саламандр?

– Я даже видела их выступления. «Саламандра» – древнее название духа огня. Софи выступала под своим именем, а Саламандру при крещении назвали Амандой, но она взяла сценический псевдоним, когда стала выходить на сцену. Интересно, когда Саламандра начала выступать одна и почему Софи сменила огонь на спиритические сеансы.

– Это имеет значение?

– Возможно, Софи была убита именно по этой причине.

– Разве обманутый клиент – не самая вероятная причина? Она же была мошенницей.

– Все артисты – обманщики, Нелл. Они искусно создают иллюзии. Софи и Саламандра преуспели в этом куда лучше большинства выступающих, но род занятий у нас с ними один и тот же.

– Ирен! – искренне возмутилась я. – Опера – почитаемый вид искусства. Она требует от исполнителей, чтобы они совершенствовали свой голос, достигая небесных высот.

– А потом эти небесные ноты используются для изложения «банальных историй», как ты однажды выразилась, Нелл.

– Это было давно, когда мы только познакомились. Тогда я не понимала, что опера – самое возвышенное из искусств.

Ирен улыбнулась, глядя на колечко дыма идеальной формы, которое выпустила изо рта.

– Это тоже искусство, Нелл. Тут нужна практика. Я должна владеть своим инструментом – в данном случае дыханием, легкими и этой сигаретой. Большинство людей не умеет пускать колечки.

– А зачем это им?

– Чтобы изумлять. Веселить. Отвлекать. Опера ничуть не лучше.

– Нельзя же сравнивать умение выпускать колечки дыма с годами занятий, которых требует оперный голос мирового класса! Я же видела, как ты исполняла бесконечные гаммы на стареньком рояле в Сефрен-Хилле, где мы жили вместе. Не следует преуменьшать свое искусство.

– Но не следует и преувеличивать его значение за счет других. Я уважаю талант и тяжелый труд артистов эксцентрического жанра, Нелл. Я выросла среди них.

– Ах! И мерзкая Нелли Блай это знает?

– Пинк знает. Это не так уж трудно проследить. Даже Буффало Билл вспоминал о моей Мерлинде-русалке. Это настоящий комплимент от такого блестящего шоумена, как он.

– Мерлинда? Русалка? Первый раз слышу о подобных вещах. Ты же не взяла меня на его знаменитое шоу «Дикий Запад» на Всемирной выставке в Париже. Водила туда только эту противную Пинк. И она отплатила тебе тем, что собралась превратить твое прошлое в сенсацию для низкопробных читателей. Так что насчет русалок?

– Я и забыла, что тебя там не было, когда полковник Коди это вспомнил. Тогда мое американское прошлое впервые подняло голову.

– Твое американское прошлое – это служба в агентстве Пинкертона в качестве сыщицы.

– Но до этого я была вундеркиндом, выступавшим в разных жанрах.

– Как Крошка Тим! Так вот о чем он болтал! По правде говоря, мне показалось, что он слегка не в своем уме. Ты действительно отплясывала на сцене хорнпайп[36], когда тебе было три года?

– Это матросы отплясывает хорнпайп. Я танцевала джигу.

– О нет! Только не пошлую ирландскую джигу!

– Я ее танцевала, а позже – и хорнпайп, в забавном матросском костюмчике.

– Но ты же была совсем маленькой! Кто же продал тебя в рабство в столь раннем возрасте?

– Мать, которая у меня, по-видимому, все-таки была.

Это заставило меня замолчать. Как никогда раньше я поняла, что попытки амбициозной Пинк докопаться до корней Ирен опасны. Они представляют угрозу для всего, что я считала стабильным в нашей жизни.

– Годфри знает?

– Знает что, Нелл?

– Насчет русалок и… джиги?

– Нет. И никто не знает, кроме тех, с кем я водилась в то время. Возможно, кое-что известно Пинк. А теперь и тебе.

– О господи! – невольно вздохнула я.

– Что такое?

– Терпеть не могу секреты. Не умею их хранить.

– Но разве ты не хранишь кое-какие собственные секреты? – Подруга многозначительно улыбнулась, и мне стало очень стыдно.

Конечно, она не могла знать, что мои секреты связаны с ней и с личными бумагами доктора с прозаической фамилией Уотсон. Но она определенно разгадала другой секрет, связанный с менее прозаической фамилией Стенхоуп. Даже одна мысль о нем заставила меня покраснеть, закусить губу и выпрямить спину! А затем прийти в отчаяние. И разозлиться.

– Нелл. – Затянутая в перчатку рука легла на мою. – Я рада, что ты здесь, со мной. События вынуждают меня вернуться в прошлое. Мне не удалось убежать от него. Нет, я только спрятала это прошлое в сундук на чердаке дома, куда не собиралась возвращаться. И теперь мне нужна твоя поддержка.

– Тебя вынуждают не события, а Нелли Блай, – буркнула я.

– Нелли Блай – псевдоним, как и Саламандра. За вымышленным именем укрываются для того, чтобы демонстрировать публике тайны. Это своего рода искусство. Я не могу осуждать нашу мисс Пинк, но и не собираюсь ей помогать. Особенно когда она попытается обнародовать тайны моего прошлого. Мы должны ее опередить, Нелл.

– Я действительно могу тебе пригодиться в этом деле? А вдруг я просто обуза, и меня пришлось срочно отправить в Америку, чтобы я забыла случившееся в Трансильвании?

– У тебя создалось такое впечатление благодаря Годфри, не так ли? – прищурилась примадонна.

– Да, у меня создалось впечатление, что единственная причина, по которой я здесь, – необходимость сменить обстановку.

– Причина, по которой ты здесь, – ответила она, больно сжав мою руку. – заключается в том, что я нуждаюсь в тебе больше, чем в ком-либо. Ты знала меня еще до того, как я встретила Годфри. Мне кажется, ты знаешь меня даже лучше, чем я сама. Годфри это понимает. Но теперь его нет с нами, а мы – здесь.

Мы. Я мигом устыдилась своих секретов, а потом ощутила гордость. Разве мы не дадим сто очков вперед проныре Нелли Блай и всезнайке Шерлоку Холмсу? Разве мы с Ирен не были друзьями еще до того, как эти двое вторглись в нашу жизнь?

– Я пойду туда, куда нас поведет твое прошлое, – поклялась я. – И постараюсь не ныть.

– Я ценю это. – Мы вышли из кэба перед входом в наш отель, и Ирен бросила окурок на мостовую. – Сегодня вечером мое прошлое поведет нас в Новый театр на Четырнадцатой улице. Там будет выступать несравненная Саламандра, создающая поразительные огненные иллюзии.

Час от часу не легче!

Глава четырнадцатая

Занавес!

Вы знаете мой метод. Он основан на наблюдении мелочей.

Шерлок Холмс (Артур Конан Дойл. Тайна Боскомской долины)[37]

Из дневника Нелли Блай

Было совершенно ясно, что Ирен исполнена решимости пренебречь моей помощью в расследовании. Таким образом, мне пришлось удовольствоваться экспедицией с Шерлоком Холмсом в дом, где имел место роковой спиритический сеанс.

Обнаружив, что туда можно дойти пешком из его гостиницы, детектив, привычный к ходьбе, немедленно отправился в путь.

Я с трудом за ним поспевала. Он был занят изучением всего, что происходило на улице, и не замечал, что я чуть ли не бегом бегу. А быть может, и замечал, но ему это было безразлично. Англичане так поглощены собой, а этот особенно!

Следуя за Шерлоком Холмсом бодрой рысью, я сочиняла в уме газетные заголовки для статьи: «ПЕШКОМ ПО МАНХЭТТЕНУ С МИСТЕРОМ ХОЛМСОМ», «БРИТАНСКИЙ СЫЩИК НАБЛЮДАЕТ ЗА КРИМИНАЛЬНЫМИ СЦЕНАМИ НА УЛИЦАХ НЬЮ-ЙОРКА».

– Тсс! – вдруг прошипел великий детектив.

Я еще прибавила шагу, чтобы посмотреть, чем вызвано это восклицание.

– Здесь столько же карманников, как и повсюду. – Он указал тростью на женщину, которая сунула руки в муфту из шифона, усыпанного розочками.

Дама двигалась торопливым шагом, пробираясь через толпу. В следующую минуту конец трости скользнул в отверстие большой пухлой муфты. Женщина резко остановилась, как будто ей преградил дорогу меч.

– Погода слишком теплая, чтобы прятать руки, мадам, – заметил Шерлок Холмс и кивнул мужчине, мимо которого она только что прошла: – Сэр, вы можете забрать свои деньги из муфты этой леди, куда они случайно попали в уличной сутолоке.

Женщина застыла на месте. Я увидела толстую пачку банкнот, которая появилась над муфтой. Рука дамы в перчатке быстро отдала деньги пораженному прохожему. Только с того места, где стояли мы с мистером Холмсом, можно было заметить, что обе ладони этой леди оставались в муфте и она отдала деньги третьей рукой!

Рука исчезла под накидкой, как только были возвращены деньги. Нахмурившийся мужчина устремился вперед, явно недовольный нами троими. Я тоже нахмурилась, вспоминая роковой сеанс.

Вполне респектабельная на вид матрона средних лет метнула на нас злобный взгляд и поплыла дальше. Ей даже не пришлось замедлить шаг, так быстро все произошло.

– Не только у зданий бывает обманчивый фасад, – тоном профессора заметил Шерлок Холмс.

Он снова понесся вперед, и я с трудом вымолвила, задыхаясь на бегу:

– В середине следующего квартала стоит полисмен. Конечно…

– Ни одна из заинтересованных сторон не захочет даром терять время. Нью-Йорк своей американской деловитостью заставит краснеть другие метрополии. Поэтому неудивительно, что странное убийство, о котором вы упоминали, не стало здесь такой сенсацией, как преступления Потрошителя в Уайтчепеле прошлой осенью.

Я обрадовалась, что могу наконец остановиться и объявить, как кондуктор в трамвае:

– Мы пришли.

Сыщик резко повернулся и принялся изучать здание, находившееся перед нами. Это был обычный пятиэтажный дом, облицованный коричневым известняком, с полуподвальным этажом.

– Это место первого убийства? – осведомился он.

– Как посмотреть.

– Первое убийство, связанное с вашим расследованием прошлого Ирен Адлер?

– Нет. Это первое убийство, о котором я ей рассказала, предположив, что она знала жертву.

Остановившись посреди улицы, мы вызвали недовольство прохожих, которым пришлось нас обходить. Мистер Холмс взял меня под локоть, как настоящий джентльмен, и повел вверх по лестнице.

– Давайте спокойно обсудим дело, войдя в дом. Вы говорите, комнаты покойного медиума не сданы?

– Весть об убийстве облетела всю округу. Теперь у комнат дурная слава. Считается, что там есть привидение, поэтому никто не хочет их снимать.

– Привидение! Меня поражает, насколько легковерны люди. В таких случаях я испытываю искушение поверить, что мы произошли от обезьяны, как утверждают Уотсон и Дарвин, и что банан падает недалеко от бананового дерева.

Я чуть не рассмеялась:

– Вы берете на себя смелость спорить с новейшими научными теориями нашего времени?

– Я лишь высказываю свое мнение. Предъявите мне неопровержимое доказательство в пробирке, и я изменю свою точку зрения. Начните разглагольствовать о грандиозных теориях насчет Вселенной и ее обитателей – и я умру со скуки. Я специалист узкого профиля, мисс Кокрейн, но мыслю широко. Это противоречие, но меня интригуют противоречия. Вот, к примеру, дух, задушивший своего медиума: ведь он как бы совершил самоубийство. Итак, по вашим словам, квартирная хозяйка нас ждет.

– Она уже привыкла, что я привожу людей на место преступления.

– Если бы вы взяли на себя труд немного изучить мои методы, то знали бы, что своими экскурсиями безнадежно загубили улики, – бросил он с отвращением.

Шерлок Холмс был сильно разгневан. Я бы не удивилась, если бы он потребовал отвезти его в ближайшую гавань.

– Тут побывали только миссис Нортон с вездесущей мисс Хаксли, – сказала я в свое оправдание. – Ирен пришла к потрясающим выводам.

Детектив поднял руку в перчатке таким властным жестом, что мог бы остановить уличное движение на Бродвее, – а это о многом говорит.

– Умоляю вас, мисс Кокрейн, больше не портите место преступления. Меня не интересуют ничьи выводы, кроме моих собственных. Должен признать, что в Париже эти леди проявили некоторое уважение к уликам на месте убийства, которые могут о многом рассказать. Но здесь побывала также и полиция, которая, в отличие от лондонской, не была вымуштрована мною и не умеет ступать осторожно.

Какая самонадеянность! «Вымуштрована»! Хотелось бы мне посмотреть, как он будет муштровать полицейских Нью-Йорка! Это было бы не под силу даже Тамани-холл[38].

Закончив свой выговор, гений дедукции кивнул в сторону входа, и я позвонила в дверь.

Вскоре ее открыла миссис Титус, вытиравшая о передник испачканные в муке руки.

– О, да это же снова мисс Нелли Блай, на этот раз с джентльменом. Я все еще надеюсь, что появятся жильцы, но на мои призывы никто не откликается. Подумываю даже дать объявление для медиумов, хотя мне и не нравится то, что случилось с последней из них в моем доме. А вы кто такой, сэр? Это респектабельный дом, и джентльмены должны представляться.

Я поспешно вмешалась:

– Это прославленный британский детектив-консультант, мистер Шерлок Холмс.

– Значит, не такой уж прославленный, если я никогда о нем не слышала. Однако если вы говорите, что от него будет польза, – добро пожаловать. Может быть, он захочет осмотреть мои комнаты и займет их.

Мистер Холмс снял шляпу и поблагодарил миссис Титус.

Итак, мы вошли, и он окинул взглядом широкую прихожую. Пол был покрыт белой плиткой, на стене висели деревянные почтовые ящики для жильцов.

– Насколько я понимаю, – обратился сыщик к миссис Титус, – речь идет о комнатах на главном этаже, за правым эркером.

– Да! Неужели вы заметили в окне привидение, мистер Холмс? – перепугалась хозяйка.

– Я заметил, что портьеры несколько дней не раздвигали. На подоконнике пыль, которую смахнули бы, если бы их ежедневно открывали и снова задергивали. И разумеется, сейчас они задернуты. А поскольку это окно – единственный источник света в передних комнатах, то в высшей степени неправдоподобно, что там кто-то живет.

Миссис Титус бросила на меня заговорщический взгляд:

– Просто дрожь пробирает, не так ли? Подумать только, как много знает человек из Англии о наших нью-йоркских обычаях!

Лично я сочла, что выводы мистера Холмса продиктованы всего-навсего здравым смыслом. Однако назовите женщину медиумом, а мужчину детективом – и люди начнут строить всевозможные ошибочные предположения.

Может быть, великий сыщик всего лишь «творит чудеса», как заурядный медиум? Вот будет фокус, если я заманила на наши берега обыкновенного мошенника!

Мистер Холмс, по-видимому, привык к такому скептическому отношению: он поклонился миссис Титус и предложил осмотреть помещение. Возможно, он объявит, что там нет привидений, и тогда она сможет сдать эти комнаты.

Эффект был такой, как будто он произнес: «Сезам, откройся!»

Хозяйка вынула из кармана кольцо с ключами, и я снова оказалась на пороге комнаты, в которой произошло убийство. Это был мой третий визит.

На этот раз мне велено было оставаться за дверью. Мистер Холмс начал расспрашивать меня о том, где находились люди и предметы обстановки на разных этапах сеанса.

Затем он принялся обыскивать гостиную, держа в руке лупу, извлеченную из кармана пальто. Это было похоже на дурацкую салонную игру, в которой участники ищут спрятанный предмет. А еще он напоминал какое-то гигантское насекомое, которое медленно двигалось загадочными кругами.

Сначала он ползал на четвереньках по всей комнате, изучая коврики и половицы, а также ножки стола и стульев, потом занялся стенами. Это напомнило мне, как детектив недавно обследовал в Париже забрызганные кровью стены ужасного подвала.

Я все еще была в ярости, что мне не дали опубликовать материал о восхитительной погоне за Джеком-потрошителем и блестящем раскрытии его недавних убийств на континенте. Осенью 1888 года Дерзкий Джек совершал серийные убийства в лондонском Уайтчепеле, а весной 1889-го продолжил свои кровавые преступления в Париже и Праге. Я могла бы рассказать в своей газете «Нью-йорк уорлд» обо всех кошмарных подробностях. Как вознаградил бы меня мистер Пулитцер за такую сенсацию! Он и без того неплохо ко мне относился, но недавно он стал владельцем газеты, и ему нужно обскакать конкурентов.

Нелли Блай была обязана тем, что ей заткнули рот, двум проклятым англичанам: Шерлоку Холмсу и Квентину Стенхоупу. Они считали, что таким образом служат высшим целям своего правительства, будь оно неладно. Первого из этих господ я терпела, поскольку он служил и моим собственным целям (как и сейчас), а второго – потому что он на редкость привлекательный джентльмен. Он слишком хорош для шропширской мышки Нелл Хаксли. Как и она, я до известной степени осторожно вела себя с этим красавчиком. Правда, по другой причине: моя работа важнее любых красавчиков. Впрочем, я убеждена, что современная женщина может, вопреки пословице, два раза съесть один пирог.

При мысли о пироге меня слегка затошнило: ведь я только что вспоминала забрызганные кровью стены подвала в Париже.

Слава богу, здесь стены оклеены обоями, и ничто не напоминает о крови – разве что пунцовый цвет узора из махровых роз.

Наконец мистер Холмс занялся эркером и бархатными портьерами, отделявшими окно от комнаты.

Он взглянул на меня, терпеливо стоявшую на пороге, как солдат на посту.

– Я вижу, вы порезвились с занавесями. Полагаю, это было во время визита, последовавшего за убийством во время спиритического сеанса.

Я легко краснею – отсюда мое детское прозвище Пинк. Вот и сейчас я невольно залилась краской.

– Ирен заставила меня забраться на стул и осмотреть карниз. Я потеряла равновесие и упала. Как вы узнали?

– Об этом свидетельствуют отметины на половицах и морщины на бархате.

– Да, улики говорят о том, что портьеры недавно упали. Но как вы догадались, что к этому причастна я?

– Я никогда не гадаю, мисс Пинк, – я делаю выводы. Помните, мисс Хаксли запечатлела отпечаток подошвы, который вы оставили в комнате парижского борделя, где произошло двойное убийство? А вот тут, на краю ковра, – точно такой же отпечаток. Несомненно, этот шаг вы сделали перед тем, как забраться на стул. А когда сорвался карниз и с него слетели колечки, вы рухнули вместе с занавесями. Они тяжелые, и это смягчило удар при падении. Мисс Хаксли и мадам Ирен поспешили вам на помощь, и вы втроем водворили портьеры на место. Однако второпях вы пропустили одно колечко на карнизе. – Он показал небольшой латунный предмет, который нашел на полу.

Я тяжело вздохнула. Меня не особенно впечатлило это копание в мелочах, не имевших прямого отношения к преступлению.

Серые глаза сыщика сузились, присматриваясь к портьерам.

– Как жаль, что вы были так неловки. Эти шторы – ключ ко всему спиритическому сеансу и к преступлению, а вы умудрились безнадежно испортить вещественные доказательства. Любой убийца мог бы только мечтать об этом!

– Такое впечатление, что вы проделали морское путешествие через Атлантику только для того, чтобы меня критиковать.

Темные брови взлетели вверх.

– Это не критика, а констатация факта. Я занимаюсь фактами. В данном случае они таковы: ткани на окне тяжелые и плотные и на них остаются идеальные следы, как на мягком песке. Когда вы вальсировали с падающими портьерами, вы одновременно кружились в танце с привидением. Я имею в виду мужчину, который убил мадам Софи.

– Значит, это был мужчина? – воскликнула я.

– Высокий, ростом более шести футов. Руки (по крайней мере, левая) изуродованы артритом – правда, не слишком сильным, чтобы помешать быстро кого-нибудь задушить. Он так бесшумно передвигался в темноте, потому что обернул туфли фланелью. На нем была свободная черная одежда, также из фланели: я нашел маленькие катышки, которые оставляет эта материя. Они есть на ковре, половицах и особенно на бархатных портьерах – к их ворсу цепляются нитки и прочий мелкий мусор.

– Он специально так оделся, чтобы убивать, оставаясь невидимым!

– Он специально так оделся, чтобы обманывать. Этот человек мог быть сообщником медиума – да и был им, иначе бы не выбрал такой наряд. Что касается убийства, то я пока не могу сказать, что именно заставило его убить свою партнершу. Правда, не исключено, что убил не он. – Мистер Холмс оторвал взгляд от портьер и, нахмурившись, посмотрел на крошечный блокнот и карандаш, которые я извлекла из кармана. В данный момент я записывала детали.

– Вы всегда так прилежно делаете записи?

– Конечно, – удивилась я.

– И вы всегда носили это пальто?

– Нет, оно новое.

– Значит, и подражать мисс Хаксли вы тоже начали недавно. Я понятия не имел, что вы так восхищаетесь ею.

– Ничего подобного! – Меня переполняло возмущение. – Она – типичная англичанка, и у меня нет с ней ничего общего.

Детектив слегка улыбнулся:

– Разумеется. Восхитительная мисс Хаксли совершенно оригинальна. Я бы даже назвал ее богемной, но это оскорбило бы ее веру в то, что она никогда не выходит за рамки общепринятых условностей.

– Я считала, что вы восхищаетесь Ирен.

– Да будет вам известно, что у меня нет ни времени, ни склонности восхищаться женщинами.

– Что касается Нелл, то, несмотря на ее попытки быть полезной, она вопиюще несовременна.

– К счастью! Особенно любопытно, что она так мало знает о себе самой. Она столь отважна именно потому, что слишком многого боится. – Он издал лающий смешок, и в этом звуке было что-то механическое. – Никогда не забуду ее довольно трогательные попытки флиртовать со мной, когда я маскировался и был в особенно непрезентабельном обличье. Она сделала это ради спасения своих друзей. На такое мог бы отважиться Уотсон, будь он женщиной. Преданность, – тут прославленный детектив посмотрел на меня строго, как школьный учитель, – самая возвышенная из добродетелей.

– Я преданна в первую очередь своим читателям.

– Гм-м. Интересно, что они – индивиды, наиболее удаленные от вас. – Он снова перевел взгляд на портьеры.

– Как вы определили рост и физическое состояние мужчины, который стоял за портьерами? – спросила я.

– По размеру следов на ковре. А еще на портьерах, довольно высоко, имеется отпечаток руки. По-видимому, пальцы были скрючены, словно он намертво вцепился в бархат, и вмятины глубокие. Сообщник нервничал даже чересчур для человека, постоянно занимавшегося манипуляциями во время спиритических сеансов. Поэтому, как я предполагаю, он с самого начала знал, что произойдет убийство.

– Откуда вы знаете, что он нервничал?

Холмс снова улыбнулся.

– Бархат фиксирует эмоции тех, кто к нему прикасается. Влажные пальцы или ладони оставляют идеальные отпечатки на ворсе. Однажды я узнал это от коллеги – точнее, от конкурента.

– Я думала, вам нет равных. – Меня поразило, с какой легкостью надменный англичанин признал существование другого специалиста.

– Равных нет, но есть соперники. Например, полиция, которую возмущает, что простой любитель выше нее в профессиональном плане. – Покачав головой, он окинул взглядом сцену преступления. – Если бы я пошел в полицию Нью-Йорка и попросил высказать их предложения о данном случае (чего я никогда не сделаю), они бы, несомненно, попотчевали меня измерениями известных душителей по системе Бертийона[39]. Совершенно не учитывая, что наш душитель был любителем.

– Измерения Бертийона?

– Система, изобретенная совсем недавно одним французом. В ней используются циркули и кронциркули, чтобы идентифицировать преступника с помощью огромного количества бессмысленных измерений его тела, включая череп. Как будто то, что внутри головы, менее важно, чем ее размеры! Конечно, в основном это чушь – за исключением тех случаев, когда идентифицируют человека, измерения которого уже были зафиксированы раньше. Однако и тут нет никаких гарантий от ошибки. Поскольку система громоздка и отнимает удивительно много времени, ее так полюбила полиция во всем мире.

– Я никогда не слышала о таком методе, – призналась я.

– И, надеюсь, о нем никто не услышит в будущем. А вот если бы мы могли устроить так, чтобы преступник нервничал на месте преступления и соприкасался с бархатом, то получили бы превосходный научный метод, с помощью которого можно было бы выявить убийцу. Дело в том, что, как я заметил, узоры из завитков на коже кончиков пальцев удивительно разнообразны. Кажется, в Индии и Японии были сделаны попытки систематизировать это явление. Я намерен провести эксперимент с собственными пальцами, когда вернусь на Бейкер-стрит, где у меня имеется соответствующее оборудование.

А теперь, – он снова бросил взгляд на портьеры, – имеет смысл исследовать сомнительный театральный мир. Именно там создаются дешевые иллюзии, начиная с вульгарного шоу и заканчивая возвышенным общением с духами усопших.

Меня пробрала легкая дрожь. Может быть, дело было в том, что я стояла на пороге, на самом сквозняке. Или в этом мистическом месте, где произошло убийство, действительно обитали духи усопших?

– Если бы можно было вызывать души мертвых, – заметила я, – то дела, которые вы расследовали, вызвали бы целый хор призраков.

– Меня никогда не пугали мертвые, мисс Кокрейн. А вот то, что совершили и еще могут совершить живые, действительно пугает.

Англичане! Бесстрастные и холодные, как рыбы, все без исключения – а этот особенно. И все же теперь мне известно, что я ищу высокую и гибкую тень, какого-то человека, который, возможно, когда-то выступал, пока у него не начался артрит. А затем он применил свои таланты в мошенничестве и в итоге задушил свою работодательницу. Совершил ли он злодейство по какой-то причине, известной лишь ему, или же у него большие планы, и последует еще не одно убийство?

Но какова бы ни была цель, я чувствовала, что в центре этой истории – малышка-вундеркинд, которая выросла и превратилась в Ирен Адлер Нортон.

Финеас Т. Барнум и ему подобные считают, что выступления уродцев – сросшихся сиамских близнецов, шпагоглотателей, лилипутов – достойная форма развлечения. А ведь такие шоу потворствуют низменным инстинктам и артистов, и публики. Демонстрировать уродство для увеселения публики бесчеловечно. А еще мне пришла в голову мысль, что при выступлении канатоходца, пожирателя огня или русалки, дышащей под водой, всегда присутствует угроза насильственной смерти.

А где есть угроза, в один прекрасный день она осуществится.

Глава пятнадцатая

Дымящиеся руины

Вульгарная публика глазеет, и все глубоко убеждены, что прекрасная героиня от природы наделена поразительной способностью отталкивать огонь. Некоторые из этого племени саламандр сейчас путешествуют из одного города в другой.

Р. С. Керби. Удивительный и научный музей, или Журнал любопытных персонажей, со всеми чудесами природы и искусства

Я никогда прежде не присутствовала на развлекательных представлениях.

Новый театр на Четырнадцатой улице скорее походил на концертный зал, нежели на театр. Очевидно, его арендовали сами артисты, и почти вся выручка попадала в карманы артистов и их агентов.

Те, кто арендовал зал, сами рекламировали свои представления и продавали на него билеты. Особенно привлекала публику Саламандра, теперь единственная из двух «огнеупорных» сестер.

Под подошвами ботинок что-то заскрипело. Наклонившись, я увидела, что это скорлупа от арахиса. Народ вокруг меня щелкал один орех за другим. Какая невоспитанность!

Надо сказать, что и афиша, вывешенная у входа в театр, тоже не свидетельствовала о хорошем вкусе. В жизни не видела такого скопления заглавных букв и восклицательных знаков!

Были на афише и изображения причудливых крошечных человечков, проделывавших самые странные фокусы.

Вокруг нас толпился народ, жаждавший попасть на это вульгарное представление.

Ирен прокладывала дорогу, и скоро мы уже сидели на тех местах, которые удалось занять. На мой взгляд, мы оказались слишком близко к сцене.

Моя подруга так нервничала, словно предстояло выступать ей самой. Но в программе не было места таким представителям возвышенного искусства, как оперные певцы.

Зато тут был Махараджа Синг-а-пур со своим летающим персидским ковром прямо из пещеры Али-Бабы… Миниатюрная Дульчи и ее дрессированные поросячьи пудели… И конечно, Королева Огня, Саламандра, которая оказалась крупной женщиной в развевающихся одеждах, окруженной аурой живого пламени.

По другую сторону от меня сидел какой-то странный джентльмен. На самом деле он не был джентльменом, хотя на голове у него красовался котелок (который он не посчитал нужным снять в помещении, да еще в присутствии женщин).

Невежа случайно толкнул меня локтем. А что, если это такой же карманник, как тот, которого показала мне Ирен в лондонском омнибусе несколько лет назад? У того был набор искусственных рук, под прикрытием которых ловкие пальцы могли беспрепятственно пробираться в кошельки окружающих.

Я отодвинулась как можно дальше от неприятного соседа, но Ирен, сидевшая с другой стороны, вытеснила меня обратно.

Я плотно прижала локти к корсету и принялась думать об Англии.

В таком положении я и оставалась, когда под рев труб и пронзительные крики началось «шоу».

«Летающий» ковер выглядел подозрительно негнущимся и жестким. «Поросячьи пудели» странным образом напоминали помесь спаниеля короля Карла[40] с питбулем. Я слышала, что подобные шоу называют водевилями. Не знаю, что означает это слово, но оно явно французское, так что…

Затем выступал человек, читающий чужие мысли. К счастью, он не подошел к нам, иначе бы его разоблачили. Был тут и чревовещатель, который заставил заговорить утюг (пожелавший, чтобы его отправили отдыхать в Арктику).

И наконец настал выход Саламандры.

Должна признаться, что когда она появилась высоко над сценой на огненных качелях, это произвело на меня впечатление.

Она медленно спускалась. Ассистент положил докрасна раскаленные железные полосы на большой ящик, наполненный камнями.

Саламандра осушила бокал с шампанским и вылила остатки на камни в ящике.

Они зашипели, и поднялся пар.

Я подалась вперед, стараясь не задеть локоть Мистера Фальшивые Руки.

Ирен тоже вытянула шею, но при этом нахмурилась.

Иллюзия действительно была весьма эффектной.

Теперь камни раскалились и походили на красные угольки в тлеющей золе.

Саламандра дотронулась до камней босой ногой, затем ступила на них.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

Последовали громкие аплодисменты и свист, и огромное количество арахиса было с хрустом очищено от скорлупы.

У меня на лбу выступила испарина. Я была в восхищении. Жар, исходивший от камней, обдавал нежные ступни женщины.

Я хотела отвести взгляд, но не могла. Выражение лица Саламандры было безмятежным.

Она начала разгуливать по раскаленным камням, словно это была прохладная летняя травка.

И вот наконец она сошла на деревянную сцену.

Признаюсь, я ожидала новых чудес.

На сцене взвилось пламя, и экзотическая Саламандра в одеянии римской матроны глотала пламя, ступала босиком по раскаленным докрасна углям и жонглировала огнем. Наконец она плотно запахнула одеяние, поклонилась публике и величавой походкой направилась к кулисам.

Но вдруг из жаровни взметнулись языки пламени как раз в тот момент, когда мимо нее проходила Саламандра. Всю ее фигуру охватила иллюзия огня, волосы взвились огненными языками, одежда запылала. Это был настоящий человеческий факел!

Тут Ирен вскочила на ноги и потянула меня за собой.

– Это не иллюзия! – закричала она. – О господи! Воды! Скорей на сцену. Саламандра!

Ирен метнулась в проход, как гончая, которая мчится за зайцем.

Что мне было делать? Оставаться с Мистером Фальшивые Руки?

Я последовала за подругой со всей скоростью, на которую была способна.

Ирен взбежала по короткой лестнице, находившейся с левой стороны сцены.

Эти ступеньки были выкрашены черной краской, чтобы их не заметила публика. Спотыкаясь, я тоже поднялась на сцену.

Теперь мы уже не были зрителями и невольно привлекали внимание зала.

Ирен схватила летающий ковер Махараджи, повисший в воздухе в кулисах.

Пока я смотрела, разинув рот, на обнажившийся каркас ковра, она ринулась на горящую сцену.

– Скорее, Нелл! – кричала примадонна. – Скатывай ковер. Вспомни Клеопатру!

Держа один конец ковра, я спокойно перешагнула через раскаленные докрасна угли. Мне сразу стали ясны слова о Клеопатре: египетскую царицу принесли Цезарю закатанной в ковер, из которого она высвободилась у него на глазах. Все-таки английское образование имеет большие преимущества, даже если тебе дал его скромный сельский священник… Мы закатали дымящуюся Саламандру в ковер, как заворачивают турецкий табак в темную египетскую бумагу, изготовляя любимые сигары Ирен.

В кои-то веки я порадовалась, что знакома с искусством делать сигары. Только дымок плыл над свернутым ковром да слышались приглушенные стоны изнутри.

– Молодец! – похвалила меня Ирен.

Она сидела верхом на ковре, как всадница на норовистом арабском скакуне. Из зала донеслись аплодисменты, и в задымленном воздухе захрустела скорлупа арахиса.

Примадонна закашлялась.

– Твой голос! – ужаснулась я, сильно хрипя сама.

– К черту голос! С ней все хорошо? Посмотри, Нелл, – я не могу.

Таким образом, именно мне пришлось разворачивать несгораемую леди, проверяя, не лжет ли афиша.

Я отвернула конец ковра и увидела испачканное сажей лицо, скривившееся от боли.

– Вы?..

– Жива? Едва-едва, моя дорогая. Вся опалена и выпачкана. Прошу вас, мисс, освободите меня.

Мы с Ирен развернули ковер под бурные аплодисменты зрителей. Они решили, что наши подвиги – часть шоу. Подумать только!

В конце концов нам с подругой удалось освободить закопченную и обгоревшую, но живую Саламандру, и мы все трое низко поклонились, причем меня заставила принять эту нелепую позу твердая рука артистки, прохладная и вовсе не подгоревшая.

Представление закончилось, и режиссер, заметивший серьезное отклонение от сценария, вызвал пожарных.

Если бы не Ирен (и, возможно, я), Саламандра сгорела бы заживо.

Примадонна стояла в кулисах, которые когда-то были ее вотчиной, и, согнувшись, жадно глотала воздух, свободный от дыма. Мы как бы разыграли сцену из большой оперы, но этого никто не понял, кроме полицейских и пожарных.

Какую же цепь событий мы нарушили?

Несгораемая артистка, которая чуть не погибла от огня.

Ее сестра-медиум, которую умертвило привидение.

Конечно, дельце не для адвоката из судебной коллегии, который сейчас трудился во Франции. Годфри был прав, настояв, чтобы в Америку поехала я.

Когда первый шок миновал, меня охватила ярость оттого, что прямо на глазах у публики, на глазах у меня чуть не произошло жестокое убийство.

Подойдя к Ирен, которая стояла сгорбившись, я дотронулась до нее.

Она выпрямилась, как кукла чревовещателя.

– Нелл? Мое прошлое еще более зловещее, чем я себе представляла. Саламандру чуть не убили у нас на глазах – как недавно ее сестру, и тоже при свидетелях. Я больше не могу отрицать, что в словах Пинк что-то есть. Эти преступления каким-то образом связаны со мной.

– Вздор, – возразила я. – Убийство предотвращено. Нами. Тобой. Думаю, следует пойти за кулисы, в кабинет режиссера, и взглянуть на… э-э… мадам Саламандру. Целью атаки была определенно она, а не ты или твое прошлое.

Народ толпился в фойе, в котором теперь пахло не только помадой, но и дымом.

К подруге вернулись ее артистические повадки. Лавируя в толпе, она пробралась к двери, которую загородил крупный ирландский полисмен в синей форме.

И тут началась сцена из оперы: Ирен, умненькая сельская девушка, против сурового представителя власти.

– Моя дорогая сестра! – воскликнула примадонна жалобным голосом, способным разбивать сердца и даже медные форменные пуговицы. – Я должна ее увидеть! Она жива?

– А как ваше имя? – спросил полицейский.

– Софи, – ответила Ирен.

Тот кивнул, словно она произнесла пароль, и отступил в сторону.

Не теряя времени, она проскользнула мимо него, увлекая меня за собой.

Дверь кабинета закрылась у нас за спиной.

Мы очутились в комнате, оклеенной афишами. На столе лежала кипа неразобранных бумаг; на стене висело большое зеркало. В центре мы увидели женщину в обгоревшей одежде, которая выглядела так, словно вырвалась из самого ада.

– Саламандра? – спросила Ирен.

– Вы назвались «Софи», – печально сказала Саламандра тоненьким осипшим голосом. – Я слышала через дверь.

– Простите меня. Мне нужен был пароль, как Али-Бабе, чтобы попасть в пещеру сорока разбойников.

Большие голубые глаза Саламандры остановились на мне.

– Я горела совсем не по сценарию, – пояснила она. – Я видела, как вы возились с персидским ковром. Я должна вас знать?

– Ты должна знать меня! – перебила ее Ирен, становясь между мною и огнеупорной женщиной, чтобы та рассмотрела ее лицо.

Брови Саламандры обгорели, вокруг голубых глаз были красные круги.

Ирен сделала глубокий вдох.

Саламандра пристально посмотрела на нее:

– Я вас не знаю.

– Она первая увидела, что огонь настоящий, – вмешалась я.

– Огонь всегда настоящий, – строго сказала Саламандра, но взгляд при этом оставался мягким. – Но что-то было не так с моей одеждой. Возможно, костюмеры ошиблись.

– А быть может, – возразила Ирен, – это происки человека, который убил твою сестру.

Саламандра удивленно взглянула на нее:

– Убил? Но полиция сказала, что она подавилась эктоплазмой, которая выходила у нее изо рта. По их мнению, это несчастный случай.

– Было удобно считать смерть Софи несчастным случаем. А твоя загоревшаяся одежда – тоже несчастный случай? Сегодня вечером?

– Такие недоразумения случаются: ведь на наших выступлениях используются воспламеняющиеся вещества.

Саламандра опустилась в кресло, повернутое спинкой к большому зеркалу. Мне было видно в зеркале, что все ее одеяние обгорело от шеи до бедер – так близко подошло пламя.

– Не было никаких несчастных случаев, – твердо заявила Ирен. – Ни с твоей сестрой, ни с тобой.

– Кто вы? – Саламандра смотрела сквозь ресницы, ставшие совсем короткими из-за огня.

– Я не знаю, – медленно выговорила моя подруга. Она наконец осознала, что когда-то была совсем другой, и впервые сказала об этом. – Но я знаю, что была… одной из вас, – закончила она с улыбкой.

Глава шестнадцатая

Несожженные мосты

Я холодна и горяча,

Как саламандра, мэм.

Придете ль проводить меня

В последний путь земной?

Молли Брэнниган (ирландская народная песня)

– Одна из нас? – Саламандра стряхнула пепел с волос. – Кажется, вы понимаете лучше многих глубину наших иллюзий, – сказала она мне. – Ах, мисс, у вас озадаченный вид. Может быть, создается впечатление, что я не скорблю. Конечно, у меня большое горе, но я пытаюсь жить дальше после смерти Софи. Как же я могла ожидать покушения на мою жизнь? А что касается смерти сестры… Кто знает, быть может, духи наконец высказали свои желания?

– Это убийство, – возразила Ирен решительным тоном. – Духи не имеют к этому никакого отношения.

Саламандра перевела взгляд на примадонну:

– Вы же настроены скептически – а говорите, что вы одна из нас. Мы живем двойной жизнью, отчасти веря собственным афишам. В нас есть что-то от цыган, не так ли? Фигляры и иллюзионисты, слишком верящие в собственную двойственность. А теперь мы должны поверить еще и в убийство. В то, что мы каким-то образом вдруг начали сеять смерть. Скажите мне, каким же это образом?

– Не знаю, – ответила Ирен.

– Вы видели, как я горела. Люди каждый вечер видят, как я горю, да еще и хорошо платят, чтобы снова поглазеть на следующий день. Вы заметили, что я гибну, и вмешались. Почему? Каким образом вам удается видеть наши иллюзии насквозь?

– Я одна из вас, – повторила Ирен, пожав плечами.

Саламандра пристально смотрела на нее, пытаясь докопаться до истины.

– А эта? – Она имела в виду меня.

– Мисс Хаксли совершенно точно не из фокусников, – усмехнулась Ирен. – Ее не провести. И она не позволит, чтобы обманывали меня.

Артистка смерила меня взглядом.

– Я сейчас была бы мертва, – признала она. – Своим спасением я обязана вам обеим. Скажите, что именно вы хотите узнать.

Какой это был удивительный разговор!

Через несколько минут Саламандра узнала в Ирен девочку, которая когда-то танцевала джигу. Вместе с ней она вспоминала Рину-балерину и Крошку Тима. Я была лишь зрительницей этого воссоединения товарищей по сцене, давно потерявших друг друга.

– Я наблюдала из кулис за твоими огненными иллюзиями, – говорила Ирен. – Но почему же Софи перестала выступать вместе с тобой? И как вас называли в афишах, когда вы вместе «зажигали» в буквальном смысле?

– О, мы были популярной парой. «Пылающие близнецы» – вот как мы себя называли. В те дни мы много путешествовали. А ты, маленькая Рина, была нашей куколкой. Мы ухаживали за тобой, тренировали тебя и радовались твоим успехам. Ты помнишь, как Софи учила тебя пить мышьяк?

Ирен попыталась вспомнить кошмарный эпизод, затем покачала головой:

– Это было так давно. Итак, кто мои родители?

Саламандра задумалась, поскольку не вспоминала об этом двадцать пять лет.

– Пожалуй… никто, малышка Рина. Дети, выступавшие на сцене, были любимцами всех взрослых артистов (правда, это спорный вопрос, бывают ли артисты взрослыми, и я предоставляю ответить на него грядущим поколениям). Всех артистов, кроме таких хамов, как Руфус Поуп. Вот уж сущее наказание! Уксус вместо крови. Но за исключением подобных выродков, тебя любили все. И Крошку Тима тоже.

– Я всегда танцевала джигу?

– О господи, нет! Ты играла на арфе…

– На арфе?!

– На крошечной золоченой арфе. А еще ты пела: «Мидии, моллюски, живые мидии!» – Саламандра издала трель, и Ирен поморщилась, как от зубной боли. Она всегда говорила, что вибрато – признак непоставленного голоса.

– Значит, я была ирландкой? – осторожно осведомилась примадонна.

Казалось, ребенок встряхивает кудрявой головкой, осведомляясь о своем происхождении. Но Саламандра этого даже не заметила.

– Боже мой, нет! Точнее, кто его знает? Такие песенки всегда пользовались успехом, особенно в исполнении ребенка.

Ирен сделала глубокий вдох.

– Но кто-то, конечно, за меня отвечал? Следил, куда я хожу? Какой-нибудь… опекун.

– Как странно! Знаешь, я никогда об этом не задумывалась. Мы, артисты, свободный народ. Мы все время меняем имена и адреса. И никогда особенно не думаем о практических вопросах. Моя дорогая, все, что я помню, – ты всегда находилась в театре, когда была нужна, и отсутствовала, когда не требовалась.

– Но мне ведь платили за мои антраша! Кто получал эти деньги?

Саламандра снова пожала плечами:

– Все мы, за исключением мистера Поупа, считали своим долгом и удовольствием присматривать за тобой на сцене и за кулисами. Ты всегда хорошо исполняла свои номера, да и вообще с тобой не было никаких хлопот. Прямо-таки золотой ребенок, и вела себя не по летам серьезно. Да, ты была просто прелесть!

Ирен готова была взорваться от раздражения. Неужели она проделала весь этот путь только для того, чтобы узнать, что была золотым ребенком?

Я вмешалась в разговор:

– Мадам Саламандра, разве не существует законов относительно использования маленьких детей в столь нереспектабельной сфере, как развлекательное шоу?

– Разумеется нет, мисс Хаксли! Дети могут работать там, где они требуются и куда их посылают родители. Надеюсь, в вашей стране с этим обстоит так же просто. Несомненно, найдутся разные ханжи, которые станут утверждать, что сцена – менее подходящее место работы, чем обувная фабрика. Но я отвечу, что работа у нас такая же легкая, как порой наши кошельки. Мы с удовольствием развлекаем публику после трудового дня и приносим радость. Нам не надо трудиться с рассвета до темноты, как на фабрике. Мы демонстрируем свое искусство каждый вечер, а в выходные – еще и на утренниках. И носим очень красивые наряды. Разве можно мечтать о лучшей жизни?

Должна признаться, что эта пламенная речь на минуту заставила меня задуматься, уж не податься ли мне в артистки и начать ходить по раскаленным углям. Правда, найдутся злые языки, которые скажут, что я и так этим занимаюсь.

Ирен покачала головой, взглянув на меня, и я сразу же поняла: она считает, что заданный мною вопрос не даст никаких результатов. Во всяком случае, пока что.

– Довольно разговоров о моем таинственном происхождении, – сказала примадонна, махнув рукой. – Сейчас надо заняться загадочным покушением на твою жизнь. Ты, конечно, покрыта огнеупорным веществом?

Для меня это явилось новостью. Я понятия не имела, что можно избежать огня (может быть, даже вечного пламени в аду?) с помощью какого-то вещества. Ведь тут могут помочь только Десять заповедей.

– Естественно, – ответила мадам Саламандра.

– А одежда тоже обрабатывается огнеупорными химикатами?

– Разумеется.

– И она хранится?..

– У меня в гримерной. Само собой.

– Само собой, – повторила Ирен. – Мы можем туда заглянуть?

– Конечно. – Мадам Саламандра завернулась в одеяло, скрывшее ее слегка опаленную фигуру (чем напомнила мне индейца, рекламировавшего шоу «Дикий Запад» Буффало Билла), и возглавила процессию. Из кабинета режиссера мы направились в закулисье.

Это территория была мне знакома благодаря дружбе с бывшей примадонной. Скоро я почувствовала резкие запахи кулис: воск для усов, грим, румяна, гримировальный лак, а также аромат спиртного…

Мадам Саламандра делила грим-уборную с другими женщинами, фигурировавшими в афише. На металлической трубе висело множество театральных костюмов, и забавных, и причудливых.

Артитска остановилась возле одеяний из тонкой, как паутинка, материи. Они были бледно-желтых, золотистых, алых и малиновых тонов.

– Расцветки намекают на языки пламени, – заметила она.

– А сегодня вечером на тебе было?..

– «Тюльпан». Золотистые и оранжевые тона с малиновыми вставками.

Ирен приподняла тонкие слои муслина:

– Какое вещество может сделать эту материю воспламеняющейся?

Мадам Саламандра взглянула на нее с тревожным видом:

– Я могу предположить только одно.

– Бензин? – сказала Ирен.

– О да! Как ты узнала?

– Наверное, ребенком я наслушалась много историй за кулисами. Муслин нетрудно погрузить в какое-нибудь жидкое вещество, которое сделает его легко воспламеняющимся. На воздухе материя быстро сохнет. А не выдаст ли запах такую смертоносную ванну? И не станет ли муслин жестким?

– Нет. Вещества, которые мы используем, чтобы сделать ткань огнеупорной, нельзя обнаружить, когда она высохнет. Ясно, куда ты клонишь: я приговорила себя к смерти, когда сегодня вечером надела костюм. Но кто же замыслил для меня такую жестокую гибель и почему?

– Тот, кто убил твою сестру, – ответила Ирен. – Что касается «почему», то это вопрос, который всегда задают первым, а отвечают на него в последнюю очередь.

Глава семнадцатая

Происхождение видов

При раскрытии многих дел приходится обращаться к событиям далекого прошлого: к фамильным секретам, к мести, которая передается следующему поколению. В некотором смысле прошлое формирует тех, кто становится жертвами или злодеями в мелодрамах моих дел.

Шерлок Холмс (Кэрол Нельсон Дуглас. Доброй ночи, мистер Холмс!)

– Ирен?.. – начала я в кэбе, когда мы возвращались в отель.

– Больше ничего не говори, Нелл, – предупредила она, попыхивая своей маленькой сигарой. – Я столько услышала сегодня вечером, что мне хватит на полжизни! Той, которая моя собственная!

– Очевидно, дело именно в этой твоей «полжизни».

Ирен зажала уши, как упрямый ребенок.

Это заставило меня умолкнуть. Да, теперь мне приходилось иметь дело с двумя Ирен. Одна – взрослая, уравновешенная и порой властная. Эта ипостась дала отпор будущему королю и ушлому детективу-консультанту, защищая свою свободу.

А вторая – ребенок из прошлого, которое она едва помнит, беспомощный, одинокий. Эту малышку вытолкнули на сцену, и она оказалась в свете рампы, прежде чем узнала слова «мама» и «папа»… Впрочем, она никогда их не узнает.

Хотя за восемь лет знакомства наши отношения претерпели много изменений, никогда еще я не чувствовала себя бонной… А еще бесполезным грузом, обузой.

Какое странное противоречие! Я одновременно была и нужной, и беспомощной.

– Что ж! – воскликнула Ирен после длительных размышлений. – Нелли Блай что-то замышляет, и это мне не нравится! К несчастью, она раскопала старые секреты. Должна же существовать причина, по которой людей театра приговаривают к смерти. Пока что я вижу только одно связующее звено: это я! Девочка, которую я едва помню, да и не хочу вспоминать.

– Мне знакомы подобные чувства. Что касается меня, то я мало что помню о своей юности, но уверена, что она была унылой и заурядной. В конце концов, я же дочь овдовевшего шропширского священника. Наверное, даже у тамошних овец более интересное прошлое. А вот твоя юность была не такой, она непредсказуема. Обычно я против непредсказуемого, но в твоем случае это может быть преимуществом.

Подруга удивленно посмотрела на меня, и я почувствовала себя польщенной.

– Ты не против непредсказуемого, Нелл? И тебя не смущает нетрадиционное воспитание? И вопросы о корнях, остающиеся без ответа?

– Но разве могут какие-то вопросы остаться без ответа? Вряд ли. Конечно, мудрец с Бейкер-стрит такого не допустит.

– «Мудрец с Бейкер-стрит», Нелл? Ты, конечно, преувеличиваешь, хотя он бы так не считал. По крайней мере, у нас есть один плюс: не нужно опасаться, что вездесущий мистер Холмс выследит нас в Нью-Йорке.

– Он почувствовал бы себя здесь не в своей тарелке и растерялся, – злорадно усмехнулась я.

– Как и мы.

– Никогда! Иначе эта выскочка Нелли Блай одержит над нами верх, чего я не допущу.

– Должна признаться, Нелл, я несколько озадачена. Оперная певица может собрать зал в две-три тысячи человек, а нью-йоркская журналистка сегодня обращается к аудитории в двести-триста тысяч.

– Но первое – это искусство, а второе – коммерция, – горячо возразила я.

– Гм-м. Думаю, в современном мире грань между ними стирается, а из смерти делают сенсацию.

– Ты имеешь в виду убийство?

– Да, убийство. – Ирен непривычно долго молчала. – Теперь я вспомнила Софи. Память ребенка такая же хрупкая, как фиалка на снегу. Мелькают отдельные сцены, картинки. Маленькая Рина, которая танцевала джигу, основательно мною забыта. Я не сомневаюсь в ее существовании, но совершенно не помню. Зато вижу, как рядом стоит Крошка Тим, возвышаясь надо мною. Я была словно крошечная Алиса в Стране чудес, а он – Большой Мальчик. А потом он исчез, Рина исчезла… Куда? Нелли Блай говорит, что у меня была мать. Почему же я этого не помню? Несгораемых сестер и Крошку Тима помню, а свою мать – нет.

– Ее попросту не было рядом в твоем детстве. Ирен. Она постоянно отсутствовала, вот и все. У меня, по крайней мере, почти до двадцати лет был отец, а еще память о матери.

– У меня не было обоих родителей, – заявила Ирен. – Логический вывод очевиден. Я, как и Годфри, незаконнорожденная.

Мне нечего было возразить на это шокирующее утверждение. Я лишь произнесла:

– Тогда кто же убивает артистов, чтобы в это поверили и общество, и ты?

В кои-то веки у моей подруги Ирен Адлер не нашлось ответа.

Мне даже не верилось, что я сотворила такое чудо.

В тот вечер мы спокойно пообедали в ресторане гостиницы.

Как быстро я привыкла к тому, что женщина может выходить без сопровождения мужчины! Никто не смотрел на нас косо, но это же Соединенные Штаты! К тому же по моей просьбе Ирен не стала курить после обеда.

Правда, она заказала к обеду полбутылки вина, а когда принесли кофе, вынула свой портсигар из синей эмали работы Фаберже и ослепительно-белым парусом в синем море.

Меня снова удивило, что Ирен любит этот предмет, который когда-то был отравлен русской шпионкой с целью ее убить. А может быть, примадонна дорожит портсигаром, потому что его обезвредил Шерлок Холмс? Правда, я не могла вообразить, что какая-то женщина захочет хранить память об этом господине… Он просто сухарь, начисто лишенный чувств! В бытность свою гувернанткой я сталкивалась с такими надменными юнцами. Интересно, почему мальчики становятся высокомерными в столь раннем возрасте, а девочки – никогда?

Ирен, сидевшая напротив за чашкой ароматного кофе, вдруг весело рассмеялась.

Я подняла глаза.

– Согласна, Нелл, что Шерлок Холмс невыносимо высокомерен.

– Я же не сказала ничего подобного!

– Но ты все время об этом думала.

– Как же ты можешь быть со мной согласна, если я ничего не сказала?

– Твои эмоции написаны у тебя на лице. – Она повертела в пальцах портсигар. – Подарок изысканный и красивый, поэтому я его люблю. В жизни столько вульгарного и отвратительного! Такие восхитительные вещицы напоминают о совершенстве, которого нет ни в нас, ни в других. Художник, создавший этот портсигар, вызывает мое восхищение. И не его вина, что моя соперница использовала эту вещь как смертоносное оружие, замыслив меня убить. К счастью, ее планы блистательно раскрыл Шерлок Холмс, обезвредивший портсигар.

Он восхищался и мастерством художника, и хитростью того, кто сделал эту вещь смертоносной, как змея. Мистеру Холмсу, – добавила она небрежным тоном, – нравилось блистать передо мной. Не такой уж он бесчувственный, Нелл. Во всяком случае, в ту минуту он был безоружен против моих чар. Таким образом, эта вещица напоминает мне о многих людях. Художник. Убийца. Спаситель. И спасенная жертва. Иногда я думаю, что они меняются ролями, сами того не сознавая, что делает жизнь еще более интересной.

– Это зловещее напоминание о плохих временах, – возразила я.

– Но разве ты не хранишь цыганские сапожки?

В самом деле, пара цветастых кожаных сапожек по-прежнему лежала на дне моего платяного шкафа в Нёйи. Теперь я бы ни за что не могла объяснить, почему сохранила это напоминание о худшем периоде моей жизни. Но какова Ирен – ничего не упустит! Иногда мне хотелось придушить ее за прозорливость.

– Но ведь это… народное искусство, – пролепетала я.

– А это, – она взмахнула дорогим портсигаром, – искусство аристократов. И портсигар, и сапожки – скорее напоминание о тяжелых испытаниях и о том, как мы с ними справились, нежели декоративные предметы.

– Ты утверждаешь, что декоративные предметы могут приносить пользу?

– Я утверждаю, что так должно быть, Нелл.

Глава восемнадцатая

Детектив в Нью-Йорке

Я бы многое отдал, чтобы понять, в результате каких неминуемых перипетий появляются женщины, подобные Ирен Адлер. Покажите мне, откуда они берутся, и тогда я начну проявлять больший интерес к женщинам в принципе!

Шерлок Холмс (Кэрол Нельсон Дуглас. Доброй ночи, мистер Холмс!)

Из заметок Шерлока Холмса

Я решил вести эти записи ради Уотсона, поскольку был весьма скрытен относительно моей неожиданной поездки в Соединенные Штаты Америки и ее причин. Возможно, я покажу ему свои заметки полностью.

По-видимому, его рассказы, основанные на некоторых из моих дел, будут регулярно публиковаться. Хотя я слегка подтруниваю над его литературными дерзаниями, особенно над стремлением превратить сухие факты моих расследований в «потрясающие истории», я склоняюсь перед неизбежным.

Несмотря на то что в повестке дня мисс Блай есть убийство, я не собираюсь выполнять ее заказ. На самом деле я прибыл, чтобы решить пустяковую, но занятную загадку для семьи Астор, которая щедро оплатила мое путешествие. Хотя в некотором смысле я завлечен сюда русалкой, никакие песни сирен не заставят меня разбиться насмерть о гибельные скалы. Уши у меня наглухо заткнуты воском.

Когда я столкнулся в Париже с американской куртизанкой, известной как Пинк, я ни на минуту не поверил, что она та, за кого себя выдает. И не особенно удивился, обнаружив, что в Америке она – корреспондентка газеты и пишет под псевдонимом Нелли Блай.

В тот момент у меня не было времени, чтобы строить догадки насчет этой особы. И тем не менее я заметил небольшую мозоль на первом суставе среднего пальца правой руки, которая свидетельствовала, что она много трудится пером. Такая мозоль не возникнет у светской дамы, даже если она обожает писать приглашения; нет, это говорит о том, что человек – литератор. У Уотсона уже начинает появляться аналогичный признак писательских трудов. Полагаю, печатная машинка скоро устранит этот красноречивый знак. Правда, особенности шрифтов машинок смогут выдать преступника не меньше, чем почерк.

Когда-то я склонен был считать мисс Блай весьма привлекательной молодой женщиной. Даже сейчас я вижу, как примерный семьянин Уотсон поглаживает усы и сочиняет сюжеты романтического свойства о своем в высшей степени неромантичном старом друге.

Увы, меня скорее раздражают, нежели интригуют амбициозные женщины. Милый Уотсон снова станет упрекать меня за хроническую подозрительность, с которой я отношусь к так называемому слабому полу.

Должен признаться, что питаю профессиональное любопытство к другой предприимчивой женщине, амбиции которой остаются тайной. Ее загадочную историю мисс Блай хотела использовать как приманку, перед которой, по мнению отчаянной репортерши, мужчина не сможет устоять. Мне дали понять, что ее туманное прошлое в Штатах как-то связано с одним странным убийством (или с несколькими). По крайней мере, мисс Блай искренне в это верит.

Ни одно существо на свете не бывает более кровожадным в душе, нежели женщина с манерами леди.

Ах, Уотсон, старый друг! В последнее время я вынужден был многое от вас скрывать – и все это ради королевы и страны. Но все же не годится так обращаться с верным другом. Раскаяние диктует мне эти страницы. Кроме того, заметки также помогут мне думать. Ваше ненавязчивое присутствие, дружище, каким-то образом стимулирует мой умственный процесс едва ли не больше, чем трубка, набитая табаком. Даже совершенно не относящиеся к делу вопросы, которые вы задаете, самой своей банальностью наводят меня на размышления.

Поэтому я продолжу обращаться к вам на этих страницах (пусть мысленно, через океан) и таким образом вести диалог с самим собой.

Полагаю, мне следует описать город Нью-Йорк. Милый Уотсон, он грязный, шумный и суматошный. А еще он стремится к небесам, и высотные здания здесь вырастают как грибы после дождя. Именно стремление ввысь особенно поражает меня в этой метрополии с населением почти три миллиона.

Создается также впечатление, что в этом городе бурлит деловая деятельность. Все тут новое, все развивается. Сначала кажется, что Нью-Йорку недостает истории. Но потом понимаешь, что его обитатели тащат собственную историю за собой, как улитка раковину, хотя и оставили позади Старый Свет.

Кажется, здесь чуть ли не каждый – иммигрант. И все пришлые, вместо того чтобы раствориться в огромном городе, приспосабливают его к себе. Нью-Йорку приходится склоняться перед их численным превосходством. Это какой-то странный способ строить города. Впрочем, за океаном все наоборот.

И тем не менее я питаю большие надежды, что Нью-Йорк породит новые разновидности преступлений. Подозреваю, что именно здесь мадам Адлер Нортон нанялась на службу в детективное агентство Пинкертона, открывшееся в Чикаго. Признаюсь, мне не терпится узнать побольше об этой достойной организации. Она создала в масштабе страны то, чем я занимаюсь на индивидуальной основе: частную сыскную сеть, которая работает независимо от полицейского аппарата, хотя иногда и сотрудничает с ним.

Удивительно, что женщин принимали в ряды сотрудников Пинкертона очень давно, хотя, насколько я понимаю, их там было не так уж много. И в конце концов, одной из них стала мисс Ирен Адлер.

Я совершил паломничество в Германию с целью повидаться с бароном фон Крафт-Эбингом. Восхищение его каталогом преступников того типа, который он называет «убийцами на почве похоти», как ни странно, обратили мои мысли к указанной леди.

Вы знаете, что, по моему мнению, она стоит особняком среди представительниц своего пола. Ваше предположение, будто я влюблен, ошибочно: я лишь констатирую факт исключительности этой женщины. Вот последнее из ее достижений: прошлой весной она завербовала к себе на службу Нелли Блай. Поразительно! Мне самому едва удалось справиться с неустрашимой журналисткой, чтобы она не ходила за мной хвостом в Уайтчепеле и не мешала ловить Джека-потрошителя.

Мадам Ирен в самый страшный момент своей жизни удалось обуздать мисс Блай, подчинить своим целям и в придачу заставить молчать об эффектном окончании этого дела! Процитирую короля Богемии: «Какая женщина!»

Это не означает никакого личного интереса, заверяю я всех Уотсонов, в руки которых могут попасть мои личные записи. Скорее, это свидетельствует о том, что я собираюсь стать новым Крафт-Эбингом и исследовать психологические типы, как возвышенные, так и низменные. Когда я раскрываю преступления, самая большая награда для меня – столкнуться с острым умом и выдающейся личностью. Я слабо разбираюсь в женщинах и потому пришел к выводу, что мне нужно заняться изучением этого предмета.

Знаю, Уотсон, вы по-прежнему искренне верите, что эта леди мертва. И скорбите о том, что мне не суждено влюбиться в ее интеллект (не говоря уже о прочих чарах). Впрочем, вы лучше меня способны их оценить. Мне придется держать вас в заблуждении, пока не придет время. Насколько я осведомлен, вы хотите изложить ее историю на бумаге, и конец рассказа будет очень драматичен: поезд, в котором она ехала вместе с мужем, рухнет в пропасть в Альпах. Полагаю, что авторы того сорта, каким вы стремитесь стать, питают слабость к падению в пропасть в конце рассказа.

Вы вечный романтик, Уотсон! Несомненно, художественный вымысел – ваша стихия, тогда как моя – факты. И я узнаю все факты, касающиеся прошлого мадам Ирен, прежде чем покину этот континент.

Глава девятнадцатая

Величие смерти

Доктор Фергюсон – патологоанатом, действующий как молния. Это ученый двойник Джека-потрошителя.

«Нью-Йорк уорлд» (1889)

На следующее утро Ирен сдалась и послала записку Нелли Блай по адресу, который та нам дала.

К моему великому удовлетворению, она адресовала послание «Мисс Элизабет Дж. Кокрейн».

– Нам действительно необходимо прибегнуть к помощи Пинк? – спросила я, после того как посыльный отбыл, опустив в карман пригоршню десятицентовиков.

– Да. Здесь она нас опередила – надеюсь, ненадолго. Теперь я знаю достаточно и могу блефовать, чтобы заставить ее открыть все, что она знает.

– «Блефовать»? Что ты имеешь в виду?

– Обманывать, притворяясь, будто знаешь больше, чем на самом деле.

– А если Пинк уже блефует, делая свои туманные намеки?

– Ты совершенно права. Все мы играем в жмурки.

Против воли у меня расцвела мечтательная улыбка:

– Когда-то я тоже играла в жмурки с моими питомцами… а однажды и с Квентином.

– С Квентином? В самом деле?

Я не собиралась упоминать тот давний и довольно нелепый эпизод, просто слова Ирен об игре вызвали его в памяти. Сейчас Квентин участвует в Большой Игре – соревновании великих держав на крутых склонах Востока. Куда же он отправился после Трансильвании? Куда исчез после нашего неудачного воссоединения, когда я все испортила? Дажа задавая себе эти вопросы, я боялась ответов. Встретимся ли мы когда-нибудь? Быть может, нет. И все по моей вине.

– Квентин, – тихо повторила Ирен. В ее янтарно-карих глазах читалось сочувствие.

Но подруга больше ничего не сказала, и я была ей благодарна.

Наша гостья (или мучительница) постучалась в дверь ближе к вечеру.

В комнате было полно дыма, так как Ирен курила и расхаживала, расхаживала и курила почти весь день.

Вероятно, мысли обо всех удивительных людях, которых мы встретили, и об услышанных историях проносились у нее в уме, как тучи в бурю.

Ирен готовилась к следующему этапу битвы с Пинк, чтобы добыть доказательства существования своей так называемой матери.

Я попыталась вообразить собственные чувства, если бы мне представили какую-нибудь женщину как мою мать, которую я всегда считала умершей.

Но мои реакции отличаются от того, как ведет себя Ирен.

Примадонна впустила Пинк, которая была в элегантном платье и широкополой шляпе из бархата цвета гелиотропа с отделкой из розовой тафты.

Я с раздражением заметила, что дерзкая девица переняла мою парижскую привычку носить бумаги в большой папке, которыми пользуются художники. Оказывается, я так же нетерпима к подражателям, как Ирен. А еще я легко раздражаюсь и падка на лесть – точь-в-точь, как моя подруга.

– Дамы. – Пинк приветствовала нас коротко, по-деловому. Вот эту привычку она уж точно приобрела в своем родном городе.

Мы кивнули гостье.

Она без приглашения уселась в кресло, положив на колени большую папку.

– Вам, конечно, не терпится засыпать меня вопросами. Однако прежде мне бы хотелось показать вам небольшую статью, опубликованную несколько недель назад. Это случилось еще до того, как мы познакомились в Париже и посмотрели в лицо Джеку-потрошителю. Сенсации случаются не только в лондонском Уайтчепеле или в подвалах Парижа. У нас в Нью-Йорке полно собственных загадок. – С этими словами она развязала тесемки папки и вынула газетный лист, от которого до сих пор исходил слабый запах типографской краски. – Лучше прочтите вместе. Эта история навела меня на след твоей матери, Ирен, – если она вообще существует.

– Ты хочешь сказать, что сама в этом не уверена?

– Я хочу сказать, что твое прошлое напоминает грецкий орех, который в Рождество бывает так трудно расколоть. Я не собираюсь ломать ногти о скорлупу. Вот и подумала, что ты могла бы мне помочь, прочитав странную историю, которая привлекла мое внимание к твоему прошлому.

– Покажи ее мисс Хаксли, – сказала Ирен, откинувшись на спинку стула. Вид у нее был насмешливый или, что еще хуже, скучающий.

Таким образом, мне пришлось принять из изящной ручки Пинк газетный лист и просмотреть его, прежде чем передать Ирен. Я вообразила такую сценку: герцогиня Борджиа приказывает придворному первым отведать блюдо… Надо сказать, что Ирен мысленно постоянно находилась на сцене, выступая в какой-нибудь опере. Впрочем, мне не терпелось первой узнать интригующую информацию.

Это был газетный материал об истории, случившейся в мае нынешнего года, еще до того, как мы познакомились с «проституткой» Пинк и Ирен установила ее подлинную личность: репортерша, пишущая под псевдонимом Нелли Блай.

Как ни странно, статья принадлежала перу не мисс Блай, а ее конкурентки. Это дополнительно усилило мой интерес. Видимо, Пинк упустила сенсационную историю на родных берегах, гоняясь за Джеком-потрошителем в Лондоне, а затем в Париже и Праге.

ЧРЕЗВЫЧАЙНО СТРАННОЕ ДЕЛО О ВАШИНГТОНЕ ИРВИНГЕ БИШОПЕ И МНИМОМ УБИЙСТВЕ В КЛУБЕ «ЛЭМЗ»

Нелл Нельсон (записано со слов очевидца, после того как стали известны все обстоятельства происшествия)

Члены клуба «Лэмз» собираются в величественном белокаменном здании в Нью-Йорке. Заведение было основано в 1875 году. Наряду с клубом «Плейерз» это одно из самых прославленных мест, где собираются актеры. (Злые языки утверждают, что единственная цель его учреждения состояла в том, чтобы продемонстрировать, будто актеры могут быть джентльменами и способны создать клуб. Однако, судя по слухам о буйных пирушках и маскарадах, где мужчины порой одеваются женщинами, там слишком уж весело. По этой причине «Лэмз» вряд ли можно назвать клубом для джентльменов.)

В этом месте недавно произошло событие более драматичное, нежели сюжет любой пьесы, поставленной на сцене. Эта таинственная история заинтриговала публику, поскольку там имела место смерть человека.

МАЭСТРО ПРИГЛАШЕН, ЧТОБЫ ДЕМОНСТРИРОВАТЬ ЧУДЕСА

Все началось 12 мая сего года с появления артиста, способного творить чудеса. Два известных члена клуба «Лэмз» – фокусник Генри Дикси и актер Сидни Дрю – пригласили исполнителя несколько иного жанра, чтобы развлечь товарищей.

Мистер Вашингтон Ирвинг Бишоп был всемирно известным менталистом, читавшим чужие мысли. Он предложил показать членам клуба «Лэмз» номер, с которым выступал перед русским царем. Во-первых, зрители должны выбрать из своих рядов представителя, чтобы тот сопровождал мистера Бишопа, когда тот выйдет из комнаты. Затем им нужно придумать убийство, жертву, оружие и убийцу. «Убийца» должен совершить преступление, а потом спрятать «оружие».

Когда указанное было сделано, мистер Бишоп вернулся в комнату вместе с сопровождающим. Последний поклялся, что менталист не мог ни видеть, ни слышать воображаемое убийство.

Другого члена клуба, который находился в комнате во время пантомимы, назначили ассистентом мистера Бишопа.

Менталист, которому завязали глаза, схватил помощника за руку и попросил думать о «жертве» мнимого убийства. Затем мистер Бишоп медленно повернулся и потащил ассистента через всю комнату. В своем возбуждении он походил на охотничью собаку, взявшую след. Он дрожал с головы до ног, вены на лбу вздулись. Шатаясь, он обошел помещение. Наконец менталист остановился и указал на одного из членов клуба. Это действительно был тот самый человек, которого выбрали на роль «жертвы».

То же самое мистер Бишоп проделал, чтобы указать на «убийцу» и «оружие».

Последовали аплодисменты и удивленные возгласы (правда, кое-кто тихонько хихикал), и артиста попросили продолжить демонстрацию его необыкновенных способностей. В ответ он велел Клею Грину, комедиографу и секретарю клуба, мысленно выбрать какое-нибудь имя в журнале посетителей. Все еще с завязанными глазами, пошатываясь и дрожа от напряжения, мистер Бишоп взял мистера Грина за руку и указал нужную страницу журнала. Попросив комедиографа сосредоточиться, он написал на бумаге буквы, которые, вероятно, прочел в уме мистера Грина:

«ДНЕСНУАТ»

Мистер Грин нахмурился, глядя на тарабарщину, которую нацарапал мистер Бишоп. Имя, которое он загадал, было «Маргарет Таунсенд».

Но когда каракули мистера Бишопа поднесли к зеркалу, оказалось, что это фамилия «Таунсенд».

ВНЕЗАПНЫЙ ОБМОРОК

Все начали дружно аплодировать, но мистер Бишоп, всегда такой энергичный и оживленный, вдруг свалился на пол без чувств.

Аплодисменты сменились испуганными возгласами.

КАТАЛЕПСИЯ

– Не волнуйтесь, друзья мои, – сказал какой-то представительный господин, приблизившись к лежавшему на полу менталисту. – Я доктор Джон Ирвин. Мы с мистером Бишопом знакомы много лет, и мне известно, что порой у него случаются такие «обмороки». Вообще-то это весьма интересная и редкая аномалия: он страдает каталепсией. Сегодня многие боятся быть похороненными заживо, но у мистера Бишопа гораздо больше оснований, чем у многих, опасаться такой ужасной участи. Из-за этого заболевания у него внезапно коченеет тело и исчезают все внешние признаки жизни.

Вскоре после объяснения мистер Бишоп действительно ожил, и его отвели в спальню наверху отдохнуть. Однако ему не хотелось лежать, и он настоял на повторении своего последнего фокуса. Артист попросил принести в спальню журнал клуба и предложил доктору Ирвину выступить ассистентом.

Но прославленному менталисту, по-видимому, отказали силы. Он лишь правильно определил страницу, и то с большим трудом. Когда же он поднялся, пытаясь прочитать загаданное имя, то снова потерял сознание.

ПОЯВЛЯЕТСЯ ВРАЧ-КОНСУЛЬТАНТ

Доктор Ирвин вызвал доктора Чарльза С. Ли, который лечил менталиста прежде. Но в 4 часа утра на следующий день, когда все усилия оживить бездыханного пациента ничего не дали, эскулап отбыл.

О том, как пытались оживить мертвого, рассказывает мистер Огастес Томас, импресарио мистера Бишопа. Он прогуливался на Бродвее, когда к нему подбежал какой-то приятель с криком: «Твоя звезда лежит в „Лэмз“!»

Мистер Томас поспешил в клуб и «нашел Бишопа в маленькой спальне, на железной кровати, где тот пробыл двенадцать часов. Жужжала крошечная батарейка: один электрод был приложен к сердцу, второй зажат в его правой руке».

Импресарио был огорчен состоянием знаменитости. Он заметил двух докторов, которые курили в соседней комнате, устав от ночного бдения. Сокрушаясь, мистер Томас сидел возле подопечного, не отрывая взгляда от красивого лица этого мужчины тридцати трех лет. Менталист был, «по всей видимости, мертв». Потом «в его чертах изобразилось величие». Мистер Томас позвал докторов, чтобы указать им на изменение, свидетелем которого явился.

ОБЪЯВЛЕН МЕРТВЫМ

Двое медиков сразу же констатировали смерть пациента. Мистер Томас немедленно отбыл в Филадельфию, чтобы известить семью покойного. В наши дни поезда движутся с такой скоростью, что в то же утро вдова появилась в похоронном бюро Хоукса на Шестой авеню. Она смотрела на труп своего молодого красивого мужа через стеклянную крышку гроба.

Кто может сказать, какие мысли роились в голове несчастной женщины? В минуту такой глубокой скорби даже мельчайшая деталь становится значительной. Миссис Бишоп попросила сотрудника похоронного бюро причесать мужу волосы. Несомненно, они растрепались во время долгого ночного дежурства врачей, когда они боролись за жизнь пациента.

УЖАСНОЕ ОТКРЫТИЕ

Под взглядом вдовы сотрудник бюро нервно провел гребнем по волосам покойника. Он выронил гребень… и тот исчез! Как впоследствии показало дознание, он провалился в пустую полость мозга!

Увидев это, миссис Бишоп протяжно завыла от отчаяния. Стало ясно, что было проведено несанкционированное вскрытие. И такое сделали с ее мужем, с человеком, страдавшим каталепсией! Он всегда носил при себе записку, которую называл своей «охранной грамотой». В ней объяснялось его состояние и запрещалось делать вскрытие, а также прикладывать к телу лед или электроды. В записке также были указаны адреса семьи мистера Бишопа и его адвоката, которых следовало известить, если он впадет в транс.

Миссис Бишоп, охваченная ужасом, закричала: «Они убили моего мужа! Им нужен его мозг!»

Записку так никогда и не нашли – или не сообщили о том, что она найдена.

ИСЧЕЗНУВШИЙ МОЗГ

Известие о пропаже мозга мистера Бишопа взбудоражило общественность. Мало того, что вдова покойного кричала: «Убийство!» и в клубе «Лэмз», и в кабинете доктора Ирвина, – на сцене появилась мать усопшего, Элинор Флетчер Бишоп. Она требовала, чтобы коронер провел дознание.

Очень скоро доктора Ирвин, Ли, Фергюсон и Ханс, которые делали вскрытие либо присутствовали на нем, были арестованы и вынуждены уплатить залог: огромную сумму в 2000 долларов каждый.

МОЗГ НАЙДЕН

Да, мозг покойного действительно нашелся. Его не похитили, а спрятали… в грудной полости.

Во время дознания миссис Элинор Флетчер Бишоп дала показания о своей предрасположенности к каталепсиии и о предыдущих мнимых смертях ее сына (за которыми, к счастью, не последовало поспешное вскрытие). Первый раз это случилось в 1873 году, когда ему было семнадцать. Доктора не обнаружили ни дыхания, ни пульса и объявили его мертвым. Через двенадцать часов юный мистер Бишоп очнулся, когда применили нашатырный спирт (как известно, это средство часто «воскрешает» барышень, упавших в обморок из-за тугого корсета).

Его объявляли мертвым по крайней мере еще два раза, согласно показаниям на дознании. И каждый раз он выходил из транса абсолютно здоровым… И так продолжалось бы и дальше, если бы не злосчастное вскрытие. Оно последовало за роковым обмороком в клубе «Лэмз» – после одного из величайших триумфов мистера Бишопа!

Но как ни рыдали и ни причитали несчастные женщины, факт оставался фактом: человек, которого ошибочно сочли мертвым, на этот раз действительно скончался. Старшая миссис Бишоп пыталась уговорить владельца похоронного бюро, чтобы на памятнике высекли такую надпись: «Родился 4 мая 1856 года. Убит 13 мая 1889 года».

Но ей отказали в такой редактуре надгробной надписи.

Дело в том, что, несмотря на закон, запрещающий несанкционированное вскрытие, доктора были освобождены, избежав наказания.

Старшая миссис Бишоп не успокоилась и обратилась к Джозефу Ринну, известному медиуму. Ходили слухи, что она даже поведала об этом случае какому-то неизвестному британскому доктору, и он написал детективный рассказ, в котором фигурировали отравленные пилюли.

Остается фактом, что менталист – был он жив во время вскрытия или нет – сейчас, вне всякого сомнения, мертв. Его похоронили на Гринвудском кладбище в Нью-Йорке 20 мая этого года.

Да упокоится он в мире. Но ваш покорный слуга, репортер, склоняется к мнению, что вряд ли…

– Ну что же, Пинк. – Ирен откинулась на спинку кресла, прочитав эту трагическую историю. – Твой случай кажется не менее впечатляющим, чем недавняя погоня за Потрошителем в Европе. Я понятия не имела, что в «Нью-Йорк уорлд» печатают такие кошмарные истории. Неудивительно, что ты так расстроилась, когда тебе не удалось опубликовать историю о Потрошителе.

– Реальный мир ужасен, и я рассказываю все как есть.

– Но какое отношение имеет эта мрачная история к нам? – осведомилась я.

– Не к тебе, Нелл, отнюдь. Она имеет отношение к Ирен. Когда я вернулась домой, то обнаружила, что Нелл Нельсон, которая подражает моим методам работы, украла эту жемчужину прямо у меня из-под носа. Меня, как вы обе знаете, в то время занимала история, опубликовать которую мне не дают Уайтхолл[41], Шерлок Холмс и иже с ними. И тогда я решила заняться белыми пятнами, до которые у мисс Нельсон не дошли руки. В результате бесед с театральным народом, который участвует в такого рода шоу, я вскоре обнаружила вот это! – С торжествующим видом Пинк извлекла из своей папки большой лист и начала размахивать им, как флагом.

Сей образец типографского искусства был набран огромными буквами, и слова на афише просто вопили: «МИСС МЕРЛИНДА-РУСАЛКА! ОНА СВЕРКАЕТ И ПЕРЕЛИВАЕТСЯ В МОРЕ! НИМФА АТЛАНТИЧЕСКОГО ПОБЕРЕЖЬЯ ДЫШИТ ВОДОЙ, А НЕ ВОЗДУХОМ, И СОБИРАЕТ СОКРОВИЩА СО ДНА МОРСКОГО. ОНА ЧАРУЕТ ВСЕХ, КТО ЕЕ ВИДИТ, СВОИМИ ЛОКОНАМИ, КОТОРЫЕ РАЗМЕТАЛО ТЕЧЕНИЕМ, ЗЕЛЕНЫМИ КАК МОРЕ ГЛАЗАМИ И СИЯЮЩЕЙ ЧЕШУЕЙ».

Я молча передала афишу Ирен. Та сказала с улыбкой:

– Сейчас это настоящий раритет. Я помню те представления. Кто бы подумал, что с такими задатками я буду блистать не в разных шоу Нью-Йорка, а на оперных подмостках всего мира? – Примадонна широко зевнула. – Так это и есть шокирующее доказательство моего прошлого, на которое ты наткнулась, Пинк? Буффало Билл уже вспоминал мое давнее выступление в роли Мерлинды-русалки. Я обещала ему показать свой номер в его шоу «Дикий Запад» в Париже, прежде чем этой осенью закроется Всемирная выставка. Он даже конструирует для меня специальный резервуар с водой. Но ведь тут нет ничего скандального, как ты полагаешь?

– Я тебя сразу узнала! – провозгласила Пинк.

Тут я посмотрела на афишу. В ней действительно не было ничего сенсационного. Лицо персикового цвета и светло-каштановые волосы были раскрашены вручную. Щеки и губы цвели ярко-розовым оттенком, которого в холодных соленых глубинах никакой русалке не добиться без помощи косметики. Я с облегчением увидела, что вся фигура артистки, от лица до юбки из чешуи, изображавшей русалочий хвост, прикрыта длинными водорослями, ожерельями из ракушек и сокровищами с затонувших испанских кораблей.

Ирен выглядела на афише гораздо приличнее, чем многочисленные наездницы, электрические леди, канатные плясуньи и ассистентки фокусников в обтягивающих трико телесного цвета. Чешуйчатый хвост был по сравнению с их нарядами верхом приличия!

Я так и сказала мисс Пинк в недвусмысленных выражениях.

– Мне безразлично, резвилась ли наша подруга Ирен в фальшивой чешуе, или нет, – резко возразила девушка. – Главное, что у мистера Бишопа нашлась большая коллекция афиш, на которых он фигурировал вместе с ней.

– Странно, – удивилась примадонна. – Я его не помню.

– Он, как и ты, был вундеркиндом, выступавшим в шоу. Вы часто появлялись на одних и тех же подмостках. Когда я попыталась найти недостающие в его коллекции афиши, то обнаружила, что кто-то собирает эти сувениры былых времен. Плакаты продавались каким-то неизвестным третьим лицам или загадочным образом исчезали. Проследив твой путь вспять от Мерлинды до Крошки Фанни Фоули, меткого стрелка двенадцати лет (явная предшественница Энни Оукли[42]), и до девочки-плясуньи Рины, я обнаружила, что все тебя помнят. Однако никто не знал, откуда ты взялась и куда исчезла. Когда я спрашивала о твоих родителях, все весело отвечали, что ты была их общим ребенком.

– Значит, вот почему ты подобрала компанию для спиритического сеанса из тех, кто меня помнил и знал. Ты действительно веришь, что подобные сеансы могут дать какие-то результаты?

– Пока что результат один: то, что ты сама признала убийством, не так ли?

– И в этом виновата лишь ты. – У Ирен был непреклонный вид, и такого осуждающего взгляда я не помню у нее за все восемь лет нашего знакомства.

Слава богу, на меня она никогда так не смотрела! Невзирая на ее, мягко говоря, необычную историю, у моей подруги были твердые моральные устои. Я их уважала, даже если не совсем понимала. Она прощала людям их слабости, но только не зло, причиненное другим.

Между тем примадонна продолжала:

– Чего ты добилась, Пинк, в погоне за сенсацией, стремясь «разоблачить» меня? Прошлое у меня необычное, признаю. Но я хочу, чтобы оно оставалось в прошлом и было забыто, хоть и не стыжусь того, чем занималась. Ты можешь похвастать тем же? Ведь медиум мертва. Она была честной обманщицей, – добавила Ирен, и ее слова прозвучали как эпитафия коллеге по сцене. – Я очень любила ее в детстве, хотя почти не помню себя ребенком.

На примадонну нахлынули чувства, и это заставило ее сделать долгую паузу. Ее молчание было непримиримым, чего раньше я за ней тоже не замечала.

– Что ты наделала?! – воскликнула она наконец. – Разве подобное можно исправить?

Пинк ломала руки, сложенные на коленях.

– Не знаю. На тех афишах покойного мистера Бишопа, которые я видела, фигурировали «Пылающие близнецы». Одна из них, Софи, стала медиумом, и ее задушили. А сегодня я обнаружила в газете туманную заметку о смерти Абиссинии, бывшей египетской танцовщицы, выступавшей в то же время. Она умерла в объятиях своего любимца и бывшего партнера по сцене – боа-констиктора длиной двадцать пять футов.

Эта информация вызвала у меня живой интерес. А что, если мадам Сару постигнет такая же участь?

– Я всего лишь хотела узнать истину о твоем прошлом, а наткнулась при этом на ряд подозрительных смертей, включая Бишопа. Возможно, в каждом случае речь об убийстве. И хотя теперь я убеждена, что смерть Софи была насильственной, я ни на йоту не приблизилась к тому, чтобы узнать, кто был твоей матерью.

– Порой истину так и не удается узнать, Пинк, а иногда она того не стоит, – строго ответила примадонна. – Значит, ты убеждена, что для вычисления убийцы необходимо найти мою настоящую мать среди театрального люда? Похоже, тобой владеет маниакальное желание раскрыть мою тайну, и одновременно ты гоняешься за сенсацией для своей газеты.

Девушка с вызовом взглянула на Ирен, но промолчала.

– К тому времени, как мне исполнилось пять лет, – продолжала примадонна, – я поняла, что не имеет значения, откуда я появилась, важно лишь то, что будет со мной дальше. Десятью годами позже Чудо-профессор, который дал мне образование, нашел для меня учителя пения. Тот поставил мне голос, и я распрощалась с Терпсихорой и с карьерой Крошки Фанни, меткого стрелка. Я стала певицей, и с того момента мои дни в шоу были сочтены. Я пробивала себе путь вокалом, нота за нотой, – таков мой путь «одинокой сироты».

Апология Ирен, объяснившей, кем она была и кем стала, закончилась на этой душещипательной ноте. Она процитировала Элизабет Кокрейн, которая в начале своей журналисткой карьеры поставила под посланием к редактору газеты подпись «Одинокая сирота».

Мы все трое могли назвать себя одинокими сиротами. У меня мать умерла при родах, а отец скончался, когда мне не было и двадцати. Ирен появилась на свет, словно Афина, скорее от какой-то загадочной мысли, нежели от смертных мужчины и женщины. А Элизабет Кокрейн превратилась в Нелли Блай после смерти отца, когда ее семья осталась без средств к существованию.

Возможно, следовало бы дополнить фразу Пинк: «Храбрая одинокая сирота».

– Ты хочешь отыскать мое прошлое? – спросила Ирен. – Или свое?

– Слишком много вокруг несчастных сирот, – упрямо ответила Пинк. – Я выступаю против социальных обычаев, которые заставляют нас стыдиться своего прошлого.

– Есть разница между стыдом и скрытностью, – возразила примадонна. – И пока ты ее не уразумеешь, вместо помощи ты будешь приносить людям лишь вред.

– Вини меня в смерти мадам Софи, если тебе угодно. Но именно твое прошлое, туманное из-за хваленой скрытности, толкнуло меня на этот путь.

– Нет, дело в другом. Просто мое решение использовать тебя для спасения моих близких вызвало твое негодование. Ты сильная молодая женщина, Пинк, и далеко пойдешь. Только старайся не ступать по трупам.

Тут девушка окончательно взорвалась:

– Как ты можешь оставаться настолько безразличной к судьбе собственной матери! Неужели у тебя нет сердца?!

– Так лучше, чем быть слишком уж сердечной и не иметь совести, – отрезала примадонна. – Мы в долгу перед настоящим, а не перед прошлым.

Я совершенно растерялась во время их перепалки. Возможно, потому, что у меня было гораздо более скучное прошлое, чем у них обеих. Невольно у меня вырвался вздох: конечно, и Квентин Стенхоуп заметил сей прискорбный факт и потихоньку ретировался.

Женщина без прошлого вроде меня вызывает лишь зевоту. Ирен же, как выяснилось, танцевала, стреляла и пела и в конце концов добилась славы и состояния. Правда, ее карьера прервалась, поскольку прискорбные обстоятельства вынудили примадонну скрываться. Как же все-таки несправедлива жизнь!

– Послушай, Пинк, – произнесла я тоном гувернантки, пусть и бывшей. – Ты в долгу перед Ирен и передо мной, и твоих извинений недостаточно. Пора тебе объяснить все толком, чтобы мы могли исправить совершенное тобой зло.

– Даже ты, Ирен, не сумеешь воскресить медиума! – воскликнула девушка, искренне сокрушаясь.

– Да, не сумею. Но мы найдем того, кто ее задушил. Даже если ты заблуждаешься, Пинк, и происшествие никак не связано со мной, все же Софи не заслужила такую смерть. Нам следует разрешить загадку жестокого и бессмысленного убийства. «Смерть каждого Человека умаляет и меня»[43]. Это написал поэт шестнадцатого века, человек, который потакал своим слабостям и в то же время отличался святостью. Понимаешь, что я хочу сказать? Ничто на свете не бывает просто и однозначно. И его слова так же верны сегодня, как и двести лет назад.

Хорошо, я позволяю тебе использовать мое прошлое, Пинк, если ты считаешь, что так нужно ради общего блага. Но я и без твоих понуканий займусь расследованием убийства Софи. Это мерзкое преступление, и оно в любом случае должно быть наказано.

– Вот именно, – вставила я своим самым суровым тоном и посмотрела на Ирен. – Мы ведь найдем злодея?

– Ах, Нелл! – воскликнула подруга, когда мы остались номере гостиницы одни. – Хоть ты-то понимаешь, почему я не горю желанием раскрыть тайну своей матери?

– Конечно. Она, несомненно, была не совсем приличной женщиной. Мне очень жаль, Ирен, но похоже на то, что у тебя такое же печальное прошлое, как у Годфри. Ты была тайно зачата в позоре и грехе, и лучше не копаться в подобных вещах.

– Все не так просто, Нелл. Если права Пинк, то мое тайное рождение действительно могло сегодня стать причиной убийств. Мне тяжело об этом думать.

– Ты знаешь, Ирен, – прошептала я, придвинувшись к ней поближе, – ребенком я воображала, что, быть может, моя мать вовсе не скончалась при родах и что я дочь… принца Уэльского. Или цыганской прорицательницы, которая оставила меня на ступенях приходской церкви, после чего меня удочерил мой добрый отец.

Подруга очень внимательно выслушала мою исповедь, а потом издала смешок:

– Все мы воображаем себя подкидышами, Нелл! Даже ребенок с самым счастливым детством и благополучной семьей порой придумывает себе мрачное прошлое! «Ведь я куда интереснее, чем считают другие!» – рассуждает тоненький голосок. Так вот, Нелл: ты и без всяких фантазий куда интереснее, чем считают другие, – вот почему Квентин так увлекся тобой.

– Правда? Квентин увлекся мной? Нет, быть не может.

– Ты знаешь, что так и есть, хотя и не решаешься признаться даже себе. Просто удивительно, сколько на свете вещей, в которых мы сами себе не признаемся. Я знаю, что копание Пинк в моем прошлом откроет правду, хотя сама боюсь узнать истину. Ну что же, поскольку упорную журналистку невозможно остановить, придется следовать за ней по пятам. Мы пойдем по тропинке, которую она проложила в дебрях моего американского прошлого.

– Не хочу ничего узнавать, – жалобно сказала я.

– Я тоже. И мне не пришлось лгать: я действительно забыла почти все свое детство и юность. Вероятно, на то были свои причины. Пинк принуждает меня отправиться туда, где, возможно, обнаружится нечто неприглядное. Такое, чего я не желаю помнить. Если у меня есть мать, имя которой в конце концов удастся узнать, я ее презираю, Нелл. Для меня в поисках нет смысла – разве что я смогу ненавидеть конкретное имя.

– Ирен! Ты же говоришь о матери.

– Ну и что?

– Память о родителях священна.

– Правда?

– Во всяком случае, должна быть священна… Итак, что же делать дальше? Может быть, к нам должен присоединиться Годфри?

– Нет! Я не хочу его волновать, пока сама все не пойму. – Ирен так глубоко вздохнула, что этот вздох мог бы дойти до последних рядов зала оперы. – Дело не в том, что я стыжусь своих театральных корней. Просто я считаю, что важно только настоящее.

Интересно, какие секреты могли бы открыться, если исследовать ранние годы моей покойной матушки? Вероятно, никакие, но все же… Пусть лучше она останется портретом в маленьком бархатном футляре, умещающимся в ладони. Мама… для меня это что-то незнакомое, да и для Ирен, наверное, тоже. Я вполне понимала желание подруги оставить все как есть.

К сожалению, Нелли Блай придерживалась другого мнения.

Глава двадцатая

Шоу должно продолжаться

Носить траур – это освященная временем традиция… Несомненно, есть что-то утешительное в черном одеянии: оно подобающим образом, безмолвно выражает скорбь.

Журнал «Делиниэйтор» (1891)

Как только Ирен решилась исследовать свое прошлое, уже ничто не могло ее остановить.

В тот день мы вернулись на Юнион-сквер, чтобы нанести визиты людям, которые, как выяснилось, знали ее в детстве. На этот раз она была исполнена решимости выжать из них все, что они способны вспомнить.

И снова мы были втроем: Ирен, Пинк и я.

Но все пошло не по плану.

В меблированных комнатах Крошки Тима мы обнаружили, что тот отбыл в неизвестном направлении.

– Ему сказочно повезло! – защебетала миссис Макджилликади в ответ на наш вопрос о Тиме. – Тимоти предложили совершить длительное турне по Западу вместе с Баламбо, Парящим в Воздухе. Подумать только! Ведь он столько лет сидел без работы! – Тут она нахмурилась. – Конечно, теперь придется дать объявление, так как потребуется новый жилец. А Тимоти так тихо себя вел… для бывшего барабанщика.

– Да уж, подумать только! – раздраженно заметила Ирен, когда мы спускались по лестнице с крыльца дома, облицованного коричневым известняком. Она обменялась со мной взглядом, что осталось незамеченным для мисс Пинк, искавшей глазами экипаж. Как жительница Нью-Йорка, юная американка изо всех сил старалась нам показать, что теперь мы на ее территории, которую она знает как никто другой.

Я поняла, что́ хотела сказать Ирен: разве мог внезапный отъезд Крошки Тима быть случайным? Сбежал ли он сам по какой-либо причине, или кто-то позаботился о том, чтобы своевременно удалить его со сцены?

Кто-то, имеющий власть или деньги. Или то и другое.

– Куда дальше? – нетерпеливо спросила Пинк.

– На утренник к мадам Саламандре. Новый театр на Четырнадцатой улице, и гоните как дьявол! – бросила она вознице, восседавшему на козлах.

Я читала чудовищно искаженный рассказ доктора Уотсона о первой встрече его компаньона с Ирен и о ее поспешном венчании с Годфри. (Импровизированным свидетелем тогда выступил переодетый Шерлок Холмс. Сомневаюсь, что даже жених и невеста знали об этом.) Иначе я бы не знала, что нынешняя фраза Ирен в точности повторяет приказание, отданное Годфри кэбмену в день их свадьбы.

Разумеется, Пинк ни о чем подобном не подозревала. Улицы Нью-Йорка так забиты пешеходами и всевозможным транспортом, что нужно иметь терпение Иова, чтобы передвигаться по ним. Неудивительно, что в этом городе пустили паровые локомотивы по надземным линиям, пыхтящие над толпой.

Мы прибыли как раз вовремя. Мои часики, приколотые к лацкану, показывали половину четвертого. Утренник уже должен был заканчиваться.

Пинк подняла свои прямые брови, когда Ирен направилась к служебному входу. Там нас встретил пожилой мужчина со старомодными бачками, который приветствовал примадонну, будто герцогиню Девонширскую, наносящую визит в Виндзорский замок.

Я знала, что Ирен взяла за правило всегда быть любезной даже с самыми скромными служителями театра. Несомненно, это началось еще с тех пор, как она выступала на сцене в детстве.

– Если нахамишь примадонне, – объяснила она мне однажды, – та будет метать в тебя злобные взгляды по крайней мере две недели. А вот если отнесешься с пренебрежением к привратнику, или к костюмерше, или к статисту, то будешь вечно чувствовать себя так же неуютно в своей гримерке и на сцене, как Дункан в замке Макбета.

Я бы перефразировала мысль подруги таким образом: блаженны кроткие, ибо они никогда не забудут тех, кто помнит их.

– Здравствуйте, мистер Фишер, – поздоровалась Ирен со своим вновь обретенным старым другом. – Мы пришли вовремя, чтобы застать мадам Саламандру в гримерке, где она охлаждается?

– Конечно, мадам. Вы пропустили сегодня хорошее выступление. Правда, оно было не таким эффектным, как то, в котором вчера участвовали вы.

– Выступление? – разразилась Пинк вопросами, едва войдя в дверь. – Мы заглянем к этой мадам Саламандре? Кажется, это несгораемая леди. И… Ирен, ты снова вышла на сцену? В варьете? Вчера? Ирен, подожди!

Но примадонна уже спешила по тускло освещенному фойе. Завернув за угол, она начала спускаться по винтовой железной лестнице с такой скоростью, что мы с Пинк не поспевали за ней.

Нахальной девчонке приходилось особенно туго. Слыша, как ее каблуки стучат по металлическим ступеням, я бы захихикала, если бы меня не подвели собственные юбки, из-за которых я чуть не споткнулась. Наконец ноги коснулись холодного каменного пола под сценой.

Я слышала доносившиеся сверху глухие звуки и неясные возгласы: программа еще продолжалась.

Ирен остановилась и постучала в дверь комнаты, где мы вчера побывали. Правда, я не могла себе представить, каким образом подруга отличила ее от нескольких других дверей.

– Кто там? – отозвался голос изнутри.

Ирен кивнула нам с удовлетворенным видом: та, кого мы искали, на месте.

– Рина-балерина, – лукаво ответила она.

У Пинк отвисла челюсть. Должна признаться, это зрелище, нелестное для нее, доставило мне большое удовольствие.

– Входи, моя дорогая Рина! – воскликнула женщина за дверью. – Я так много думаю о былых днях – с тех пор, как ты побывала у меня вчера.

Мы вошли втроем, и грим-уборная, забитая костюмами, сразу сделалась тесной, словно мы попали в платяной шкаф.

Мадам поднялась со стула – видение в газе оранжевого и абрикосового тонов – и взяла Ирен за руки.

– Сегодня порядок программы изменен, и я должна снова выйти под занавес, так что времени у меня мало. Но вы присядьте, куда сможете, и давайте поболтаем.

Мы с Пинк расчистили себе место, сдвинув горы газа и шифона. Ирен встала за спиной мадам Саламандры, сидевшей у туалетного столика, и мастерски довершила ее прическу с помощью булавок и шелковых цветов огненной расцветки.

– Шикарно выглядишь, моя дорогая, – сказала Ирен. – Будешь зажигать на сцене. А ты знаешь, что наш Тим внезапно отправился в турне по Западу?

– Крошка Тим? Не может быть! О господи, надеюсь, он еще помнит свой номер. Кто же это заключил с ним контракт?

– Баламбо.

– Неужели! Значит, у нас всех еще есть надежда.

– К слову о надеждах: могу я спросить, не вспомнила ли ты со вчерашнего дня еще что-нибудь о моем необычном детстве?

Мадам Саламандра резко повернулась на стуле, чтобы взглянуть на своего импровизированного парикмахера.

– Это лучшая прическа, какая у меня когда-либо была. Но прежде всего я должна еще раз поблагодарить тебя за то, что ты спасла мне жизнь. Моя дорогая маленькая Рина! – Она снова взяла Ирен за руки. – Господи, как же беззаботны мы были в те дни! И так молоды! Мне едва исполнилось семнадцать. Мы жили как одна семья – молодежь, выступавшая в варьете. У нас был собственный мирок, и мы считали, что другие нас не понимают. И никто никого ни о чем не спрашивал. Ты ведь знаешь, что́ я имею в виду?

– Молодые беззаботны, – поспешно ответила Ирен, и в ее голосе послышалась нотка разочарования, которое ей не удалось скрыть.

– Да, беззаботны. Мы принимали все как есть. И не задавали вопросов.

Ирен кивнула, высвобождая руки. Ей явно не хотелось возвращаться в то время, когда не задавали вопросов.

На какое-то мгновение я будто попала в собственное детство, когда Шропшир с его сонными обычаями был для меня целым миром. Мне никогда туда не вернуться, не взглянуть на те места прежними глазами. У меня даже слезы выступили, хоть я и понимала, что на самом деле вовсе не горю желанием снова оказаться в отцовском приходе. Однако ностальгия по прошлому часто заставляет чувствовать себя осиротевшей.

– Но я кое-что вспомнила, – продолжала мадам Саламандра. – Правда, сущий пустяк.

– Пустяк? – насторожилась Ирен.

Огнеупорная женщина откинулась на спинку стула и обвела нас взглядом. Крашеные малиновые волосы окружали кудрявым пламенем ее немолодое лицо.

Она, несомненно, испытывала нежность к юной Ирен. На это указывали ласковый тон и восторженность, с которой она начала свой рассказ. Я тоже когда-то в бытность гувернанткой питала к некоторым юным воспитанникам материнские чувства, хотя и была старой девой. Ничто не может сравниться с радостью рассказывать детям, жадно тебя слушающим, захватывающие истории, от которых глаза у них раскрываются на мир, как лепестки цветка.

Я очень надеялась, что следующие слова мадам Саламандры помогут Ирен вновь обрести утраченный сад ее юности.

Артистка продолжала, медленно, подбирая точные слова:

– Я вспомнила, что хотя в афишах ты значилась как Рина-балерина, все мы в театре, начиная со звезд шоу и заканчивая билетершей, должны были за кулисами величать тебя Ирен.

– Почему? Кто требовал, чтобы меня называли этим именем?

– Кто-то, кого я едва помню. Понимаешь, я сама была тогда почти ребенком и думала только о себе, как любая семнадцатилетняя девочка, начинающая взрослеть. Приходила какая-то женщина, очень… экзотическая женщина.

– Это ты называешь ее экзотической? – засмеялась примадонна.

Мадам Саламандра улыбнулась:

– Я же в то время не играла с огнем на сцене, а только пела и танцевала. – Она запнулась. – Та женщина была очень странной. Глаза у нее горели синим пламенем. Но она… как бы сказать… была какая-то… поникшая. Она произвела на меня сильное впечатление. Теперь, когда я снова о ней вспоминаю, то вижу, что она питала к тебе глубокие личные чувства. Было видно, что в душе у нее большая печаль. Теперь, будучи уже взрослой женщиной, я жалею ее всем сердцем. Но тогда мне не хватало опыта. Мы все считались одной большой театральной семьей – и мы с Софи, и солисты вроде тебя и Крошки Тима. На самом деле вы были сиротами, найденышами, присоединившимися к нашей шумной труппе. Мы тебя баловали, но никогда не понимали.

– Понимание, – тихо молвила Ирен, – это последнее, чего я искала в жизни.

– Та женщина по-настоящему любила тебя. Она приходила посмотреть, как у тебя дела. А дела у тебя шли превосходно: ни один ребенок, выросший на сцене, не бывает слабеньким.

За все это время Пинк не вымолвила ни слова.

Я чувствовала, как приоткрылась завеса времени над ушедшими людьми и старой тайной. Повеяло печалью, которая находит отклик в душе каждого. Почему-то мне вдруг снова вспомнился Квентин…

Пока я предавалась размышлениям, Пинк наконец вновь обрела свою репортерскую хватку.

– Вы хотите сказать, мадам Саламандра, что мать Ирен приходила в театр, чтобы узнать, как поживает дочка?

Огнеупорная женщина сверкнула в ее сторону острым взглядом – словно тлеющий уголек вырвался из камина.

– Я хочу сказать, что мы, театральный люд, жили своей семьей и не нуждались в посторонних, мисс.

Пинк опустила голову.

– Мне пришлось быть одновременно и матерью, и дочерью, – ровным голосом выговорила девушка. – Хоть я и не выросла на подмостках и далека от театра.

Ирен внезапно весело рассмеялась:

– Далека от театра! Пинк, моя дорогая, да ты самая настоящая актриса! – Она снова повернулась к мадам Саламандре. – Ты больше ничего не помнишь о той женщине?

– Она ходила в черном.

– Траур!

– Или практичность: темное платье не такое маркое. Я помню, как подумала… Ты сочтешь меня глупышкой.

– Воспоминания не бывают глупыми, – поспешно возразила Ирен.

– Я подумала об овдовевшей королеве Англии. В то время молодые американские девушки преклонялись перед британскими монархами. Ты же помнишь… А быть может, и не помнишь.

– Ты подумала об овдовевшей королеве Виктории в траурном одеянии? – предположила моя подруга.

– Да. Та леди обладала большим чувством собственного достоинства. И была очень печальной. Я воображала ее королевой, потерявшей трон, которая инкогнито появляется среди нас. Казалось, ей нужен защитник. Какой-нибудь рыцарь.

– Королева, лишившаяся власти, – задумчиво вымолвила Ирен.

– Лишившаяся власти, вот именно! Казалось, ей здесь неспокойно. Помню, как подумала, что такой леди всюду неспокойно. Мне было жаль ее.

– Но не меня.

– Ты была нашей любимой маленькой танцовщицей, моя дорогая. Мы баловали тебя и заботились о тебе. И ты принадлежала нам.

– Всем вам.

Мадам Саламандра кивнула:

– И я счастлива снова тебя видеть, повзрослевшей и помудревшей. В театральном мире люди приходят и уходят, но их никогда не забывают. И ты по-прежнему носишь имя Ирен, как удивительно! Значит, она своего добилась, та женщина, – по какой бы причине ей этого ни хотелось.

– Да.

Я видела, что подругу ошеломила предопределенность собственного имени, а ведь она не часто верила предсказаниям будущего.

И вдруг я поняла, что все мы, сами того не зная, выполняем пожелания других. Интересно, чего на самом деле хотел для меня покойный отец и что подумал бы обо мне сейчас? И насколько его мнение изменило бы мое отношение к себе?

У меня не нашлось ответа ни на один из этих вопросов.

Глава двадцать первая

Несчастье

Ее появление подействовало так, словно к горючему веществу поднесли зажженную спичку.

«Сан-Франциско геральд» (1853)

Мы покинули театр, погруженные в свои мысли.

Я знала достаточно о прошлом Пинк, чтобы догадаться, что девушка думает о своей овдовевшей матери и о покойном судье. Сама я размышляла об отце, приходском священнике, и матери, которую не знала. А еще – о Годфри, муже Ирен, который стал мне братом, и о том, как много он значит для нас обеих.

Не могу сказать, о чем думала сама примадонна. Я никогда не умела читать ее мысли, как она читала мои. Наверное, именно поэтому мы так хорошо ладили друг с другом.

Глубоко задумавшись, я забыла о том, что мы выходим из театра. Очнулась я, когда до меня не донеслись аплодисменты, а потом еще какой-то шум.

Я зажала уши. В самом деле походы в театр очень действуют на нервы! Но я все равно слышала шум толпы. И вдруг стало ясно, что это не восторженные выкрики «браво!», а вопли ужаса и дикий, протяжный вой!

Ирен замерла на улице перед входом в театр. Она прижала ладони к вискам, как Медея какой-нибудь гастролирующей труппы.

– Mein Gott im Himmel![44] – воскликнула она по-немецки, словно исполняла партию в опере Вагнера. – Мы слишком рано успокоились.

Она круто обернулась и застыла, как соляной столб, напомнив мне жену Лота. С минуту постояв неподвижно, она ринулась обратно в театр, на этот раз не через служебный вход. Ирен ворвалась в фойе, взяв здание штурмом, как кавалерист во время атаки, и помчалась вперед, не обращая внимания на билетершу.

Мы с Пинк следовала за ней по пятам.

Внутри мы вскоре почувствовали запах дыма. В зале стоял туман, свидетельствующий о катастрофе.

Мы проталкивались по центральному проходу к сцене, а нам навстречу неслись удирающие зрители. Пламя охватило занавес, как огромные огненные руки, и всю сцену окутал дым. Я вспомнила многочисленные сообщения в газетах о пожарах в театре, причиной которых служили огни рампы.

Мы кашляли и что-то кричали на бегу. Один раз кто-то уже пытался совершить аналогичное преступление, и теперь оно удалось.

Зажмурившись из-за клубов дыма, я представила мадам Саламандру среди ее костюмов цвета пламени. Керосин! О нем говорила Ирен. Неужели ни один рабочий сцены не почувствовал запах и не мог предотвратить несчастье?

Воображение населило густой туман призраками: женщина в черном, сломленная горем, которая настаивала, чтобы малышку называли Ирен. А рядом – живая женщина, окруженная пламенем, которая бросает вызов природе и с печалью вспоминает прошлое.

Удастся ли нам снова потушить огонь? Сможем ли мы предотвратить беду? Сумеем ли восстановить ту часть прошлого, которую кто-то решил вечно скрывать от Ирен? И от меня? И от Пинк?

Спотыкаясь, плача от дыма и задыхаясь, я поднялась по ступеням на сцену. Ноги несли меня к мадам Саламандре, как в мечтах я стремилась к своей покойной матери.

Но кто-то меня удержал.

Остановил нас всех.

Пожарные.

Люди в сапогах топали по сцене, превратив ее в огромный барабан наподобие тамтама. Они тащили за собой и разворачивали длинные брезентовые змеи, которые выплевывали струи воды на пламя, бушевавшее на сцене.

Наконец огонь утих, превратившись в дым.

В этом дыму лежала бездыханная Саламандра, и ее лицо и мокрая одежда были пепельного цвета. Недавно она стала почти матерью нам троим. Теперь мы все горевали, но никто не был в таком отчаянии, как Ирен.

Глава двадцать вторая

Пепел, пепел

Когда здание охватил огонь, львы и тигры выбежали на улицы Нью-Йорка… Пожарные из сострадания застрелили змей, которые зажаривались в своих стеклянных клетках… Один героический пожарный, спасая толстую леди, весившую 400 фунтов, спустился вместе с ней по приставной лестнице.

Экспозиция в Нью-Йоркском музее пожаров, рассказывающая о пожаре в Американском музее Барнума (1865)

Ирен зажгла сигарету и долго смотрела на пламя спички, словно прощаясь со старым другом, потом погасила ее.

Она втянула дым, и этот звук походил на долгий тяжелый вздох. Когда же она выдохнула, я вспомнила о зловещей «эктоплазме». Медиумы выпускают ее изо рта на глазах у доверчивой публики, заплатившей, чтобы побеседовать со своими дорогими усопшими или увидеть их.

– Две женщины, – сказала Ирен, оглядев гостиную в нашем номере отеля. Она избегала встречаться взглядом с Пинк или со мной. – Обе мертвы. Две сестры, Софи и Саламандра. Что у них общего? Ради бога, объясните, что же у них общего? Ведь из-за этого они умерли такой ужасной смертью с разницей в несколько дней! – Наконец она посмотрела на Пинк. – Скажи, что дело не во мне, что тут нечто другое, – пожалуйста, Пинк! Я тебя умоляю.

Маленькая храбрая журналистка была бледна, и ей стоило больших трудов заговорить. Страшная смерть от огня в театре на Четырнадцатой улице потрясла даже ее. А ведь она хладнокровно выдавала себя то за работницу потогонной фабрики, то за проститутку, то за сумасшедшую – и все ради сенсационного материала для газеты.

– Они обе работали в призрачном мире сверхъестественных явлений, – наконец вымолвила Пинк.

– Хорошо, – кивнула Ирен.

– Они были…

Меня вдруг осенило, и я перебила Пинк:

– Их убили при помощи их же иллюзий! Эктоплазма. Огонь.

– Уже лучше. – Примадонна печально улыбнулась мне, гордясь моей сообразительностью. – И не забывайте о странной смерти Вашингтона Ирвинга Бишопа. Он тоже умер во время выступления из-за той самой странности, которой был обязан своей ранней славой: каталепсии. Было ли еще что-нибудь аналогичное?

– Все они выступали вместе с тобой и знали тебя, – не без злорадства заметила Пинк.

– Но ведь и ты тоже их знала! – парировала я, не желая, чтобы последнее слово осталось за противной выскочкой.

– Не совсем так, – поправила примадонна нас обеих. – Они знали меня в столь раннем возрасте, что я едва это помню.

– Нет никакого сомнения, – настаивала Пинк, – что именно ты – связующее звено.

– Да, создается такое впечатление, – мрачно согласилась Ирен.

Только я, хорошо ее знавшая, понимала, насколько она потрясена недавней трагедией.

Каждый раз, как она втягивала дым своей несносной сигареты, я видела, как ярко загорается пепел на самом кончике. И каждый раз, как Ирен выдыхала дым, я видела тонкую нить эктоплазмы, змейкой тянущуюся к потолку.

Смерть от эктоплазмы, подобной дыму, – и смерть от огня. Что там было еще? Вода? И тут я похолодела, вспомнив о Мерлинде-русалке.

– Эти убийства не первые, – с виноватым видом сказала Пинк.

– Первым было убийство в Эдеме, – возразила Ирен, – когда Каин из зависти умертвил своего брата Авеля. А ты про что?

– Я имею в виду… – Пинк сплела пальцы, напомнив мне ученицу в классной комнате, которая замышляет утаить истину от учителя. – Я собиралась сказать раньше, но вы с Нелл прибыли сразу же вслед за смертью на спиритическом сеансе, и не было времени…

– Всегда найдется время для правды, – строго сказала Ирен.

– Иногда правду надо принимать в малых дозах.

– Только не нам с Нелл. – Моя подруга раздавила сигарету в хрустальной пепельнице, затем подалась вперед, собираясь изложить свою точку зрения, совсем как Годфри в суде: твердо, сосредоточенно и веско. – Пинк, я понимаю твою обиду относительно результатов нашего европейского приключения. Я даже понимаю, что новая сенсационная история для тебя – хлеб насущный, как для меня партитура новой оперы. Но убийство – не салонная игра, и ты это видела в Париже и в других городах. Не пытайся держать меня в неведении, чтобы добиться превосходства. Каким бы образом недавние смерти ни затрагивали мое прошлое, мои личные интересы меркнут перед долгом по отношению к людям. Я обязана позаботиться о том, чтобы больше никто не пострадал. Прошло то время, когда ты могла скрывать от нас факты и даже предположения. Все слишком серьезно.

Пинк откашлялась и еще крепче сплела пальцы.

– Мне казалось, я вижу систему в более ранних смертях, включая Абиссинию, убитую змеей несколько недель назад… О господи, Ирен! Наверное, лучше сразу признаться в худшем.

– В худшем? – тихо повторила я и взглянула на подругу. Что же теперь натворила молодая нахальная корреспондентка? По крайней мере, мы узнаем масштаб бедствия – а я была уверена, что речь о бедствии.

Пинк поспешно продолжила:

– Мне вспомнились серийные убийства в Европе и книга Крафт-Эбинга о преступлениях, мотивом которых служила похоть. Вот я и подумала, что было бы интересно пригласить самого прославленного детектива Европы, чтобы он занялся этим делом. Отличный получился бы материал для газеты!

Ирен окаменела, после чего разразилась буря.

– Ты же не хочешь сказать… Пинк!

Девушка нервно сглотнула, а затем выпалила всю правду:

– Я послала телеграмму Шерлоку Холмсу. В ней говорилось, что в Америке, в Нью-Йорке, тоже произошла серия связанных друг с другом убийств. Подумай, какая сенсация! Англичанин на Бауэри![45] Самая большая удача с тех пор, как Оскар Уайлд совершил турне по Штатам со своими лекциями! Мистер Холмс тоже мог бы объездить Америку с выступлениями. Публика ломилась бы на них. Должна признать, что мои соотечественники обожают высокомерных англичан. Я могла бы сопровождать его, когда он будет проводить расследование, и ежедневно сообщала бы о них в «Уорлд». Обо мне заговорила бы вся страна!

Ирен стоя слушала поток восклицаний, и чем больше юная американка вдохновлялась своей идеей, тем больше моя подруга походила на воинственную амазонку.

– Пинк, – сказала она наконец осуждающим тоном, – даже трудно сказать, кто из нас будет в большей степени возмущен твоей пагубной идеей: я или мистер Холмс. Вряд ли он отправится в твое воображаемое турне с лекциями. Скорее уж залезет на дерево и будет швырять кокосовые орехи в собравшихся внизу людей. И меня сюда не впутывай.

– Но ты же когда-то работала в агентстве Пинкертона. Несомненно, им бы понравилось такое сочное дельце.

– Мы говорим не о бифштексе у Дельмонико, – возразила Ирен, имея в виду шикарный ресторан, который посещали все представители аристократии Нью-Йорка. Правда, вряд ли можно говорить об американской аристократии, как бы ни были богаты отдельные личности. Подумаешь, «четыре сотни»![46] У нас в Англии список первых фамилий гораздо более короткий и изысканный!

Кроме того, – добавила Ирен более мягко, – в агентстве Пинкертона больше нет женского отделения, так что тебе туда не проникнуть, чтобы поработать под прикрытием. Ну что же, по крайней мере, можно не сомневаться, что Шерлок Холмс пренебрежет твоим приглашением.

– Верно. – Пинк сделала паузу, и вид у нее был очень виноватый, как у моих питомцев. – Так он и сделал.

Ирен удовлетворенно кивнула и снова села. Я вздохнула с облегчением.

Но поторопилась, как часто со мной случается. Дело в том, что я никак не ожидаю тех крайностей, до которых доходят некоторые.

– Ты совершенно права, – продолжала Пинк. – Он давал отрицательный ответ на все мои телеграммы… пока я не упомянула, что в деле замешана ты.

– Каким же образом? Мы прибыли в Новый Свет всего несколько дней назад.

– Я объяснила, что убийства связаны с твоими юными годами.

– А где доказательства?

– Но ты же выступала в шоу с раннего возраста.

– Просто совпадение. Не верится, что Шерлок Холмс отправится в путешествие через Атлантику при столь слабых доказательствах лишь ради твоих красивых глаз.

– Я и не рассчитывала, что его приведет в Америку симпатия ко мне. Я рассчитывала на его симпатию к тебе.

Итак, слово сказано. Я знала об этом весь прошлый год. Этот господин питает в высшей степени нездоровое восхищение по отношению к моей подруге. К моей замужней подруге. Я долго держала в секрете, что была в курсе столь неподобающей привязанности. И вот теперь эта наглая Нелли Блай обнародовала чужую тайну. Скоро она появится в газетах и об этом узнает Годфри, узнает весь свет, и тогда мы все погибли.

Но Ирен лишь позабавила реплика юной скандалистки:

– Его «симпатия ко мне», милая Пинк, – лишь профессиональное соперничество. Не понимаю, почему ты хочешь спустить на меня всех собак. Ведь я прибыла сюда, чтобы тебе помочь, как недавно мне помогла ты… – Примадонна в недоумении пожала плечами.

– Может быть, Холмса осенит и он раскроет эти странные преступления! – продолжала защищаться девушка.

– Здесь, в Америке? В непривычных для него условиях? Разве он не растерялся, когда имел дело с убийствами женщин? Вряд ли что-то изменилось с тех пор. По-моему, Шерлок Холмс вообще не меняется. Англичане удивительно традиционны.

– А англичанки? – брякнула я возмущенно.

Янтарно-карие глаза подруги обратились ко мне; взгляд был одновременно и насмешливым, и извиняющимся.

– Прости, Нелл, но твои соотечественники рождаются с чувством собственной непогрешимости. Они всегда правы, не так ли?

– Да, – вынуждена была признать я. – За исключением тех случаев, когда мы не правы. Но, естественно, такое редко случается.

– Тебе меня не одурачить, Ирен, – с жаром произнесла Пинк. – История потрясающая, достойная бульварного романа, и я ее не упущу. А если она оскорбляет чью-нибудь чувствительность, мадам примадонна, то такова уж плата за общественное признание.

– Как же ты несправедлива, Пинк! – Я чувствовала, что у меня горят щеки. – Ты сама мечтаешь о славе, хоть и прячешься за псевдонимом. А Ирен просто стала оперной певицей, и признание настигло ее само. Будь у тебя столь возвышенный дар, как ее голос, тебе не пришлось бы выискивать сенсации для публичной прессы.

– Это «Клементина»-то возвышенная? – ироническим тоном осведомилась бесстыдница. – Я видела афиши.

– Ты небось в столь раннем возрасте и вообще читать не умела, не то что статейки строчить!

– Довольно, Нелл, – одернула меня Ирен. – Мы обсуждаем не призвание и талант, а скорее этику. На эту тему люди спорят еще со времен древних греков. – Примадонна взглянула на нашу гостью, которая прежде была союзницей, а ныне стала предательницей. – Ты решила заманить меня, а теперь и Шерлока Холмса, в Штаты с целью получить материал для своей газеты. Но твоя идея основана на единственном недоказанном факте, а именно: якобы тут замешана моя мать, которой грозит опасность.

Пинк нахмурилась, что не шло к ее свежему личику. Если это войдет у нее в привычку в связи с многочисленными разочарованиями, то со временем испортит ее внешность.

Девушка развязала свою большую папку и вытащила снимок.

– У Софи был сундук, – сказала она. – Не знаю, куда он потом исчез и почему она его вообще хранила, но какое-то время он путешествовал вместе с ней.

При слове «сундук» мы с Ирен насторожились. Мы обе знали, какие забытые сокровища могут лежать на дне. Я вспомнила драгоценный инструмент, обнаруженный в старом сундуке Ирен благодаря визиту Шерлока Холмса в Нёйи. Что же нашла Пинк в том, другом сундуке?

Девушка печально улыбнулась:

– Когда я занималась организацией того рокового спиритического сеанса, Софи обмолвилась, что «родилась в сундуке». Такое выражение популярно в Штатах у театрального люда. Сундук Софи был такой старый, что вся поверхность была исцарапана. Поэтому она сплошь заклеила его туристическими плакатами и афишами, напоминавшими о тех местах, где медиум побывала в молодости. Она использовала также любую ненужную бумагу, которая попадалась под руку. Такой сундук мог бы возить с собой персонаж Жюля Верна Филеас Фогг в кругосветном путешествии, длившемся восемьдесят дней. – Пинк передала Ирен фотографию. – Я заставила лучшего фотографа «Уорлд» творить чудеса, и он сделал фотоувеличение, так что теперь наклеенное поверх афиш письмо можно прочесть.

Ирен прищурилась, глядя на снимок, затем поднялась и направилась к письменному столу. Поднеся изображение к лампе под абажуром, она снова прищурилась.

– Нелл, ты хорошо разбираешь такие вещи. Расшифруй это для меня.

Я поднялась и подошла к столу. Буквы, написанные тонким небрежным почерком, были увеличены вдвое. На коричневатой поверхности чернила казались засохшей кровью. Я разбирала строчки одну за другой:

– «…еще сделать».

Ирен кивнула: она так же поняла эти каракули. Я с трудом продолжала читать:

– «Оставляю мою… – У меня язык не повернулся произнести вслух «дорогую дочь Ирен», но мы обе беззвучно прочитали эти слова. – …в более добрых руках, чем те, в которые попала я. Оставляю…»

На этом кончался клочок письма, пожелтевший от старого засохшего клея.

Ирен взглянула на Пинк:

– Да мало ли девочек по имени Ирен видел Нью-Йорк за последние тридцать лет?

– Клочок письма был наклеен на внутренней стороне крышки, а на наружной – афиша с Крошкой Тимом и Риной-балериной.

– Это ничего не доказывает, Пинк, за исключением того, что у тебя богатое воображение. Несомненно, ценное качество для журналистики, где с фактами обращаются довольно небрежно, но при детективном расследовании фантазия ни к чему. Итак, то, о чем ты говоришь, – простое совпадение.

– И все-таки у тебя где-то есть покойная мать.

– Не сомневаюсь. У многих из нас она есть.

– Разве ты не понимаешь? Тебя оставили с Софи и Саламандрой. Их последняя фамилия – Диксон. Они относились к тебе по-матерински. А теперь они мертвы. Обе. Убиты. После смерти Софи я разбирала ее вещи и вдруг снова увидела этот сундук, оклеенный афишами. Я взяла его на память.

– Прекрасное наследство, Пинк, – кивнула примадонна. – Но если бы письмо что-то значило для Софи, она бы не наклеила его на крышку сундука, а хранила бы в тайне.

– Может быть, «дорогая дочь Ирен» к тому времени покинула страну. Конечно, все контакты прервались. Почему ты не поддерживала связь с единственной семьей, которую знала ребенком?

Ирен перевела взгляд на окно, затем подошла к нему. Стоя к нам спиной, она наконец заговорила:

– Я многое забыла из своей прежней жизни. Может быть, оттого, что мне приходилось запоминать куда больше, чем обычной девочке. Моей семьей стала постоянно менявшаяся труппа актеров. Все они были уникальны и интересны, но постоянно разъезжали. С раннего детства меня учили запоминать тексты и мелодии песен, а также танцевальные па. Что же удивительного, Пинк, если я позабыла собственное детство?

Мисс Кокрейн засунула бумаги и фотографии обратно в папку и завязала тесемки бантиком.

– Может быть, ты так долго задерживала дыхание под водой в роли Мерлинды-русалки, что все воспоминания всплыли на поверхность пузырьками и лопнули? Я вижу, что не могу рассчитывать на твою помощь при расшифровке твоей же биографии. – Пинк поднялась. – Так тому и быть. Я напечатаю то, что удастся найти, если материал окажется достаточно интересным. Если же нет, сочиню что-нибудь сама, чтобы добавить красок. Давай устроим состязание, Ирен, и посмотрим, кто первый докопается до истины.

Девушка резко повернулась, шурша юбками из тафты, и, чеканя шаг, вышла из комнаты.

Как только со стуком захлопнулась тяжелая дверь, Ирен огляделась с удивленным видом, будто собственное отражение в зеркале только принялось своевольничать.

– Несносная девчонка! Она так жаждет добиться успеха в этом мире, что ни на минуту не задумывается, какой вред могут принести ее неосторожные откровения. – Моя подруга принялась расхаживать по комнате. – Мы вынуждены перехитрить и обогнать ее – иначе придется расхлебывать кашу, которую она заварит, опубликовав свои домыслы о нас.

– Сомневаюсь, что ее планы включают меня, Ирен.

– Кто знает, каковы границы ее рвения в погоне за сенсацией? Нелл, неужели Шерлок Холмс мог принять ее приглашение поучаствовать в этом безобразии? И пересечет Атлантику просто, чтобы досадить мне? Неужели наше соперничество ему настолько досаждает? Я бы и лужу не перешагнула, чтобы причинить ему неудобство. С какой стати ему брать на себя такой труд? Он не показался мне человеком, который ценит родственные связи, – взять хотя бы его отношения с высокопоставленным братцем.

– Почему ты спрашиваешь меня о возможных передвижениях и мотивах мистера Холмса? Чем меньше я его вижу и думаю о нем, тем лучше.

– Но ты же хитростью вкралась в его доверие, Нелл, во время нашего последнего и самого опасного приключения.

– «Вкралась в доверие»! – возмущенно повторила я. – Да я была при нем девочкой на побегушках! В лучшем случае – ассистенткой фокусника.

– Ты не узнала ничего интересного во время вашего краткого сотрудничества?

– Узнала! О разновидностях бутылочных пробок! О том, сколько отвратительных пылинок и пятнышек можно увидеть через увеличительно стекло на полу подвала! А также о том, что даже хозяйка публичного дома может снизойти до того, чтобы помешать официальному расследованию!

– Вот как? Мадам Потьер препятствовала расследованию мистера Холмса в maison de rendezvous?[47] Я не знала. Каким же образом? – Сейчас Ирен снова села и достала свое умиротворяющее средство – портсигар.

– Вообще-то мне не хочется об этом говорить. Я видела тогда много такого, чего не следовало, и мечтаю навсегда забыть те дни!

– Нельзя ни забыть, ни вспомнить по собственному желанию, – грустно сказала Ирен, выпуская тонкую струйку дыма.

Мне же подумалось, что теперь, когда при мне закурят сигарету, я всегда буду вспоминать о роковой эктоплазме, извергающейся изо рта умирающей мадам Софи. Слишком уж ярко описала эту картину зловредная журналистка!

– Пинк так поглощена историей своей большой семьи, – вслух размышляла Ирен, – что не может представить себе ребенка, родившегося взрослым. Ребенка, который слишком рано узнал, что не существует ничего постоянного и поэтому нет смысла что-то запоминать.

– В моем детстве все было постоянным! – выпалила я.

– И поэтому есть смысл оставить его позади. Тот факт, что Пинк, которой уже двадцать пять лет, все еще живет вместе с матерью, о многом говорит.

– Но ведь я тоже живу вместе с тобой!

– Я не твоя мать, и у меня нет никакого желания ею быть.

– Разве я была бы таким уж плохим ребенком?

– Вовсе нет. Слишком хорошим для такой воспитательницы, как я, – рассмеялась Ирен. Напряженность последних минут рассеялась, как дымок от ее сигареты.

В такие минуты я даже завидовала привычке, которая действует столь успокаивающе.

Я тоже засмеялась.

– У Пинк такой же избыток энтузиазма, как у Аллегры Тёрнпенни, хорошенькой племянницы Квентина. Но, в отличие от Аллегры, она опасна, поскольку аудитория у нее больше. Ну и неугомонное создание, настоящая юла!

– Хорошее сравнение, Нелл! Весь Нью-Йорк напоминает мне детский волчок. Город так изменился за какое-то десятилетие.

– Значит, ты предпочитаешь Лондон?

– Я предпочитаю Париж. И, возвращаясь к Парижу… Я все еще хочу знать, какую взятку хозяйка борделя предложила нашему мистеру Шерлоку Холмсу.

Видимо, Ирен действительно было интересно, раз она не потеряла нить предыдущего разговора. Однако мне вовсе не хотелось рассказывать.

– Он не «наш», – поправила я. – Разве что в том смысле, что он – наше общее горе.

Ирен засмеялась еще жизнерадостнее, и я возгордилась, что хоть немного исправила ей настроение. Мы так давно были знакомы, что я видела подругу насквозь. Тягостное исследование прошлого оказалось, пожалуй, самым трудным путешествием в ее жизни.

– Она предложила ему деньги? – спросила Ирен наугад.

– Нет.

– Посулила познакомить с самыми влиятельными людьми Парижа?

– Нет.

– Угостила улитками под чесночным соусом и паштетом из гусиной печенки с трюфелями?

– Нет! – Меня даже передернуло. – Фу, как ты можешь вообразить столь мерзкое сочетание несъедобных вещей? Оно даже хуже преступлений, с которыми мы столкнулись в последние два месяца.

– Кулинарное преступление тоже может быть отвратительным, – согласилась она с усмешкой. – Хорошо, Нелл, тогда придется предположить немыслимое. Мадам Потьер предложила мистеру Холмсу… э-э… собственную руку дружбы. Жирную грязную руку хозяйки борделя – в обмен на обещание, что на ее публичный дом не падет тень подозрения в убийстве.

– Нет! Хотя в каком-то смысле – нечто вроде того, только еще хуже.

– Неужели бывают вещи хуже?

Я вообразила неопрятную мадам, развалившуюся на диване в своем зеленом атласном платье – ни дать ни взять жаба в пруду с лилиями.

– По-моему… впрочем, я могла ослышаться, так как чувствовала себя неловко в ее, так сказать, гостиной… В общем, мне кажется, что она предложила ему… пару девочек.

– Пару девочек! – Примадонна так и взвилась. – О господи, Нелл, в жизни ничего смешнее не слышала! А я-то хотела подарить ему всего-навсего подержанную старую скрипку! И что же он сказал?

– Очень мало. И разумеется, отказался. Надо отдать ему должное – вот бы все мужчины так твердо противились искушению.

– Ах, Нелл, но разве же это искушение? Бедная хозяйка борделя неверно судила об этом господине. Ты же видела, чем его можно соблазнить.

– Ты имеешь в виду скрипку? Да, ты всегда говорила, что он равнодушен к женщинам.

– Ну, не то чтобы равнодушен… Тут нечто другое. – Она улыбнулась. – Ты, наверное, была возмущена, став свидетельницей столь грубой попытки подкупа со стороны мадам Портьер.

– Меня возмутило, что предметом торга становится человеческое тело. Я полагала, что времена рабства прошли даже в этой отсталой стране. Правда, Квентин говорил, что оно продолжается во всем мире, несмотря на британское присутствие.

– Многое продолжается, несмотря на британское присутствие, – даже твое, Нелл, – мягко заметила Ирен. – Ты права: мир действительно несовершенен. Предполагается, что работницы публичного дома мадам Потьер находятся там добровольно. Но какой же у них выход, если почти невозможно найти работу, которая бы прилично оплачивалась? Признаюсь, меня бесит, что Нелли Блай выбрала мое прошлое, чтобы состряпать сенсационную историю. И тем не менее я должна признать, что девочка делает много хорошего, привлекая внимание к бедственному положению многих «одиноких сирот». Я лишь хочу, чтобы она оставила в покое «одинокую сироту» Ирен Адлер!

– А ты когда-нибудь считала себя «одинокой сиротой», Ирен?

– Да, – ответила подруга, и меня удивил ее серьезный тон. – Когда покинула Америку, чтобы сделать карьеру в Лондоне. Я никого не знала и к тому же была иностранкой, а директора театров питали предубеждение против американцев.

Я вспомнила тот день, когда Ирен спасла меня, подобрав на улице Лондона. Мне негде было жить, я проголодалась, а она приютила меня и угостила чаем с ворованными сдобными булочками.

Быть может, тогда она поняла, в каком я бедственном положении, и посочувствовала мне, потому что тоже была одинока? Я всегда считала Ирен своим ангелом-хранителем и восхищалась ее энергией, мудростью, мужеством и красотой. Мне никогда не пришло бы в голову, что столь изумительное создание может нуждаться во мне не меньше, чем я в ней.

– Если Шерлок Холмс осмелится показаться на этих берегах, – пылко заявила я, – мигом всажу в него шляпную булавку, и он удерет обратно в Лондон.

– О милая Нелл, не надо! – расхохоталась подруга. – Ты же не хочешь повредить свое грозное оружие! Впрочем, сомневаюсь, чтобы Шерлок сделал такую же глупость, как я, прибыв по зову нашей журналистки. Человек, способный устоять перед парочкой парижских filles de joie, не поддастся на уговоры Нелли Блай!

Я присоединилась к ее веселью. Не знаю, какая картинка была смешнее: Нелли Блай, соблазняющая Шерлока Холмса, или бесстрастный детектив, насаженный на мою стальную шляпную булавку длиной в фут, увенчанную попугаем из венецианского стекла!

Я хохотала до тех пор, пока корсет не врезался мне в бока, напомнив о средневековом орудии пыток под названием Железная Дева. А еще я услышала хриплый голос Казановы, выкрикивающий: «Хватит болтать!»

– Так-то лучше, – сказала, отсмеявшись, Ирен. – Мы хорошенько выспимся, а с утра начнем строить планы, как нам ответить на вызов мисс Пинк.

Глава двадцать третья

Расследование поневоле

Когда он стал специалистом по криминалистике, сцена потеряла прекрасного актера, а наука – тонкого мыслителя.

Доктор Джон Х. Уотсон (Артур Конан Дойл. Скандал в Богемии)

Из заметок Шерлока Холмса

Ключ к маленькой загадке мисс Нелли Блай очень прост, его нужно лишь повернуть раз-другой.

Убийца оставил отпечаток на месте первого (или, возможно, второго) преступления, когда задушил медиума. (Похоже, первым убийством была смерть заклинательницы змей. Уотсон, вы меня слушаете? Это же пища для вашего голодного пера! Впрочем, не исключено, что начали со знаменитого менталиста, страдавшего каталепсией.)

Я навел справки среди медиумов и в результате узнал, что у мадам Зенобии, также известной как Софи Диксон, вероятно, имелся ассистент. Во время спиритического сеанса он либо сидел за столом вместе со всеми, притворяясь одним из клиентов, либо прятался. Никто понятия не имеет, кто этот человек. Таких ассистентов выбирают из списка безработных артистов, и они очень часто меняются. От них требуются лишь минимальные навыки (правда, нужна большая ловкость рук, чтобы задушить мадам Зенобию в присутствии свидетелей).

Я вижу четкий след руки на бархате всякий раз, как закрываю глаза. Высота, на которой находится отпечаток, глубина вмятины, странная конфигурация, напоминающая царапины от когтей. Ногти, хотя и коротко подстриженные, врезались в податливый ворс ткани… Словом, не улика, а просто мечта для наблюдательного детектива.

Единственная проблема – найти субъекта, внешность которого соответствует отпечатку, а потом определить его мотив.

К счастью, мисс Блай делится со мной всеми своими наблюдениями и теориями, так что мне хорошо известны и персонажи драмы, и их окружение. Я также знаю, что в центре этих двух или трех убийств – Эта Женщина. Ирен Адлер, подобно индусскому божеству, с раннего возраста прошла множетво инкарнаций, включая Рину-балерину, Крошку Фанни Фроули и, наконец, Мерлинду-русалку. Из призрачных фантомов с разных афиш я могу сконструировать необыкновенную женщину, с которой мы с вами, Уотсон, столкнулись два года назад в Сент-Джонс-Вуд. Она не только певица и актриса, обладающая редкостным интеллектом, но также и танцовщица, и меткий стрелок (какими славится шоу «Дикий Запад»). Да еще и великолепная пловчиха. Впрочем, тут скорее феномен техники вокалистов, называемой «контроль над дыханием». Она целых пять минут сидела под водой в стеклянном аквариуме. Страшно подумать, в каких преступных целях мог бы использоваться подобный дар.

Чтобы побольше узнать о преступнике, на которого я охочусь (будь то убийца, активно действующий в настоящее время, или примадонна в отставке), мне нужно пройтись по меблированным комнатам, где живет театральный люд.

Я забавляюсь, размышляя о том, какое обличье выбрал бы с целью обмануть этих мастеров иллюзии и какие «номера» исполнил бы на сцене варьете. В ходе расследований мне нечасто представляется столь разнообразная палитра масок. В самом деле, Уотсон, не знаю, как вы ухитряетесь писать захватывающие рассказы о моей весьма прозаической профессии. Ведь в основном она заключается в умении делать логические выводы.

Конечно, я мог бы переодеться метким стрелком. Правда, у меня нет длинных волос, которые, судя по всему, необходимы для этой роли в Америке, и нет времени их отращивать. К тому же я оставил все свое маскировочное снаряжение дома, у миссис Хадсон. Конечно, я мог бы написать пулями буквы «Б. Г. П.» – сокращение от «Бенджамин Гаррисон, президент» – на обоях моей здешней квартирной хозяйки, если бы понадобилось доказывать свое мастерство. Однако аббревиатура выглядела бы не так эффектно и изящно, как «V. R.», украшающая мою комнату на Бейкер-стрит.

У меня есть еще один фокус, который всегда вас изумляет, Уотсон: я могу согнуть кочергу. Но этого вряд ли достаточно, чтобы убедительно сыграть роль силача, хотя в меблированных комнатах подходящая кочерга найдется.

Восточное боевое искусство баритсу слишком изысканно для американцев, которые обожают кулачный бой.

Я мог бы также выступать как скрипач, но они требуются только в оркестре, а я хочу сделать сольный номер.

Ага, придумал! Я просто буду играть себя самого и воспользуюсь элементарными фокусами, которые приводят в восторг моего дорогого друга Уотсона. Я буду угадывать профессии, вместо того, чтобы читать мысли, как это делают менталисты. «Читающий язык тела, блистательный Шейлок… э-э… Шекспир».

Ха! Вот будет забавно – выдать себя за абсолютно честного обманщика!

Глава двадцать четвертая

План действий

Я решительно возражаю против ее привычки прибегать к беспочвенным заявлениям, которые наносят вред людям. Она делает это ради того, чтобы состряпать сенсационные истории, которые, по вашему мнению, нравятся читателям. Мне известно, что она шантажистка и обманщица.

Письмо в «Уорлд» о Нелли Блай от Эдварда Р. Фелпса, известного политика (1888)

– Нелл, возьмем за отправную точку нелепые выводы Пинк обо мне. Во-первых, что у меня, дескать, была мать. – Ирен с удовольствием расхаживала по гостиной, словно движение означало действие (впрочем, возможно, так оно и есть). – Во-вторых, что она была американкой.

– Возражаю, – сказала я, невольно подражая некоторым из оппонентов Годфри в зале суда. – Ее происхождение неясно, но я утверждаю, что она жила в Америке в то время, когда ты родилась. Было бы странно, если бы, родив тебя в другом месте, она совершила затем долгое утомительное путешествие через Атлантику только ради того, чтобы оставить тебя в сундуке возле Юнион-сквер.

Ирен улыбнулась заговорщицкой улыбкой. Ей нравилось, что я включилась в игру. Поиски ее матери должны были превратиться в развлечение, иначе от них разрывалось бы сердце.

– Итак, во-вторых, – примадонна перестала разгуливать по комнате, – она жила в Америке… скажем, на Восточном побережье? Мне говорили, что я родилась в Нью-Джерси, а это далековато от театральных сундуков, брошенных на Юнион-сквер.

– «Нью-Джерси» звучит весьма по-английски, и я этому от души рада. Знаешь, у нас есть остров Джерси. Там родилась Лилли Лэнгтри[48].

– Именно поэтому я никак не могла там родиться. Мы с Джерсийской Лилией – полные противоположности, поэтому ясно, что мы появились на свет на противоположных берегах.

Она говорила, как Красная Королева в «Алисе в Стране чудес»: несла полную чушь с абсолютной убежденностью. Я подхватила ее игру, и мне послышался отдаленный крик Казановы: «Голову с плеч долой!»

– В самом деле, – согласилась я, – Лэнгтри была любовницей короля. Ты отказалась ею стать. У Лэнгтри нет артистического таланта. У тебя их множество. Лэнгтри рекламирует мыло. Ты, можно сказать, рекламируешь наряды от Ворта. Вы определенно родились в совершенно разных местах.

– Определенно. На основании сей несравненной логики мы начнем поиски моей мифической матери здесь, в Нью-Йорке. А в качестве ключа для начала используем нелепый клочок письма, который был наклеен на сундук мадам Софи. Я полна решимости предъявить мисс Нелли Блай мою родительницу. Надеюсь, ею окажется самая неподходящая особа. Вообще-то можно специально все организовать. Уж я позабочусь, чтобы кандидатура была столь нелепой, что даже Пинк не осмелится что-нибудь напечатать.

Я захлопала в ладоши:

– Ты представишь неопровержимые доказательства…

– Полная чушь! Опровергнуть можно все что угодно, Нелл, если поднапрячься. Однако к тому времени, как я закончу, Пинк будет весьма сожалеть о своей экскурсии в мое прошлое и, надеюсь, не станет докучать своими приставаниями другим.

– Ты на нее действительно сердита, – заметила я, посерьезнев.

– Я сердита на мир желтой прессы, который не может оставить в покое даже несчастных жертв Потрошителя в Уайтчепеле и Париже. Прекрасно, что Пинк преуспела в журналистике, но излишнее рвение заставляет ее забывать о том, что каждое человеческое существо имеет право на частную жизнь. А поскольку я здесь – то есть мы здесь, – у нас есть прекрасная возможность преподать ей урок.

– Но ты же не думаешь на самом деле, что «дорогая дочь Ирен», о которой говорится в письме, – это ты?

– Я? Вне всякого сомнения, Нелл, я стала плодом аморальной связи какой-нибудь хористки и жуира – горластым младенцем, который и мертвого поднял бы из могилы. Надо реально смотреть на вещи.

– И именно поэтому ты так не похожа на других артисток, для которых роль любовницы в жизни важнее сценических партий?

Ирен вздохнула:

– Не знаю, Нелл. Я только знаю, что мне ненавистна мысль продавать себя – и даже часть себя, то есть свое прошлое.

– Тогда ты более благородного происхождения, чем большинство женщин в наши дни, – твердо заявила я.

Она улыбнулась мне печально и нежно, чуть ли не материнской улыбкой:

– Ты прошла долгий путь, и тебя теперь не смущает проза жизни. Правда, не уверена, Нелл, что рада этому. То последнее испытание…

– Зато меня не ослепишь внешним блеском, – поспешно перебила я. Теперь нам приходилось от многого защищать друг друга. – И мне бы хотелось справляться с прозой жизни не хуже Нелли Блай.

– Ты имеешь в виду Пинк.

– Я имею в виду Нелли Блай, которая тайком проникает в сумасшедшие дома, потогонные фабрики и бордели – и все якобы для общего блага. Уж лучше бы сейчас она изображала проститутку, вместо того чтобы докучать тебе своими фантазиями! Что ею движет?

Ирен уселась в кресло и вынула портсигар.

– Ты задала ключевой вопрос. Во-первых, она очень любопытна. Во-вторых, сострадает угнетенным.

– Но мы же с тобой не угнетенные!

– И она любит приводить в движение антагонистические силы. Натравливать одну часть общества на другую. Рабочих – на хозяев трущоб, беззащитных женщин – на соблазнителей. Отсюда и ее богатый материал, Нелл. Она стремится изменить мир и положение женщины в нем.

– Это плохо?

– Не обязательно. Но порой ее методы беспощадны.

Ирен вдруг напомнила мне шекспировскую Порцию, выступающую на суде в защиту купца Антонио. Странно, что никто не додумался сделать оперу из «Венецианского купца». Ирен стала бы великолепной Порцией. Впрочем, надеюсь, мистеру Шерлоку Холмсу не придет в голову такая идея и он не уговорит сэра Артура Салливана и мистера Уайльда написать подобную оперу.

– Все слишком серьезно. – Примадонна погасила спичку и задумчиво затянулась сигаретой. – Намереваясь вовлечь меня в поиски прошлого, Пинк втянула нас в грязное дело о серийных убийствах. Хотя мои воспоминания о ранних годах смутны, я питаю очень глубокие чувства к Софи и Саламандре. И к Тиму. Я их знала, пусть и была тогда совсем маленькой, и теперь начинаю вспоминать все больше. Пинк права: что-то из моего прошлого действительно губит этих людей. Итак, делая вид, что мы ищем мою мать, можно проследить нить, связывающую ужасную гибель двух сестер. Мне кажется, тут приложил руку человек, испытывающий ненависть к их профессии. Близняшек убили с помощью их собственных иллюзий, их фокусов. За этим стоит некто дьявольски хитрый и притом совершенно сумасшедший.

Меня пробрала дрожь.

– Моя дорогая Нелл! – Ирен была окутана дымом, как призрак отца Гамлета. – Может быть, это уж слишком для тебя после Парижа, Праги и Трансильвании?

– Ничего подобного. Я горю желанием положить конец американскому сумасшествию. Ведь мы с таким великолепным результатом сражались с безумием в Париже, Праге и Трансильвании.

Подруга скептически взглянула на меня, что весьма мне польстило. Прежде никто не принимал меня всерьез настолько, чтобы заподозрить в бахвальстве.

– Я лишь надеюсь, что Шерлок Холмс не обратит внимания на призывы мисс Пинк, – добавила она, откинувшись на спинку кресла. И выдохнула облако дыма, как раздраженный дракон.

– О, весьма сомневаюсь, – сказала я (хотя на самом деле так не считала). Когда дело касается мистера Шерлока Холмса, никто не может быть скептичнее, чем я. Этого господина хлебом не корми (и даже кокаином) – только дай поохотиться на хитрых безумцев.

Глава двадцать пятая

Разные роли

Весь мир – театр.

В нем женщины, мужчины – все актеры.

Уильям Шекспир. Как вам это понравится[49]

Как только моя подруга Ирен Адлер Нортон приняла решение заняться расследованием дела (пусть и собственного!), она ушла в него с головой, как настоящая примадонна – в оперную партию.

Многие ошибочно считают исполнителей оперы просто актерами. На самом деле почти все одаренные вокалисты, которые выступают на сцене, вовсе не так просты.

Однажды Ирен объяснила мне, что певец – это живой инструмент. Игра на любом инструменте требует эмоций, а также техники и музыкальности, но актерское мастерство там ни к чему. Сама она была и актрисой, и певицей.

Новая камерная опера о женах Генриха Восьмого была написана специально для нее, и поэтому Ирен с таким энтузиазмом отнеслась к этому проекту. А вот у меня по той же причине идея не вызывала энтузиазма: ведь ее задумал Шерлок Холмс! Вспомнив объяснения Ирен о различии между певцом и актером, я задумалась о том, кто же этот господин: детектив-актер или актер-детектив? Так же, как Ирен, он менял свой облик, переодевался, вживался в роли разных людей.

Несомненно, это природное защитное свойство, как у хамелеона. Оно позволяло обоим проникать в такие слои общества, куда бы их иначе не допустили. Например, я видела, как Ирен изображала пьяную старуху, а мистер Холмс – романтического воздыхателя. Стояло ли за их перевоплощением стремление актера идеально сыграть роль другого человека? Или маскировка лишь требовалась для работы детектива?

А вот я всегда оставалась только собой. Я не актриса и не детектив, и мне бы не удалось никого одурачить. Правда, за последние месяцы, кажется, я начала немного меняться.

Наверное, моя роль заключается в том, чтобы фиксировать события, восхищаться или делать выговор – в зависимости от обстоятельств. Я по-прежнему гувернантка, хотя теперь мои подопечные – взрослые. И я становлюсь ненадежным наблюдателем, даже если единственная роль, которую я играю, – это я сама.

Хватит! Только Казанова мог бы разобраться в подобных размышлениях, и то потому, что у него ни капли здравого смысла!

Итак, на следующий день я играла роль идеального секретаря в тесном жилище Финеаса Ламара, Чудо-профессора.

– Рина? – воскликнул этот полный пожилой субъект, когда мы с Ирен без предупреждения постучались в дверь его меблированных комнат.

В районе, окружающем Юнион-сквер, театры и мюзик-холлы перемежаются с домами, где сдаются комнаты. В одном из подобных зданий и жил Чудо-профессор.

Он застыл, словно ожидая от нас театральной реплики.

– Моя дорогая Мерлинда, – добавил он, назвав Ирен одним из ее сценических имен. – Я никогда не забываю лица.

– И остальное тоже, коли на то пошло, – пошутила бывшая русалка.

Ламар сделал жест, приглашая нас войти, а я мельком подумала, что и впрямь сильно изменилась: уже не краснею, посещая жилище незнакомого мужчины. Во всяком случае, не больше, чем поднимаясь по ступенькам омнибуса.

– Боже мой, ты стала взрослой женщиной! Неужели я так стар? – жалобно произнес профессор.

Я изучала хозяина дома. У этого высокого мужчины с объемистым брюшком было умное лицо. Правда, постоянно поднятые брови, широко открытые глаза и слегка извиняющаяся улыбка придавали ему простоватый вид.

Ирен рассказывала мне, что он знает больше любого человека в мире. Каждый вечер он демонстрировал свою необыкновенную ученость в разных варьете Нью-Йорка. По словам Ирен, профессор также был ее единственным учителем.

– Я слышал, – сказал он, садясь и аккуратно расправляя полы пиджака, – что ты покинула нас ради Европы.

– Я пела в оперных театрах за границей, – скромно ответила Ирен. – Это моя страсть.

С видом ученого, читающего с кафедры лекцию, Ламар поднял палец:

– Вынужден возразить, моя дорогая. Пение всегда было твоей страстью. Ты чудесно пела с трех лет. Но только когда тобой занялся маэстро, стало ясно: ты одарена таким голосом, что тебе будут кричать «браво» коронованные особы Европы. Но о чем же я думаю! Две красивые леди пришли ко мне в гости, а я их ничем не угостил! Могу я предложить вам печенье?

Я окинула взглядом опрятную, но убогую комнату, в которой пахло затхлостью, и решила, что скорее уж стану есть в ресторане (огромная уступка с моей стороны).

– Благодарю вас, нет, – отказалась Ирен, с присущим ей тактом быстро оценив ситуацию. – Я совершаю сентиментальное путешествие по местам моей юности.

– Странно, – сказал Чудо-профессор, забавно нахмурившись. – В детстве ты никогда не была сентиментальной. Не понимаю, с какой стати тебе меняться.

– А какой я была? – спросила Ирен столь небрежным тоном, что я поняла: ответ на этот вопрос очень важен для нее. – Признаюсь, я смутно помню свои ранние годы. Кажется, я росла без матери.

Она произнесла слова «росла без матери» с такой интонацией, что мне стало ясно: тут есть какой-то непонятный мне контекст.

Ламар сразу же понял, что она имеет в виду:

– Да, так и есть, моя дорогая девочка, и вот почему мы все взяли тебя под свое крылышко. Уж не знаю, насколько подходили наши «крылышки» для столь юного и не по годам развитого создания, как ты. Софи и Саламандра придумывали для тебя номера, поскольку требовались деньги на твое содержание, а все мы в те дни зарабатывали мало. К счастью, ты была послушным ребенком, к тому же наделенным разнообразными талантами. На самом деле, порой именно ты содержала нас!

– Я никому не принадлежала? Никто не платил за мое воспитание?

– Ты с самого начала была независимой малышкой. И, следует добавить, нашей общей любимицей. В театральном мире люди одиноки, за исключением счастливых пар, которые выступают вместе. Но мы были одной большой семьей, и за тобой всегда находилось кому присмотреть.

– Но как я оказалась среди вас? Кто-то наверняка заявлял на меня права?

Чудо-профессор перевел взгляд на пуговицы своего пиджака.

– Ты знаешь, что костюм, в котором я выступаю, весит сорок фунтов? И что в нем шестьдесят карманов, набитых пятнадцатью тысячами записочек с информацией? Я собственноручно составил их и могу мгновенно достать любую, чтобы ответить на вопросы, заданные публикой. Я ходячая энциклопедия и знаю все, о чем могут спросить зрители. Но для тебя у меня нет ответа. Спроси у близняшек.

– Они умерли. Софи и Саламандры нет в живых, как и заклинательницы змей Абиссинии.

– Умирают лишь сценические номера, Рина.

– Эти номера кончились убийством, – возразила Ирен.

– Печально. Но разве столь уж важно, как именно мы погибаем? Мы старые солдаты и даем свое последнее представление, когда Костлявая призывает нас.

– Боюсь, что эти смерти имеют какое-то отношение ко мне, к моему детству. К тому периоду, когда я выступала вместе с вами.

– Но кто же мог тебя вычислить, мой маленький хамелеон, когда прошло столько лет? Более двух десятилетий! Ты сменила с полдюжины сценических имен, прежде чем тобой занялся маэстро.

– Маэстро? Кем он был?

– Ты не помнишь? – удивился хозяин.

Ирен коснулась полей своей экстравагантной шляпы рукой, затянутой в перчатку.

– Нет. – Казалось, ее встревожило собственное признание. – Почему я так много забыла о своем детстве?

– Ты слишком быстро выросла. – Чудо-профессор пожевал бледную губу. – Я не одобрял, что тебя отдали в учение этому человеку, но женщины настаивали. Это твой шанс выступать на законных основаниях, заявили они. Как будто все мы незаконные!

– Но я таковой и была, вне всякого сомнения. Плод греха, на который никто не желал предъявлять права.

– Я не обращал на подобную ерунду внимания. Пусть о таких вещах беспокоятся женщины. Кстати, была одна…

– Кто?

– Одна… женщина, которая приходила к тебе. Всегда в черном. Вдова? Теперь, когда я ней вспомнил, мне кажется, что она проявляла к тебе интерес.

– И только она?

– Нет, моя дорогая. Ты была прелестна! Все женщины из публики окружали тебя, воркуя, как голубки на крыше или на этих проклятых телеграфных столбах, которых теперь полно на улицах. Конечно, в пору твоего детства не было никаких проводов над головой. Мы заботились о твоей безопасности, не сомневайся. Тебя все обожали.

– Но кто отдал меня вам?

Старик покачал головой:

– Я знаю все, не так ли? Но вот этого я не знаю. Думаю, мне было все равно. – Он улыбнулся своей наивно-мудрой улыбкой. – Ты была даром небесным, к тому же талантливым.

Ирен откинулась на спинку стула, и на лице ее появилось какое-то странное выражение.

– Быть может, именно поэтому я так мало помню.

– Это ты-то не помнишь? Да не было такой мелодии или танцевального па, которое ты не повторила бы в точности с первого же раза!

Лицо примадонны стало печальным.

– Я и сегодня помню обрывки песен. Но, кажется, забыла важные вещи: «почему», «зачем» и даже «кто».

– Гм-м. Не знаю, что посоветовать тому, кто страдает забывчивостью. – И вдруг водянистые голубые глаза Ламара загорелись. – Ага! Малютка Вильгельмина! Она была твоей ровесницей. Ты часто фигурировала в одной афише с ней и ее сестрой-близнецом Уинифред – до того, как серьезно занялась вокалом. Тебе нужно повидаться с Вильгельминой. Ее-то ты помнишь?

Ирен отрицательно покачала головой, не в силах ответить от смущения.

– А я помню, – вмешалась я в разговор. Подруга с изумленным видом повернулась ко мне. – Я заметила эти имена на каких-то афишах, которые мы недавно видели. Там была нарисована молодая женщина с осиной талией, в трико телесного цвета. Полагаю, именно телесного цвета, хотя рисунок, конечно, был черно-белый.

Ирен снова повернулась к Чудо-профессору:

– Она все еще выступает?

– Боже, конечно нет! Случилась какая-то заварушка еще до того, как ты ушла со сцены. Что-то такое, о чем мужчины не знают, а женщины молчат. Но я слышал недавно, что она подцепила очень богатого муженька. Старый Гилфойл, сделавший состояние на товарных вагонах. Теперь живет на углу Пятой авеню и Пятьдесят второй улицы, как все магнаты, которые ринулись строить особняки в городе. Наверное, она тебя вспомнит, если ты к ней наведаешься. А поскольку вы с ней ровесницы, возможно, подскажет и те вещи, которые я забыл.

– Вильгельмина, а не Уинифред? – уточнила Ирен.

– Да. Теперь она называет себя Миной. Ты же всегда была хорошей актрисой, так что тебе не составит труда притвориться, будто ты хорошо ее помнишь.

– Действительно, – с готовностью подтвердила примадонна. – Особенно если она носит трико телесного цвета.

Ирен как-то непривычно притихла, когда мы возвращались пешком в гостиницу. Я сделала замечание насчет ее молчаливости, но она лишь кивнула.

И только когда показался знакомый фасад отеля «Астор», она заговорила:

– Я роюсь в своей памяти, Нелл, и это все равно что бродить впотьмах по чужому чердаку. Там темно, и в углах затаились какие-то неведомые тени. Я помню свою жизнь в Англии, но ранние годы выпали.

– Когда ты перешла в приличный театр, тебе, естественно, захотелось забыть свои выступления в водевиле.

– Ах, вот как! Теперь ты признаешь существование «приличных театров». А когда мы познакомились, ты была другого мнения, – поддела меня подруга.

– Я только теперь увидела, что такое действительно неприличный театр! По сравнению с варьете оперетты Гилберта и Салливана – верх респектабельности. Меня вовсе не удивляет, что ты забыла немыслимых персонажей, которые окружали тебя все детство и юность. И я не могу себе представить, чтобы мать, достойная так называться, обрекла свое дитя на подобную жизнь.

– И тем не менее я оттуда выбралась… Какой я была, Нелл, когда мы познакомились?

– О, потрясающей! На редкость наблюдательная и стремительная. Модница, защитница угнетенных, милосердная и прекрасно образованная. Я приняла тебя за знатную леди, хотя ты была не богаче меня, а шикарные туалеты сшила сама из обрезков материалов с блошиного рынка.

– Но как же я могла подражать светским леди, если выросла в таком вульгарном окружении?

– Не знаю, Ирен. Наверное, благодаря врожденной интеллигентности. А переезд в Лондон придал твоим манерам блеск.

– Понятно. Значит, я всем обязана Англии.

– Может быть, я тоже оказала какое-то небольшое влияние на тебя за все эти годы.

– А я – на тебя! – парировала она. Глаза Ирен сверкали, как янтарные сережки у нее в ушах. – Это, несомненно, пригодится, когда мы расфуфыримся и нанесем визит миссис Хейвуд Гилфойл. Той, что прежде выступала в Новом театре на Четырнадцатой улице, а ныне обосновалась на Пятой авеню. – Она взяла меня под руку, когда швейцар в ливрее широко распахнул перед нами двери отеля.

– Расфуфыримся? – повторила я слабым голосом. Вряд ли это слово обозначает нечто интеллигентное.

– Это американизм, дорогая Нелл, который означает «нарядиться, чтобы произвести впечатление». Боюсь, тебе придется услышать еще много местных словечек.

«Расфуфыриться». Боюсь, Ирен права.

Глава двадцать шестая

Мой дом – моя крепость

На первом этаже – большой зал с зеркалами, стены которого облицованы мрамором; три огромные столовые… гостиные и приемные… На втором этаже также имеются гостиные… На четвертом этаже – комнаты для слуг, с мебелью из красного дерева и брюссельским ковром на полу; здесь также размещена картинная галерея. На пятом этаже – великолепная бильярдная, танцевальный зал с картинами на стенах и роялем. Из окон открывается прекрасный вид на Пятую авеню.

Джеймс Маккейб. Свет и тени Нью-Йорка (1872)

За время нашей долгой дружбы с Ирен Адлер я побывала, порой без приглашения, в таких местах, которые вряд ли ожидает увидеть дочь скромного священника. Например, в загородном особняке Ротшильдов под Парижем и в Пражском замке. А еще – в парижской гостиной Сары Бернар, в которой негде было повернуться из-за мебели и безделушек. К тому же там было опасно, поскольку повсюду шныряли дикие кошки и змеи.

Но, несмотря на весь свой опыт, я не в силах описать новые особняки на Пятой авеню в Нью-Йорке. Они высятся, как скалы в Мессинском проливе, где обитали Сцилла и Харибда, из-за которых погибли многие моряки Древней Греции.

Некоторые из домов с классическими фронтонами и фасадами, облицованными мрамором, скорее походили на музеи или другие общественные здания, нежели на частные резиденции. Среди них затесались скромные «старые» постройки с облицовкой из коричневого известняка, возведенные двадцать, тридцать или сорок лет назад. Да у нас в Шропшире сараи для овец гораздо древнее, и тем не менее никто не совершает паломничество, чтобы их увидеть! А мы сейчас, можно сказать, совершали паломничество.

Ирен настояла на том, чтобы мы вышли пораньше: ей хотелось поймать один из редко встречающихся в Нью-Йорке кэбов. Думаю, она считала неуклюжие экипажи неподходящим транспортом для визита к бывшей коллеге, теперь принадлежавшей к высшему свету Нью-Йорка. (Тоже мне «высший свет»! – презрительно фыркнула я про себя. Сплошные нувориши!) Ничего удивительного, что женщина с сомнительным прошлым теперь живет в особняке на пересечении Пятой авеню и 52-й улицы.

Я не сомневалась, что здание, перед которым мы остановились, стоило уйму денег, однако оно смахивало на тюрьму, так как было квадратным. Пять этажей возвышались над деревьями и более скромными двухэтажными домами сплошной горой темного камня. За огромными окнами, закругленными кверху, виднелись роскошные портьеры.

На плоской крыше торчало такое количество дымоходных труб, похожих на цилиндры для великанов, как будто здесь была фабрика. Единственным украшением служили каменные шпили, несколько скрадывающие унылое впечатление от строгой архитектуры.

Мы в растерянности смотрели на особняк, напомнивший мне мрачную школу, в которой училась Джейн Эйр. В окошке у нас над головой показалось лицо кэбмена. Ирен вручила ему несколько монет.

– Вызывает страх, не так ли, леди? – вступил в беседу возница. – Его построила самая грешная женщина в Нью-Йорке. Но она давно скончалась, получив по заслугам. Правда, ходят слухи, что сюда и сегодня захаживают через боковую дверь загадочные дамочки под вуалью. В этом доме было совершено убийство, – добавил он с ухмылкой.

– Тут попадаются призраки? – спросила я испуганно, хотя прекрасно понимала, что кэбмену просто хочется нагнать страху на приезжих.

– Тем лучше, – заявила Ирен, захлопнув дверцу в крыше кэба, чтобы я больше не слышала никаких страшных историй. – Мы как раз и гонимся за призраками моего прошлого. Я была бы рада расспросить парочку привидений, но вряд ли они нам встретятся.

Примадонна поправила кремовые перчатки. Из кэба на тротуар нам помог выйти ливрейный лакей.

Ирен, которая превосходно умела выдержать светский тон, когда ей того хотелось, благосклонно кивнула привратнику, не глядя на него.

– Ах! – пробормотала она, окинув взглядом импозантный фасад. – Немного напоминает мне Монте-Карло – только камень здесь не светлый, а… коричневый.

«А еще, – подумала я ехидно, – Монте-Карло солнечный средиземноморский город зеленых пальм и белых дворцов, тогда как Нью-Йорк – метрополия мышиного и коричневого цветов, с чахлыми деревьями и нахальными козами, совершающими набеги в пригородах!»

– Я вчера послала телеграмму миссис Гилфойл. Она меня ждет. – С этими словами Ирен раскрыла свой великолепный портсигар, на крышке которого при ярком дневном свете сверкнули бриллианты, и извлекла изящную визитную карточку. Надпись была сделана прекрасным почерком на плотной бумаге кремового цвета, но почему-то на французском языке!

Я наблюдала, как лакей почтительно взглянул на синий эмалевый портсигар с гордым инициалом «И» из бриллиантов, затем озадаченно покосился на французскую надпись.

– Сюда, пожалуйста, мадам Адлер Нортон. Мэм, – добавил он, поклонившись мне, и повел нас к входным дверям по широкой длинной лестнице, которая сделала бы честь и собору.

Мы прошли через роскошный холл, облицованный мрамором, и попали в гостиную, которая своим величием скорее напоминала королевскую усыпальницу. Там нас оставили ждать.

Ирен и я уселись в кресла, обитые черным атласом. При этом у нас была возможность любоваться своими бесчисленными отражениями в зеркалах в позолоченных рамах.

Я мысленно благословила месье Ворта, знаменитого французского кутюрье английского происхождения, за то, что он сделал Ирен лицом своего модного дома. Благодаря их договоренности ее гардероб изобиловал последними творениями швейного искусства, которые она могла надеть несколько раз и вернуть. Красота и элегантность Ирен делали ее ходячей рекламой бесценных произведений модельера.

Сегодня на ней была черная кружевная туника без рукавов, туго перехваченная в талии. Через кружево просвечивало бледно-голубое платье. Черная соломенная шляпа была выбрана примадонной по той причине, что она подходила к любому из четырех платьев, которые Ирен взяла с собой в это путешествие.

Меня уговорили надеть одно из шелковых платьев, которые подруга позволила себе заказать для меня в Лондоне без моего ведома. Оно вряд ли могло конкурировать с туалетами от Ворта, но было новым и модным. Ирен намекнула, что дамы в Нью-Йорке с ума сходят по одежде из Лондона и Парижа.

– Я рада, что мы разоделись в пух и прах, – призналась я шепотом, который повторило эхо, гулявшее в огромном зале. – У меня такое чувство, словно я на экскурсии в гробнице Наполеона!

– Больше никаких трупов, Нелл, пожалуйста, – прошептала Ирен.

– А что это за визитная карточка? Ты никогда не пользовалась такими в Париже.

– Это импровизация, Нелл. Нельзя же нанести визит такой высокопоставленной особе, как миссис Гилфойл, не соблюдая церемониал.

– Очень впечатляет, но я сомневаюсь, что она читает по-французски! Что же там написано?

– Мое имя и фраза: «Les six femmes d’Henri VIII»[50].

Я надолго задумалась, переводя три ключевых слова.

– Ирен! Ты заказала карточки для камерной оперы, навязанной этим мерзким детективом! Когда же ты успела? Ведь у тебя не было времени перед нашим отъездом из Парижа.

– Я вручила лакею образец, который написала собственноручно на пароходе по пути сюда. Там было много свободного времени.

– Должна признаться, что я поражена! Написать таким каллиграфическим почерком карточку во время кошмарной качки! Где ты этому научилась?

Она пожала плечами:

– Наверное, когда выступала в шоу на сценах Нью-Джерси и Нью-Йорка. Теперь я припоминаю, что там была одна женщина, которая умела делать надписи, держа перья одновременно в пальцах рук и ног, а также во рту.

– Господи! Но ведь тогда ей приходилось появляться на сцене босиком!

– Так и было. Я отчетливо помню длинные палочки, к которым были прикреплены перья. Они торчали у нее между пальцами рук и ног, как тростинки.

– Есть хоть что-нибудь, чего люди не делали на сцене?

– Ничего, что они не делали за кулисами.

– Мадам.

Человек в вечернем костюме (иными словами, дворецкий) поклонился нам, появившись в дверях. Поднявшись, мы последовали за ним вверх по лестнице, более величественной, чем в Парижской опере, – а это о многом говорит тому, кто побывал в этом лучшем театральном здании мира.

Когда лестница на первом этаже разделилась перед статуей эпохи Ренессанса, мы повернули направо и оказались в коридоре, устланном роскошным ковром. Он был такой широкий, что здесь свободно могли скакать «Лихие конники»[51].

Наконец нас провели в гостиную. В кресле сидела женщина нашего возраста, тоже в туалете от Ворта. Просто ужасно, что я научилась так хорошо разбираться в модных тряпках!

Хозяйка поднялась и, шурша юбками, сделала ровно три шага.

– Мадам Нортон? – обратилась она ко мне, в результате чего я по крайней мере двадцать секунд не могла вымолвить ни слова. Между тем она перевела взгляд на Ирен. – Не знаю вашего имени, но вы мне кого-то смутно напоминаете.

– Мы были соученицами, – ответила Ирен.

Гладкое белое чело, обрамленное рыжими волосами, слегка затуманилось.

– В самом деле? – сказала хозяйка. – Увы, у меня ужасная память на имена и лица. Все мои друзья и родные в курсе, но… э-э… давним знакомым я могу показаться невежливой.

Нам так еще и не предложили сесть.

Ирен скользнула по пушистому ковру и без приглашения уселась в кресло эпохи Людовика XIV, покрытое гобеленом.

– Дело в том, – непринужденно продолжила она, расправляя складки шикарного платья от Ворта, – что мы были соученицами в школе юных канатаходцев, шпагоглотателей и разных диковинных уродцев.

– А вы из Франции? – осведомилась миссис Гилфойл, снова взглянув на меня. Она томно растягивала слова, как это принято в высшем свете, но в ее выговоре было что-то от торговки рыбой.

– Из Парижа, – уточнила Ирен. – Мою подругу, мисс Хаксли, и меня вызвала в Штаты наша предприимчивая знакомая – корреспонентка Нелли Блай.

Черты нашей хозяйки снова затуманились. Если имя «Ирен Адлер» и было забыто, то псевдоним «Нелли Блай» заставил миссис Гилфойл напрячься.

– Нелли Блай! Такое вульгарное имя, к тому же ненастоящее. Она одна из этих девчонок, которые охотятся за сенсациями и вечно выставляют напоказ уродливые стороны жизни.

– Вот именно. Поэтому она нас сюда и вызвала. В настоящее время она исследует закулисье, где выросли мы с вами. Вы, конечно, знаете Рину-балерину и Мерлинду-русалку? А я, кажется, припоминаю сестер-близнецов, вместе с которыми выступала на сцене. Их звали Вильгельмина и Уинифред.

Миссис Гилфойл повернулась к нам спиной и направилась к дверям со всей скоростью, которую позволяли ей развить тяжелые юбки.

– Струсила и удирает, – прошептала мне Ирен, подражая гнусавому выговору американцев. – Ай-яй-яй!

Женщина захлопнула двери своими белыми ручками, затем повернулась и прислонилась к ним спиной. Вероятно, она не хотела, чтобы в комнату кто-нибудь зашел, или не желала выпускать нас. Мы оказались пленницами в огромном, уродливом, темном доме, который, как дорогая шкатулка для драгоценностей, была обит изнутри роскошными тканями. Шкатулка для драгоценностей или гроб. Призраки, снова пришло мне в голову.

– Теперь меня зовут просто Мина, – произнесла хозяйка недружелюбным тоном. – Кто вы, мадам, и чего желаете?

– Я именно та, чье имя указано на визитной карточке: Ирен Адлер Нортон. Признаюсь, я не очень хорошо вас помню, но ведь мы обе сильно изменились с тех давних пор. Мне известно из авторитетного источника, что мы вместе выступали в разных театрах. Наши имена стоят рядом на афишах.

– И теперь, когда вы узнали, что я удачно вышла замуж, вы намерены шантажировать меня прошлым?

Последовала пауза. Ирен лукаво приложила палец к подбородку театральным жестом. Раньше я не замечала у нее ничего подобного.

– О, – пропела она сладким голоском, – такое не пришло мне в голову. Пожалуй, я могла бы заняться шантажом, не правда ли?

– Теперь я вас вспомнила. – Миссис Гилфойл оторвалась от двери и вернулась к нам величавой поступью, напомнившей мне гепарда Сары Бернар. За ней волочился шлейф из тафты и парчи, как шикарный хвост. – Вы та мастерица на все руки, чье имя всегда стояло в афише под моим.

Ирен подняла бровь. Мы обе просматривали коллекцию афиш. Сценические псевдонимы моей подруги неизменно фигурировали над именем мисс Вильгельмины Германн.

Однако Ирен не собиралась дискутировать на эту тему – ей важнее было получить информацию.

– Пожалуй, – согласилась она с обезоруживающей скромностью, – теперь я тоже вспомнила. Но я многое забыла и занимаюсь сейчас поисками утраченного. У вас есть… дети? – В последнюю фразу Ирен вложила слишком много чувств.

– Нет. – Миссис Гилфойл застыла на месте, словно пронзенная пулей. – Нет… пока еще.

Примадонна, которая всегда сразу же замечала собственную оплошность, поспешно продолжила:

– О моя дорогая, у меня тоже. Пока что. И у мисс Хаксли – хотя тут как раз нет ничего удивительного. Во всяком случае, я достигла того возраста (признаюсь, мне за тридцать, и такому юному созданию, как вы, меня не понять), когда мне безумно захотелось найти свою мать.

Миссис Гилфойл, несмотря на грубую лесть Ирен относительно ее возраста, бледнела все больше на протяжении этой прочувствованной речи. Моя подруга, превосходная актриса, искусно играла на чувствах хозяйки. Надо сказать, даже я снова вспомнила покойную матушку, и на глаза у меня навернулись слезы. Однако все, что говорила Ирен, каждая искусная пауза, сделанная ею, лишь усугубляли ситуацию.

Хотя я всегда доверяла безошибочному театральному чутью примадонны, в данном случае мне очень хотелось вмешаться и исправить положение.

– Миссис Гилфойл! – Я заговорила впервые и поэтому приковала к себе внимание не хуже Сары Бернар. Того, кто говорит последним, слушают в первую очередь! – Миссис Гилфойл, простите нас за вторжение и поверьте, что мы ни в коем случае не хотели причинить вам неудобство. Однако моя дорогая подруга внезапно осознала, что она сирота, которую шторм швыряет из стороны в сторону на груди океана жизни. Теперь она испытывает запоздалое желание узнать что-нибудь о женщине, которая ее родила. Прошло много лет, и имеется очень мало фактов. Вы что-нибудь помните из того времени, которое и вы, и она желали бы забыть… вернее, должны забыть? Ведь теперь у вас обеих респектабельная жизнь. Моя дорогая Ирен – известная оперная дива на континенте.

Тут я запнулась и умолкла, так как из-за последней фразы глаза нашей хозяйки снова сверкнули. Увы, я тоже совершила промах.

– Взываю к лучшему в вас, – поспешно продолжила я. – Есть ли какие-нибудь сведения о матери Ирен, которыми вы могли бы поделиться? Наверняка что-то было, какой-то намек…

– Нет. – Миссис Гилфойл снова направилась к нам величественной походкой. Своей мрачной решимостью она напомнила мне Божественную Сару, которая вот-вот примет яд перед огнями рампы. – Мне жаль. Я ничем не могу помочь. Не могу. Я даже не могу стать матерью сама…

В последней фразе, вырвавшейся у нее, звучали безутешное горе и душевная боль.

Миссис Гилфойл упала в кресло.

Я снова подумала о Бернар. Может быть, этой французской актрисе так рукоплескали, потому что она умела затронуть сокровенные чувства. Она покоряла своей игрой богатых и могущественных женщин, которым было отказано в радостях материнства.

Ирен никогда не упоминала об их с Годфри надеждах стать родителями. Впрочем, они не так давно поженились и, возможно, не хотели, чтобы их друг от друга что-либо отвлекало. Кроме всяких тайн. А еще кроме меня. Впрочем, не исключено, что я тоже являлась для них тайной. И для себя самой.

Ирен подождала, потом заговорила с такой мягкостью, словно пела колыбельную:

– Ваша мать еще жива?

– Нет, – безжизненным голосом ответила женщина. – Как и вас, меня бросили… передали в руки того, кто готов был принять.

– И вы не знали никого – возможно, какую-нибудь женщину, – кто интересовался бы мною?

– Вами интересовались все! – выпалила миссис Гилфойл, и ее лицо исказилось от сильных эмоций. – Зачем вам нужна мать? Или ребенок? Но мне он необходим. Здесь и сейчас. – Со вздохом она опустила лицо на белую ладонь. – Была какая-то женщина, – медленно произнесла она, – которая приходила нас повидать, когда мы были совсем маленькими. Она была в черном, как вдова. Приезжала в экипаже, запряженном четырьмя белыми лошадьми. Вы полагаете, это была наша пропавшая мать? И что мы были… сестрами?

От ее зловещего тона и монотонного голоса у меня забегали мурашки по коже. Я почувствовала печаль, более глубокую, чем Атлантический океан. Меня носило по его волнам, как одинокую чайку. А еще в голосе миссис Гилфойл мне почудилась насмешка.

Ирен ответила еще мягче:

– Нет. В жизни все сложнее. И у вас же была сестра-близнец. Чего еще можно желать? Женщина в черном, вдова. Я непременно буду ее искать. И если я случайно что-нибудь узнаю о вашем происхождении…

– Забудьте! – Миссис Гилфойл выпрямилась, вцепившись в ручки кресла, и стряхнула с себя печаль. Так стряхивают паука, внезапно обнаруженного на юбке. Ее руки с побелевшими костяшками казались на ярком гобелене прохладными и твердыми, как алебастр. – Забудьте обо мне. Послушайтесь моего совета, оставьте ваше прошлое. Никогда больше не приходите сюда.

Наконец она поднялась и покинула комнату, оставив двери широко открытыми – как окна, когда выпускают птиц из клетки.

Ирен взяла меня под руку:

– Итак, теперь ясно: имеется нечто такое, что стоит узнать. Пошли. Давай покинем эту величественную теплицу. На розе, живущей здесь, черная гниль, и я не хочу заразиться. Напомни мне никогда не завидовать ничьему богатству и положению.

– Ты никогда и не завидовала, – возразила я, в то время как она увлекла меня вниз по шикарной лестнице.

Подруга тащила меня по ступенькам, как фея-крестная – Золушку, прочь от бала и прекрасного принца. Я не могла противиться желанию оглянуться… на что?

– А еще напомни мне, чтобы я не забывала собственный совет, – пробормотала она, когда мы прошмыгнули мимо дворецкого и лакея на многолюдную улицу Нью-Йорка. – Ах! – глубоко вдохнула Ирен запах конского навоза. – Наконец-то свежий воздух!

Глава двадцать седьмая

Маленькая удача

Дюймовочка, милая крошка,

Пой, Дюймовочка, пляши…

Детская песня

Мы вернулись к Чудо-профессору, ходячей энциклопедии, который продолжал утверждать, что знает все.

– Я всегда готов приветствовать красивых леди, – галантно сказал он, – но я не помню ни имени женщины в черном, ни того, кем она была. Конечно, в театре полно мелодраматических особ, и мы, ветераны, научились не обращать внимания на их эксцентричность. Думаю, только женщина заметила бы подобную посетительницу, а поскольку и Софи, и Саламандры нет в живых… Они были тебе вместо матери, маленькая Ирен. А как внезапно ты покинула сцену ради занятий с маэстро! Мы не могли себе представить, как ты сводишь концы с концами, посвятив себя занятиям вокалом. Правда, вскоре мы узнали, что ты уехала за границу.

Ирен помолчала с минуту.

– В то время, помнится, я работала у Пинкертона. Тогда еще был жив его основатель, и он был обеими руками за женское отделение в своем агентстве. Такая работа меня устраивала, потому что между заданиями оставалось много времени на уроки вокала.

Финеас Ламар подмигнул:

– Наверное, тебе подходила работа детектива: ведь ты была умна, как лисичка. И превосходная разносторонняя актриса. Но кто же из тех, кто еще играет на подмостках и был в то время старше тебя (и поэтому должен больше помнить о твоем прошлом), заметил бы ту таинственную женщину в прошлом? Уверяю тебя, что эта бедная «королева Виктория» в трауре обычно не вызывала любопытства в театре. Ведь там было на кого посмотреть: шпагоглотатели и канатоходцы, всякого рода экзотика. Дай-ка подумать. – Поднявшись со своего глубокого кресла, он подошел к бюро и вынул оттуда кипу афиш. – Ах, эти старые времена! Надеюсь, афиши помогут освежить память всемирно известного менталиста. Пропавшие матери не были моей специализацией на сцене.

Он послюнявил палец, как будто собираясь проверить направление ветра, и начал просматривать пожелтевшие афиши:

– Гм-м. Мадам Десото. Нет. Слишком старая. Ага, Мазепа с Манхэттена. Нет, она была наездницей, а те, кто работает с животными, редко замечают людей. Но у нее была такая прекрасная фигура… Жаль, что она каждый день пригибалась к лошадиной шее. А Крошка Долли Дойли в то время была слишком юной, чтобы что-нибудь заметить, особенно тихую даму в черном. Тогда многие носили траур. Когда ты родилась?

– Говорят, в пятьдесят восьмом.

– А к шестьдесят второму ты уже выступала. Как раз в разгар гражданской войны, не так ли? Хотя в Нью-Йорке жизнь продолжалась, многие матери потеряли сына или мужа из-за этого кровавого конфликта на Юге. Я помню сплошной черный цвет в те жестокие годы. Только теперь его стало меньше: эти несчастные женщины сходят в могилу вслед за своими мужчинами.

– Финеас! – с укоризной произнесла Ирен. – Мы пришли сюда не ради урока истории и рассказов о войне. Если бы я стала вести поиски среди женщин, потерявших сыновей и мужей в гражданскую войну, то поседела бы и сама надела черное, как мать Уистлера[52].

Он пожал плечами и продолжил листать афиши.

Я задумалась о гражданской войне в Америке, о которой, конечно, слышала. Однако я понятия не имела о связанном с ней явлении: женщинах в черном, которые прожили в трауре более двух десятилетий и начали уходить только сейчас. Меня поразила мысль, что матерям, воспитавшим детей, грозит опасность их пережить. Наверное, это самая печальная вещь на свете.

Не могла ли та дама в трауре быть одной из этих несчастных, которые потеряли ребенка из-за болезни, или войны, или какого-то несчастного случая, и навещали детей из театральной труппы, у которых не было родителей?

Такая женщина не обязательно была матерью кого-то из малышей. Она просто пыталась таким образом заглушить тоску по умершему ребенку.

– Ах! – Чудо-профессор расплылся в глуповатой улыбке, размахивая какой-то афишей. – Дюймовочка. Ну конечно! Она ушла со сцены, но память у нее, как у слонов! Почти как у меня. И она живет неподалеку отсюда.

Он записал адрес на клочке бумаги – ими была завалена вся комната. Мне подумалось, что его мысли похожи на эти обрывки бумаги, благодаря чему он способен помнить столько пустяков и разрозненных сведений.

– Дюймовочка. – Ирен изучала фигурку маленького сказочного создания в балетной пачке. – Я ее помню!

Мне было понятно ее ликование. Тогда как у меня полно воспоминаний о моих ранних годах в Шропшире, Ирен оказалась каким-то странным образом лишенной подробностей своего детства.

Я привыкла смотреть на подругу как на чудо. Вероятно, так же смотрели на Шерлока Холмса в его окружении. Та Ирен, которую я знала, уверенно чувствовала себя в Лондоне и Париже. Я не сомневалась, что она могла бы стать украшением оперной сцены, если бы всякие мелочные короли и обстоятельства не были против нее. Она обладала непревзойденным голосом и прекрасно владела собой. Когда я перестала перед ней робеть, то начала восхищаться. Я доверяла ей, как никому на свете.

Теперь, когда я прибыла на родину Ирен, меня изумило, как при неясном происхождении и эксцентричных ранних годах ей удалось стать такой великолепной женщиной.

Что-то не так, чувствовала я, и неведомые матери тут ни при чем. А быть может, я упускаю из виду что-то очень важное? И это не в первый раз. Но при всех своих недостатках я, по крайней мере, отличаюсь преданностью.

И вот Ирен снова оказалась на пороге персонажа из своего прошлого. Мы стояли у двери дома, где в меблированных комнатах проживала Дюймовочка.

Палец подруги замер на дверном звонке. Она ни за что не призналась бы, что колеблется. Ирен никогда не колебалась. Это было ее величайшим достоинством и величайшим недостатком.

Я так расхрабрилась, что нажала ее пальцем на звонок.

Она взглянула на меня в изумлении: ведь я почти никогда не проявляла инициативу. По крайней мере, до Трансильвании.

– Не время изображать робкую школьницу, – пояснила я.

– Дело в том, Нелл, что сейчас я ее вспомнила и опасаюсь того, что мы обнаружим. Она была карлицей. Все восторгались ею, когда она была ребенком и юной девушкой. Теперь ей, должно быть, за сорок. Судя по тому, что сказал – и не сказал – Чудо-профессор, она неважно себя чувствует. Мне страшно увидеть, что с ней стало.

– Но нельзя же теперь остановиться.

– Почему бы и нет?

– Потому что она услышала звонок. Ты же не собираешься поступить, как жестокий ребенок, которые нажимает на кнопку звонка и убегает?

– Нет! Конечно нет! Жребий брошен.

– Откуда же тебе известны слова, сказанные, когда Цезарь перешел Рубикон? Ведь, судя по твоей биографии, у тебя нет образования?

– Чудо-профессор! Он же ходячая энциклопедия и знает все. Возможно, голова моя просто набита разрозненными фактами, как его сценический костюм, только и всего.

– Вздор! Ты же перехитрила Шерлока Холмса, короля Богемии и Джека Потрошителя. – Я перевела дух. – Ирен, я знаю, что ты на чужой почве, хотя когда-то она была для тебя родной. Но тушеваться нельзя. Мы расследуем загадку, и так уж вышло, что это твое прошлое. Ты не должна воспринимать тайну как нечто личное.

В ответ она засмеялась:

– Только посмотри на меня! Я волнуюсь, как школьница, совсем уж нелепо. Ведь из моей биографии очевидно, что я никогда не ходила в школу!

– Ошибаешься, – возразила я тоном строгой гувернантки. – Познакомившись с твоими бывшими коллегами, я увидела, что тебя окружали самые удивительные и эксцентричные мудрецы. Один Чудо-профессор стоит, по крайней мере, четырнадцати оксфордских донов.

– Нелл! Ты же так не думаешь, – возразила она со смешком.

Но я никогда в жизни не была более искренней.

– А вот и думаю. Познакомившись с Шерлоком Холмсом, я поняла, что жажда знаний дает гораздо лучшие результаты, нежели скучные школьные учебники. Конечно, прекрасно, если человек способен цитировать огромное количество древних греков и римлян. Тут не только снобизм, но и мудрость. Однако если мудрые изречения не применимы к чему-то практическому в современной жизни, все они ни к чему.

Примадонна не нашлась, что ответить, и безмолвно взирала на меня, когда дверь сама по себе открылась.

Казалось, она распахнулась благодаря какому-то механизму.

Мы стояли, остолбенев, и вряд ли служили хорошей рекламой как для классического, так и для бессистемного образования.

– Что это за парочка граждан Бробдингнега[53] спорит у меня на пороге? – произнес писклявый голосок где-то на уровне наших коленей.

Мы посмотрели вниз. Крошечная женщина в домашнем платье ждала ответа.

– Мадам Дюймовочка? – спросила Ирен.

– Никакая не мадам и больше не Дюймовочка, – ответила она тонким, но грубоватым голосом. – Что вам нужно?

– Нам нужны вы, – ответила Ирен. – Чудо-профессор…

– Что на сей раз замышляет этот старый мошенник?

– Он не показался мне мошенником, – вставила я.

– Все мы мошенники. Я не Дюймовочка, а Феба Каммингс, карлица. А кто вы?

– Ирен Адлер, оперная певица, – так же прямо ответила моя подруга.

– Пенелопа Хаксли… – Я замялась. – Можно сказать, никто.

– Я бывшая оперная певица, – поспешно уточнила Ирен. – А мисс Хаксли – бывшая гувернантка и машинистка.

– Что касается меня, – сказала Феба Дюймовочка Каммингс, – то я бывший диковинный уродец. И поскольку это так, мне любопытно, почему две столь изысканные леди с блестящим прошлым решили нанести мне визит.

– Разумеется, чтобы узнать о вашем блестящем прошлом, – пояснила Ирен и добавила: – И о моем. Я – бывшая Рина-балерина, Мерлинда-русалка и прочие перевоплощения.

– А мисс Хаксли?

– У меня не было никаких перевоплощений, – скромно ответила я. – Я осиротевшая дочь священника и прежде работала у тех, кто готов был меня нанять. Увы, таких нашлось немного.

– Англичанка? – спросила Феба у Ирен.

– Боюсь, что так.

– О, я люблю хорошее воспитание. Настоящая леди. Итак, входите, дамы. Правда, у меня нет чая, но я могу предложить вам лимонад. Значит, Рина? У меня начинает всплывать какая-то картинка. В моей памяти много таких картинок. Я просто живой альбом. Подумываю написать мемуары.

Феба заковыляла на коротких ножках по ковру из рекламных проспектов, устилавшему пол в холле, направляясь к своим комнатам. Напрягшись, она открыла дверь сама, отвергнув попытку Ирен помочь ей.

Мы вошли в кукольный дом, обставленный детской мебелью. Афиши в рамках и картины висели на уровне моей талии.

Я чувствовала себя Алисой в Стране чудес – после того как она съела гриб и стала очень большой.

– Присаживайтесь, – предложила Феба со злорадным блеском в глазах.

Я уселась в крошечное кресло, обтянутое гобеленом, а Ирен – на миниатюрный диван. Колени у нас оказались у самого подбородка.

Феба опустилась в маленькую качалку, пыхтя от усилий, как всадник в шоу Буффало Билла «Дикий Запад», укрощающий норовистую лошадь, которая встала на дыбы.

Я прикусила губу. Уж если Феба так мучается, то я как-нибудь перетерплю, что коленные чашечки у меня чуть не стукаются о зубы.

– Сначала побеседуем, – резко произнесла карлица. – А потом я решу, заслуживаете ли вы лимонада.

Как я поняла, она имела в виду, что роль гостеприимной хозяйки будет стоить ей усилий. Я и сама еще не знала, «заслуживаем» ли мы лимонад.

– Вы меня помните? – мягко спросила Ирен.

Феба насупилась, и это указывало на то, что она роется в памяти и вместе с тем негодует, что ей приходится напрягаться.

– Хорошенькая леди, – сказала она в конце концов и покачала головой.

– Помните ли вы меня ребенком? – уточнила Ирен.

Феба смотрела на нее долго и пристально.

– Что за ребенок?

– Рина-балерина.

– О, как же ты выросла! Вот почему я сразу тебя не узнала. Когда-то мы были одного роста, ты и я.

– Но я была маленькой девочкой, – сказала Ирен, намекая, что наша хозяйка старше.

– Да, маленькой. Меня принимали за ребенка, пока мне не стукнуло двадцать. Такое долгое детство! И вдруг оно закончилось. Я «выросла», хотя не стала выше ни на дюйм. И все потеряли ко мне интерес. Я была просто… уродцем. Карлицей. И никто не собирался мне за это платить.

– Все мы были уродцами, – заметила примадонна.

Феба долго на нее смотрела, чтобы удостовериться в искренности гостьи. И по-видимому, решила, что нам можно доверять.

– Да, все мы были уродцами. Вы хотите лимонада?

– Если это не доставит лишних хлопот, – сказала Ирен. И осталась сидеть, когда Феба слезла с качалки и направилась вперевалку в соседнюю комнату.

Я начала подниматься со своего кресла, но подруга сделала отрицательный жест, и я снова уселась в немыслимо неудобной позе.

К тому времени, когда вернулась Феба со стаканом лимонада в каждой руке, у меня болела спина, а затекшие ноги покалывало.

Я сжала в руке стакан, поставив его себе на коленку; Ирен поступила так же.

Феба снова с большим трудом уселась в качалку.

– Спасибо, – поблагодарила примадонна, непринужденно отпив из своего стакана.

– В это время года в городе бывает жарко, – заметила Феба, взяв с крошечного столика свой стакан лимонада, который наполнила раньше. – Так что же я могу для вас сделать, леди? Помимо того, что обслужила вас?

Это резкое замечание вызвало у Ирен легкую улыбку.

– Ты можешь сделать очень многое. Нам посоветовал сюда прийти Финеас Ламар, Чудо-профессор, потому что я мало что помню о своих ранних годах.

– Ты выросла, – жалобно произнесла Феба. – Когда-то мы были одинаковыми, только я была старше. Гораздо старше, но это не было заметно. Я привыкла, что меня хвалят за то, что я крошечная и умная. Теперь я просто крошечная и старая. Любой может переехать меня на улице и даже не заметить.

– У мира имеется много предлогов, – заметила Ирен, – чтобы игнорировать разных людей. Кое-кто из тех, кто знает меня нынешнюю, высмеяли бы меня прежнюю.

– И кто же ты?

Примадонна задумалась над вопросом, потом подняла голову и улыбнулась:

– Я все еще артистка, хотя мне больше не платят за выступления. И я все еще учусь. Ведь мы обе многому научились у своих коллег. Я тайна для самой себя.

– А твоя подруга – кто она?

Ирен повернулась ко мне, и я оробела. Что же она скажет обо мне, если так смиренно судит о себе? (Слово «смирение» никогда не ассоциировалось у меня с Ирен. Но сама я испытывала какое-то извращенное удовлетворение, так как собственная биография заставляла меня быть смиренной.)

– Нелл гордится тем, что предсказуема, но ее сила в том, что она умеет удивить. Полагаю, в этом и твоя сила.

– Гм-м.

Феба по-прежнему выглядела угрюмой, но выдавила улыбку, переводя взгляд с меня на Ирен.

– Я должна бы тебя ненавидеть, – обратилась она к примадонне. – Ты высокая и красивая, а ведь мы когда-то танцевали вдвоем. Ты одеваешься, как леди из списка четырехсот гостей миссис Астор[54], а сейчас скрючилась в моем кресле. У тебя есть подруга, а у меня нет…

– Теперь есть, – возразила Ирен голосом, звенящим, как натянутая струна. – Я утратила свое прошлое и прибыла сюда, чтобы вновь обрести и его, и былых друзей. Здесь что-то не так. Я не могу вспомнить то, что должна бы.

Феба бросила взгляд на меня, и ее глаза цвета обсидиана тревожно сузились.

– Все так, – хрипло произнесла она. – За исключением того, что тебя продали совсем юной этому проклятому маэстро.

Глава двадцать восьмая

Феи-крестные

Пусть ты малышка, Дюймовочка,

Сердце твое велико!

Детская песня

– Не стоит так охать, мисс Хаксли, я всегда высказываюсь без обиняков, – обратилась ко мне Феба. – Ни к чему рисовать фиалки, чтобы приукрасить правду, словно это уродливая треснувшая ваза.

Она перевела взгляд на побелевшее лицо Ирен, на которую слово «продали» произвело такое же сильное впечатление, как на меня.

– Разумеется, те артисты, которые лгут самим себе и друг другу, – продолжала Феба своим резким голосом, – считали, что это хорошо. Они были бы шокированы моим мнением. А я считала, что это ничуть не лучше того, что происходит с мисс Вильгельминой. Она с пятнадцати лет удирала, чтобы пофлиртовать с любым мужчиной, который желал взглянуть на ее подвязки.

– Вильгельмина? – повторила Ирена в крайнем изумлении.

Я хорошо ее знала и никогда прежде не видела, чтобы она до такой степени утратила равновесие.

– Мы только что повидали Мину – перед тем, как прийти сюда, – сообщила подруга. Она ухватилась за тему, далекую от того, что произошло с ней самой.

Феба разразилась издевательским смехом:

– Мина? Вот как ее теперь зовут! Я слышала, она вышла замуж за того, чье положение гораздо выше нашего. Да, между поцелуем и обручальным кольцом большая дистанция, но Вильгельмина ее преодолела. – Она подалась в сторону Ирен. – Разве ты не помнишь все это шушуканье насчет того, что она такая хрупкая и у нее чахотка? Дескать, поэтому она пропускает столько представлений! Какая там чахотка! Все дело было в спиртном и в мужчинах, которые угощали ее выпивкой.

– Я полагаю, – слабым голосом заметила я, – что подобные печальные истории иногда случаются в театре.

– В театре, мисс? Я ничего не знаю о театрах. Все мы были артистами вульгарного варьете. Диковинные уродцы и вундеркинды. Как бы мне хотелось, чтобы рядом со мной в детстве была такая фея-крестная, как вы!

Карлица так сильно наклонилась, что чуть не опрокинулась вместе с креслом-качалкой, но затем с трудом выпрямилась. Мне хотелось отодвинуться от нее подальше. Меня отталкивала не внешность Фебы, а ее чудовищное несчастье. Она напомнила мне Румпельштильцхена[55] из сказки – озлобленного старика, которому нравилось лишать юных девушек последней капли надежды.

– Феи-крестные. – Ирен выхватила из нашей беседы одно слово. – Я выросла среди них, – с мечтательным видом продолжила она. Голос ее звучал как виолончель, тихо и нежно.

Кроткий ответ гасит гнев. А еще он завораживает. Примадонна мастерски умела разрядить обстановку.

Напряженные черты лица Фебы слегка разгладились.

– Ты была чаровницей, солнечным лучиком. Не то что эта распутница Вильгельмина… И все же, хотя она с малых лет была эгоисткой, я бы не пожелала ей той участи, которая ее постигла. Я думала, ты этого избежала. – Феба сурово посмотрела на Ирен, но при этом ее глаза как-то подозрительно заблестели. – Но тогда все были за то, чтобы ты училась вокалу у того маэстро. Он даже не был одним из нас – уж слишком хорош! А потом ты покинула подмостки, а когда приходила нас навестить, тебя было не узнать. Да и ты едва нас узнавала. И в один прекрасный день ты больше не вернулась. А потом мы услышали, что ты уехала в Европу. Не сказав никому ни слова. Шагнула наверх и забыла нас, как Вильгельмина. Правда, у тебя был иной путь, чем у нее: ты ушла с маэстро и никогда уже не была прежней.

– Сколько мне было лет, когда это случилось?

– Ты была не такой юной, как Вильгельмина. Впрочем, она уже родилась старой и очень рано узнала, где находится лесенка, по которой можно выбраться из сточной канавы. И все-таки пару раз она дорого заплатила за то, что выбрала не ту ступеньку. Очень дорого. У тебя есть дети?

Феба так резко сменила тему, что это удивило даже невозмутимую Ирен.

– Нет… пока что.

– Возраст уже не тот?

– Возможно. – Подруга с трудом взяла себя в руки. Разговор коснулся того, что она никогда не позволяла обсуждать на публике: ее личной жизни. – Но это мое дело и моего мужа.

– Подцепила муженька, не правда ли? Богатого и с положением?

– Доброго и порядочного. И это он подцепил меня.

Феба вдруг перевела взгляд на меня. Маленькие обсидиановые глазки буравили мое лицо.

– Вы выглядите респектабельной женщиной.

– Я действительно респектабельна! Мой отец был священником.

– Священники… У нас их тут не так уж много. Сойдет и проповедник. Итак, вы согласны с тем, что у мисс Рины порядочный супруг и достойная репутация?

– Годфри, ее муж… в высшей степени порядочен. Более того, он настоящий принц, мудрый и добрый. А еще он блестящий адвокат и…

Маленькая женщина отмахнулась своей короткой ручкой. Жест был настолько детским, что мне захотелось обнять Фебу, чтобы умерить ее гнев.

– Священники и адвокаты. Я мало что о них знаю. Однако ваша подруга одета так, что ей было бы не стыдно предстать перед королевой. Надеюсь, она приобрела свои наряды честным путем.

– Абсолютно честным! – горячо заверила я. – Лично меня не особенно интересуют материальные вещи, но Ирен – оперная певица, и ей позволительно иметь дорогостоящие причуды. Тем более что она способна заработать на них, не жертвуя честностью и честью.

– Гм-м! – раздраженно произнесла Феба. По-видимому, ее не убедили мои доводы.

– Я работаю, – вмешалась в разговор Ирен, – сыщицей в агентстве Пинкертона.

Вот тебе и честность! Что за вопиющая ложь?! И это после того, как я ее так пламенно защищала!

– Моя дорогая Дюймовочка, – сказала подруга, и меня резануло упоминание сценического имени хозяйки, – я очень тронута, что ты беспокоишься о моей морали! Но позволь заверить тебя, что в Париже, Лондоне и, возможно, в Нью-Йорке меня знают как немыслимо респектабельную леди. Я сделала почетную карьеру оперной певицы. И каково бы ни было твое мнение насчет того, что я покинула подмостки варьете ради занятий вокалом с маэстро, результаты в высшей степени респектабельны.

– Это правда? – спросила меня карлица. Тон у нее был властным, как у овдовевшей королевы.

– Конечно. Я бы никогда не связалась с demi-mondaine[56].

– Еще одна непонятная профессия, вроде священников и адвокатов?

– Нет, ничего подобного! – в ужасе возразила я. – Это французское слово, означающее женщину, репутация которой скомпрометирована. С Ирен такого не случалось. Я могу в этом поклясться.

– Не так уж много на свете женщин, которые не были бы скомпрометированы.

В комнате воцарилось молчание. За прошедшие годы я побывала вместе с Ирен во многих местах, которые мне не следовало посещать. Но эти меблированные комнаты в Нью-Йорке дались, пожалуй, тяжелее всего. С улицы слабо доносился шум, словно кричали чайки, – а в качалке сидела карлица, требовавшая ответов, как строгий судья.

– Благодарю тебя, Нелл, – сухо вымолвила Ирен, – но я в состоянии сама защитить свою репутацию. Однако меня весьма заинтересовала репутация Мины. Я смутно ее помню. Но ты, Феба, была старше нас, поэтому лучше знаешь, что с ней произошло. Тогда старшие предпочитали скрывать от меня некоторые вещи. Наверное, поэтому я меньше помню о тех днях, нежели о своем раннем детстве.

– Так оно лучше, – пробормотала Феба, ерзая в качалке не как беспокойный ребенок, а как старая женщина, у которой постоянно что-то болит. – Твои первые годы, Рина, напоминали молочные реки с кисельными берегами. Ты была просто прелесть, когда танцевала в клетчатом чепчике в водевиле. Все души в тебе не чаяли. И не спрашивай меня, откуда ты появилась. Просто в один прекрасный день ты оказалась среди нас, вот и все.

– С кем я жила? Кто ухаживал за мной?

– Ты жила то тут, то там, и о тебе заботились все по очереди. Первый год ты спала в сундуке у Софи. Тебя сфотографировали в этой импровизированной колыбели и даже поместили снимок на афише. «Маленькая мисс Рина. Родилась в сундуке».

Одно время тебя хотели представлять в афише карлицей: ведь ты так рано для своего возраста начала петь и танцевать. Но я подняла шум. Уж раз мне светило будущее лишь в качестве диковинного уродца, то хотелось быть вне конкуренции. Единственной на афише. Ты должна была вырасти… и выросла.

– А Мина росла вместе со мной, в театре?

– Вместе с тобой? Господи, нет! Для Мины не существовало никаких «вместе»! Эта девчонка считала, что она пуп земли. Ей было наплевать даже на родную сестру, и собственная развязность не довела ее до добра. Но тебе я отдаю должное: ты никогда не попадала в беду. Как это раздражало Мину! Просто бесило! Ее лицо багровело, и она начинала колотить кулаками и ногами всякого, кто подвернется. – Феба захихикала с присвистом и сразу же закашлялась.

– Может быть, мы тебя утомляем? – предположила Ирен. Она не выносила кашель: он напоминал ей о тех временах, когда она вынуждена была беречь голос. – Мы можем зайти в другой день.

Она действительно встревожилась. Карлица согнулась пополам, и качалка под ней ходила ходуном.

Мы с Ирен поспешили на помощь и стали поить Фебу лимонадом и хлопать по спине. Вскоре она выпрямилась, утирая слезы, текущие по щекам и подбородку.

– Это из-за опилок, которыми посыпали сцену перед выступлением акробатов. Так на чем я остановилась? Ах да. Ты хотела знать, интересовался ли тобой кто-нибудь, когда ты была ребенком. – Она откинулась на спинку качалки, прикрыла распухший от слез глаз и со значительным видом сказала: – Конечно, интересовались, особенно когда ты уже чуть подросла. Но я сомневаюсь, что тебе хочется узнать про такого рода интерес.

Ирен нахмурилась, а хозяйка продолжила:

– Я видела очень многое, чего от меня никак не ожидали. Поскольку я карлица, считалось, что мне не хватает не только роста, но и мозгов. А еще меня легко не заметить. Из меня бы получился хороший детектив для агентства Пинкертона, – сказала она и вдруг усмехнулась Ирен. – О, сначала меня замечали, но, присмотревшись повнимательнее, притворялись, будто не видят. Им никогда не приходило в голову, что я-то их прекрасно вижу – и слышу.

– У тебя как будто была шапка-невидимка, – заметила Ирен.

– Вот именно! Ты всегда была сообразительной девочкой. И ты права насчет того, что у тебя была целая стайка фей-крестных – как у Спящей Красавицы в старой сказке. Когда Мина начинала беситься, они тебя защищали. Вот почему я не могла понять, почему они передали тебя маэстро.

Меня заинтриговала эта фраза – «передали маэстро», – но Ирен, казалось, меньше всего интересует эта часть истории.

То, что я считала самым важным, всегда казалось ей пустяком – и наоборот. Возможно, мы так хорошо ладили, потому что были слишком разными: споры теряли всякий смысл.

С другой стороны, Ирен часто проявляла безразличие к тому, что касалось лично ее. Казалось, она опасается открывать свои истинные эмоции. Может быть, дело в том, что она долго жила во враждебном окружении… Ведь в театральной среде зависть – самое обычное дело.

Никогда не забуду ту сопрано, которая подсыпала Ирен толченое стекло в баночку с румянами. Это было в «Ла Скала», где у подруги состоялся дебют в большой опере: она исполняла партию Золушки. Вместо того чтобы щеголять на сцене в драгоценностях, подаренных щедрым любовником (как делает большинство оперных див), Ирен уговорила своего бывшего американского клиента, мистера Тиффани, сыграть роль ее феи-крестной. Он одолжил ей потрясающую бриллиантовую перевязь, которую она приколола к корсажу. Не он ли тот маэстро, ключевая фигура ее прошлого и недавних убийств? О, вряд ли! Просто нелепые фантазии старой девы с буйным воображением.

У Ирен имелся еще один вопрос для нашей маленькой хозяйки.

– Возвращаясь к моим ранним годам… Была ли у меня фея-крестная не из театральной среды?

– Какая-нибудь миллионерша? Вот было бы славно! Но боюсь, что нет. К нам захаживали благотворительницы, и я помню одну из них. Она была в черном, что наводило меня на мысли о монахине. Эта женщина приходила, чтобы позаботиться о детях. Она питала к ним большую слабость. Хватала тебя и начинала укачивать, как младенца, хотя тебе было уже три года. Кажется, она тебе нравилась. Ты всегда дергала ее за ленты шляпки. У нее было красивое лицо, как у Мадонны. Глаза синие, как кобальт…

Ирен переглянулась со мной: снова та женщина в черном!

– А ты помнишь имя?

– Боже мой, нет! За кулисами не существует церемоний, и у всех сценические имена и прозвища. К тому же она была не из нашей среды, не из артистов. – Феба нахмурилась, сделавшись похожа на капризного ребенка. – Но я припоминаю… Ей нравилось брать тебя за руки и танцевать. Она вставала на носочки, как профессиональная балерина. А ножки у нее были изящные, маленькие, как у девочки.

Ирен слушала как завороженная.

Феба в задумчивости поднесла палец к губам. Она покачивала своей большой головой из стороны в сторону.

– Я мало думаю о прошлом. Не люблю вспоминать о тех днях. Надо сказать, я видела слишком много такого, чего не должен видеть ребенок моего возраста. – Она взглянула на Ирен. – Наша жизнь была веселой и трудной, интересной и печальной. Так же, как у женщин, оберегавших нас. Порой они не слишком хорошо оберегали самих себя. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Моя подруга кивнула с серьезным видом.

А вот я ничего не поняла! И мне не хотелось спрашивать. Не очень-то приятно выглядеть дурочкой! Или, что еще хуже, показаться наивной. Они начали говорить полунамеками, истинное значение которых приходилось расшифровывать. Я терпеть не могла, когда при мне изъяснялись завуалированными фразами. Правда, мне было ясно: затронуты темы настолько шокирующие, что о них можно говорить только иносказательно.

– Меня саму бросили в младенчестве, – горько бросила карлица.

У меня перехватило дыхание от этих слов. Феба мне улыбнулась:

– Простите, мисс Хаксли. Я вижу, что, несмотря на суровый вид, у вас доброе сердце. Когда я родилась, одного взгляда было довольно, чтобы понять, что я калека.

– Вы не калека! – горячо возразила я. – Вы даже обходитесь без палочки при ходьбе.

– Никто не ожидал, что я выживу, – продолжила она спокойно. – Я не знала своих родителей – точнее, мать. Сомневаюсь, что у меня был отец, который захотел бы сочетаться священными узами брака. Возможно, моя мама тоже карлица.

– Что за мужчина мог так поступить с женщиной, обладающей физическим недостатком? – Моему возмущению не было предела.

Феба засмеялась, и это был невеселый смех.

– Самый обычный. Видимо, он полагал, что осчастливил ту, на кого ни один другой не обратит внимания. Я сама сталкивалась с подобным.

После этого я умолкла. Я видела в Париже, Праге и Трансильвании много такого, что подрывало веру, но у Нью-Йорка тоже нашлись свои сюрпризы.

Феба пристально посмотрела мне в глаза:

– Вы добрая душа, мисс Хаксли. Будь вы моей гувернанткой (а у меня ее никогда не было), все сложилось бы иначе. Но, увы, остается только сожалеть.

Карлица снова перевела взгляд на Ирен. Она смотрела на мою подругу, как на равную. Я не входила в их круг и не была посвящена в секреты, что меня раздражало. Меня считали наивной и не включали в разговор, и я всегда узнавала обо всем последней.

– Мы были обузой, – сказала она Ирен.

Две женщины, такие разные внешне, принялись шептаться, склонившись друг к другу, как цветы на клумбе. Феба понизила голос, и я разобрала только половину слов.

– Обузой, – шептала Феба с циничной интонацией. – Выход… все знали и никто не принимал… исчезла… одна женщина… снадобья… врач… продавец младенцев… спасительница… подпольный аборт.

Я никогда не слышала слово «аборт». Нужно будет спросить у Ирен, когда мы выйдем отсюда.

Выражение лица подруги было мрачным и напряженным. Раньше я ее видела такой лишь на сцене, когда она изображала убийцу. Но сейчас она не играла, и я ее просто не узнавала.

Глава двадцать девятая

Женщина в черном

Молодой человек, вы прижали к груди воплощенную чистоту, на которую, как вам кажется, сам Бог поставил свою печать… Но это не так. С помощью косметических средств почерк Природы подделан. У вас не медаль из благородного металла, только что отчеканенная, а разменная монета, которая прошла через сотни потных ладоней…

Джордж У. Диксон, редактор «Нью-Йорк полиантос» (1841)

– Рассказывай, – потребовала я.

Мы с Ирен вернулись в отель в молчании. В экипаже она курила одну сигарету за другой и продолжала курить и сейчас.

– Что?

– О чем говорила эта маленькая женщина. Кто была дама в черном, которая тебя навещала, баюкала и кружила в танце? Почему тебя и Фебу покинули в раннем детстве?

Ирен встряхнула головой, словно ей мешала вуаль. Она потушила сигарету в хрустальной пепельнице и задумчиво уставилась на пепел. Потом перевела взгляд на меня:

– Прости, Нелл. Я завожу тебя все дальше в мрачный омут. Мне так не хочется, чтобы ты разочаровалась.

– В чем?

– В этом мире. Во мне. В моем прошлом.

– Ирен, я никогда в тебе не разочаруюсь, каким бы ни было твое прошлое.

– Откуда тебе знать.

– Вот именно, ведь никто мне ничего не рассказывает! Если бы я раньше знала… некоторые вещи, которые знаю теперь, я бы никогда… мы с Квентином… Все было бы иначе. И я хочу…

– Ш-ш. – Ирен взяла меня за руки, как сиделка, успокаивающая пациента. – Пока рано говорить о своих желаниях. Ты слишком мало знаешь о жизни, чтобы понять, чего хочешь на самом деле. – Она ласково погладила мне руки. – Я расскажу тебе одну историю. Это не сказка с эльфами, пропавшими принцессами, добрыми старыми волшебниками и карликами…

– Но Чудо-профессор и Дюймовочка фигурируют в этой истории?

– Да, а еще русалки и танцующие дамы.

Я откинулась на спинку кресла, и Ирен отпустила мои руки.

– Я смутно себе представляю, с чего она начинается. Знаю только, что она про меня, поскольку именно я рассказываю эту историю. Феба была права. Мы с ней родились в результате беды: такое случилось с девушками, которые слишком рано стали матерями. Их дети были незаконнорожденными.

– Они не были замужем.

– Вот именно. Они рожали младенцев, не будучи замужем. И тут появлялась фея-крестная.

– И помогала Золушке попасть на бал?

– Эта фея-крестная помогла Золушке после окончания бала.

Я ловила каждое слово Ирен, делая вид, будто все понимаю.

– Каким образом?..

– Были жены принцев, отчаянно желавшие иметь детей.

– Как бедная королева Клотильда?

– Как бедная королева Клотильда. Но у них не получалось.

– Так бывает?

– Иногда. А у других женщин рождаются младенцы, которых они не хотят.

Я кивнула:

– Такое случалось даже в нашей деревне, но никто об этом не говорил. Во всяком случае, открыто.

Ирен пожала плечами:

– Итак, между замужними женщинами, которые хотят детей, и незамужними, у которых родились нежеланные малыши… стоит кто?

– Фея-крестная.

Подруга кивнула:

– Она превращает нежеланных младенцев в желанных.

– Нежеланных? Кто же может не хотеть такого чуда?

– Например, моя мать, – бесстрастно произнесла Ирен.

Я бы не смогла сказать такую вещь без эмоций. Моя мать умерла при родах. Конечно, она меня хотела. А если бы она знала цену? Тогда, наверное, отказалась бы. Ни один разумный человек не отдаст свою жизнь за младенца. Кроме матерей. Я совсем запуталась, и Ирен это видела.

– Рождение детей – очень сложный вопрос. Тут столько путаницы и боли, что невозможно судить. Как бы то ни было, нам с Фебой… подыскали другое место.

– Ты так говоришь, будто ребенок – все равно что слуга, подыскивающий себе место.

– Но даже самый желанный и любимый ребенок – в некотором роде слуга. Он зависит от желаний других людей, не так ли? А от младенца не зависит, кто будет его родителями и что они решат с ним делать.

– Не хочу это слышать. – Я крепко прижала ладони к ушам.

Ирен тянула меня за руки, и ее голос доносился до меня, как сквозь вату:

– Нет, хочешь, Нелл. Выслушай меня. Я должна принять свое прошлое.

– Так кем же была та женщина в черном? Феей-крестной?

– Возможно – в ее собственных глазах. Может быть, она позаботилась о том, чтобы подыскать нам с Фебой такое место, где мы могли бы обеспечить себе будущее.

– Она тебя любила?

– Как не могли любить наши матери.

– Кто она?

– Не знаю. Но я должна выяснить. Должна отыскать ее след, сколько бы времени это ни заняло. Возможно, мы еще долго пробудем на здешних берегах. Больше, чем ожидала ты и чем хотелось бы мне. Ты останешься со мной или вернешься к нам домой?

– К нам домой? Ты все еще чувствуешь себя здесь гостьей?

– Да.

– Как и я.

– Как и ты.

– Но ведь ты тоже вернешься домой, что бы тут ни обнаружилось?

Ирен со вздохом кивнула:

– Куда же я денусь? Там Годфри.

Я сделала глубокий вдох и высказала самое заветное:

– И Квентин.

Ирен протянула мне руку. Это было заключением договора.

Мы обменялись рукопожатием, готовые искать американские истоки ее прошлого. Ради этого нам пришлось отказаться от того, что было дорого сердцу.

– Если бы только я знала тебя, Нелл, когда была ребенком! – воскликнула Ирен.

«Если бы только я знала тебя, – подумалось мне, – когда была гувернанткой».

Глава тридцатая

Предательство в Нью-Джерси

Хотя Нелли Блай и не получила блестящего образования и ей порой не хватает культуры и воспитания, это женщина с мощным интеллектом, высокими целями и незапятнанной репутацией.

«Эпок мэгэзин» (1899)

На следующий день мы снова занялись охотой, причем весьма нудным способом.

Правда, к моему облегчению, мы больше не наносили визиты эксцентричным личностям, которые когда-то выступали в шоу вместе с Ирен. Однако не могу сказать, что получила удовольствие от общения с архивариусами.

Целых два дня мы с подругой корпели над записями о рождениях в Нью-Джерси и Нью-Йорке за период с 1857 по 1859 годы. В результате я приобрела стойкое отвращение к американским свидетельствам о рождении, написанным аккуратным каллиграфическим почерком.

Наконец архивная леди с пенсне на орлином носу и в сильно накрахмаленной блузке сжалилась над нами.

– Вы ищете ребенка, получившего при крещении имя Ирен Адлер, – обратилась она к нам. Это был скорее не вопрос, а утверждение.

– Да, – осторожно ответила примадонна. Она держала в тайне предмет наших поисков.

– Я не могла не заметить даты записей, которые вы просматриваете. Вы не первые спрашиваете эти тома. Ими интересовались совсем недавно.

– Не первые? Какое… совпадение. Быть может, мы зря стараемся. – Ирен лукаво улыбнулась. – Боже мой, а мы-то проделали такой долгий путь! Моя приятельница – из Парижа.

– Париж? – Леди взглянула на меня с сомнением – очевидно, я не была похожа на парижанку. – Боюсь, вы действительно зря ищете. Один джентльмен попросил меня показать эти самые записи всего несколько дней назад.

– Джентльмен? – насторожилась Ирен.

– Да.

– Что за джентльмен? – осведомилась примадонна обманчиво безмятежным тоном, который всегда ужасно действовал мне на нервы.

– Очень хорошо одет. Цилиндр, полосатые брюки, визитка. Не какая-нибудь там пиджачная пара, которую носят нынешние щеголи!

– Замечательно, – слабым голосом вставила я.

Леди кивнула мне:

– Вот именно! Я не потерплю фатов у своей стойки. Так вот, упомянутый джентльмен спрашивал о тех же самых годах и местностях. Я не могла не удивиться подобному совпадению. А также акценту.

– Акценту? – переспросила Ирен.

Женщина кивнула в мою сторону, словно уличая вора:

– Точно такой, как у нее. Иностранный.

Подруга повернулась и принялась изучать меня с большим интересом.

– Определенно иностранный! Значит, английский?

– Я не спрашивала. – Тон архивной дамы намекал, что и Ирен не следовало любопытничать. – Джентльмен явно не женат, и мне не хотелось, чтобы он превратно меня понял.

Про себя я подумала, что ей не стоит беспокоиться на этот счет. Впрочем, мне тоже, хоть я и моложе ее не на один десяток лет.

– Почему вы считаете, что он холост? – упрямо продолжила расспросы Ирен.

– На нем не было обручального кольца. Только часы с цепочкой, на которой болтался какой-то золотой брелок. И больше никаких украшений. Кстати, именно поэтому я поняла, что он англичанин. Помимо акцента – такого, как у нее.

Ирен снова с большим интересом оглядела меня, словно какую-то диковинку.

– Золотой брелок? – повторила она. – Тогда он, верно, из Калифорнии.

– Нет, то был не грубый золотой самородок, какие встречаются в тех местах. – Леди тихонько фыркнула. – Возможно, иностранная монета. Я не разглядела: неприлично рассматривать джентльмена.

Тут я была согласна.

– Может быть, английский соверен? – предположила Ирен.

– Или французское су, – надменно добавила я, с вызовом взглянув на даму в пенсне.

– Я не знаю, что это была за монета! И вообще не уверена, что это монета. Мне известно только одно: этот джентльмен интересовался теми же записями, которые попросили вы. Вы его знаете?

– Нет! – выпалила я.

– Нет, – сказала Ирен, пожав точеными плечиками. – Возможно, он знает нас.

– Он ничего не нашел.

– Откуда вам известно? – заинтересовалась примадонна.

– Он ушел.

В конечном итоге мы последовали примеру загадочного джентльмена.

– Гм-м. – Ирен впала в задумчивость, как только мы распрощались с услужливой дамой.

– Это же не может быть… тот господин!

– О, тут нет никаких сомнений! Интересно, он действительно ничего не нашел или просто позволил этой глупой женщине так думать?

– Это не он!

Ирен остановилась и взглянула на меня с удивлением:

– Почему?

– Он не похож на человека, способного легко пересекать океаны.

– Ты тоже не похожа, однако пересекла Атлантику.

– Мне было чудовищно плохо всю дорогу.

– Может быть, ему тоже, – предположила Ирен с улыбкой Чеширского кота. Затем она сурово нахмурилась. – Что же привело Шерлока Холмса в архивы Нового Света и заставило рыться в записях о рождении, прослеживая мою биографию?

Я прикусила язык. Ни за что на свете не открою я то, что известно только мне и доктору из Паддингтона с его литературными амбициями. Ах, зачем он так небрежно оставил предательскую рукопись на письменном столе! И теперь мы оба знаем: Шерлок Холмс безразличен к женщинам (должна признать, восхитительное свойство для мужчины) – ко всем, кроме одной. И эта женщина – Ирен.

Если он действительно питает тайную страсть к моей подруге, то не был бы сейчас в восторге, услышав, как она отзывается о его возможном приезде в Америку.

Мы вернулись в наш номер в отеле. Ирен сразу же зажгла сигарету и вынула свой маленький пистолет. Затем принялась расхаживать по комнате, выпуская колечки дыма и размахивая своим оружием, как веером.

– Меня сильно расстроило появление этого господина на нашем горизонте, Нелл, – объявила она. Можно подумать, что я не аплодировала ее реакции.

– Еще бы ты не была расстроена, – ответила я. В ту минуту я с большим аппетитом поглощала восхитительные булочки и сэндвичи с огурцом и пила чай, от которого подруга отказалась ради сигареты.

– Пинк намекала на его приезд, но она слишком нагло себя вела, и я ей не поверила. Но я не позволю, чтобы по моей территории расхаживали в грубых сапогах.

– Разумеется. Однако сомневаюсь, что мистер Холмс носит такие сапоги. Его отпечатки подошв будут едва приметными. И все же, если бы юная нахалка не обронила замечание относительно того господина, мы бы ни за что не догадались о его появлении.

– Вот именно! – Ирен резко повернулась ко мне. – Ты знаешь, почему он вдруг решил последовать ее приглашению?

– Э-э… Из-за барона фон Крафт-Эбинга?

Она застыла на месте.

– Барон фон Крафт-Эбинг… Ну конечно! Ты просто гений, Нелл!

– Вовсе нет, – пробормотала я с набитым ртом. – Но при чем здесь барон?

– Он послужил приманкой, с помощью которой она завлекла мистера Холмса. Серия необъяснимых смертей. Были ли еще какие-нибудь убийства, связанные со мной? Еще до того, как умерли медиум, мистер Бишоп и заклинательница змей? Мы никогда об этом не узнаем, если Пинк не соизволит рассказать. Итак, она заманила его сюда серийными убийствами. Кроме того, она воспользовалась его нездоровым интересом к моим делам. С какой стати этот господин вечно следует за мной по пятам?!

Я не стала указывать на то, что много раз Ирен невольно делала то же самое в отношении него. Слишком уж я радовалась тому, что сыщик так ее раздражает, и не хотела все испортить.

Тот, кто умеет ждать, получает всё.

Нет, пожалуй, не всё – или не всех, подумала я с такой душевной болью, что даже потеряла аппетит.

Глава тридцать первая

В поисках доказательств

Выражение его лица, манеры, даже душа, казалось, менялись при каждой новой роли, которую ему приходилось играть.

Доктор Джон Х. Уотсон (Артур Конан Дойл. Скандал в Богемии)

Из заметок Шерлока Холмса

Я гораздо меньше известен за пределами узкого криминального круга, нежели того заслуживает моя работа консультанта. Однако я ожидаю, что продолжающаяся публикация иллюстрированных рассказов Уотсона изменит положение дел. (Правда, на этих иллюстрациях я изображен усатым парижским жиголо, так что мои надежды могут оказаться преждевременными.)

И все же в будущем мне придется маскироваться еще больше прежнего. Это делает восхитительным мое наглое вторжение на американскую территорию.

Первым делом я отправился в «Мэйси»[57] на Бродвее и купил костюм из шотландки кричащей расцветки. Впрочем, цена была умеренной, а качество вполне сносным. Вообще-то чем более кричащий цвет, тем ниже цена, – что вполне соответствовало моей цели.

Затем я обошел меблированные комнаты вокруг театров на Юнион-сквер. Наконец мне удалось найти квартирную хозяйку, знавшую одного из старых артистов, которые значились в списке мисс Кокрейн-Блай. Она включила в перечень тех, кто фигурировал на афишах вместе с мадам Адлер Нортон в ее юные годы. (Что за несносная мода появилась у женщин – брать двойную фамилию! Великая скрипачка Вильгельмина Норман-Неруда даже не подозревает, что она наделала.)

Вскоре я уже был новым жильцом в меблированных комнатах на Четырнадцатой улице, и меня представили остальным за обедом. Здесь было так же чисто и опрятно, как у миссис Хадсон на Бейкер-стрит.

Однако что касается расписания трапез, то оно не шло ни в какое сравнение с высокими стандартами милой миссис Хадсон. Та всегда была готова импровизировать в неурочные часы, как того требует работа детектива.

Здесь же ровно в семь часов все жильцы должны были садиться за стол – или же оставаться голодными. Это в высшей степени соответствовало моим планам: я мог не сомневаться, что за столом будет присутствовать хотя бы один бывший коллега Рины-балерины, Крошки Фанни Фроули, меткого стрелка, или очаровательной Мерлинды-русалки. Должен признаться, американские сценические имена заслуживают отдельной монографии.

Обед был накрыт на длинном столе, вдоль которого размещалось восемь стульев и еще по одному – с торцов. В центре стола были блюда с разной снедью, и все обслуживали себя сами.

– Шекспир, не так ли? – переспросил какой-то мужчина, высокий и худой, как скелет, после того как меня представили присутствующим. – Шейлок Шекспир? Не слабо, как вы полагаете? – добавил он и, протянув через весь стол длинную руку, подхватил блюдо со свиными отбивными. – Но вы же, наверное, британец.

– У вас передо мной преимущество, сэр, – ответил я, имея в виду не только национальную принадлежность, но и длину рук.

– Я Билл Хирон, Человек-ходули.

– Рад познакомиться. Я решил попытать счастья по эту сторону Атлантики.

– Прекрасная идея, – вмешался в разговор осанистый пожилой джентльмен, который, естественно, сидел во главе стола. – Несколько лет назад вся страна говорила только о вашем Оскаре Уайльде. Правда, вы, по-видимому, не из тех, кто носит бархатные костюмы, – заметил он, бросив взгляд на мою яркую шотландку.

– Надеюсь, что моя работа стоит особняком.

– Как и у нас всех. Я Финеас Ламар, известный как Чудо-профессор, ходячая энциклопедия.

Эврика!

– А каково ваше амплуа, сэр? – осведомился он.

– Я специалист широкого профиля, – ответил я.

– Да нет, что у вас за номер?

– Номер? Ага, понятно. Вы имеете в виду способность, которая помогает мне зарабатывать на хлеб. Я читаю язык тела.

Чудо-профессор кивнул с умным видом.

– Превосходный вариант, несколько сродни моему. Правда, вам, наверное – как и тому, кто читает мысли, – нужен ассистент. А вот мне он не требуется.

– Вы никогда не подсаживаете в зал подставное лицо, профессор?

На простоватом лице пожилого джентльмена появилась мудрая улыбка.

– Если я работаю правильно, то половина публики – подставное лицо для второй половины. Причем никто из них этого не знает.

– Именно такова и моя цель, мистер Ламар, – ответил я с улыбкой.

Затем я присоединился к состязанию за столом, и мне удалось подцепить свиную отбивную, прежде чем ее сцапал Человек-ходули. Его длинное лицо сморщилось от удивления. Победа часто достается не тому, кто лучше оснащен, а тому, кто быстрее учится.

Женщина напротив, на которой было девическое платье при внешности и формах матроны, подмигнула мне.

Мне было вполне под силу пустить пыль в глаза в этой компании, если заблагорассудится.

– Я прибыл в вашу страну и в ваше общество, хорошо подготовившись, – заметил я. – Если изучить различные номера подобных шоу за долгие годы, можно заметить, что поразительное число артистов начинали свою карьеру детьми. Например, сестры Германн и Диксон, и – ах да! – еще номер Крошки Тима и Рины-балерины…

– Разве в Англии не делают нечто подобное? – поинтересовался Чудо-профессор.

Я понятия не имел, поскольку предпочитаю классическую музыку. К счастью, Ламар продолжал:

– Да, я хорошо помню их всех. Многие уже не выступают. Они выросли и стали неинтересны публике. Я слышал – и, возможно, вам это тоже известно, сэр, – что наша маленькая Рина сделала карьеру в Европе как певица.

– Англия – это не Европа, – ледяным тоном произнес я.

– А что же тогда? – возмутилась толстуха, сидевшая напротив меня.

– Остров, мадам, как Манхэттен.

– Но Манхэттен – это же Нью-Йорк, часть штата Нью-Йорк и поэтому часть Соединенных Штатов, – возразила она довольно агрессивно.

– Англия – тоже часть Британских островов, – пояснил я, – которые включают Шотландию, Ирландию и Уэльс. У нас нет ничего общего с Европой, кроме того, что, по несчастливой случайности, мы расположены слишком близко к ней. Это дорого нам обходилось на протяжении столетий.

Чудо-профессор издал смешок.

– Никогда не называй англичанина европейцем, дорогая Дейзи. Британцы такого не потерпят. Итак, мистер Шекспир, у вас на родине слышали об Ирен Адлер? Она покинула нас, когда выросла, и мне всегда хотелось узнать, как сложилась ее карьера.

По печальному тону Ламара я понял, что мадам Ирен начала покорять сердца в весьма раннем возрасте. У меня не хватило духу разочаровать старика:

– Как мне помнится, певица с таким именем появлялась в некоторых комических операх Гилберта и Салливана в лондонском театре «Савой». Редкая красота! Я имею в виду голос. А что случилось с ней дальше, не могу сказать. Однако я слышал, что она уехала из Англии на континент и сменила оперетту на большую оперу.

– Большая опера! Значит, маэстро не так уж плохо с ней обошелся. Когда я ее знал, она была маленьким скромным созданием. Не из тех, кто занимается саморекламой.

Казалось, он хотел что-то еще сказать, но передумал. Я заподозрил, что он видел Ирен недавно, но она не удовлетворила его любопытство насчет ее карьеры. С какой стати ей скрывать свои оперные триумфы в Милане, Варшаве и Праге? Ведь они так много значат для ее бывших коллег! Возможно, причина кроется в том, что в последние два года обстоятельства заставили умолкнуть великое дарование мадам Ирен, и эта тема слишком болезненна. По-видимому, эта женщина только кажется такой уверенной в себе. К сожалению, и я сыграл роль в ее преждевременной отставке.

– Булочки, мистер Шекспир. Пожалуйста, передайте их, – раздался голос Дейзи, в котором звучало раздражение. Вероятно, ей пришлось повторить свою просьбу.

– Извините меня, мисс Дейзи, – сказал я. – Как я понял, вы родились в Суссексе. Признаюсь, я задумался о том, как случилось, что столь привлекательная леди, отцом которой был английский лавочник и которая родилась в семье, питавшей слабость к музыке, очутилась на подмостках варьете Нью-Йорка.

– Ну и ну! – Она чуть не выронила корзинку с булочками. – Я утратила акцент тридцать… вернее, пятнадцать лет назад. Как вы догадались?

– Догадки здесь ни при чем. Ваш суссекский говор действительно исчез, оставив лишь слабый след в произношении буквы «р», которое значительно меняется в зависимости от области и диалекта. Звуки «р» и «л» особенно трудно даются иностранцам. Когда дети начинают говорить, им тоже нелегко преодолеть эту преграду. Я тщательно изучал подобные вещи, готовясь к своей артистической карьере.

– С ума сойти! – воскликнула мисс Дейзи, положив себе на тарелку две булочки. – Но как вы додумались до остального?

– Мозоли на ваших изящных пальчиках показывают, что вы с ранних лет играли на каком-то музыкальном инструменте. Отсюда я делаю вывод, что вас учили этому дома; следовательно, ваша семья питала слабость к музыке. Думаю, вы играли на английском рожке, но сейчас сменили его на флейту-пикколо. Это предположение основано не на внешних доказательствах, а на том, что рожок, в отличие от пикколо, вряд ли популярен в американском варьете. У меня не было возможности взглянуть на ваши ступни (не сомневаюсь, я много потерял), но подозреваю, что вы также танцуете и чрезвычайно легки на ногу.

Я не стал добавлять, что нынешние габариты моей собеседницы делают танец еще более забавным для публики. (Уотсон, вы неправы, когда утверждаете, будто я равнодушен к женскому полу!)

– Вы были старшей из восьми детей и второй матерью своим братьям и сестрам, – продолжил я. – Вам не было еще и двадцати лет, когда вы покинули Англию, чтобы попытать счастья здесь. И добились успеха.

– Восемь детей… Но как же вы?..

– Я, конечно, заметил красивый браслет, когда вы протянули руку за булочками. На нем семь брелоков, и на каждом – камень. Эти камни соответствуют месяцам рождения. Вы слишком молоды, чтобы иметь семерых детей (О Уотсон, я могу быть таким дипломатом!). Таким образом я понял, что брелоки имеют отношение к вашим братьям и сестрам. Вы были им не только сестрой, но и матерью, и теперь сильно скучаете по ним.

Слезы струились по ее полным нарумяненным щекам. За столом перешептывались, сочувствуя мисс Дейзи и изумляясь моим «виртуозным» способностям. На самом деле такие вещи заметил бы любой наблюдательный человек. К сожалению, на свете мало таковых. Их не сыщешь даже в полиции, что особенно очевидно, когда дело о преступлении попадает в суд.

Я закончил свою работу на сегодняшний вечер.

После обеда ко мне подошел Чудо-профессор, и мы побеседовали о «прежних днях», которые и представляли для меня интерес. Конечно, мне удалось выпытать у него больше, чем ему у меня. Правда, пришлось сделать еще несколько намеков на успехи его протеже в Европе. На глазах старика выступили слезы, что способствовало получению информации. Я покинул мистера Ламара, как-то странно растрогавшись. Мне было даже жаль, что «Шейлок Шекспир» вынужден навсегда оставить общество Чудо-профессора без всяких объяснений.

У двери мне встретилась мисс Дейзи. Она уже оправилась от удивления и, держа меня за пуговицу, сказала, что предвкушает будущие обеды и откровения.

Я ответил, что меня могут в любой момент вызвать в Англию, поскольку в семье есть тяжелобольной, который рискует внезапно умереть. И добавил, что мне было очень приятно с ней познакомиться.

Взглянув на браслет с брелками, толстуха призналась, что теперь, когда я раскрыл факты ее биографии, ей очень хочется съездить домой.

Слезы на глазах стареющей женщины вызывают отклик в душе любого. Я взял ее за руку, на которой был браслет, и поцеловал запястье.

– Ах, вы, европейцы, так галантны! – вздохнула она на прощание.

Так закончилось первое и последнее выступление Шейлока Шекспира в Америке.

Глава тридцать вторая

Незаслуженный десерт

«Аляска» – это «запеченное» мороженое… В середине – мороженое, которое окружено слоем хорошо взбитых сливок. Перед тем как подавать это изысканное блюдо, его на минуту ставят в духовку.

Англичанин Джордж Сала о фирменном десерте «Аляска» ресторана «Дельмонико» (1880-е)

До нашего кошмарного путешествия в Париж минувшей весной мне бы никогда не пришло в голову сравнивать мою подругу Ирен Адлер Нортон с краснокожим индейцем.

Теперь же, познакомившись с Красным Томагавком и его умением идти по следу (он выступал в шоу Буффало Билла «Дикий Запад», которым восхищались французы и прочие посетители Всемирной выставки в Париже), я пришла к выводу, что разница между детективом и индейцем на тропе войны не столь уж велика.

Пробыв некоторое время в нашем номере, окутанном дымом от сигарет, и выпустив пары, Ирен потащила меня из уюта гостиницы «Астор» на 35-ю улицу.

Я употребляю слово «потащила» в буквальном смысле. Как только мы вышли из отеля, она крепко взяла меня под руку и поволокла вперед, пока мой неизменный аксессуар, цепочка-шатлен на поясе, не стал бренчать, точно ключи привратника сумасшедшего дома.

Ирен не было нужды меня подгонять – разве что ради ощущения власти над событиями, которую она временно утратила. Но я и так с удовольствием неслась бы рысью, чтобы поскорее увидеть, как она даст взбучку мисс Элизабет Джейн Кокрейн. Наглая девица заслужила нагоняй, обманув нас. А когда она вызвала в Америку именно того господина, который ни в коем случае не должен был копаться в прошлом Ирен, наше возмущение и вовсе вышло из берегов.

Может, дело в том, что у мистера Шерлока Холмса практически не было никакой личной жизни, и моя подруга не могла, в свою очередь, покопаться в ней. А быть может, она и впрямь считала его соперником – или назойливым воздыхателем.

Пока она тащила меня от одного столба к другому, я от души радовалась, что Пинк снова впала в немилость. На мой взгляд, в Париже Ирен была слишком уж терпима к этой американской выскочке.

Теперь женщина, которая укоряла Пинк за то, что та привела свою мать на спиритический сеанс, оказавшийся роковым, сама колотила в дверь многострадальной миссис Кокрейн. Она стучала изо всех сил, как хозяин дома, которому не заплатили вовремя.

– Миссис Нортон! Мисс Хаксли! – Дверь открылась, и на пороге появилась мать наглой корреспондентки. Она удивленно моргала подслеповатыми глазами. – Вам нужна моя дочь? Боюсь, ее нет дома.

– Где она?

– Отправилась обедать.

– Куда?

Редкие брови миссис Кокрейн приподнялись.

– В «Дельмонико», – ответила она, и в ее голосе прозвучала гордость за дочь.

Даже я знала, что «Дельмонико» – самый шикарный ресторан в Нью-Йорке. Его постоянными посетителями были влиятельные особы и члены клубов. Кроме того, тут отмечались самые знаменательные события. Ирен помнила, как во времена ее юности этом ресторане был устроен банкет по случаю свадьбы дочери Босса Твида[58]. Новобрачная получила в подарок сорок сервизов чистого серебра. Ирен объяснила, что Твид был могущественным политиком, который тогда правил Нью-Йорком, однако я припомнила письмо Джека-потрошителя, которое начиналось словами «Дорогой босс», и содрогнулась от зловещего подтекста.

– Она обедает одна, – утвердительным тоном произнесла Ирен. В ее голосе звучало вульгарное любопытство, точь-в-точь как у полисмена.

– О нет! Моя дочь никогда не ходит в рестораны одна. Но крайне редко привечает праздных джентльменов, которые так упорно домогаются ее общества. Она слишком занята своей работой. Но сейчас она с иностранным господином, который приехал в Америку ненадолго.

– Иностранный, – повторила Ирен. – Вы имеете в виду… э-э… скажем, из Монтенегро?

– Помилуй бог, конечно, не из такой глуши! Она упомянула о его национальности, вернее, пожаловалась, так как питает к ней странную неприязнь. Простите, мисс Хаксли. – Миссис Кокрейн пожала плечами и посмотрела на меня с извиняющимся видом. – Он англичанин.

– Ах, вот как! – Ирен возвысила голос, как сопрано на сцене, обнаружившая письмо, которое доказывает измену баса. – Дело в том, – добавила она при виде кроткого недоумения миссис Кокрейн, – что мы как раз рассчитывали на визит одного нашего знакомого. Нам бы очень хотелось с ним повидаться.

– Если вы поспешите в «Дельмонико», то можете его застать, – посоветовала миссис Кокрейн, глядя на наши удаляющиеся спины.

– Ирен! – запротестовала я, когда мы снова оказались на улице. – Не обязательно тащить меня, как провинившегося школьника. Похоже, ты вот-вот отпустишь мою руку и схватишь за ухо.

– Ох, прости, Нелл. Мне очень хочется захватить эту наглую особу врасплох, за беседой с нашим врагом.

– При всей моей неприязни к мистеру Холмсу, которую я никогда не скрывала, сомневаюсь, что он «враг».

Не слушая, подруга свистнула, как уличный мальчишка, чтобы остановить кэб. Когда свистит оперная дива, лопаются барабанные перепонки. Испуганно озираясь, я съежилась, но никто вокруг даже не дрогнул. Был тот час, когда все торопятся домой и в сумерках зажигаются уличные фонари.

Однако после пронзительного свиста сразу три кэбмена обратили внимание на Ирен, стоявшую с поднятой рукой.

Она быстро окинула кучера взглядом и выбрала того, у которого шапка была залихватски сдвинута набок.

– «Дельмонико» – и плачу по доллару за каждый омнибус, который вы перегоните.

Я похолодела от страха, влезая в кэб вслед за Ирен: водители омнибусов в Нью-Йорке – настоящие безумцы, которые перегоняют даже конки, чтобы вырваться вперед в потоке транспорта.

Началась настоящая гонка по трамвайным путям (к счастью, в этот момент на них не было вагонов). Наш кэб постоянно сталкивался с экипажами и омнибусами, которых перегонял.

Мой бедный шатлен звенел, как обезумевшие часы, которые беспрерывно бьют, перепутав секунды с часами. Зубы у меня лязгали в том же ритме.

– Разве обязательно так нестись? – робко спросила я.

– Нельзя, чтобы добыча ускользнула. Мне хочется застигнуть их на месте преступления.

– Зачем нам это?

Подруга с такой силой откинулась на кожаные подушки, что те заскрипели в знак протеста.

– Как бы тебе понравилось, Нелл, если бы Нелли Блай и Шерлок Холмс обедали в уютной сельской гостинице Шропшира, после того как тайно вызнали секреты твоей родословной?

– В моей родословной нет секретов.

– Неужели? – Ирен надвинулась на меня, как злодей из мелодрамы, и театральным шепотом осведомилась: – А как насчет того вора, что был повешен в Тайберне?[59]

Я помолчала несколько минут.

– Барон Ротшильд заверил меня, что сего несчастного предка убрали из моего фамильного древа в старинной Библии, которую он мне преподнес. Откуда ты об этом узнала? Он тебе сказал?

– Да. – С самодовольным видом подруга отодвинулась от меня и достала портсигар и спички. Она знала, что я этого не выношу, особенно в тесном пространстве кэба.

– Барон не мог так поступить! Он человек слова.

Примадонна выпустила колечко дыма:

– Я умею читать по губам, разве ты не знала? Это может пригодиться певице, которой нельзя пропустить реплику перед выходом на сцену. Иногда оркестр чересчур старается заглушить совершенный инструмент – голос вокалиста.

– Ты поняла, что́ барон мне тогда прошептал! И никогда об этом не рассказывала!

– Прежде у меня не было причин тебя поправлять. Обычно ты говоришь только чистую правду.

– Я совершенно забыла о том воре, – призналась я. – Ирен, а что ты будешь делать, когда увидишь Пинк и мистера Холмса, которые обедают вместе? Нет закона, запрещающего делить трапезу.

– Существует неписаный закон, Нелл, а именно: тот, кто рядится твоим другом или хотя бы союзником, не должен обделывать тайные делишки у тебя за спиной.

– Согласна, – ответила я. – Но я никогда не считала Элизабет Кокрейн (она же Нелли Блай, она же Пинк) другом или хотя бы союзником.

– Это из-за Квентина? – тихо произнесла Ирен, внезапно успокоившись.

Я пропустила подтекст мимо ушей.

– Нет. Я не доверяла ей почти с самого начала, еще когда мы познакомились в Париже. Она слишком уж мила. Так не бывает.

– Браво, Нелл! В данном случае ты превзошла меня по части интуиции. Пинк считает, что именно по нашей вине лишилась приза, которого жаждет с той же силой, как другие – золота. Этот приз – блеск славы. Она не задумывается о том, что, выяснив мое происхождение, может очень сильно мне навредить. Для нее копание в моей личной биографии – нечто вроде поиска сокровищ. А еще я полагаю, что дело в мести. Мести за то, что я, разрешив ей участвовать в нашей охоте на Потрошителя, помешала опубликовать этот сенсационный материал в газете.

– Шерлок Холмс был так же непреклонен на этот счет, как и ты, если не больше, – напомнила я.

– И тем не менее она вербует этого господина, чтобы копаться в моем прошлом! Ну просто настоящие старатели, которые ищут золото на Западе! С какой стати ему брать на себя такой труд? Зачем приезжать в Америку по настоянию вздорной репортерши, охотящейся за сенсациями? Разве что он… влюблен в нее! – Ирен покачала головой в дымке от сигарет. – Нет, не может быть! Я в жизни своей не знала человека, более равнодушного к женщинам, нежели он.

Я промолчала, хотя мне было что сказать… Пусть подруга права насчет его отношения к женщинам, но есть одно исключение – она сама. Я видела письменное доказательство, которое не в силах забыть: «Для Шерлока Холмса она всегда оставалась „Этой Женщиной“…»

Наш кэб так резко остановился, что мы чуть не вылетели из него на мостовую. В люке у нас над головой показалось чумазое лицо возницы:

– Два доллара, мэм. И передайте привет Боссу Твиду, если попадете в ад раньше меня. Уверен, так и случится при той бешеной скорости, с которой вы путешествуете.

Ирен вручила ему три монеты, одарив лучезарной улыбкой.

Мы вышли из кэба, и перед нами предстала сказочная страна, залитая электрическим светом. Четырехэтажный ресторан находился на углу Пятой авеню и 26-й улицы. Фасад на первом этаже украшало множество полосатых маркиз. Стремительная гонка Ирен закончилась.

– Мы находимся как раз напротив нижнего конца Юнион-сквер, Нелл, где я так часто выступала в детстве. Это я помню. И помню, как стояла здесь – мне было лет двадцать, – когда Эдисон зажег дуговые лампы на чугунных столбах Бродвея, отсюда до Мэдисон-сквер. Он продемонстрировал тогда всю мощь и будущее электрического света. Это те самые столбы, они остались, а электричество распространилось повсюду. Я помню то эффектное зрелище так ясно, словно это было вчера. Потрясающе!

Залитый ослепительным светом угол и сегодня поражал воображение. Будь я одна, никогда не решилась бы приблизиться к такому внушающему робость заведению, как «Дельмонико». И уж тем более не вошла бы в красивую железную ограду, окружавшую здание, как баррикада: летом внутри нее посетители обедали на свежем воздухе.

Однако появление Ирен всегда действовало не хуже заклинания: «Сезам, откройся!» Сценический опыт помогал ей чувствовать себя как дома в любой обстановке.

Она приблизилась к аристократическому ресторану свободно и непринужденно, как актриса, выходящая на сцену.

Крупный мужчина в вечернем костюме стоял в дверях. Примадонна смело подошла к нему, а лично мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Мадам? – обратился он к нам. – Чем я могу вам помочь?

Ирен смотрела мимо него, встав на цыпочки и вытянув шею, причем делала это весьма элегантно.

– Боюсь, что ничем, – сказала она наконец, обратив взор к своей ничего не подозревающей жертве. – Ведь мы опоздали, ужасно опоздали.

Поскольку Ирен с самого начала заявила, что он ничего не может сделать, гордость метрдотеля, конечно, была уязвлена, и он горел желанием опровергнуть ее слова.

– Это из-за ужасной катастрофы с омнибусом на Бродвее, – продолжала примадонна. – Почему они несутся сломя голову?

– Не знаю, мадам. Но вы хотите сказать, что опоздали с заказом столика?

– Хуже. – У Ирен был такой скорбный вид, словно она потеряла дорогого друга в этой вымышленной катастрофе. – Мы опоздали на встречу с нашими друзьями, а ведь джентльмен проделал долгий путь из Англии. Я désolée[60].

Употребив французское слово, она напомнила мне трагическую актрису Рашель[61]. Если бы мне довелось быть гувернанткой Ирен в детстве, я бы безжалостно искореняла подобную склонность к трагедии.

Однако на метрдотеля легко было произвести впечатление.

– Вы говорите, из Англии?

– Да. Вы его видели? – Бросив на меня взгляд через плечо, Ирен понизила голос, поясняя метрдотелю: – Они пережили долгую разлуку, и эта встреча решающая.

Тут я чуть не утратила свою природную сдержанность. Мне хотелось выступить с опровержением, как адвокату в центральном уголовном суде в Олд-Бейли. Ирен, моя любимая подруга, представила дело так, будто Шерлок Холмс питает ко мне романтический интерес! Если бы я не предвкушала головомойку, которую она вскоре задаст ему и нашей бывшей союзнице Пинк, то не стала бы держать язык за зубами.

Метрдотель удостоил меня взгляда, не лишенного сочувствия. Его растрогали мое скромное платье и сдержанные манеры, и взгляд потеплел, как у холостого дядюшки, имеющего благие намерения.

– Сегодня вечером у нас обедает несколько британских джентльменов, – сообщил он.

– Вот видишь, Нелл, – бросила через плечо Ирен, как бы утешая меня. – Я же говорила, что мы найдем Чонси именно здесь, и ни в каком другом месте в Нью-Йорке. – Она улыбнулась метрдотелю. – Чонси – джентльмен высочайших достоинств. Он темноволос, ростом выше шести футов.

– Хорош собой?

Ирен запнулась.

– Скорее у него своеобразная внешность. И я полагаю, что он здесь с мисс Нелли Блай.

– О мадам, почему же вы сразу не сказали! Конечно, они здесь. Правда, я бы не колеблясь назвал его красивым, – добавил он, с заговорщицким видом улыбнувшись мне.

Я густо покраснела.

– Они снова встретятся после разлуки, – откровенничала Ирен с метрдотелем. Она светилась от гордости, как тетушка, которая, сама будучи старой девой, обожает сватать.

Конечно, ее слова в некотором роде были правдой – и в то же время производили ложное впечатление. Ирен отличалась удивительным умением: ни разу не погрешив против истины, добиваться такого же результата, как от бессовестной лжи.

– Думаю, я смогу помочь, – заключил метрдотель. – Пожалуйста, леди, следуйте за мной.

Зал сверкал, и электрический свет отражался в тонком фарфоре, хрустале, драгоценностях дам и очках господ.

Мой наряд никак не соответствовал столь шикарной обстановке. Впрочем, я же была сельской возлюбленной Чонси и поэтому имела право быть несколько gauche[62], как сказали бы французы. Да, я и впрямь не в своей тарелке, раз начала прибегать к французским словам.

Ни одна встреча меня еще так не страшила. Хотя я жаждала увидеть Пинк опозоренной в глазах Шерлока Холмса, мне не улыбалось, что Ирен придется снова столкнуться с предательством одной и тайным обожанием другого.

Оба представлялись мне опасными, сама не знаю почему.

Наконец я заметила Пинк, которая сидела за столиком на четверых, лицом к нам. Ее маленькая вечерняя сумочка, украшенная бисером, лежала на свободном стуле. Склонив набок голову в той самой очаровательной бархатной шляпке цвета гелиотропа с розовой лентой из тафты, она смотрела на своего собеседника. Нам была видна только его спина.

Как мерзко со стороны мистера Холмса рыться в документах, стараясь прознать о небезупречном рождении Ирен! Как подло со стороны Пинк пустить лондонскую ищейку по следам скандального прошлого моей американской подруги! Руки у меня невольно сжались в кулаки, когда мы начали приближаться к их столику.

Ирен умела напустить на себя бесшабашный вид, когда это требовалось, и только я понимала, насколько уязвима ее творческая натура. Сейчас я представляла себе подругу маленьким ребенком, которого заставили выйти на сцену. Она одинока, у нее нет семьи, кроме труппы добрых, но эксцентричных артистов. Хотя Пинк хлебнула горя со своим мерзким отчимом, у нее, по крайней мере, были мать, братья и сестры. У Ирен же не было никого, кроме меня. Но я появилась гораздо позже. Слишком поздно.

– Боюсь, – начал метрдотель, когда нас еще не могла услышать пара, сидевшая за столиком. Интересно, ему-то чего бояться? – Боюсь, что за этим столиком уже заканчивают обед. – Он остановил проходившего мимо официанта с лицом черным и блестящим, как лакированная кожа, и снова повернулся к нам. – Да, они заказали десерт. «Аляску» (это запеченное мороженое, наше фирменное блюдо) для джентльмена и «Тутти-фрутти», новый рецепт лакомства из мороженого, для леди. Вы бы желали к ним присоединиться?

– О да, – ответила Ирен, начиная старательно, словно дебютантка, стягивать свои белые лайковые перчатки. – Я хочу заказать еще две порции «Тутти-фрутти» для нас. Это все, спасибо.

Метрдотель удалился с поклоном, а мы подошли к столику двух заговорщиков.

Пинк заметила нас первой и покраснела, сравнявшись цветом с лентами на шляпке. Вид у нахалки был потрясенный.

– Моя дорогая Пинк, – обратилась к ней Ирен, – насколько я понимаю, ты используешь иностранных шпионов для наведения справок в архиве, причем тебя особенно интересуют записи, связанные с Нью-Джерси. Не могу сказать, что меня так уж сильно удивили твои действия у меня за спиной. В конце концов, ты беспринципная репортерша, которая объявляет себя совестью общества, в то же время продавая своих знакомых ради броского заголовка в газете. Но меня поражает, что тебе удалось завербовать этого господина, дабы он способствовал твоим грязным целям.

В голосе Ирен звучал праведный гнев. Не хотелось бы мне, чтобы он в эту минуту обратился против меня. Джентльмен, сидевший за столиком, начал медленно поворачиваться.

В ту минуту я даже почувствовала жалость к Шерлоку Холмсу.

Надменный поворот головы был мне знаком. И вот я увидела профиль.

Нет, это был не его профиль. Вовсе не его!

Совсем другой.

Я попыталась сделать вдох и постичь реальность, которую не смели отрицать мои глаза, – и не смогла. Просто замерла, как часы, которые нужно срочно завести.

Вокруг нас раздавался звон фарфора, хрусталя и столовых приборов из чистого серебра. Гудели голоса, и этот звук напоминал волны… бесконечные волны Атлантического океана, вызывающие дурноту… Меня сейчас стошнит, непременно стошнит. Вот сейчас…

Ирен схватила меня за руку, и ее ногти впились мне в запястье между перчаткой и рукавом. Слезы выступили у меня на глазах от боли.

– Мы оставляем вас с вашими заслуженными десертами, – произнесла она с отвращением. Такой тон у нее был только на сцене, когда того требовала роль.

Примадонна резко повернула меня, и что-то звякнуло. Мне показалось, что звенят серебряные ножи и вилки вокруг нас. Но оказалось, что это моя собственная цепочка, которую подарил мне Годфри. Милый Годфри. Он так далеко! Как мне хотелось бы, чтобы сейчас он был рядом!

Между тем меня тащили обратно через весь зал – сквозь оживленную толпу, сверкающую драгоценностями, мимо официантов, вальсирующих с подносами, которые они держали над головой, как щиты. Нам вслед бросали удивленные взгляды.

Глава тридцать третья

Десертный дезертир

Это была стройная женщина… в темно-синем платье, с букетиком красных роз, приколотым к корсажу, и в экстравагантной шляпе, украшенной позолоченной стрелой. У нее были правильные черты лица. Из-под шляпы выбивался так называемый «локон Психеи».

Описание Нелли Блай, дающей свидетельские показания перед судебным комитетом Ассамблеи, «Олбани Аргус» (1889)

– Меня сейчас… – пробормотала я.

– Нет. Ничего подобного, – возразила Ирен. – У нас же под ногами твердая земля, Нелл, и тебя не стошнит. Правда, мне тоже не понравилась эта парочка за столиком, но воздержимся от эмоций. Нет уж, мы никому не доставим такого удовольствия. Вернемся в отель и перегруппируемся.

– Перегруппируемся? – слабым голосом повторила я. – Но нас слишком мало, чтобы перегруппироваться. Мы же не группа.

Ирен взяла такой темп, что мы в мгновение ока очутились на улице. Огни сверкали в вечернем воздухе. У меня вдруг вырвался глубокий вздох, и я снова смогла дышать.

– Ты хотела что-то сказать Пинк, – вспомнила я.

– В данную минуту даже лучше, что я ничего никому не сказала. Ох, Нелл, Нелл! – Подруга остановилась, глядя мне в лицо; глаза у нее как-то подозрительно блестели. – Я так ошиблась! И хуже всего, что я вовлекла тебя в этот… водоворот. Но я же понятия не имела, с чем мы столкнемся на самом деле! Если бы дело не было связано с моим проклятым прошлым, я могла бы… могла бы пощадить тебя. Я бы отдала все на свете, чтобы избавить тебя от…

В эту минуту нас догнал какой-то мужчина.

– Нелл! Ирен! Нелл! Я ничего не понимаю. Почему вы здесь?

Ирен резко развернулась к Квентину Стенхоупу с видом разъяренной торговки рыбой. Она не произнесла ни слова. Он стоял, переводя взгляд с нее на меня, с крайне смущенным видом. Подруга сверлила его взглядом Медузы горгоны, а я смотрела в сторону.

– Ты прав, – наконец вымолвила Ирен. – Нас здесь не ждали.

– Если вы не собираетесь оставаться, позвольте мне, по крайней мере, проводить вас в отель.

– Нет. Нам бы не хотелось, чтобы твоя запеченная «Аляска» растаяла, – возразила она тоном столь же ледяным, как его десерт. Должна признаться, что даже в своем отчаянном положении я испытывала желание узнать, что такое «запеченное мороженое».

– Я не могу допустить, чтобы вы вот так ушли. Позвольте мне хотя бы найти для вас кэб.

– Мы же нашли экипаж, чтобы добраться сюда, следовательно, справимся и сейчас.

– Пожалуйста. – Квентин посмотрел на меня, но я отвела взгляд. – Я в полной растерянности. Понятия не имел, что вы в Америке. Хотя бы скажите мне, где остановились.

Ирен размышляла. На ее щеках горели алые пятна. Я никогда не видела ее в такой ярости. Поскольку она разгневалась из-за меня, я растрогалась до слез. Но скорее умерла бы, чем расплакалась.

– Можешь нанести мне визит в отеле «Астор», – в конце концов разрешила Ирен. – Возможно, я тебя приму.

– Ирен! – Стенхоуп бросил на меня жалобный взгляд, но не осмелился произнести мое имя.

Из-за этого красноречивого взгляда мне пришлось отвернуться, что снова разгневало подругу. Она схватила меня под руку и увлекла к бордюру тротуара. Мы пошли по Пятой авеню, в толпе модных, жизнерадостных пешеходов. По мостовой текла бурлящая река из экипажей и лошадей.

– Он?.. – спросила я наконец.

– Вернулся в ресторан. Джентльмен не дезертирует, оставив даму за столом.

– Не дезертирует, оставив… десерт, – добавила я, плача и икая от смеха.

– Тебя все еще тошнит?

– Возможно.

– Если я поймаю кэб, это ухудшит дело?

– Возможно.

– А что может улучшить дело?

– Ничего.

– В таком случае лучше взять экипаж.

Мне нечего было возразить, и скоро мы уже тряслись в кэбе, возвращаясь в гостиницу. Ирен все еще держала меня под руку, как будто не собиралась отпускать никогда.

– Я просто очень удивилась, – в конце концов удалось мне выдавить. – Ведь я думала…

– Мы обе так думали, но мне следовало быть умнее. Я глупое, тщеславное создание! Шерлок Холмс и лужи не перешагнет ради того, чтобы вмешиваться в мои дела. Как я могла подумать, что он пересечет с этой целью Атлантический океан!

– Я предположила то же самое, а я не тщеславна. Правда, глупа, что стало особенно заметно в последнее время.

– О Нелл, мы с тобой вовсе не глупые. Я бы закурила, но тебе станет от этого хуже.

– На самом деле запах серы бодрит. Он мне даже нравится.

– Тогда я буду всю дорогу до дома зажигать спички.

– Как часто гостиницы становятся нам домом. Может быть, мы слишком много путешествуем.

В полумраке кэба чиркнула спичка и зажегся крошечный язычок пламени. Запахло серой.

– Ты была похожа на разъяренную фурию, – сказала я.

– Я и разъярилась, как настоящая фурия. Не люблю неприятных сюрпризов и терпеть не могу, когда ты расстроена.

– Он называет ее Пинк.

– Ее многие так называют. Это ничего не значит.

– То, что он в Нью-Йорке, значит.

– Мы тоже здесь, так что никакого скрытого смысла тут нет.

– Только потому, что ты еще не разобралась, в чем смысл. Но ты непременно разберешься.

– Не спеши, Нелл. Мне очень жаль, что я не предвидела эту ситуацию.

Я немного помолчала.

– Знаешь, а я предвидела. То есть не эту конкретную ситуацию, но что-то в таком роде.

Тут даже у моей подруги не нашлось ответа. Мы вышли из кэба, пересекли людный холл гостиницы «Астор», поднялись в лифте на наш этаж – а я ничего вокруг не замечала. Я двигалась как во сне. В тот вечер мы мало говорили, поскольку были измотаны и разочарованы. А быть может, имелись и другие причины.

На следующее утро, когда не было еще и девяти часов, коридорный принес визитную карточку. Квентин.

Ирен швырнула прямоугольник картона на ближайший столик и прошествовала к окну. Я взяла карточку в руки. Оказывается, у Квентина есть визитка. Интересно, что там написано? Очень мало. «КВЕНТИН СТЕНХОУП. БЕЛГРЕЙВ-СКВЕР, ЛОНДОН, АНГЛИЯ».

– Сомневаюсь, что он все еще живет в Лондоне, – заметила я.

– Мы тоже там не живем.

– Но на твоей визитной карточке нет лондонского адреса.

– Я же не шпион, – прошипела она, в точности как одна из любимых змей Сары Бернар. – Шпион, который предает друзей.

Я не стала защищать Стенхоупа. Не то чтобы мне этого не хотелось, даже сейчас, – просто не могла придумать доводы.

– Ты поспала ночью? – спросила подруга.

– Немного.

Она хмыкнула.

– Я сама ворочалась полночи, размышляя, почему он здесь и в какую игру на самом деле играет Пинк.

– Гонится за сенсационной историей, ты же сама сказала.

Ирен отвернулась от окна. Бархатные портьеры винного цвета, на фоне которых она стояла, казались театральным занавесом.

– Если так, то я не единственный сюжет ее будущей статьи. Не настолько я знаменита, чтобы мое туманное происхождение кого-нибудь заинтересовало. Пинк считает, что убийца крадется по следам моего прошлого. Наверное, ее цель – разоблачить убийцу, а мое прошлое несущественно.

– Ничье прошлое не может быть несущественным для настоящего.

Примадонна широко улыбнулась:

– «Все, что случилось с нами, лишь пролог»[63], как говорил Антонио. Великолепно сказано, Нелл. Правда, Шекспир опередил тебя на несколько столетий… Почему же Генрих Восьмой избавился от стольких жен? – неожиданно спросила она.

– Они были неудобны для него. А некоторые, как он утверждал, были неверны.

– Неудобны и неверны? А есть ли неопровержимое доказательство их вины?

Я с нарочито небрежным видом пожала плечами. Неопровержимое доказательство – это когда кого-то застают в недвусмысленной ситуации.

– Доказательство заключается в том, что их видели? – предположила я.

– Иногда такое доказательство ненадежно. – Ирен взяла у меня из рук визитную карточку Квентина. – Давай позволим этому джентльмену объясниться. Если хочешь, подожди в спальне.

– Пожалуй. Тогда ты сможешь свободно расспросить его, а я буду… подслушивать.

– Вот именно.

– Подслушивать дурно.

– Не так дурно, как тайно строить козни.

– Да, действительно. – Я вышла из комнаты и оставила дверь приоткрытой с помощью скатанного чулка.

Мне пришлось немного подождать, но наконец в наш номер постучали. До меня донеслись приглушенные реплики.

– …визит крайне неуместен…

– …в полном изумлении. – Голос Квентина. – Я понятия не имел, что вы в Нью-Йорке.

– А почему ты сам здесь? – спросила Ирен.

– Остались кое-какие вопросы в связи с делом Потрошителя.

– Какие вопросы?

– Я не имею права об этом говорить.

– Зачем ты встречался с Пинк?

– Она знает Нью-Йорк и сама меня пригласила.

– А архив, где хранятся записи Нью-Джерси, ты посещал по ее просьбе?

Последовала долгая пауза, в течение которой я боролась с непреодолимым желанием чихнуть. Так всегда бывает, когда ни в коем случае нельзя себя обнаружить.

– Да.

– И это все, что ты можешь ответить? Единственная причина, по которой ты потратил более недели на то, чтобы пересечь океан, – желание покопаться в моей родословной? Или обнаружить, что ее нет?

– Пинк что-то говорила об истории, которой сейчас занимается. Это связано с твоим происхождением. Сказала, что иностранец не привлечет внимания, поскольку его предки могли эмигрировать в Америку, и он теперь будто бы ищет их следы. Просьба показалась мне вполне безобидной, и я потратил несколько часов на то, чтобы помочь Пинк. В конце концов, ей же запретили публиковать материал об убийствах века.

– А тебя не смущало, что поиски ведутся у меня за спиной?

– Я понятия не имел, что делаю это у тебя за спиной, как ты выразилась. Ведь я вообще не знал, что ты фигурируешь в этой истории, Ирен. Пинк сказала, что какие-то преступления, материал о которых она собирает, связаны с лицами, которые могли знать тебя в детстве. Насколько я понял, я оказал бы услугу вам обеим, выполнив пустячную просьбу.

– Почему же тебе так хотелось оказать услугу мисс Нелли Блай?

Я затаила дыхание.

– Потому что такова была цена ее молчания! – выпалил Квентин. – Да, вы с Шерлоком Холмсом заставили Пинк молчать. Но неужели вы полагали, что она не заговорит и после возвращения в Нью-Йорк? Прежде чем я покинул замок, девчонка, ухватив меня за пуговицу, потребовала, чтобы я связался с ней позже. А когда я это сделал, она вызвала меня сюда. Сказала, что, если я выполню ее желание (благодаря чему она получит новую и не менее потрясающую историю), она будет молчать о событиях в Трансильвании.

– Квентин, это же шантаж!

– Это сделка, Ирен, а я привык к подобным тайным соглашениям. Поверь, я понятия не имел, что это как-то связано лично с тобой, иначе никогда бы не согласился. И даже когда я сюда прибыл, Пинк сказала, что ты фигурируешь лишь на задворках этой истории.

– «На задворках»?! – преувеличенно возмутилась Ирен.

Стенхоуп рассмеялся, настолько забавно она изобразила уязвленное тщеславие.

– Разумеется, ты никогда не бываешь на задворках! А я бы ни за что не стал столь легкомысленно оказывать услугу Пинк, если бы знал, что она не считается с твоими желаниями. Юная интриганка весьма ловко использовала нас обоих для своих проклятых сенсаций.

Я услышала, как чиркнула спичка, и запахло серой и дымом. Кризис миновал. Я лихорадочно размышляла о том, как бы мне непринужденно появиться на сцене. Увы, я не актриса и могу только торчать у двери.

– А… Нелл? – спросил Квентин осторожно. – Как она перенесла путешествие? Кажется, она впервые пересекла океан.

Я снова затаила дыхание.

– Великолепно, – не моргнув глазом солгала Ирен. – Как настоящий моряк.

– Она?..

– Занимается какими-то домашними делами в соседней комнате. Теперь, когда бойкот закончен, я ее приведу.

Заканчивая фразу, Ирен театральным жестом распахнула дверь, за которой я пряталась, и чуть не опрокинула меня.

С испуганным видом подруга спешно закрыла за собой дверь:

– Господи, Нелл! Нужно крепко держаться на ногах, когда подслушиваешь. У тебя все в порядке?

Я потерла ушибленный нос:

– Придется сказать, что у меня простуда. Ох, теперь он может решить, будто я плакала! Ты действительно вернула ему свою благосклонность? Итак, каково твое мнение?

– Думаю, Стенхоуп не все мне рассказал. Впрочем, это издержки профессии шпиона. Я полагаю, что он не желает нам зла, но тем не менее его могут использовать против нас. А еще я думаю, что, если ты соблаговолишь показаться и пустишь в ход свое обаяние, мы завлечем Квентина в наш лагерь.

– Как ты помнишь, моя последняя попытка очаровать некоего цыганского джентльмена, чтобы завлечь его в наш лагерь, была не слишком удачной.

Ирен улыбнулась, вспомнив инцидент, который я упомянула.

– Неправда: та столь тяжелая для тебя миссия очень помогла в спасательной экспедиции. И если ты способна флиртовать с немым цыганом, который даже не понимает по-английски, то, полагаю, сотворишь настоящие чудеса с Квентином, который к тому же гораздо красивее.

– Флиртовать? С Квентином? – Меня бросило в дрожь. – Я не могу.

– Почему? Пинк же может.

– Как дурно с твоей стороны напоминать об этом, Ирен! Я и без тебя знаю, что эта наглая девица умеет втираться в доверие к ничего не подозревающим джентльменам.

– Ты не слышала американское выражение «клин клином вышибают»? У тебя сейчас идеальная возможность. Честно говоря, я считаю, что здесь у тебя преимущество перед Пинк. Если только ты снизойдешь до того, чтобы им воспользоваться.

– Я?

– Ты. – Тут она вытолкнула меня в гостиную, но сама не последовала за мной, в результате чего мы с Квентином оказались в комнате одни.

– Нелл! – Он отвернулся от окна, приветствуя меня.

Квентин стоял у окна – обычный джентльмен в обычной одежде, а не в одном из своих экзотических обличий. Он выглядел почти так же, как в момент нашей первой встречи. Это было десять лет назад, на Беркли-сквер. Тогда наши роли были строго определены: я была неопытной молодой гувернанткой, а он – щеголеватым младшим братом хозяйки.

Нет, я ошиблась. Я поняла это, приблизившись к окну. При ярком дневном свете я увидела, что жизнь в диких восточных краях наложила отпечаток на черты Стенхоупа. Я никогда прежде не видела его гладко выбритым (что я одобряю в современных мужчинах). Он казался и младше, и старше того Квентина, которого я помнила.

– Прости, если вчера вечером мое присутствие в Нью-Йорке так тебя шокировало, – начал он. – Теперь, когда я знаю причину, я очень огорчен. Я извинился перед Ирен за то, что невольно стал орудием Нелли Блай, но также должен извиниться перед тобой. Я знаю, что тебя возмущают любые действия, направленные против твоей любимой подруги. И ничуть не виню в том, что ты игнорировала меня в «Дельмонико». Теперь я вижу, как мерзко выглядела ситуация.

Значит, вот как он это понял? Что я благородно осадила его при всех из-за подруги? Неужели он не видит, что я расстроилась исключительно по собственным эгоистическим причинам? Что меня ужаснуло его пребывание в обществе этой наглой американской девицы? Что я инфантильная ревнивая дура, у которой нет никакого права возражать против того, чтобы он находился где угодно и с кем угодно? Да здравствует благословенная слепота мужчин!

Я вспомнила, что в последний раз, когда мы с Квентином были наедине, мы тоже стояли у окна. Правда, при совсем других обстоятельствах. Это воспоминание заставило меня покраснеть.

– Ты на меня больше не сердишься? – спросил он тревожно.

– Нет. Я и раньше не сердилась, просто была поражена. Ты познакомился с Пинк совсем недавно, во время нашего последнего приключения. Полагаю, мужчина с военной жилкой, столько времени проведший в диких краях, вряд ли знает, на какие уловки способна женщина, которая добилась успеха в Нью-Йорке. Пинк всегда была прежде всего Нелли Блай. Она ловкая девица – и мужчине неплохо бы это понимать.

– Значит, мы снова друзья? – Он взял меня за руку.

Квентин позволил себе слишком много рискованных движений, когда мы виделись в последний раз, но это плохо кончилось. Сейчас его рука как бы наводила надежный мост между прошлым и настоящим, и этот жест был очень мил. «Все, что случилось с нами, лишь пролог» – только вчера Ирен процитировала столь непререкаемый источник, как Шекспир. А пролог предполагает будущее.

Я обнаружила, что улыбаюсь. Пальцы расслабились в его непринужденном, дружеском пожатии.

– Мы с тобой были союзниками даже раньше, чем вы с Ирен, – добавил Квентин.

Его слова сразу же вызвали в памяти игру в жмурки в классной комнате, и я сразу же густо покраснела. Он воспринял этот симптом с облегчением. В его карих глазах я прочитала удовлетворение и смутилась от этого еще больше. Правда, я не совсем понимала, в чем дело, но подозревала, что лучше мне не знать.

– Я рад снова видеть тебя, Нелл, и твою улыбку. Смею ли я надеяться, что в какой-то степени к этому причастен?

– Возможно. Я еще не совсем оправилась от событий прошлой весны.

– Меня это не удивляет. Однако сейчас конец лета, и осень уже не за горами. Может быть, попробуем сделать так, чтобы у нас остались более приятные воспоминания об этих местах? Экскурсия на Кони-Айленд?

– А долго ты здесь пробудешь?

– Не знаю. Это зависит от того, какую епитимью на меня наложит Ирен. – Он лукаво улыбнулся.

– Она не показывает вида, но на самом деле ужасно расстроена копанием в ее прошлом. Пинк… – Я чуть не подавилась этим именем, однако Квентин и бровью не повел. Все его внимание было сосредоточено исключительно на мне. – Пинк исполнена решимости раскрыть тайны, которые, как ей кажется, она обнаружила. И ее нисколько не волнует, что в итоге она может причинить боль Ирен. Или мне.

– В наши дни газетный репортер походит на полисмена: оба вечно выставляют напоказ секреты других людей. Что касается меня, то мое призвание – хранить секреты. Я сделаю все, что смогу, но… – Его пальцы сжали мне руку сильнее, нежели позволяли приличия. – Ты должна понять, Нелл. Мое задание – задобрить Нелли Блай. Министерство иностранных дел не желает, чтобы хоть одно слово о событиях этой весны проскользнуло в печать. Мое начальство считает мисс Блай опасной. Должен признаться, я был рад, обнаружив, что теперь она охотится за другой историей – даже если она так близко соприкоснулась с Ирен и с тобой. Я не решаюсь сказать, что могло бы сделать правительство, сочти оно какую-либо персону слишком серьезной угрозой для стабильности в мире.

– Ты… – выдохнула я.

– Нет, не я. Я лишь предотвращаю кровавую расправу. Вот почему я здесь. Чтобы доказать, что Пинк не представляет собой угрозу. Если моя миссия противоречит интересам Ирен… Я изо всех сил постараюсь этому воспрепятствовать, но лучше пусть твоя подруга ничего не знает.

– Как же я могу не говорить Ирен?

– Неужели ты ей все рассказываешь? – тихо спросил он.

– Почти все.

– Но не все.

Чем больше Квентин понижал голос, тем ближе наклонялся ко мне.

– Нет. – Я говорила еще тише, и он приблизился, чтобы услышать меня. Теперь наши головы почти соприкасались.

Когда я ответила, он поднес к губам мою руку.

Я была права! Он действительно очень хорошо умеет целовать ручки.

Дверь спальни со скрипом отворилась.

Обернувшись, мы увидели Ирен, наблюдавшую за нами.

Глава тридцать четвертая

Бесчеловечная природа

Лицо у нее похоже на свиное рыло, но в остальном она прекрасно сформировалась… Это чудо природы – постоянная тема разговоров в метрополии.

Джон Фэрбурн (1815)

В ту ночь я спала как убитая, устав от всех переживаний. Мне снилось, что я стрелка компаса, которая все кружится и кружится, словно вальсируя.

Когда мы путешествовали, Ирен всегда заказывала завтрак в номер. Это ужасно дорого, но ее высокооплачиваемые расследования дел и все возраставший объем работы Годфри на Ротшильда позволяли эту роскошь. Мне тоже начали нравиться обильные завтраки. Эта привычка сложилась у Ирен во время ее театральной жизни. В то время она ложилась не раньше трех, а вставала в десять. Затем она проводила целый час, отщипывая кусочки от булочек и попивая крепкий кофе с сахаром и сливками. При этом она просматривала утренние газеты, бранясь или мурлыча над театральными рецензиями и продумывая свой туалет на день.

Даже Годфри, трудолюбивый адвокат, который в ту пору, когда я на него работала, всегда поднимался вместе с птицами, перенял от Ирен привычку расслабляться утром. Глядя, как примадонна нежится, словно ленивая кошка, в отделанном кружевами пеньюаре, а ее рыжевато-каштановые волосы рассыпаются локонами, небрежно подхваченные бантом из персикового шифона, я понимала, почему Годфри не спешит отправляться в свой новый офис в Париже.

Сегодня она тоже была занята газетами: на столе был расстелен разворот «Нью-Йорк сан».

– Я так на это надеялась! – воскликнула Ирен при виде меня. С торжествующим видом она указала пальцем на колонку в газете. – Ты только посмотри! Вот уж действительно «Заслуженный десерт»!

Ее настроение так заметно улучшилось, что я сразу же принялась читать: «НАША СОРВИ-ГОЛОВА ПОКИНУТА ЗА ДЕСЕРТОМ В „ДЕЛЬМОНИКО“. Английский лорд бросает Нелли Блай в неловком положении. Вот вам и „Тутти-фрутти“!»

– По-видимому, эта газета конкурирует с «Уорлд», где работает Пинк, – объявила Ирен.

– Но Квентин не английский лорд!

– Для американцев каждый прилично одетый британец – лорд. Квентин, конечно, джентльмен, и поэтому вернулся за ее столик. Он бы никогда не поставил леди в неловкое положение.

– Нелли Блай вовсе никакая не леди.

– Я тоже! – сказала Ирен. – Но ты же не прочитала, как в этой статье описали тебя и меня.

– Боже! Нас упомянули?

– Причем так же попали пальцем в небо, как с Квентином.

Я прочитала три абзаца, набранных исключительно мелким шрифтом. Мне пришлось так близко поднести страницу к глазам, что в нос ударил запах свежей типографской краски.

– Французская графиня! Ты!

– Я же из Парижа, – пожала плечами Ирен. – Хорошо хоть не королева. Я désolée оттого, что эти наемные писаки не приняли меня хотя бы за duchesse[64]. – Она засмеялась как озорная школьница.

– И… «ее британская секретарша»?

– Могли хотя бы назвать тебя «достопочтенной».

– Я совершенно счастлива, оставаясь в тени. И действительно служила секретаршей – и твоей, и Годфри. Так что обо мне в статье все сказано правильно.

– Да? А ты почитай дальше.

Я снова взялась за газету.

– Что?! Я дала Квентину пощечину? Никогда! Разве что он был бы моим питомцем и вел себя совсем отвратительно.

– А ты, оказывается, настоящая скандалистка, Нелл! С тобой не оберешься хлопот во время путешествий за границей. Нужно пересмотреть наши отношения в будущем.

– Но ведь все это наглая ложь! – Я чуть не плакала.

– Конечно. То-то бушует сегодня утром Пинк, читая эту статью! Быть может, теперь она хорошенько подумает, прежде чем использовать меня как средство для продвижения своей карьеры.

– Возможно, тебе это кажется забавным, Ирен. Однако я сомневаюсь, что Пинк способна усвоить урок.

– А что удалось узнать тебе, Нелл?

Я вздохнула под ее проницательным взглядом.

– Квентин обхаживает Пинк, потому что ее погоня за сенсацией опасна для министерства иностранных дел. Вот почему он здесь.

– Это лишь одна из причин, по которой он здесь, – уточнила Ирен с легкомысленным видом. И, что сильно меня удивило, впервые на моей памяти выпила кофе, не поморщившись.

Конечно, я ничего не сказала.

– А что ты думаешь о его отчете по поводу записей младенцев, появившихся в Нью-Джерси?

– По-видимому, ты родилась не там. Или же тебя сразу после рождения записали под другим именем.

– Но один из немногих фактов, которые я помню о своих ранних годах, – это что я родилась в Нью-Джерси. Как только я прибыла в Англию, меня все время спрашивали, откуда я. Как будто в Америке это имеет какое-то значение! И я всегда называла Нью-Джерси. Все англичане, которых я встречала, непременно говорили: «О, это графство названо в честь нашего острова Джерси, не так ли?»

А я отвечала, что это штат. У нас в Америке штаты, и они – как очень большие графства. И некоторые люди, особенно другие сопрано, ехидно добавляли: «А есть и такая порода коров – джерсейская».

Конечно, я рассмеялась, жуя булочку: именно об этом я подумала, когда познакомилась с Ирен и услышала про Нью-Джерси. А ведь я даже не сопрано и не могу взять ни одной ноты.

– Неужели мы, англичане, действительно мыслим так ужасающе буквально?

– Да – когда речь идет об американцах. В конце концов, прошло не более ста лет с тех пор, как вам пришлось выдворить нас через черный ход и позволить идти дальше своим путем.

– И это был «путь наверх», что заметно в Нью-Йорке.

– Потрясающе, не правда ли? Когда я уезжала отсюда, на Бродвее еще паслись свиньи. А ты только посмотри, что там теперь!

– Свиньи очень умные создания, – заметила я, припомнив свои наблюдения за животными во время юности, проведенной в Шропшире. – Я бы остерегалась любого места, которое они покинули.

Ирен снова засмеялась. Атмосфера за завтраком напомнила мне наши безмятежные утренние трапезы в Нёйи. Нам обеим стало легче оттого, что вчера выяснилось недоразумение с Квентином. А может быть, причина заключалась в том, что мы взяли верх над Пинк. В любом случае у меня было чудесное настроение. Мы с подругой вновь стали неразлучными союзниками после нашей вынужденной долгой разлуки прошлой весной, когда Ирен пришлось якшаться с этой несносной Пинк.

Молодая американка чем-то напоминала мне очаровательную племянницу Квентина Аллегру. Но Нелли Блай была не юной наивной девушкой, а своевольной женщиной, которая содержала и себя, и свою овдовевшую мать на заработки репортера. Конечно, такая забота говорила в пользу Пинк, однако было ясно, что ею движут эгоистические соображения и ей ровным счетом наплевать на нас с Ирен.

Не могу сказать, что меня сильно расстроило, когда Пинк оказалась предательницей. Просто так получилось, что ключевой фигурой в этой ситуации оказался Квентин.

Пока я размышляла над недавними событиями, выяснилось, что мысли Ирен заняты будущим, а также ее собственным таинственным прошлым.

– Мне придется поверить тебе на слово относительно интеллекта свиней, – сказала она наконец, закурив и выпустив колечко дыма. – В конце концов, ты же выросла в сельской местности. Думаю, нам пора нанести визит одной особе, которую упомянул Чудо-профессор. Она имеет отношению и к твоему сельскому воспитанию, и к моему загадочному прошлому. Я имею в виду Леди Хрюшку из Хобокена, которая живет в Нью-Джерси.

Глава тридцать пятая

Зловещая фамилия

– Да это, должно быть, тот самый Свенгали…

– Он самый! Большой пройдоха… настоящее имя его Адлер; мать его была польской певицей.

Джордж Дюморье. Трильби[65] (1894)

Нашу поездку в Нью-Джерси можно было бы считать загородной прогулкой, не будь она связана с серьезными проблемами. Мы сели на паром, который владелец бесстыдно рекламировал как первый в Соединенных Штатах. При этом указывалась смехотворная дата в начале нынешнего века. В Англии найдутся гребные лодки старше этого неуклюжего парома! По словам Ирен, как только мы пересечем Гудзон, сразу же окажемся в деревушке Хобокен.

Мы с подругой стояли на палубе парома, и мимо проплывал остров Манхэттен.

– Ты должна понять, Нелл, – сказала примадонна, – что некоторые люди, которые выступают на сцене варьете, обладают уникальным даром. Они не просто певцы и танцоры.

– Ты имеешь в виду, что у них оригинальные таланты – как у Чудо-профессора, который хранит огромное количество обрывочных сведений.

– Да. И еще я говорю о том, что многие из них, подобно Дюймовочке, обратили свои недостатки в достоинства. Они сотворили чудо из того, что обычно считается большим несчастьем.

– Не понимаю.

– Я просто хочу кое-что пояснить. Леди Хрюшка, которую я почему-то очень ясно помню, занималась профессией, для которой была рождена, – как я для пения. Только ее карьера была связана с тем, что большинство людей сочло бы трагическим уродством. Но вот что важно: несмотря на свой физический недостаток, она нашла свое место в мире.

– Ты хочешь сказать, что она изуродована и действительно похожа на свинью?

– По моему мнению, людские деяния могут изуродовать их характер гораздо больше, нежели природа – их внешность. Анна Брайант – самая добрая женщина из всех, кого я знаю. Она никогда не завидовала моей красоте. А ведь есть хорошенькие дамочки, которые считают, что все комплименты должны доставаться им одним.

– Хоть предупреди меня, чтобы я ее чем-нибудь не смутила.

– Главное, чтобы ты не смутилась сама. Теперь я вижу, что выросла среди очень необычных людей, хотя тогда принимала их уникальность как должное. С детьми так обычно и бывает. Ты должна учесть, что некоторым из них пришлось преодолеть огромные препятствия и превратить недостатки в достоинства.

– Как же ты осталась такой… такой…

– Обычной? Не знаю. Я была на их попечении, но не принадлежала им. А когда мне было лет пятнадцать, вдруг оказалось, что у меня не просто приятный голосок, а настоящий голос. Это открытие изменило меня; оно изменило все. И мой талант повел меня. Он громко заявил мне, что нам с ним не место на сцене варьете.

– Тогда-то тебя и «продали» маэстро?

– Они негодовали по поводу моего ухода на профессиональную сцену. Нужен был хороший преподаватель вокала, и мне посчастливилось найти маэстро. Я больше не могла поздно вечером демонстрировать фокусы, задерживая дыхание под водой. Не могла разыгрывать интермедии между номерами перед закрытым занавесом. Именно тогда я начала работать в агентстве Пинкертона и изучать оперное искусство.

– И это все твое образование? Всего один американский преподаватель?

– Маэстро обладал потрясающей музыкальностью, Нелл. Ему уже минуло шестьдесят, когда мы начали заниматься, но у него был абсолютный слух. Он играл на скрипке, и пальцы оставались сильными и ловкими. Мне бы следовало начать работать на таком уровне на много лет раньше. Однако у маэстро был удивительный метод, с помощью которого он ускорил мое обучение.

– Что за метод?

– Ты мне не поверишь.

– Я всегда тебе верю, – возразила я. – Ну, почти всегда. Расскажи.

– Именно из-за этого метода мои друзья в театре недолюбливали маэстро. Они чувствовали, что он слишком эксцентричный, как и они. Однако маэстро был с претензиями и отрицал, что у него есть что-то общее с моими друзьями.

– Они считали его мошенником? Но почему? Ведь твои успехи свидетельствовали о его гении.

– Они не доверяли его методике. – Ирен смотрела на проплывавшую мимо панораму острова, и на губах ее играла нежная улыбка. – Возможно, потому, что и впрямь была столь же причудливой, как их театральные номера. Собственные странности всегда раздражают нас в других. Маэстро требовалось много времени, чтобы восполнить пробелы моего бессистемного образования и избавить от многих вредных привычек. – Она пожала плечами. – Как ты думаешь, Нелл, где я научилась искусству гипноза? Маэстро гипнотизировал меня, чтобы освободить мой голос от контроля сознания. И научил меня делать то же самое с собой, а иногда и с другими. Это оказалось весьма полезным искусством – ты же помнишь наше приключение?

– Гипнотизировал тебя! И результаты были хорошие?

– Исключительно! Я делала удивительно быстрые успехи. Именно тогда я получила свою фамилию. Я вспомнила это в бессонную ночь после «Дельмонико». Не удивительно, что меня не могут найти в записях рождений Нью-Джерси.

– Твоя фамилия? Ты имеешь в виду Адлер? Ты хочешь сказать, что она у тебя не с младенчества?

– Моя мать – кем бы она ни была – настаивала на имени Ирен, но не позаботилась о фамилии. Маэстро назвал меня в часть собственного преподавателя, который сочетал гипноз с музыкой. Он встретил этого странного человека в Париже, в середине пятидесятых. Это было еще до моего рождения. Его учитель по фамилии Адлер произвел на маэстро сильное впечатление своим методом. Адлер обучал в то время одну потрясающую певицу. Она не имела никакого отношения к музыке и до занятий с ним не могла взять ни одной верной ноты.

– У тебя не было подобных недостатков, – заметила я.

– Да, кроме моего от природы глубокого сопрано – такие не в моде. Таким образом, то, что было моим побочным занятием, стало основным.

– Ты имеешь в виду расследование тайн.

– Даже если они имеют прямое отношение ко мне. – Ее улыбка угасла, и примадонна помрачнела. – Мне ненавистна мысль, что тайна моего происхождения принесла несчастье и смерть тем, кто заботился обо мне в детстве. Я могу легко обойтись без прошлого и начать с той минуты, когда села на пароход, направлявшийся в Лондон. Какой ужас, что кому-то может сейчас грозить опасность из-за меня!

– Ты будешь жалеть, если обнаружишь связь с собой?

– Возможно. Однако Пинк была права, когда вызвала нас сюда. Я каким-то образом оказалась в центре этих ужасных убийств. Они как будто специально срежиссированы, чтобы привлечь внимание – особенно мое.

– Кстати о Пинк! Как ты думаешь, что она замышляет теперь, когда наши пути разошлись?

– Не сомневаюсь, что ее планы не сулят ничего хорошего нашей миссии. Мы снова хотим разоблачить убийцу (или убийц) и в то же время вернуть моим давним друзьям и мне право на личную жизнь. И Пинк опять втянута в мою орбиту из-за мерзкого запаха сенсации. Ей ничего не стоит выставить на всеобщее обозрение моих друзей и мою личную жизнь.

В каком-то смысле, Нелл, – тут Ирен посмотрела на меня с извиняющимся видом, что редко случалось, – я рада, что Квентин прибыл сюда, чтобы отвлечь ее. Несомненно, его правительство придерживается такого же мнения. Правда, не исключено, что я отвлекаю Пинк еще лучше. Да, знаешь, у меня есть интересное сообщение от него.

– От Квентина?

– Да. Но там говорится о тебе.

– С какой стати ему писать тебе записку, в которой речь идет обо мне?

Подруга лукаво улыбнулась:

– Чтобы вернуть себе расположение нас обеих. Он приглашает тебя на экскурсию в Кони-Айленд.

– Но зачем он пишет тебе?

– Хочет убедиться, что я больше на него не сержусь.

– И ему все равно, сержусь ли на него я?

Она усмехнулась:

– Очевидно, он уверен, что не сердишься.

– Может быть, я больше и не сердилась – но теперь сержусь! Почему он не мог написать мне?

– Нелл, он же настоящий джентльмен. Будь жив твой отец, Квентин, несомненно, обратился бы за разрешением к нему.

– Моего отца нет в живых, а ты не мой родитель!

– Во всяком случае, лично я как твой друг считаю, что ты должна поехать. В конце концов, ты можешь узнать еще что-нибудь о планах Пинк!

– Я не стану общаться с Квентином только ради того, чтобы шпионить за Пинк! – упрямо возразила я.

– Тогда пообщайся с ним ради себя самой.

– Я слышала о Кони-Айленде. Там полно аферистов, распутных женщин и воров, и огромное количество людей в купальных костюмах…

– А еще красивые отели, фейерверки и чудесные пляжи. Кроме того, Нелл, с Квентином ты будешь в безопасности где угодно. – На лице Ирен промелькнуло какое-то непонятное выражение. Быть может, она подумала о том, что с Квентином я как раз не буду в безопасности? Однако она снова сказала: – Ты должна поехать, Нелл. Такую возможность нельзя упускать. В этом приглашении нет ничего такого, против чего я могла бы возразить, даже будь я очень строгим английским родителем. Да хоть самим принцем Альбертом!

Я вдруг представила себе Ирен в мужском платье, в роли покойного принца Альберта – достойного человека строгих правил. Это было так смешно, что я расхохоталась. А рассмеявшись, растеряла все свои твердые моральные принципы, и мне вдруг пришлось сделать то, чего я хотела и боялась больше всего на свете: я согласилась увидеться с Квентином Стенхоупом наедине. Да еще в чужой стране, на острове, в парке аттракционов!

Итак, мое благополучное пребывание на воде, во время которого я так хорошо себя чувствовала, закончилось плачевным образом. Я сильно разволновалась, и мне вдруг стало дурно, как будто меня качало на волнах с белыми гребнями в Атлантическом океане.

Мне не улыбалось увидеть в таком состоянии Леди Хрюшку: я плохо переношу все ненормальное и уродливое. Правда, во время нашего последнего приключения мне пришлось повидать столько ужасов, что вряд ли я теперь испугаюсь.

Улицы Нью-Джерси выглядели ничуть не экзотичнее, чем в Нью-Йорке. Вдоль одной из них тянулся длинный ряд коричневых и красных домов. Я предположила, что это в основном меблированные комнаты.

Я так жаждала чего-то георгианского, с белыми колоннами и фронтонами! Но в Америке, по-видимому, сохранилось мало подобных домов – разве что какие-то публичные здания. Я даже начала скучать по мансардным крышам Парижа с их фривольным рококо.

Возможно, в американских меблированных комнатах тоже имелись домашние богини, подобные миссис Хадсон у мистера Холмса в Лондоне, но, увы, они не дежурили постоянно, как парижские консьержки. В крошечном вестибюле мы никого не обнаружили, поэтому, проверив почтовые ящики, Ирен направилась к длинной неосвещенной лестнице. В конце ее, по-видимому, находились комнаты.

– Я слышала, что она больше не выступает, – прошептала мне подруга, когда мы поднимались друг за другом по узкой лестнице. – Не знаю почему. Во всяком случае, ее средства весьма ограничены. Насколько я понимаю, артисты время от времени скидываются и дают ей немного денег. Ведь никто не возьмет Леди Хрюшку на обычную работу. Как и у Фебы, то самое уродство, благодаря которому они в молодости получили ангажемент, теперь мешает ей хоть что-нибудь заработать.

Я нащупала в кармане маленький кожаный кошелек, размышляя, сколько смогу дать. С ранней юности я привыкла обихаживать свиней – но не свиноподобных женщин, – и поэтому не знала, как сделать это поделикатнее.

Одолев четыре этажа, мы перевели дух. Как я скучала по нашему очаровательному коттеджу в Нёйи, где была всего одна лестница, да и та прямая! Как странно, что Годфри сейчас живет там один!

Нам пришлось остановиться, не дойдя несколько ступенек до единственной двери. Ирен несколько раз постучала, и дверь приоткрылась.

Я ожидала увидеть хозяйку, но никого не заметила. Тогда я посмотрела вниз.

Еще одна карлица!

Я начинала чувствовать себя Белоснежкой среди гномов.

Ирен обратилась к крошечной фигурке, и мне стало ясно, что перед нами не Леди Хрюшка, а ребенок. Слава богу, этот народец был мне хорошо знаком, в отличие от экзотических бывших коллег примадонны. Я выступила вперед и пустилась в беседу с малышкой:

– Знаю, моя дорогая, что мы незнакомые тети, но тебя никто не обидит. Нам только нужно повидаться с хозяйкой дома.

Приблизившись, я даже при тусклом свете увидела, что это действительно ребенок лет четырех-пяти, а вовсе не карлица.

Моя решительная, но дружелюбная манера общения с детьми снова сработала. Глаза девочки открылись шире.

– Мама работает, – сказала она.

– Ее нет дома? – грустно спросила Ирен, стоявшая у меня за спиной.

Я поняла, насколько важны стали для нее эти поиски. Наклонившись, я взяла ребенка за руку.

– Нам нужно всего несколько минут, чтобы поговорить с твоей мамой, – произнесла я заговорщическим шепотом. – А моя подруга – знаменитая оперная певица, которая может дать ей работу.

– О! – Девочка увидела Ирен, которая еще не одолела последние ступеньки. Нахмурившись, малышка разглядывала мою подругу. – Она похожа на леди с картинки над моей кроватью. Мама сказала, что это мой ангел-хранитель.

Детская вера вызвала у меня улыбку. Несомненно, ее мать приколола над детской кроваткой какую-нибудь мадонну из мира рекламы. Ну что же, я не стану спорить, если лицо Ирен послужит визитной карточкой для нашей крошечной привратницы.

Когда девочка широко распахнула дверь, Ирен чуть не наступила мне на юбки, наконец перешагнув последние ступеньки.

Я повернулась, чтобы закрыть за ней дверь, и слегка покачнулась на пороге: ступени, ведущие вниз, были слишком крутыми. Да, Леди Хрюшка и этот очаровательный ребенок действительно живут в стесненных обстоятельствах.

Комната была тускло освещена, но девочка уверенно ориентировалась в полумраке. Единственное окно без занавесок выходило на улицу. Подле него на низкой табуретке сидела какая-то фигура. На коленях у нее лежало шитье – наверное, мужская рубашка или передник. Во всяком случае, что-то белое, из грубой материи.

На фоне яркого дневного света четко вырисовывался силуэт человека, сидящего у окна. Голова была бесформенной, а профиль настолько нечеловеческий, что я снова схватила ребенка за руку.

– Анна, – тихо выговорила Ирен.

Огромная голова поднялась от работы, лежащей на коленях.

– Смотрите! – воскликнула девочка, вырвав у меня ручонку и метнувшись к стене. Дневной свет падал на маленькую кроватку и на эстамп без рамки, висевший над ней. Вернее, это был не эстамп, а афиша. Я сразу же узнала ту, кто был на ней изображен, – Мерлинда-русалка.

Эта малышка каким-то образом узнала Ирен через десять лет после выхода афиши! И это при том, что локоны, которые разметало морским течением, были теперь подколоты и скрыты шляпой.

– Анна, – мягким голосом повторила примадонна.

Лицо повернулось к нам, и я вздрогнула.

Но пока был виден только полумесяц, окружавший его подобно темному нимбу, – не то чепец, не то капюшон. Из недр этого полукруга донесся голос:

– Никто больше не называет меня этим именем.

У хозяйки был низкий, благозвучный голос, не имевший ничего общего с хрюканьем.

– Ты же сказала, что мне нельзя так тебя называть, – напомнила девочка. – Я должна говорить старшим «мистер», «миссис» и «мисс». А тебе – «мама».

Женщина не ответила ей.

– Я мисс, – пояснила я. – А моя подруга – миссис.

– Нет! – воскликнула малышка. – Она русалка.

– То было раньше. Теперь она миссис Нортон.

– Миссис Нортон? – Судя по голосу, женщина у окна улыбнулась. – Ты уехала в поисках удачи, чтобы петь, маленькая Рина, а вернулась замужней дамой. Это так?

– Ну что же, – сказала Ирен, осторожно приближаясь к окну. – Я пела, это правда. И удача не отвернулась от меня. И я действительно миссис.

Руки Леди Хрюшки оставили шитье. На одной был наперсток, в другой она держала иглу.

– Я так рада это слышать! Когда ты начала серьезно заниматься музыкой, мы скоро тебя потеряли.

– Требовалось очень много сил и времени.

– Этого требует любой дар. У тебя все хорошо?

– Очень.

– А твоя спутница, которая так чудесно поладила с моей дочерью?

Я невольно покраснела в полумраке.

– Мисс Хаксли. Верный друг. Я живу и работаю в Англии, а с недавних пор – во Франции.

Женщина издала вздох, и при ярком свете, лившемся из окна, было видно, как тяжело вздымается ее грудь.

Мы все равно что разговаривали с силуэтом, вырезанном из черной бумаги, который четко темнел на фоне белого окна. Что же такого ужасного в лице Леди Хрюшки, если оно должно оставаться тайной? Сначала мне не хотелось знать, но теперь уже не терпелось увидеть.

Я начала понимать, что привлекло Еву к яблокам.

Ирен нашла маленький стульчик и скорчилась на нем. Наверное, это был детский табурет. Я спросила девочку:

– Как тебя зовут?

– Эдит, – ответила та с гордостью, которой заслуживало такое изысканное имя.

– Чудесно! – Я уселась рядом с ней на кроватку. – А я Пенелопа.

– Пенелопа! Никогда не слышала ничего смешнее!

– Может быть, я и сама смешная, – предположила я с улыбкой.

Малютка схватила меня за большой палец и наклонилась ближе:

– Думаю, так и есть! Но я тоже смешная. Иногда нужны двое, чтобы стало весело.

А еще нужно время, подумала я. Шалости требуют времени, и поэтому взрослые так редко их себе позволяют. Интересно, находится ли у ее мамы время повеселиться? И часто ли девочка слышала, как насмехаются над ее матерью?

– Анна, – сказала Ирен, – я вернулась из-за тревожных новостей. Софи и Саламандра мертвы.

Закутанная голова опустилась, словно от удара.

Примадонна снова заговорила:

– Корреспондентка из «Уорлд» решила выставить напоказ мое незавидное прошлое.

Женщина у окна засмеялась.

– Эта новость тебя рассмешила? – осведомилась Ирен.

– Только потому, что никто не станет выставлять напоказ твое «незавидное прошлое», если у тебя нет завидного настоящего. Я так рада за тебя, Ирен! Я мечтала о таком ребенке, как ты, хоть и знала, что лелею пустые мечты. Но то было давно, когда я была молодой и глупой, да еще с таким… изъяном.

– У молодых всегда есть изъяны, – поспешно добавила Ирен.

– У меня больше, чем у других. Когда тебя с ранних лет называют Леди Хрюшка, ты ничего не ждешь от жизни, кроме свиного пойла, и знаешь, что рано или поздно отправишься к мяснику. Я хлебнула и того, и другого.

– Мне очень жаль! Знаешь, вот что странно: мои воспоминания о детстве так туманны и обрывочны…

– Тут нет ничего странного. – Силуэт Леди Хрюшки приблизился к нам, а голос стал хриплым. – Ты появилась у нас поздней ночью. Тогда ты была даже младше моей Эдит. И ты была закутана с головы до ног, как будто за тобой гнались шерифы.

– С Запада? Я пришла с Запада?

– Не знаю. Здесь Нью-Джерси, а мир лежит к востоку, за рекой: там Нью-Йорк. – Огромная голова странной формы повернулась ко мне. – Мисс, вы не могли бы пойти с Эдит на лестницу и поиграть во что-нибудь? Дети все слышат…

– Конечно, – ответила я, вовсе не обидевшись, что меня выпроваживают на лестницу (это слишком часто со мной случалось). Эдит – очаровательный ребенок, и мне было приятно подержать ее на коленях. Я так давно не общалась с детьми!

Правда, меня очень интриговала история Леди Хрюшки, но я знала… надеялась, что Ирен позже расскажет мне все до последней детали.

А пока что я принялась играть в ладушки с весьма искусным противником.

Дверь над нами с Эдит внезапно скрипнула, отворившись. Ребенок вскочил с криком «мама!» и ринулся внутрь. Я поднялась гораздо медленнее из-за тяжелых юбок и тугого корсета. Да и лет мне было побольше, чем шустрой малышке.

Теперь силуэт Ирен четко вырисовывался на фоне интерьера, причем источник света находился внутри комнаты.

Я поняла, что зажгли лампу и если я вернусь в комнату, то увижу загадочное лицо Леди Хрюшки. Но также я поняла, что мне этого не хочется.

Спустившись на четыре-пять ступенек, Ирен оказалась рядом со мной.

– Бедная Нелл! Та заждалась?

– Немного.

– Очаровательный ребенок.

– Дети часто бывают такими, пока мир не схватит их за шиворот и не встряхнет. А эта бедная женщина – сколько она может заработать?

– Жалкие гроши. – Ирен отвела взгляд.

– Ты что-нибудь узнала? – спросила я.

– Узнала? Больше, чем мне бы хотелось. – Подруга начала спускаться по лестнице впереди меня, держась за грязную стену рукой без перчатки.

Я старалась не отставать, насколько позволяла неосвещенная лестница.

Мне вспомнился слабый свет в комнате наверху, который, по-видимому, исходил от единственной свечи в доме. Да, придется нам обойтись без света, даже если мы сломаем из-за этого шею.

Погруженная в размышления, я наткнулась на какое-то препятствие на лестнице. Это было что-то большое и мягкое, как мешок с мукой.

Я отодвинулась в сторону и остановилась, выжидая, пока глаза привыкнут к теням, сгустившимся вокруг меня. И тут обнаружилось, что я споткнулась об Ирен! Оказывается, она неожиданно уселась на ступеньку.

Я присела рядом с подругой.

Она плачет? Я не могла пошевелиться и вымолвить ни слова, поскольку никогда не видела ее плачущей. И она, конечно, тоже никогда не видела моих слез, что совсем неплохо для длительных отношений.

Я не знала, как начать разговор, и, что еще хуже, рисковала расплакаться, едва открою рот.

Так мы молча сидели в темноте.

Наконец я вынула чистый носовой платок из кармана юбки и сунула его Ирен. Она оттолкнула платок, как будто мой жест ее оскорбил. Но даже если я неверно истолковала глубину ее отчаяния, несомненно, примадонна была в отчаянии.

– Их положение, – сказала я в конце концов, – совершенно ужасное.

– О, этому можно помочь, – с горечью ответила Ирен. – И я помогу, если они позволят. Но я не могу ничего поделать с воспоминаниями, Нелл… Когда-то я была невинным ребенком. Я думала, что все эти экзотические взрослые вокруг меня – солнце и луна. Что они справедливые, стойкие и бесстрашные. Они даровали мне чувство уверенности и умение выживать, а это величайший дар из всех. А теперь они расплачиваются за это! И все из-за меня.

– Расплачиваются? Каким образом?

– Я попала к ним невесть откуда двадцать восемь лет назад. Они приняли меня безоговорочно и даже отпустили через десять лет с добрыми пожеланиями и без всяких неудобных вопросов. Теперь я вернулась, и все мои вопросы неудобные, а ответы… смертельные.

– Боже мой! Ты в самом деле была настолько важна? Такой маленький ребенок?

Последовала пауза. Ее голос мягко прозвучал в темноте:

– Я не в самом центре этой истории, этой тайны, Нелл, теперь я вижу. Но каким-то образом я – повод. И не могу допустить, чтобы жизнь дорогих мне людей закончилась болью и хаосом.

– Нет, конечно нет, – согласилась я. – А я не могу допустить, чтобы мы еще хоть минуту оставались на этой темной лестнице. Нам и так придется спускаться на ощупь, как слепым. И я содрогаюсь при мысли о том, что может пристать к нашим юбкам.

Я потянула подругу за руку, как непослушного ребенка, и в конце концов она поднялась.

– Дело не только в их печальном положении – тихо сказала Ирен. – Я наконец-то узнала имя женщины, которая приходила навещать нас, детей, в театре и меблированных комнатах. Это преступная мадам Рестелл[66]. Меня охватывает страх при мысли, что это может означать.

– Видимо, не такая уж она преступная – ведь я никогда о ней не слышала. Ее фамилия похожа на французскую, – добавила я, презрительно фыркнув. Правда, мое презрение было не совсем искренним. – Это так банально!

Прожив столько времени под Парижем, я опасалась, что моя неприязнь к представителям этой нации, которая так долго враждовала с англичанами, несколько ослабела.

– Вряд ли здесь есть хоть капля банальности, Нелл. – Ирен начала спускаться в темноте, прижимаясь к грязной стене. – Хотя я забыла многое из своего детства, я помню, что мадам Рестелл ненавидели как «самую безнравственную женщину Нью-Йорка».

– Безнравственную! Сейчас даже не услышишь такого слова. Наверное, это ужасная старуха.

– Ее больше нет в живых. Она умерла ужасной смертью за два-три года до того, как я покинула Нью-Йорк ради Старого Света. Погибла от собственной руки.

К этому времени мы добрались до первого этажа. Слабый электрический свет наконец позволил нам увидеть окружающее и друг друга.

– Паутина! – воскликнула я, сбрасывая липкую паучью «эктоплазму», которая пристала к моей шляпе.

Ирен быстро смела с себя нити паутины, орудуя перчатками, как метлой. Однако у нее было при этом застывшее лицо и отрешенный взгляд.

– Но эта безнравственная женщина, которой нет в живых, конечно, не может теперь причинить нам зла, – настаивала я. – Я не боюсь мертвецов.

Подруга холодно улыбнулась:

– Тогда тебе не страшны привидения. Может быть, я все-таки смогу предъявить фигуру, которая тебя напугает. Возможно, мадам Рестелл замешана в какую-то печальную историю, которая стала причиной ужасных недавних событий. В таком случае нам нужно, не теряя времени, узнать худшее. Есть лишь один способ сделать это быстро, а именно: засунуть в карман свою гордость и обратиться к Пинк и ко всем ресурсам, которыми может располагать отчаянная журналистка Нелли Блай.

– Клянчить у Пинк! После того вечера в «Дельмонико»? Никогда!

– Тогда я сделаю это сама.

У Ирен слово не расходилось с делом. Открыв старую деревянную дверь, она спустилась по лестнице и, выйдя на улицу, занялась поисками кэба.

Мне волей-неволей пришлось последовать за ней. Я не знала, что страшнее: узнать правду о безнравственной мадам Рестелл или снова встретиться с предательницей Пинк.

Глава тридцать шестая

Французская связь

Не секрет, что семьи женатых пар часто разрастаются настолько, что это мешает счастью самих родителей…Поэтому вряд ли желательно и правильно, с точки зрения морали, чтобы супруги увеличивали свои семьи, невзирая на последствия для них самих и для благополучия их потомства. А ведь у нас имеется простое и надежное средство, безопасное для здоровья. (Оно было изобретено знаменитой повитухой и гинекологом, миссис Рестелл – бабушкой лица, поместившего это объявление.)

Объявление в «Нью-Йорк сан», 1839

Ирен послала Пинк сообщение из вестибюля нашего отеля. Затем мы поднялись в свой номер, чтобы почистить одежду. Отправляясь в трансатлантическое путешествие, мы в спешке упаковали всего по одному чемодану на каждую, поэтому ничего из взятых с собою вещей невозможно было заменить.

Затем примадонна закурила маленькую сигару и принялась быстро расхаживать по ковру. Таким образом гадкий дым быстро распространился по всей комнате.

Я тихонько кашлянула, потом уже громче, но Ирен ничего не замечала. Она была погружена в свои мрачные размышления.

Наконец она остановилась и погасила окурок в хрустальной пепельнице, которую принесла с туалетного столика в спальне.

– Пожалуй, нам нужно поесть. Ресторан отеля вполне респектабелен.

Я даже не стала утруждать себя отказом. Мне не терпелось узнать побольше о той демонической женщине, одно имя которой наводило ужас на мою бесстрашную подругу.

Итак, мы отправились обедать. В ресторане мне пришлось мириться (во всяком случае, пока Ирен ела), только с дымом, который исходил от многочисленных курящих джентльменов. Их сигары были величиной с пикколо.

Я заметила за некоторыми столиками женщин, которых, так же, как и нас, не сопровождали джентльмены. Кажется, в Нью-Йорке действительно не считаются с правилами.

– Как неприлично, что Пинк обедала наедине с мужчиной, которого едва знает, – сказала я, когда от основного блюда остались одни воспоминания. Мы обе почему-то ужасно проголодались.

– В Нью-Йорке это вполне допустимо. Неприлично другое: Пинк тайно встречалась с Квентином у нас за спиной. Теперь я не скоро начну ей снова доверять.

– Тогда зачем она нам нужна?

– Дело в том, что мои воспоминания о мадам Рестелл весьма обрывочны, а в газетных архивах хранятся сведения о каждом ее аресте, каждом суде, каждом клеветническом письме редактору, каждом тюремном заключении и, наконец, о ее кончине. Мне нужно знать, что она делала в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом и в последующие годы, когда «леди в черном» навещала детей нашей труппы, выступавших на сцене.

– По-видимому, у этой особы было черное сердце. – Меня шокировало перечисление подругой столь мелодраматических событий, как аресты, суды, насильственная смерть и бранные письма в газеты.

– В конце семидесятых, когда мадам Рестелл совершила самоубийство, ходили слухи, что на самом деле она не погибла. Якобы преступница просто сбежала от властей, чтобы продолжить свою безнравственную деятельность в другом месте.

– Если даже ты говоришь о ней с таким осуждением, значит, эта женщина была монстром!

Ирен сделала паузу, чтобы закурить послеобеденную сигарету. Окинув взглядом зал, я была поражена. Оказывается, она была здесь не единственной женщиной, которая обладала дорогим мундштуком. Правда, у Ирен он выглядел самым изысканным из всех: золотая змейка, украшенная бриллиантами, обвилась вокруг перламутрового стержня.

Затем примадонна заказала бренди, что пристало делать только мужчинам. Я заметила, что взгляды всех мужчин прикованы к моей подруге. Они выражали удивление и легкое беспокойство.

Ирен не обращала на них никакого внимания.

– Что это было за создание? – спросила я. – Современная горгона Медуза, один взгляд которой превращал людей в камень? Американская femme fatale[67], которая доводила мужчин до безумия и губила их?

– Обо всех чудовищах – особенно женского пола – неверно судят. Ты хочешь, чтобы я совсем сбила тебя с толку, Нелл? Я могла бы сказать, что она была самозванным врачом, благодетельницей, имя которой было священным для многих женщин, тайно благословлявших ее. Да-да, именно так – даже когда эту женщину публично объявили символом безнравственности.

– Ты действительно меня запутала!

– А затем я сказала бы тебе, что она была англичанкой, а не француженкой.

– Не может быть!

Ирен улыбнулась:

– Фамилию Рестелл она взяла лишь потому, что для многих французское происхождение означает респектабельность и изысканность, которых якобы нет у других наций. Французские корни, французское образование и французские методы гарантируют, по мнению обывателя, высшее качество.

– Ты говорила, что Шерлок Холмс утверждал, будто он в родстве с мадам Ворт, урожденной Верне. А уж он-то, конечно, стоит троих, даже если они англичане.

– Как и многие, мадам Рестелл эмигрировала в Америку. Когда я впервые о ней услышала, она здесь уже утвердилась, так что весь Нью-Йорк знал о ее ремесле. Некоторые благословляли ее за это, другие осуждали.

– Значит, она не была распутницей, пользующейся дурной славой?

– Она была не распутницей, а замужней женщиной, много лет состоявшей в браке, и матерью.

– Тогда как же вышло, что она так себя опозорила?

Ирен вертела в пальцах поблескивающий мундштук в стиле рококо, наблюдая, как пепел толщиной в четверть дюйма слетает с темной сигареты и рассыпается в пепельнице. Очевидно, здесь их специально ставили для курящих.

– Придется ждать Пинк, которая прибудет завтра с более надежными фактами о мадам Рестелл, чем мои воспоминания.

– Ты, кажется, помнишь о ней больше, чем о своем собственном детстве.

– Это потому, что тогда я уже покончила с детством. Я ежедневно занималась вокалом и работала в агентстве Пинкертона. Да и в газетах постоянно говорилось о мадам Рестелл. Весь город ею интересовался, особенно юные девушки моего возраста и… положения.

Я не совсем поняла, какое «положение» имела в виду Ирен, но у меня не было желания углубляться в столь каверзные вопросы.

Вытащив из своего ванильного мороженого треугольную вафлю, я задумчиво принялась ее грызть. Она заменяла мне послеобеденную сигарету. Пусть я и не пробовала прославленную запеченную «Аляску» ресторана «Дельмонико», такой десерт вполне устраивал дочь приходского священника.

Мадам Рестелл представляла собой загадку, и у общества были противоречивые мнения на ее счет. Однако она навещала Ирен и других детей, выступавших на сцене, и играла с ними.

– Наверное, она любила малышей, – предположила я. – Ты уверена, что она не была бездетной?

– У нее имелась единственная дочь. По мнению некоторых, она так любила детей, что готова была пожертвовать собой ради того, чтобы они жили счастливо. Другие же считали, что она ненавидит младенцев до такой степени, что готова их убивать.

– Убивать! – Мороженое вдруг приобрело вкус опилок. – И невинные умирали?

– Невинные всегда умирают, – очень мрачно произнесла Ирен. Я посмотрела на нее, и она ответила многозначительным взглядом. – Нелл, из-за дружбы со мной ты столкнулась с самыми страшными человеческими пороками. Это особенно относится к нашему последнему… крестовому походу. Не сомневаюсь, что настоятель Хаксли был бы весьма шокирован, знай он, куда я завела его единственную осиротевшую дочь.

– Он был хорошим человеком, даже святым человеком. Но сельская жизнь может быть грубой, и он знал людей со всеми их недостатками и достоинствами. Однако ему бы не хотелось, чтобы я когда-нибудь повидала столько же, как и он. – Я печально улыбнулась. – Как говорится в пословице: чего не знаешь, за то не отвечаешь. Но я нахожу, что неведение – отнюдь не благо. Впрочем, как и знание.

– Пожалуй. – Подруга посмотрела на белую льняную скатерть, потом снова на меня. – Из-за меня ты всегда лишалась иллюзий, Нелл. Поверь, мне бы хотелось, чтобы было иначе. Но в наши дни мир с его уродством вторгается в жизнь каждого. Мадам Рестелл была femme fatale (как ты ее назвала) нового типа. Она помогала женщинам справляться с их бедами. Порой это включало прерывание беременности.

– О! Ее деятельность имела отношение к браку?

– Не всегда.

Ирен взяла свой элегантный мундштук и вставила в него очередную темную сигарету. Контраст темного и светлого – вот какой образ возник в моем сознании. По-видимому, мне хотелось сосредоточиться на пустяках, чтобы отвлечься от конкретного смысла ее слов.

Примадонна печально смотрела на меня сквозь дымку от сигареты, и глаза у нее были древние и мудрые, как у египетского сфинкса.

Я снова поняла, что ничего не смыслю в том, как устроен мир. Но если бы смыслила, это пришлось бы мне не по вкусу. Абсолютно.

Но в то же время меня раздражала несправедливость: почему Ирен, и Пинк, и Квентин, и, возможно, даже Шерлок Холмс знают то, о чем не ведаю я?

Ирен ждала моего ответа. Я поняла, что она открыла мне правду, а это свидетельствовало о самом большом доверии.

– Что же такого сделала мадам Рестелл, чтобы заслужить тюремное заключение? – решилась спросить я.

– Она производила подпольные аборты, Нелл. Препятствовала появлению на свет нежеланных детей. Для этого она предлагала снадобья и даже определенные процедуры. Поэтому она и считалась самой безнравственной женщиной Нью-Йорка; поэтому ее тайно благословляли и публично проклинали. Я сама не знаю, как к ней относиться. Но если мадам Рестелл действительно присутствовала в моем раннем детстве, эта мысль невыносима. А ты знаешь, что я способна вынести многое.

«Дети, – подумала я. – Может ли Ирен иметь детей? Была ли она клиенткой мадам Рестелл, благодетельницы? Или ее жертвой?»

– Это нелегко, – продолжала подруга, выдохнув струйку дыма. Мне сразу пришло на ум, что это как бы зримая эктоплазма из ее прошлого. – Была ли я дочерью той, кого она спасла? Ее собственной или чьей-то еще? Существовал ли рынок младенцев? Если эта женщина, пользующаяся дурной славой, проявляла ко мне интерес, то кто же я такая?

На это у меня не было ответа.

Теперь я видела: чтобы узнать тайну примадонны, нам придется разбираться с тайной мадам Рестелл.

К тому же Нелли Блай узнает об Ирен гораздо больше, нежели может допустить уважающая себя личность.

– Пинк приносит свое настоящее в жертву будущему, – сказала я.

– Как ее прошлое приносит саму Пинк в жертву настоящему. Она тоже была нежеланным ребенком. Правда, не до того, как появилась на свет, а гораздо позже.

– Ты не можешь быть уверена насчет себя!

– Я уверена, что мать меня бросила.

Я протянула к Ирен руку через стол. Она сидела неподвижно. От сигареты все еще исходила спираль дыма, таявшая в воздухе.

– Меня тоже покинули, – произнесла я. – Всем нам даже лучше оттого, что мы сами о себе заботимся.

– Или друг о друге, – заключила она, потушив сигарету. В пепельнице остался как бы итог нашего прошлого: всего лишь горстка пепла.

Глава тридцать седьмая

На Кони-Айленде

Люди определенно считали, что на воде нужно вести себя совершенно иначе, чем в других местах.

О Кони-Айленде, «Содом на взморье» (1880-е)

– Я не привыкла посещать парки аттракционов, – сообщила я Квентину, когда мы ехали в кэбе.

– Я тоже, – весело ответил он. – И часто думаю, что это серьезный пробел в моем образовании.

Мы направлялись к пароходу, который должен был доставить нас на этот сомнительный остров, являющийся частью Бруклина.

– Тогда, пожалуй, – продолжала я, – наше с Ирен посещение Всемирной ярмарки в Париже минувшей весной можно считать большим вкладом в образование.

Квентин взял меня под руку, и мы сразу стали не просто спутниками, а парой. В этом жесте не было никакой необходимости: мы находились в салоне кэба, в безопасности. Хотя, с другой стороны, в кэбе, возможно, вовсе не так уж безопасно.

– Пожалуйста, не вспоминай то ужасное приключение, Нелл, – попросил Квентин. – В том, что с тобой тогда случилось, нет ничего забавного.

– Я просто хотела посмотреть корабль-панораму, и…

– Вот видишь! У тебя все-таки есть тяга к развлечениям. Скажи, а что именно в панораме тебя привлекло?

– О, это было до того, как я переплыла на настоящем судне настоящий океан, – печально ответила я.

– Тебе было плохо? – спросил Квентин озабоченно.

– Э-э… нет. Легкое головокружение. А как ты перенес трансатлантическое путешествие?

– Я плавал по гораздо более бурным морям на гораздо меньших судах.

– О! Насколько я понимаю, сегодня нам тоже предстоит прогулка на судне.

– На пароходе. Но мы не выйдем в открытое море. Если хочешь, можем поехать по железной дороге, через Бруклин.

– Нет. Я недавно путешествовала на пароме, и голова у меня совсем не кружилась.

– Если у тебя закружится голова на пароходе, я буду тебя держать.

– О. – Я сразу же почувствовала головокружение. – Да, так насчет того аттракциона в Париже. В Городе Огней много зданий, где устроены панорамы. Они просто завораживают. Снаружи дома похожи на памятники. В Париже вообще полно памятников. Очевидно, даже если кто-то чихнет, для парижан это событие, которое следует увековечить.

Квентин снова рассмеялся:

– А если высморкается, это заслуживает еще одного памятника?

– Вообще-то Париж красивый город, – признала я. – Во всяком случае, панорамы очень хороши. Нарисованные сценки расположены по огромной окружности. Через какое-то время ты как будто переносишься туда. Одно из таких зданий населено знаменитыми французами. А вот панорама на Всемирной ярмарке уникальна: это как бы судно, пришвартованное у берега Сены, и оно тихонько покачивается на воде. Внутри – палуба с восковыми фигурами капитана, команды и пассажиров. Вокруг – прекрасно нарисованная гавань, где полно самых разных судов и ботов. Создается такое впечатление, будто ты действительно в море.

– А теперь ты «действительно в море», только в Америке. – Он погладил мою руку, затянутую в перчатку. – Нелл, судя по тому, что ты вспоминаешь только приятные впечатления от панорамы, а не ужасы, которые тебе пришлось там пережить, ты очень отважная. А как умно ты поступила, когда оцепила от лацкана часики… – Он дотронулся до тех самых золотых часиков, которые и теперь были приколоты к лифу моего платья. – …И бросила их на пол, чтобы помочь найти то место, где тебя спрятали похитители.

В эту минуту я снова пережила то ужасное приключение. Преследователи гонятся за мной по ступеням панорамы, а потом наверху, в зале с экспозицией. Сердце у меня бешено колотится… И вот меня уже хватают руки преступников, и я задыхаюсь от страха…

Сейчас я чувствовала то же самое. А тут еще Квентин смутил меня, дотронувшись до часов у меня на груди. К тому же Ирен настояла, чтобы в столь жаркий летний день я надела легкое шелковое платье, которое она купила для меня в «Либерти»[68]. Дескать, оно не будет сковывать движения и мне будет не так жарко. Она лишь слегка затянула на мне корсет, поскольку платье было свободного покроя.

Кэб дернулся, остановившись, и Квентин помог мне выйти. Скоро мы уже ждали, когда причалит пароход с большим колесом сбоку и пассажиры сойдут на берег.

Мы стояли на пирсе у реки Гудзон в ярком дневном свете. Я была с кавалером и с зонтиком, и оба были выше всяких похвал. Зонтик я одолжила у Ирен, а все ее вещи отличаются изысканностью. Что касается моего спутника, то я всегда буду считать его самым красивым на свете.

Квентин был одет для загородной прогулки: светлый костюм и соломенное канотье. Он признался, что купил головной убор в универмаге «Мэйси» под влиянием порыва.

– Ты уверен, что мы одеты подобающим образом? – спросила я.

– Безусловно.

– В Париже полно универмагов, – заметила я, чтобы поддержать беседу.

– Париж великолепен, но Кони-Айленд, как мне говорили, просто потрясающий.

– А я слышала, что он несколько вульгарен.

– Все занятное имеет оттенок вульгарности.

– Что мы будем там делать?

– Все, что нам захочется.

– А как мы узнаем, чего нам хочется?

Он наклонился и заглянул мне в лицо, на которое падала тень от полей синей соломенной шляпы, украшенной желтыми маргаритками.

– Ты не часто так поступаешь, верно?

– Как?

– Делаешь то, что тебе хочется.

– У меня никогда не было такой возможности.

От моих слов Квентин посерьезнел. Он выпрямился и взглянул на наш приближающийся пароход.

– Нелл, если ты сегодня почувствуешь, что тебе хочется что-то сделать, обязательно скажи – и мы непременно это сделаем.

Но ведь это опять приказ, не правда ли? Я «должна» сказать, что мне хочется делать. Однако я не стала указывать Квентину на противоречие.

Путешествие вокруг западного конца Бруклина прошло гладко и без приключений. «Без приключений» означало, что мне не стало дурно на воде. Мне действительно хотелось обойтись без тошноты, и я это сделала! Боюсь, правда, что Квентин имел в виду другое.

Мы стояли рядом у перил, наблюдая, как мимо проплывают зеленые берега. Это было гораздо лучше, чем панорама судна на Сене. Огромное колесо вспенивало воду, из двух больших дымовых труб вырывалось облако пара. Над нами с криками кружили чайки, в воздухе пало солью и рыбой.

Когда мы огибали бухту, бриз заставил меня придержать шляпу. Квентин взял меня под руку.

– Вот мы и приехали! – Он указал на поразительный вид.

Вдоль всего берега тянулась широкая пешеходная дорожка из деревянных досок. Остров был плоским, как блин, но многочисленные сооружения разнообразили географическую монотонность.

По острову были разбросаны деревянные здания, массивные, как восточные дворцы, с огромными куполами. Я заметила три павильона. Они слегка напомнили мне английский Брайтон, но выглядели гораздо грубее. Впрочем, как и все в Америке.

Также я увидела какие-то странные сооружения: железнодорожные рельсы, которые поднимались и опускались по невидимым Альпам; железную башню – вертикальное строение с горизонтальными платформами, – гораздо более хрупкую, чем творение Эйфеля в Париже; огромного слона с седлом и балдахином на спине, высокого, как здание. Затем я заметила маленькие человеческие фигурки, издали походившие на насекомых. Люди купались в море и загорали на солнце совершенно открыто.

– Боже мой! Что же мы будем здесь делать?

– Главным образом прогуливаться, – ответил Квентин. Он улыбнулся, и вокруг орехово-карих глаз появилась тонкая сеточка морщин. Это напомнило мне о том, что он предпочитает климат тех стран, где постоянно светит солнце. – И заниматься тем, чем ты пожелаешь.

– Что это за огромные здания, разбросанные по всему острову?

– Это фешенебельные отели – слишком элегантные, чтобы мы могли там сегодня пообедать. Для этого нужно быть одетым соответствующим образом.

– Что же мы будем есть весь день? – испугалась я.

– Что придется.

– А что это за слон?

– Мы посетим его и исследуем, если хочешь.

Я окинула взглядом всю многолюдную сцену: мне ничего здесь не понравилось. Особенно отсутствие тени – ее мог дать только мой зонтик. Единственное, что меня устраивало, – мой спутник. Он стоял рядом со мной, надеясь, что я буду в восторге от поездки. Ну что же…

Я водрузила зонтик на плечо, как солдат на параде свою винтовку. Ладно, я исполню свой долг и буду «веселиться», как наставляла меня Ирен и как того хочется Квентину.

На моих часиках, приколотых к лифу (я приподняла их, чтобы посмотреть на циферблат, и почувствовала на себе взгляд Квентина), был полдень. Это будет долгий жаркий день.

Сначала мы должны были сойти на Новый железный пирс. Длинное, как поезд, строение было разделено на две части: для прибывающих и отъезжающих. Волны набегали на пирс, в то время как пассажиры колесного парохода торопились сойти на берег: ведь прибытие следующего рейса ожидалось через двадцать минут! Мужчины были в светлых соломенных канотье и темных костюмах. (Благодаря своему элегантному светлому костюму Квентин выглядел как парижский голубок среди менее изобретательных ворон.) Женщины были одеты традиционно: в тугих корсетах и темных платьях. По контрасту мой свободный наряд из розового шелка сиял тем же парижским шиком, как и костюм Квентина.

Когда мы добрались до конца пирса, я порадовалась, что надела легкое платье: солнце палило нещадно.

Впереди мы сразу же увидели огромный отель «Брайтон» с башенками. Оказалось, что эта часть острова называется Брайтон-Бич! Несомненно, в честь более старого и элегантного приморского города в Англии. В начале этого века британский курорт стал весьма популярен благодаря принцу-регенту. Однако сейчас перед теми, кто помнил английский Брайтон, вырисовывалась только Железная башня.

– Мы можем зайти туда и подняться наверх, – предложил Квентин, проследив за моим взглядом. Он ошибочно принял мой ужас за почтительный интерес.

– Подняться наверх?

– Внутри есть паровой лифт, – пояснил он с энтузиазмом.

– Но это сооружение не такое высокое и интересное в архитектурном отношении, как Эйфелева башня, – возразила я. – С какой стати нам туда подниматься?

– Чтобы покинуть землю. Сверху виден весь Кони-Айленд.

Мне вовсе не хотелось увидеть весь Кони-Айленд, но я была не в состоянии противиться его желаниям.

Итак, мы прошли большое расстояние мимо бесконечного деревянного отеля, и Квентин заплатил довольно приличную сумму за поездку наверх. Я не стала говорить ему, что чувствую себя неуютно в лифтах.

В кабину набилось полно народу, и для меня толкучка стала еще одним источником беспокойства. Однако Квентин захватил для нас место у широкого стеклянного окна (Господи!), и вскоре нас подняли наверх, как ведро с водой из колодца.

Я закрыла глаза и зонтик.

Высота действительно была огромная, и оттуда открывался вид на весь остров. Плоская песчаная равнина внизу была похожа на шахматную доску. Сооружения на острове с их башенками были словно шахматные фигуры, расставленные в комбинациях, которые мог постичь только гроссмейстер. Или Шерлок Холмс. Не знаю, почему я подумала о нем. Может быть, потому, что этот господин никогда бы не позволил себе подняться на столь опасную высоту в таком странном месте.

Однако Квентин стоял у меня за спиной у края обзорной площадки, положив обе руки на перила, поэтому я чувствовала себя в безопасности. Блеск синей воды и яркое солнце сгладили впечатление от безвкусных конструкций. Какое это чудо – забраться на такую высоту, словно птицы, и смотреть сверху на людей, кажущихся муравьями!

Квентину даже пришлось дотронуться до моего плеча, когда пора было уходить. Платформа опустела, и лифт ждал только нас.

Вскоре я вновь почувствовала под ногами твердую почву – если только песок и дощатый настил могут считаться твердой землей.

– Как насчет ланча? – предложил Квентин.

Ну что же, это вполне безопасно. Я взглянула на гигантский отель.

– Не сюда, – сказал Стенхоуп. – Там слишком душно. Лучше пойдем в «Фелтман» и отведаем хот-доги.

Хот-доги?! Ох, только не это! Не хватало мне только горячих собак!

Это было еще одно деревянное строение, увенчанное непременным куполом и походившее на свадебный пирог. На нем была надпись «Фелтман», сделанная огромными буквами в человеческий рост.

Мы присоединились к толпе, заходившей внутрь, и скоро уже сидели в прохладном дворике. Он был окружен решетчатой оградой, а в центре рос клен. Высоко над головой покачивались на проволоке японские фонарики, которые походили на больших светляков. Звуки «ум-па-па», издаваемые немецкими музыкантами, смешивались с радостными криками купальщиков.

– Но это же настоящий богемский пивной погребок! – воскликнула я, окинув взглядом мужчин и женщин за маленькими столиками и обслуживающих их официантов.

– Значит, ты почувствуешь себя здесь как дома, – обрадовался Квентин.

Ничего подобного! Если я раз-другой и посетила пражские пивные погребки вместе с Годфри, то, разумеется, только в связи с нашей миссией. Однако нет ничего предосудительного в том, чтобы сидеть при ярком дневном свете за столиком с Квентином – пусть я и не выполняю ответственное задание, а всего лишь «веселюсь». Дворик был усеян дамскими шляпками, похожими на бабочек, опустившихся на цветы, и, по-видимому, никому не было дела до того, кто и с кем сюда пришел.

Когда Квентин заказал пиво «Милуоки» для нас обоих, я не стала возражать. Два близких мне человека рекомендовали, чтобы я делала то, что хочется. И вот сейчас, сидя здесь и глядя на нелепую соломенную шляпу моего спутника, лежавшую на столике, и на его лицо, по которому скользили пятна тени от дерева, я вдруг решила, что больше всего мне хочется убедить Квентина, будто я действительно веселюсь.

Пиво подали в высоких стеклянных кружках. При ярком дневном свете оно сверкало, как золото. Отхлебнув напиток, я чуть не чихнула: шапка из пены щекотала ноздри. Я рассмеялась.

Квентин улыбнулся вместе со мной:

– Его слишком быстро наливали: ведь у них такой наплыв клиентов.

Я огляделась:

– Не верится, что столько людей проделали такой путь только ради того, чтобы прогуляться и подышать морским воздухом.

– О, здесь много других занятий, – возразил он. – Если ты не против.

Я сделала еще глоток пива. Почему бы и нет?

Мы заказали еду, и я решила попробовать хот-дог, которым славился ресторан. Когда принесли заказанное блюдо, выяснилось, что это всего-навсего сосиска в булочке – обычный ланч у крестьян в Германии и Богемии.

Люди вокруг с жадностью набрасывались на хот-доги, словно это был какой-то изысканный деликатес.

– Никаких столовых приборов? – осведомилась я.

– В пустыне их тоже не бывает, – ответил Квентин и, взяв в руки свой огромный сэндвич, откусил от него.

Я попробовала хот-дог с осторожностью, и правильно сделала: горячая сосиска была щедро намазана острой горчицей. Разумеется, горчица – английский продукт, и надо сказать, благодаря ей скромная сосиска с булочкой стала вкуснее. Я запивала еду пивом «Милуоки».

– Что означает Милуоки? – спросила я Квентина, утолив первый голод.

– Это индейское слово. Так называется город в северной части Америки.

– Америка такая большая! – заметила я.

– Да, действительно. Штат Висконсин, в котором находится Милуоки, пожалуй, размером с Англию. Это один из американских штатов – пока что их сорок один, но сомневаюсь, что ими дело и ограничится. Ходят слухи, что в этом году добавятся Северная и Южная Дакоты, рядом с Висконсином, а также Монтана, к западу, и даже Вашингтон на побережье Тихого океана.

– «Пока что» сорок один!

– Американцы всегда добавляют новые территории – как отели делают приписки к счету.

– Мы не можем себе такого позволить: ведь Англия окружена морем.

– Американцы тоже окружены морем, а также еще не востребованными землями. Им есть куда расширяться.

– Откуда ты знаешь подобные вещи?

– Мир – моя профессия. Да, я специализируюсь на Востоке и люблю его, но могу заняться и Западом, если понадобится.

– Англия – всего лишь крошечный остров. Вот почему у нас такая обширная империя, – предположила я.

– Благодаря мощному флоту былых времен, – сказал он. – Но те дни канули в Лету вместе с адмиралом Нельсоном. Возможно, скоро у нас не будет империи.

– Тогда что же ты будешь делать?

Стенхоуп откинулся на спинку стула, размышляя.

– Не знаю. Как ты думаешь, чем бы я мог заняться?

– Понятия не имею. Но вряд ли ты будешь продавать хот-доги.

Квентин рассмеялся и, подозвав официанта, указал на наши пустые стаканы.

– Как насчет десерта? – поинтересовался он у меня.

– Не знаю. Тут подают запеченную «Аляску»?

Мой спутник заморгал, сжавшись, как от удара.

– Туше. Мороженое для мадемуазель, чтобы остыть, – обратился он к официанту и косвенно ко мне. Робко взглянув на меня, он уточнил: – Ты ведь не возражаешь, что я сам заказываю для тебя?

– Нет – в том случае, когда это совпадает с моими желаниями.

– Гм-м. Мы можем договориться сходить в «Дельмонико» и отведать «Аляску». Это фирменное блюдо, которое там изобрели, и его не подают больше нигде в мире.

– А она пробовала «Аляску»? – Я отпила из нового стакана с «Милуоки», который поставил передо мной официант. Мне вдруг вспомнились мои парижские знакомые, Буффало Билл и Красный Томагавк.

– Нет, только я. Она заказала «Тутти-фрутти». А моя «Аляска» растаяла, потому что у меня появились другие срочные дела.

– Ах, растаяла! Какая жалость. – Вынуждена признать, что злорадства у меня в голосе было больше, чем сожалений.

– Если хочешь, можем попробовать этот деликатес в «Дельмонико» вместе, до твоего отъезда.

– Предполагается, что я должна следовать своим желаниям? В таком случае – да, мне бы хотелось попробовать «Аляску».

– Когда мы вернемся, я спрошу Ирен, не сможет ли она оставить день-другой на этих берегах для общения со мной.

– А когда мы вернемся? – спросила я небрежным тоном. Под деревом была приятная прохлада, а пиво утратило свой горький вкус и бодрило, как сельтерская.

Квентин улыбнулся:

– Когда захотите.

Мы продолжили болтать, изобретая разные смешные профессии для Квентина. Принесли лимонное мороженое, которое освежило меня. Я закончила второй стакан пива и внезапно почувствовала, что грядет расплата за легкомыслие.

В конце концов я вынуждена была прошептать Квентину:

– Я не думаю, что на Кони-Айленд имеются…

Он наклонился ко мне:

– Имеется что, Нелл?

– Имеется… ну, ты знаешь, о чем я.

Разумеется, он не знал.

– Общественные уборные, – промямлила я наконец.

– Их тут полно.

– Вот как! Весьма по-американски, – вздохнула я с облегчением. – Где?

– По всему пляжу. Имеются также купальни, где можно переодеться в костюм для плавания.

– Уж это мне совсем ни к чему! – Затем я извинилась и, оставив свой зонтик под присмотром Квентина, удалилась. Вскоре нашлась женщина респектабельного вида, которая направила меня куда нужно.

Все получилось очень легко, и я даже не смутилась. Возможно, этому способствовало удивительно приятное расположение духа. Мне казалось, что я неспособна совершить промах или сказать что-то не то. Я больше не волновалась о вещах, которые обычно меня беспокоили.

Возможно, приподнятое настроение было следствием того, что я находилась в надежных руках Квентина. В конце концов, человек, который противостоял иностранным и отечественным шпионам в диких степях Афганистана, запросто справится с буйными толпами на Кони-Айленде.

Вернувшись за столик, я попыталась натянуть свои лайковые перчатки. Однако они вдруг стали тесными, и Квентин сунул их в свой карман. Я взяла зонтик, и мы вышли из пивного погребка на солнце. Спутник взял меня под руку, что было вполне прилично: ведь все люди на пляже так делали.

Пляж… Боже мой! Мне невольно бросились в глаза обнаженные мужские руки и ноги и женские тоже! На всех отдыхающих были облегающие шерстяные купальные костюмы, сильно смахивавшие на нижнее белье. Мне все время приходилось отворачиваться.

– На другом конце острова скачки, – сообщил Квентин. – Но народ там грубее, и я подумал, что лучше наслаждаться видами здесь.

– Конечно. А слон – это восточное создание, не так ли? Может быть, тебе сделаться дрессировщиком слонов?

– Иногда я действительно напоминаю себе такого дрессировщика, – с озорной улыбкой пошутил он. – Правительство неповоротливо, как слон, и оно часто не замечает, куда ступают его ноги.

Мы обошли вокруг конструкции, изображавшей огромного слона. Шкура была сделана из олова, на спине покоился балдахин.

– Тут, должно быть, двенадцать этажей, – прикинула я.

В передней части слона размещались табачная лавка и диорама.

– Ты любишь сигары? – спросила я Квентина. Несомненно, ему полагался какой-то сувенир на память об этом дне.

– Ты хочешь сигару? – с подозрением уточнил он.

– Нет. Но Ирен их курит.

– Тогда давай купим ей маленький подарок!

– Замечательно! Она так удивится.

Квентин тут же купил одну штуку и положил в нагрудный карман. Теперь оба кармана у него топорщились: в одном лежали мои перчатки, во втором – сигара для Ирен.

В другой ноге слона обнаружилась диорама острова. При виде нее я задохнулась от восторга, и мы сразу же заплатили по десять центов за билет, чтобы войти внутрь. Как говорилось в брошюре, окружность ноги слона составляла шестьдесят футов. Увы, экспозиции не хватало художественных достоинств парижских панорам. Я так и сказала Квентину, едва мы вышли.

– Америка – молодая страна, – пожал он плечами. – Дай ей время.

Затем мы поднялись по винтовой лестнице в задней ноге слона и осмотрели несколько гостиничных номеров и магазин сувениров, где Квентин купил мне шифоновый шарф с изображением слона. Поднявшись еще выше, мы полюбовались видом, открывавшимся из глаз могучей фигуры.

– Вот уж никогда не думала, что попаду внутрь слона, – сказала я.

– Я тоже. Пойдем. Тут еще много всего.

– Много?

В ответ Квентин повел меня на железнодорожную станцию.

– Значит, мы уезжаем, – заключила я, сама удивляясь разочарованным ноткам в своем голосе. – Ты же говорил, что тут много всего.

– Этот поезд никуда не идет, – ответил он с загадочной улыбкой, снова покупая билеты по десять центов.

И я почувствовала себя ребенком, которому не нужно ни о чем беспокоиться. Правда, в детстве я никогда не была в таком месте, как Кони-Айленд. По-видимому, это и означает развлекаться? Наверное.

Железная дорога и впрямь оказалась очень странная. Открытые вагончики стояли на деревянных путях, как вагонетки в шахте. В них сидели по двое в ряд. Как только мы уселись, я увидела, что мы находимся на вершине длинного спуска. Надпись гласила: «Американские горы».

– Квентин…

– Это увеселительная поездка, тебе понравится.

– Но спуск вовсе не выглядит веселым.

Я вспомнила глубокие альпийские долины, которые однажды пересекла в поезде, – тогда я ехала к Ирен в Прагу. От ужаса у меня ногти впивались в ладони! Я никогда никому не рассказывала об этом.

Мне также вспомнилось, как мы с Квентином возвращались из Праги поездом в вынужденном уединении купе. Теперь у нас были совсем другие отношения. Мы стали осторожнее и питали более глубокие чувства друг к другу. Возможно, первое явилось следствием второго.

Он улыбнулся, взглянув на мое серьезное лицо:

– Предполагается, что пассажиры должны развлекаться.

– Многие вещи, которые считаются веселыми, на самом деле просто опасны, – возразила я назидательным тоном гувернантки, но тут странный поезд тронулся с места. Мы понеслись вперед с устрашающей скоростью – вниз, вниз, – а потом вверх. Поезд мчался, как бы поднимаясь в гору, пока нас не остановила сила инерции. Там нам пришлось выйти и подождать, пока служители переведут вагоны на высшую точку второго пути.

Мы снова заняли свои места: другого способа спуститься просто не было! Квентин взял меня за руку и стиснул ее.

И мы устремились вниз, а потом опять вверх, пока вагончик не остановился.

Наконец мы снова стояли на своих ногах, наблюдая за очередью из тех, кому не терпелось совершить жуткую поездку.

– Да, это покруче скачки галопом на арабском скакуне, – заметил Квентин.

Я ничего об этом не знала, но не сомневалась, что он, по крайней мере, получил удовольствие.

– А как насчет чертова колеса? – осведомился мой спутник.

Я посмотрела в ту сторону, куда он указывал. На фоне неба вырисовывалось огромное колесо, походившее на двигатель парохода, только во много раз больше. На нем болтались кабинки, напоминавшие брелоки на браслетах какого-то гиганта. В них сидели несчастные люди.

– Чертово колесо? Вот это?

– Самое большое из всех, что я видел, – с удовольствием подтвердил Стенхоуп.

Меня его замечание отнюдь не успокоило, но мне не хватило духу разочаровать Квентина.

Нелли Блай в сумасшедшем доме? Нелл Хаксли на чертовом колесе в небе? Колесо, на котором мучили святую Екатерину! По-видимому, именно на таких штуках пытали католических святых – обычно женщин, девственниц и мучениц. Ну что же, рискнем!

– Если ты сомневаешься, Нелл… – начал Квентин.

И это решило дело. На один день я отброшу все сомнения – как Ирен, когда она прорвалась в «Дельмонико», где мы застали Пинк наедине с Квентином.

Нужно быть храброй, как Ирен. Как Пинк.

Я посмотрела на огромный круг в небе. Когда мы там окажемся, то не сможем сойти, пока нас не выпустят. Ситуация выйдет из-под контроля. Я стану пленницей, но на этот раз по собственной воле.

Я решительно кивнула, и Квентин купил билеты.

Тут сомнения набросились на меня, как демоны, и начали грызть. Зачем только я согласилась? Но вот же: другие пары со смехом ждут своей очереди прокатиться. Наверное, это весело. Но ведь я не смогу сойти! Зато кабины открытые. Никакой разницы; все равно что попасть в запертую коробку! Зато со мной поедет Квентин. Но я все-таки буду одна!

А потом нас поместили в одну из этих раскачивающихся коробок. Я надела на локоть ручки сумочки и прижала к себе зонтик.

Кабина дернулась вверх, затем остановилась, и это повторялось до тех пор, пока не были заполнены все места. Мы раскачивались на самой верхушке колеса. Я снова видела сверху весь остров, и мне начинал нравиться этот взгляд с высоты птичьего полета.

Потом, подобно поезду на американских горках, колесо нырнуло куда-то за край света, и я по-настоящему испугалась, что сейчас вылечу из кабины, – и тогда либо разобьюсь о землю, либо улечу в небо.

Я начала кричать и умолкла, только увидев какое-то сооружение на земле… потом оно исчезло у нас за спиной… и снова мы за краем света, и вот уже падаем с какого-то невидимого утеса, и шляпа слетает у меня с головы.

Я невольно потянулась за шляпой и соскользнула с сиденья.

Рука Квентина легла мне на плечи и мягко усадила на место. Я перевела дух и снова закричала. Шляпа хлопала полями у меня перед глазами, как огромная синяя летучая мышь…

Квентин поймал ее и сунул на дно кабины, прижав ногой к полу.

И снова на нас понеслась земля, и мы опять улетали куда-то. Я завопила от ужаса, но Квентин крепко меня держал. В конце концов, не переставая визжать, я уткнулась носом ему в плечо.

Мир вновь завертелся, и мы вместе с ним. И тут я перестала вопить и вдруг засмеялась.

Потому что ничего ужасного не случилось. Я не слетела с сиденья. У нашего полета был свой ритм, и каждый раз, взлетая на самый верх и падая вниз, я знала, что нахожусь в безопасности. Я кричала и хохотала одновременно.

Наконец скорость замедлилась, и колесо остановилось. Мы висели, раскачиваясь в кабинке, пока колесо потихоньку дергалось, продвигая нас вниз.

Я открыла глаза. Было еще светло, но солнце уже клонилось к западу. Когда мы приблизились к земле, я увидела тень от нашей кабины, длинную и тонкую.

У меня больше не осталось сил кричать, и когда руки Квентина, крепко державшие меня, разжались, у меня вырвался лишь глубокий вздох.

Я встала, и Квентин с механиком протянули руки, чтобы помочь мне выйти. Последний подал мне зонтик.

Стоя на земле и моргая, я вспоминала свои безумные вопли. Никогда я так не кричала, даже во время своей ужасной одиссеи этой весной, хотя могла бы. Но тогда крик означал бы, что я сдаюсь. А сейчас я будто извергла из себя тот беззвучный вопль и таким образом избавилась от страха, накопившегося во время кошмарного приключения. Я была… пуста. Свободна. Свободна, чтобы начать все сначала.

Квентин обнимал меня за плечи, уводя от чертова колеса.

– С тобой все в порядке? Или для тебя это было уж слишком? – спросил он тревожно.

– Да.

– Прости. Считается, что на чертовом колесе весело.

– А тебе было весело?

Он улыбнулся:

– Да.

– Хотя я кричала как зарезанная?

– Тебе и полагалось так кричать.

– Уж если мне полагается кричать, то я бы предпочла, чтобы повод был посерьезнее.

Стенхоуп внимательно на меня посмотрел:

– Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Абсолютно.

– Значит, мы сможем остаться, чтобы послушать оркестр и посмотреть на фейерверки?

– Оркестр?

– Сузы[69].

– Я слышала о нем.

– Наверное, ты и о фейерверках слышала? – поддразнил он.

– Да.

Мы с Квентином продвигались в толпе. Солнечный свет угасал, но воздух был теплым. Стенхоуп забыл отпустить мою руку, но это меня не смущало, поскольку кругом было множество таких же… пар, как мы.

Раза два мы останавливались у магазинов, где Квентин купил большую холщовую сумку с эмблемой и коробку конфет. «Это для Ирен», – пояснил он. Когда солнце село, он отправил в сумку мой зонтик, затем он остановился и вытащил последнюю булавку из моей шляпы. Шляпа тоже отправилась в сумку.

Мы нашли столик и уселись в сумерках как раз в тот момент, когда Джон Филип Суза поднял дирижерскую палочку. Стало прохладно, и я почувствовала, как мне на плечи набросили что-то теплое. Повернув голову, я увидела, что это пиджак Квентина. Я нашла в его кармане свои перчатки и надела их. Поплотнее запахнув на себе пиджак, я вытянула шею, чтобы разглядеть сцену.

Однако с наших мест ничего не было видно, и мы только слышали оркестр. Заводная музыка всколыхнула толпу, но я пребывала в стране грез. Сидя за столиком на чужом континенте, среди незнакомых людей, я чувствовала, как уплывают все плохие воспоминания Старого Света.

После концерта мы снова присоединились к толпе. Болтовня, смех и счастливые детские возгласы сливались с криками чаек, замиравшими вдалеке, и мы отправились на последнюю прогулку, чтобы полюбоваться фейерверками. К этому времени спустилась ночь, и электрический свет превратил плоский пейзаж в созвездия разноцветных ярких огней.

Огненное шоу Генри Пейна было сосредоточено в искусно освещенном здании. В темное небо над Бруклином взвивались причудливые созвездия. Мы увидели в небе над головами реконструкцию знаменитых битв. Ракеты взрывались в воздухе, колеса святой Екатерины вертелись в вышине. Каждый новый всполох красного, зеленого, желтого и ослепительно белого, казалось, раскалывает черное небо. Как ни странно, шоу закончилось изображением радуги, и ее последние искры медленно угасли в темном пологе ночи.

В тишине Квентин взял меня под руку и повел к Железному пирсу, где стоял ярко освещенный пароход, готовый отплыть обратно к Манхэттену.

Вскоре мы оказались на палубе, глядя на крошечные звезды и корабли, которые плыли параллельно по небу и по морю. Я почти спала стоя, и Квентин меня поддерживал. Порой он что-то тихо говорил и гладил меня по волосам.

Повеяло холодным воздухом: мы сошли на берег и сели в кэб. Помню, как всхрапнула лошадь и как Квентин поднял меня и усадил на диванчик.

В темноте он наклонился и поплотнее запахнул на мне свой пиджак.

– Ты замерзла, – сказал он, обняв меня за плечи. Хотя он был без пиджака, я почувствовала, как меня обдало жаром.

– Почему веселиться так утомительно? – пробормотала я полушутя.

– Потому что трудно быть все время самим собой.

Мне нравилось слышать его голос, доносившийся как бы издалека. Я все еще была в полусне, надышавшись морским воздухом.

– Разве? – спросила я.

– Общество устроено таким образом, чтобы мы стали теми, кем нам на самом деле не хочется быть.

От этой фразы я сразу же проснулась.

– И тебе тоже?

– Да. Долг и семья. Я почитаю и то, и другое, но по-своему.

– Тебе повезло, что ты нашел свой путь.

– Я дорого заплатил за каждый шаг, Нелл. Никому не везет просто так. А как ты считаешь, я создан для той жизни, которую веду?

– Она тебе не нравится?

Стенхоуп молча покачал головой.

– А женщина не могла бы… – нерешительно начала я.

– Могла бы.

– Но не я.

– Почему?

– Слишком поздно.

– Как сказать. Знаешь, как ты выглядишь в эту минуту?

– Ох, наверняка кошмарно! – Вспомнив, что я сейчас предстану перед Ирен, я вдруг осознала, какой у меня позорный вид. Я попыталась сесть прямо и начала приглаживать растрепанные волосы.

Квентин отвел мои руки:

– Ты выглядишь точно так же, как в тот день на Беркли-сквер. Я заглянул в классную комнату, а ты играла там в жмурки с моей племянницей и ее подругами.

– Квентин! Я тогда была совсем девчонкой. Столько лет прошло… Да и как ты можешь меня сейчас видеть в темноте?

– Верно, ты была такой юной, всего на несколько лет старше своих воспитанниц, хотя очень старательно играла роль гувернантки. Но есть чувства, которые не меняются и не стареют. Свет от уличных фонарей время от времени освещает твои черты. А разве ты меня не видишь?

– Нет… Вижу. Иногда.

– Тогда ты тоже меня не видела – в тот день, когда я зашел поздороваться с Аллегрой. У тебя были завязаны глаза, и ты тянула руки, чтобы вслепую поймать одну из девочек и на ощупь догадаться, кто тебе попался. Все вы смеялись и все были прекрасны – беззаботные юные создания. Ты не представляешь, чем было это зрелище для мужчины, который отправлялся на ужасную, кровавую войну. Я даже не сразу понял, что ты гувернантка. Ты была одной из них.

– Никогда! Я никогда такой не была. Нет, я не принадлежу к высокому сословию и никогда не чувствовала себя беззаботной. К тому же я некрасивая.

– В тот день ты была для меня именно такой.

Я проглотила слезы, потому что мне так хотелось поверить его словам, поверить в сказку. До нынешней минуты я даже не представляла, насколько желаю этого.

– Нелл. – Его руки нашли мое лицо, отвели волосы. – В тот день ты провела мне по лицу кончиками пальцев. И не остановилась даже тогда, когда наткнулась на усы.

– Я… вообще-то мне не нравятся усы. Но мы же играли, и надо было соблюдать правила. И… я знала, кто ты.

– Знала?

– Это же игра! Мне нужно было убедиться.

– И ты убедилась?

– Да.

– Может быть, мне сейчас тоже нужно убедиться.

Я слишком устала, и у меня не было сил удивляться. И тем не менее я была озадачена, когда услышала, что Квентин роется в сумке, где лежали зонтик и шляпа. Зачем они в кэбе, где не дует ветер?

Он что-то вытащил. Шарф со слоном из магазина сувениров.

– Сыграем в жмурки, поменявшись ролями, – тихо произнес он.

– Квентин! – возразила я, не совсем понимая.

Он завязал мне глаза шифоновым шарфом.

– Квентин!.. – Я как будто снова оказалась на палубе парижской панорамы и почувствовала тошнотворный сладкий запах хлороформа, исходивший от тряпки, которую прижали мне к лицу. И снова переживала бесконечный мрак заточения. Руки непроизвольно взлетели к повязке.

– Ш-ш! Доверься мне, Нелл. Сейчас тысяча восемьсот восьмидесятый год, и мы в классной комнате на Беркли-сквер. Только все девочки ушли, и теперь моя очередь играть.

Он прижал мои ладони к своему лицу, затем его пальцы дотронулись до моих разгоряченных щек и легко, как крылья бабочек, коснулись лба. Правда, я никогда не чувствовала прикосновения крыльев бабочек.

– Ты неправильно делаешь, – пробормотала я.

Его пальцы замерли.

– Это у тебя должны быть завязаны глаза! Мы же не поменялись ролями по-настоящему.

Квентин с облегчением рассмеялся от столь мелочной придирки:

– Знаю. Но я хочу убедиться.

Я была слишком смущена, чтобы возражать. Внезапно мне стало ясно, что он почувствовал, когда его втянули в игру в жмурки. Он был слишком вежлив, чтобы протестовать… и заворожен тайной, легким прикосновением чужих пальцев к щекам, подбородку, губам.

И едва я поняла, что он ощущал в тот день, как все страхи улетучились. Казалось, солнце снова сияет у меня над головой, и безмятежность взморья накрыла меня волной. Ужас моего заточения полностью испарился. Я снова стала девчонкой, втянутой в непонятную игру, которая тем не менее была очень приятной.

– Я тоже тебя видел, – сказал Квентин. В его голосе звучало глубокое чувство.

– Где?

– В доме. Издали.

– На Беркли-сквер?

– А как ты думаешь, Нелл, где мы сейчас?

– Не знаю.

Его пальцы задержались в уголках моего рта.

И вдруг его губы прижались к моим, и я почувствовала щекочущее прикосновение усов, которые мне вообще-то не нравятся. Стенхоуп уже целовал меня однажды – осторожным, дразнящим поцелуем. Но сейчас было иначе. Я превратилась в ту девочку на Беркли-сквер, которая забылась, забыла свое место ради нескольких невероятных минут свободы. Мы целовались, как не могли бы целоваться прежде.

Когда все закончилось, я наклонила голову и обнаружила, что упираюсь лбом ему в подбородок.

Я и не заметила, когда Квентин развязал шарф.

– Этого не может быть, – сказала я.

Он не ответил. Я вдруг почувствовала, как бьется его сердце. Оказывается, Квентин крепко меня обнимал.

– Не может быть такого… Только не со мной.

– Но почему?

– Ладно бы, если с Ирен – она храбрая и прекрасная. А я робкая и некрасивая.

– Неправда! – Он не дал мне ответить, зажав рот яростным поцелуем. – Нелл, перестань считать себя тенью Ирен! Никто не желает этого для тебя сильнее, чем она.

– Это будет нелегко, Квентин. Кое в чем я похожа на Шерлока Холмса. Ирен говорит…

– Не хочу ничего слышать о других – только о тебе.

– От меня ничего не осталось. Я делаю лишь то, что должна.

– Сейчас ты должна думать о себе.

И он снова меня поцеловал.

Сквозь странный гул в ушах до меня донесся громкий стук сверху. Он напоминал головную боль, которую замечаешь, только когда она становится невыносимой.

Стучали у нас над головой. Кэб остановился, и мы находились перед входом в отель «Астор».

– Эй, вы там, проснитесь! – кричал возница. – Приехали!

Я густо покраснела в темноте, а Квентин поспешно сунул целую горсть монет в открытую дверцу наверху.

Затем Стенхоуп взял свой пиджак и подхватил мою сумку.

Я вышла, моргая от яркого электрического света, которым был залит отель. У меня не было ни малейшего сомнения, что каждая минута, проведенная в кэбе, запечатлелась у меня на лице.

Вестибюль был безлюден, но ярко освещен. После темноты слезились глаза, и Квентин проводил меня до лифта, а потом до двери нашего номера. Я очень боялась взглянуть на своего спутника при свете.

Он остановился у двери и взял меня под руку:

– Нелл.

Больше Квентин ничего не сказал. Я пристально смотрела ему в лицо. Оно выглядело изумительно – просто потому, что это было его лицо. Но ничего еще не решилось. Все казалось таким зыбким, как никогда прежде в моей жизни.

Я попыталась улыбнуться, но тут со скрипом открылась дверь нашего номера. Я повернулась, внутренне готовясь ко встрече с Ирен и всем своим существом чувствуя Квентина, стоявшего рядом.

– Поздновато, – заметила примадонна с улыбкой доброй гувернантки, которая приветствует своих питомцев, вернувшихся домой. – Я рада, что вам представился шанс ознакомиться с местными достопримечательностями. Нелл, заходи. Ты, должно быть, очень устала.

Квентин вручил Ирен мою сумку и вежливо пожелал нам доброй ночи.

И когда он уже уходил, что-то мягко опустилось мне в руки. Шарф.

Под орлиным взором Ирен я прошла из тускло освещенного холла в наш номер.

Волосы у меня растрепались на ветру, шляпа и зонтик лежали в холщовой сумке, а шарф со слоном обвился вокруг запястья и моего сердца. Теперь, когда на плечах не было пиджака Квентина, я вдруг начала дрожать от ночного холода.

– Дорогая моя! – воскликнула Ирен, рассмотрев меня при свете лампы. – Уже почти час ночи. У тебя был долгий день. Развлечения в больших дозах могут так же утомить, как их полное отсутствие.

Я не могла вымолвить ни слова.

Подруга втянула меня в комнату и подхватила тяжелую сумку, чтобы отнести ко мне в спальню. Затем она принялась изучать меня.

– У тебя лицо такое… розовое, – наконец заявила она.

Я проигнорировала ненавистное слово, неразрывно связанное с Пинк, и вяло попыталась оправдаться:

– Солнце очень ярко светило.

– У тебя же была шляпа.

– Ветер с моря дует слишком сильно.

– У тебя весьма усталый вид.

– Я и правда устала. Хотя на Кони-Айленде особенно нечего делать – только прогуливаться, обедать и глазеть на фейерверки.

– Но было весело?

– Это не совсем то слово, которое я бы употребила.

– Ну и?..

Я вспомнила слова Квентина о том, что мне не следует быть тенью подруги. И хотя Ирен была не из тех, кто склонен давить, она заслуживала честного ответа.

– Было многолюдно, шумно и ужасно весело! – призналась я.

– Правда?

– Правда-правда. А теперь мне лучше отправиться в постель, иначе я засну стоя, как лошадь.

– Или как слон, – весело добавила Ирен.

– Слон?

– Ну тот, на шарфе, который ты сжимаешь в руках. Приятно, что у тебя останется что-то на память о вашей экскурсии.

– Несомненно, – ответила я, отбирая у Ирен свою сумку. – Доброй ночи. Ох, боже мой, Ирен! – Я повернулась к ней, сильно расстроенная.

Подруга тревожно уставилась на меня:

– Что такое, Нелл? Что случилось?

– Ох, какая жалость! Мы купили тебе в подарок сигару, но, боюсь, она осталась в кармане Квентина!

На лице примадонны, обычно непроницаемом, выразилось облегчение.

– В таком случае нам просто придется снова с ним увидеться и забрать мой подарок, – произнесла она с нежностью.

Я улыбнулась ей так же нежно и, зайдя в свою комнату, закрыла дверь.

Глава тридцать восьмая

Заблудшие

Известно лишь несколько обрывочных фактов о происхождении Энн Ломан, поскольку в поздние годы она не стремилась обнародовать сведения о своих корнях. Однако ее известность способствовала возникновению легенд, сомнительных и противоречивых.

Клиффорд Браудер. Самая безнравственная женщина Нью-Йорка

Мы провели утро в городской библиотеке, листая пожелтевшие страницы в поисках сведений о мадам Рестелл. Ее всегда изображали преступницей – исключением были только ее собственные письма.

И надо же было ей, урожденной Энн Трау, появиться на свет в Пейнсвике, в Англии!

Если судить по описаниям, она выглядела солидной матроной – ничего похожего на femme fatale в том смысле, который вкладывают в это понятие французы. Но, судя по всему, ее действительно можно назвать роковой – правда, не для разбитых мужских сердец, а для уничтоженных ею младенцев.

– Никогда прежде не слышала слово «аборт», – призналась я Ирен.

– Разве ни одна женщина в приходе твоего отца в Шропшире не теряла будущее дитя преждевременно?

– Да, роды – опасная вещь. Могут погибнуть и младенцы, и матери – как умерла моя. В Шропшире такое случалось, а иногда дети умирали, прожив три-четыре года.

– Ты описываешь естественные явления. Однако мадам Рестелл владела искусственными средствами, которые приводили к тем же результатам. Она прерывала беременность с помощью определенных трав, лекарств или даже болезненных операций.

– Почему так происходит, Ирен, что каждый раз, когда я помогаю тебе раскрыть какое-то преступление, мне приходится узнавать такие вещи, к которым я не готова?

– Потому что в реальном мире не так уж много вещей, к которым можно быть готовым, – ответила она, нахмурившись. – Судя по статьям в этих газетах, закон редко вмешивался в вопросы деторождения, если не наступил определенный момент: когда женщина начинает чувствовать движение плода. Считается, что с этой минуты неродившийся ребенок способен жить и уже может называться человеком.

– Но ведь он становится человеком, только когда его производят на свет и он начинает дышать, – возразила я.

– Да. А быть может, и нет. Никто не знает, как именно Господь решает подобные вещи. Правда, многие считают, что могут указать точное время. А затем в дело вступают закон и самоуверенные «крестоносцы» вроде Энтони Комстока. Они уверены, что знают лучше всех, что и когда решает Бог. Из этих статей ясно, что Комсток втравил мадам Рестелл еще в один процесс, который грозил ей тюремным заключением. Она была преклонного возраста и, наверное, устала от борьбы. И в итоге решила срежиссировать свой уход со сцены: перерезала себе горло в ванне кухонным ножом, только бы снова не попасть в тюрьму.

– Как ужасно! Кухонный нож! Не могу себе представить, чтобы кто-нибудь совершил самоубийство таким варварским способом, особенно женщина.

– Как писали газеты, которые мне попадались в то время (возможно, я неточно помню детали), она внезапно поняла, что ее скорее всего осудят. Ей было тогда шестьдесят семь лет, и она просто не могла снова отправиться в тюрьму. Мадам Рестелл показала в суде под присягой, что уже двенадцать лет не занимается абортами, но это ничего не дало. Ей мало кто поверил. Я согласна с тобой, Нелл, что способ, которым совершено самоубийство, ужасен. Некоторые даже считали, будто в ванне было обнаружено тело пациентки, а мадам Рестелл сбежала в Канаду или Европу. Говорили также, что ее убили богатые клиенты, боясь, что их имя скомпрометируют в суде. Некоторые газеты даже поместили некрологи, в которых нашлись добрые слова в адрес мадам Рестелл, но большинство радовалось ее смерти.

Все это произвело на меня весьма тягостное впечатление.

– Говорили, что в Шропшире, в глухих местах, жили знахарки. Они могли помочь крестьянской девушке, брошенной возлюбленным, вернуть его или справиться с другими таинственными проблемами. Они… делали подпольные аборты?

– Вероятно – если не были обманщицами. И проблемы, и методы стары как мир. Некоторые повитухи работают честно. Другие только вымогают деньги у тех, кто к ним обращается. Если ты просмотришь эти газетные столбцы, Нелл, то увидишь сообщения об арестах многих мужчин в связи с делами о незаконнорожденных.

– Но это же несправедливо! Годфри не виноват, что его родила мать, которая была не замужем – по крайней мере, за его отцом.

Ирен улыбнулась:

– Полиция арестует не самих незаконнорожденных, а тех мужчин, от которых забеременели незамужние женщины. Хотя ты права. Детей незамужних дам общество осуждает не меньше, чем их матерей.

– Значит, мадам Рестелл…

– Была героиней для многих несчастных, отчаявшихся женщин. Когда я еще жила здесь, ходили слухи, что она, хоть и дерет втридорога с дочерей или жен из богатых семей, которых спасает от бесчестья, с бедных женщин берет гораздо меньше.

– Итак, она была порочной или о ней просто неверно судили?

– Это всегда большой вопрос, Нелл.

– А что думаешь ты?

– Сама не знаю. Незамужней матери негде укрыться, она не может защитить себя и своего ребенка от позора и осуждения. Она считается воплощением греха, а ее ребенок – парией. Что же можно сделать, чтобы избежать такой участи?

Я не находила ответа. Когда мой отец проповедовал в церкви, он никогда не касался таких скандальных тем. Что касается его личного мнения о подобных вопросах (о существовании которых я прежде даже не задумывалась), то у меня такое в голове не укладывалось.

Я только знала наверняка, что ни Ирен, ни Годфри не заслуживают, чтобы их осуждали за действия родителей. Меня возмущало, что расплачиваться за все должны невинные младенцы.

И мне отчаянно не хотелось, чтобы мои дорогие друзья были выставлены на публичное обозрение за грехи своих родителей.

– Нам обязательно посвящать в это дело Пинк? – спросила я.

– Обязательно, – мрачно ответила Ирен. – Ведь у нее ключи от прошлого: доступ к архивам редакции. Именно в прошлом берут начало нынешние убийства. Ради этого я готова поставить на карту свое доброе имя.

В ее голосе прозвучали саркастические нотки, и пренебрежительное отношение Ирен к себе расстроило меня. Она заработала доброе имя всеми своими делами, а также разнообразными талантами. Неужели все это пойдет прахом из-за обстоятельств ее рождения? В Англии и Франции – да. А в Америке? Я от всей души надеялась, что это не так.

Глава тридцать девятая

Французское средство

ЛЕДИ В БЕДЕ

Опытный врач предлагает проверенное французское средство, безопасное для здоровья. Услуги сиделок в любое время.

Объявление (1851)

– Мадам Рестелл, – задумчиво произнесла Пинк, открывая папку, лежавшую у нее на коленях. Журналистка появилась у нас в тот же день после полудня. Вид у нее был весьма самодовольный. Еще бы! Ведь ее снова пригласили принять участие в нашем расследовании после стычки в «Дельмонико».

Между прочим, нахалка переняла у меня не только папку, которой пользуются художники, но и клетчатое платье-пальто. Оно придает женщине деловой вид, свидетельствуя о том, что она не кокетка.

– Она действительно была такой безнравственной? – осведомилась Ирен. – Или ей просто не повезло?

– О, я так тебе благодарна, что ты обратила на нее мое внимание! – сказала Пинк. – Я родилась слишком поздно, так что не застала мадам Рестелл и скандала вокруг ее имени. Если хотите знать мое мнение, это американская Лукреция Борджиа, причем весьма деловая. Редкая предприимчивость! Правда, я не совсем понимаю ее мотивы.

– Возможно, она верила в то, что делает, – предположила Ирен. – Например, Аллан Пинкертон был религиозным сектантом в Шотландии, прежде чем эмигрировал в Соединенные Штаты. Однаком мыслил он прогрессивно. Наверное, поэтому он воевал со своими сотрудниками мужского пола за введение в агентстве женского отдела. В конечном итоге они выиграли, поскольку пережили его, но я думаю, что в будущем его взгляды победят. Возможно, все мы доживем и увидим это.

– Если бы только я родилась на двадцать лет раньше! – воскликнула Пинк. – Я могла бы поехать на Запад и делала бы репортажи о войнах с индейцами. Или… Ну, не знаю! Эта мадам Рестелл просто заворожила меня. А почему ты ею так заинтересовалась? Почему ищешь сведения о ней?

– Мертвый Марат в своей ванне, запечатленный на знаменитой картине французского художника, бессмертен. Мадам Рестелл умерла таким же ужасным образом – правда, от собственной руки. Но она не получила славы даже в своей стране. Подобные фигуры всегда меня интересуют. Может быть, я вижу в них оперный сюжет.

– Опера! Великая американская опера! Сомневаюсь, чтобы дама, делавшая подпольные аборты, могла стать трагической героиней.

– Ты права, – согласилась Ирен. Она зажгла спичку и закурила следующую маленькую сигару. – Очевидно, неверная испанская работница с табачной фабрики гораздо лучше подходит для трагедии и большой оперы.

Пинк нахмурилась, подозревая, что ее высмеивают.

Я улыбнулась при виде ее смущения. Глупышка решила вызвать Ирен на бой, не понимая, что даже Шерлок Холмс не может быть уверен в исходе такой дуэли.

У него есть Уотсон, а у Ирен – я. Может быть, я не так хорошо образована, как доктор, но не менее преданна. И меня не поколебать сенсационными деталями личных биографий.

Итак, Пинк извлекла историю мадам Рестелл из своей коллекции газетных вырезок, и мы углубились в чтение самых страшных документов, какие мне приходилось видеть.

Я хранила молчание, хотя фиксировала все детали в уме для своих дневников. К счастью, я работала у адвоката и научилась вести записи мысленно, чтобы позже перенести их на бумагу.

Весной, гоняясь за Джеком-потрошителем, мы насмотрелись всяких ужасов. Но сейчас я видела злодейства преступниц слабого пола. Я обнаружила, что представительницы моего рода могут быть не менее жестокими и кровожадными, чем любой мужчина.

– Посмотри, Нелл, – обратилась ко мне Ирен. – Ты читала отчеты о Джеке-потрошителе и поэтому знаешь, что многие газеты любят смаковать грязные детали. В этой статье подробно рассказывается, как умерла мадам Рестелл. Оружием послужил нож для разделывания мяса, взятый на кухне. Он был длиной восемь дюймов, с ручкой из черного дерева.

– Но во всех отчетах о Потрошителе подчеркивалось, что нужна большая физическая сила, чтобы перерезать кому-то глотку. Какая же сила, моральная и физическая, требуется, чтобы перерезать горло себе самой?

– Здесь об этом говорится. Коронер обнаружил два надреза справа. Очевидно, она колебалась, но затем резанула с такой силой, что рассекла правую сонную артерию и обе яремные вены. Наверное, она обезумела от отчаяния.

– И все же… Кто-то мог проникнуть в ее жилище и совершить убийство.

– Но вор захватил бы с собой собственный нож или пистолет. В доме имелась тревожная сигнализация, и, если бы кто-нибудь забрался внутрь, поднялся бы трезвон и сбежались слуги. Кроме того, коронеру пришлось снять с тела три бриллиантовых кольца и (это смутит твою нежную душу, Нелл) бриллиантовые запонки с ее ночной сорочки, которая лежала на стуле возле ванны.

– Я в самом деле шокирована. Это уж слишком. К тому же запонки очень мешают, когда переворачиваешься ночью в постели.

Мы продолжили чтение, и перед нами прошли десятилетия споров о мадам Рестелл и откровенных нападок на нее. И я постепенно начинала понимать слова Ирен о том, что если эта женщина была той самой дамой в черном, навещавшей ее в детстве, то возникал мотив убийств из мести. Такие случаи были не менее жестокими, нежели зверства во время войн индейцев с белыми.

– Она была настоящей гранд-дамой светского общества Нью-Йорка, – подытожила Пинк. Щеки у нее раскраснелись от волнения, и она выглядела такой… такой хорошенькой и юной. (Хотя она всего на восемь лет моложе меня и в двадцать пять уже может считаться старой девой.) Я не могла не взглянуть на нас обеих глазами Квентина, и результат получился неутешительный. Правда, у меня было слабое преимущество: я познакомилась с ним первой.

Мои размышления были прерваны красноречивым взглядом Ирен: она смотрела на мой шатлен, явно намекая, чтобы я делала записи. Стараясь действовать как можно незаметнее, я отцепила от цепочки маленький блокнот в серебряной оправе и серебряную авторучку (еще одно чудо века).

Взяв в руки привычные предметы, которые когда-то подарил мне Годфри, я сразу успокоилась. Даже не будучи католичкой, в тот момент я поняла, какое утешение приносят четки, которые перебирают во время молитвы. Эти изысканные и полезные вещицы были единственным личным подарком, полученным мною от мужчины (не считая поддержки и духовного руководства, коими одарил меня отец).

– Не знаю, как вы относитесь к работе таких женщин, как мадам Рестелл, – сказала Пинк, переводя взгляд с Ирен на меня и обратно.

Она явно не ожидала, что у нас с подругой окажется одинаковое мнение или что оно совпадет с ее собственным.

После того как Пинк бросила эту перчатку, воцарилось молчание. Дерзкая девчонка лишь дополнительно пошатнула наши и без того хрупкие отношения.

Наконец заговорила Ирен:

– Как рассматривала мадам Рестелл свою роль в обществе, храня его секреты?

Пинк зашуршала бумагами:

– Понятия не имею. Я знаю только, кем ее считали: либо грешницей, либо святой. Порой казалось, что она и то и другое. – Она взглянула на нас. – Будучи репортером, я сталкивалась с прозой жизни, от которой большинство отводит взгляд. Я видела, как девушки с потогонных фабрик, у которых всего один выходной день в неделю, становятся добычей пошлейших фатов. Они расплачиваются болезнями, беременностью, а иногда даже смертью.

Меня покоробило от откровенности Пинк, и я сразу же почувствовала на себе взгляд ее цепких глаз.

– Ты все еще видишь себя гувернанткой, Нелл, воспитывающей юных девиц из хороших семей. Но даже они – особенно они – и их обезумевшие от горя родители становились клиентами мадам Рестелл в сороковые, пятидесятые, шестидесятые и семидесятые годы в Нью-Йорке.

Я вспоминаю свою семью, – продолжала она. – Вспоминаю многочисленное потомство судьи: у него было пятнадцать детей от двух жен. Моя мать и ее дети потеряли все после смерти отца, и вы знаете о постыдных последствиях нашей полной беспомощности.

Твоя мать умерла при родах, Нелл, и ты осталась одна, без братьев и сестер, сиротой. У меня были мать, и братья с сестрами, но они были еще детьми, и мне пришлось о них заботиться. Так что в то время я была все равно что одна, как и Нелл. И очевидно, как ты, Ирен.

Примадонна кивнула в знак признания величайшего подвига Нелли Блай: она не только выжила сама, но и помогла выжить другим.

Даже я в эту минуту не питала к Пинк антипатии, забыв о Квентине и о способности пробивной американки пожертвовать кем угодно ради сенсации. Интересно, многие ли на самом деле жаждут этих сенсаций? И понимают ли они, жадно поглощая скандальные новости, что уподобляются гиенам? В том, чтобы говорить правду любой ценой, есть что-то восхитительное и в то же время ужасное.

– Итак, была ли мадам Рестелл скорее грешницей или святой? – спросила Ирен.

– Ее заключали под арест четыре раза, – сообщила Пинк. – Она отбыла три тюремных срока. И убила себя кухонным ножом, только бы не попасть в тюрьму в четвертый раз. И в то же время она десятилетиями разъезжала по Бродвею в собственной карете, запряженной четырьмя лошадьми, вся в шелках и бриллиантах, выставляя напоказ свое богатство.

– Четыре? – повторила я. – Четыре лошади? – Я вспомнила, как кто-то в театре сказал, что у дамы в черном была карета с «четырьмя белыми лошадьми».

– Две гнедые и две серые, – ответила Пинк, заглянув в газету. – Она негодовала, когда в газетной статье перепутали масть лошадей. Подумать только – спорить о таких мелочах, как масть лошади, и в то же время не видеть ничего плохого в убийстве нерожденных детей.

– Всегда были женщины, – сказала Ирен, – в деревнях и в городских переулках, которые умели прерывать скандальную беременность. Впрочем, любая беременность может оказаться скандальной.

– Но не для замужних женщин, – возразила я.

Ирен взглянула на меня:

– Даже для них. Мужья могут отсутствовать более девяти месяцев или хворать – а жена вдруг на сносях. Нет ничего более предательского, чем беременность. Не удивительно, что женщины так отчаянно хотят ее скрыть.

– Огромное количество мужчин в Нью-Йорке арестовано из-за незаконнорожденных, – добавила Пинк. – Но свидетельские показания приходится давать женщинам, которых тут же обвиняют во лжи. Вот почему я никогда не выйду замуж. У мужчин имеются все преимущества.

Эта новость показалась мне весьма интересной. Я всегда считала, что должна нести бремя старой девы молча, и даже не подозревала, что оно может считаться преимуществом.

Ирен вернулась к нашей главной теме, взяв бразды правления в свои руки:

– Итак, мадам Рестелл была богата, известна и не считала нужным скрывать свою профессию.

– Скрывать? Да она рекламировала свои услуги. – Пинк помахала пожелтевшим газетным листом: – Я нашла множество объявлений. Мадам Рестелл и ее муж были самозванцами, называвшими себя врачами, но они, по-видимому, были искренне преданы своему делу. Они консультировали женщин насчет того, как предохраняться или прерывать беременность.

– Но зачем было ей, – спросила я, – проводить время в кругу артистов варьете? Во второразрядном – прости меня, Ирен, – театре?

– Я полагаю, – сказала Пинк, – что многие ее клиентки были оттуда. – Прежде чем Ирен успела возразить, она продолжила: – Кроме того, у нее, судя по всему, было доброе сердце. Она назначала плату в зависимости от материального положения клиентки, а иногда вообще не брала денег. В некоторых случаях, когда было уже поздно прерывать беременность, мадам Рестелл находила беременным приют, где они могли пробыть до родов.

– А как же закон? – поинтересовалась я.

– Закон часто отворачивается, когда речь идет о богатых, – ответила на мой вопрос Ирен, опередив Пинк, которая рылась в кипе своих вырезок. – Интересно, была ли у нее лицензия?

Пинк поджала губы, размышляя.

– Трудно сказать. Но в противном случае мадам Рестелл и ее конкуренты не осмелились бы открыто помещать объявления. Судя по тому, что я прочла, аборт был запрещен законом. И когда в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году мадам Рестелл перерезала себе горло, это стало концом эры. – Она задумчиво посмотрела на кипу бумаг у себя на коленях. – Если бы я там была, то знала бы ответы на все вопросы. Ведь Энн Ломан и ее супругу довольно часто предъявлялись и другие обвинения, помимо противозачаточных средств и абортов.

– Другие обвинения? – повторила я, не уверенная, что мне понравится ответ.

– Дело в том, что некоторые женщины умирали во время операции. Мадам Рестелл и ее мужа обвиняли в том, что они расчленяют их трупы и темной ночью выносят из здания, вместе с телами нерожденных младенцев.

Я поднесла руку к груди, чувствуя, что меня вот-вот стошнит.

– Похоже на какую-то жуткую отвратительную сказку.

– И вероятно, столь же правдиво, – вставила Ирен. – В каких еще злодеяниях обвиняли эту леди? Я уверена, что «самая безнравственная женщина Нью-Йорка» была способна и не на такое.

Ироническая реакция подруги усмирила мое воображение.

– Когда было уже поздно делать аборт, мадам Рестелл оставляла беременных у себя до родов, а потом забирала у них младенцев.

– И что же она отвечала на такие обвинения? – осведомилась Ирен.

– В одном случае она сказала, что отец молодой женщины настоял, чтобы она пристроила ребенка, что и было сделано.

– В самом деле злодейство, – признала примадонна. – Но ведь это скорее свидетельствует о власти отца, а не о вероломстве мадам Рестелл.

Пинк зашуршала бумагами:

– Когда несчастная мать младенца пришла в чувство, она годами его искала, но так и не смогла найти. Мадам Рестелл просили устраивать подобные дела, сохраняя тайну, и она выполняла свои обещания.

– Еще какие-нибудь обвинения? – настаивала Ирен.

– Она якобы продавала нежеланных младенцев людям, которые хотели детей, но не могли их иметь.

– Сохранился ли какой-нибудь портрет этого монстра, наживавшегося на человеческом горе?

Пинк без комментариев вручила нам пожелтевшие газетные листы. Ирен отдала мне один, а сама принялась изучать другой.

Я смотрела на портрет этого демона в обличье приличной дамы. Это была женщина средних лет, дородная, с полным лицом. На ней был кружевной чепец из тех, что носили тридцать лет назад. Она напоминала добрую бабушку или квартирную хозяйку.

Брови Ирен поднялись, когда она изучала доставшийся ей портрет мадам Рестелл, и я тоже взглянула на него. Это был более давний набросок: мадам Рестелл была изображена в расцвете лет. Волосы, разделенные прямым пробором, падали на уши тугими локонами – как у поэтессы Элизабет Баррет Браунинг или у ее любимого спаниеля Флэша.

В общем-то, довольно приятный портрет, если бы не… Нахмурившись, я изучала нечто вроде герба под рисунком:

– Что символизируют эти крылышки? Меркурия?

Ирен склонилась над листом, всматриваясь в картинку:

– Полагаю, это крылья гигантской летучей мыши, Нелл, а маленький белый предмет в ее когтях – младенец.

– Ой! – Я чуть не выронила рисунок, настолько чудовищным был его смысл.

– В то время ни к одной женщине в Нью-Йорке не питали такой ненависти, как к мадам Рестелл, – заметила Пинк. Напряженная улыбка не красила ее лицо, всегда такое жизнерадостное. – И никого так не любили. Особенно богатые.

– Настоящая загадка, – небрежно произнесла Ирен. – Но я не понимаю, каким образом ее давняя карьера может повлиять на нынешние дела.

– Но это же очевидно, Ирен. Еще как может! Я считаю, что мадам Рестелл была твоей матерью.

Глава сороковая

Нежеланная мать

Рестелл привезли из городской тюрьмы в Нью-Йорке около полудня… На ней были роскошное платье из черного шелка, черная бархатная мантилья с красивой отделкой и белая атласная шляпка с кружевной вуалью. Но она была бледна и встревожена.

Судебный процесс по делу об абортах (1847)

– Смехотворно!

После ухода Пинк Ирен выплюнула это слово, как мужчина – ругательство. Она сразу же потянулась к графину с бренди и вынула свой портсигар.

– Пинк мыслит, как Барнум! – бушевала Ирен. – Дальше она объявит, что моя мать – слон Джамбо![70] Почему бы мне не быть дочерью русалки и осьминога? В самом деле, будь проклят день, когда я решила, что поездка в Америку могла бы…

– Могла бы что? Принести пользу мне? Признайся в этом, Ирен! Вы с Годфри решили, что бедняжке Нелл нужно сменить обстановку после… после всего. И ты только посмотри, какой ящик Пандоры ты открыла, напустив на себя множество бед! Я счастлива, что так незначительна и что у меня нет никакого прошлого. Ведь если бы я не была крайне заурядна, меня тоже ожидали бы неприятные сюрпризы.

– Один весьма неприятный сюрприз в этой поездке у тебя уже был, – напомнила Ирен, то отхлебывая бренди из стакана, то затягиваясь сигаретой.

Она была расстроена, но старалась это скрыть. Я же перечисляла свои обиды, сильно их преувеличив, только для того, чтобы отвлечь ее.

Если бы только здесь был Годфри! Меня ужасно огорчало неопределенное прошлое Ирен, ее странное, бессистемное образование. Настораживало и то, что целые годы жизни выпали из ее памяти. Ведь она держала в голове каждую ноту, каждое слово сложных либретто многочисленных опер. Подруга всегда готова была напомнить мне о каких-нибудь моих словах и поступках, которые мне хотелось забыть. Она говорила на нескольких языках. Как же тут поверить, что ее воспоминания о детстве похожи на следы мела от стертой надписи на доске?

Нет! Кто-то определенно хотел, чтобы Ирен забыла свои ранние годы, и это ему удалось. Меня даже дрожь пробрала от такой зловещей мысли.

Впервые в жизни примадонна была поставлена в невыгодное положение, так как слишком мало знала о себе самой. Она оказалась в зависимости от этой юной нахалки, Пинк Кокрейн, расследовавшей ее личную жизнь.

Я глубоко благодарна Ирен и Годфри за их искреннюю заботу о моем благополучии, и хотя они перестарались, я радовалась, что нахожусь здесь, рядом с моей любимой подругой. Никогда еще она так не нуждалась в заботе. Она привыкла заботиться о других и совершенно не умела печься о себе.

Однако забота о других являлась, пусть и недолго, моей профессией, и сейчас я была исполнена решимости воспользоваться своими навыками.

Нельзя допустить, чтобы Пинк причинила вред Ирен.

Как только подруга прибегла к своему обычному успокоительному средству, сигаретам, я начала обдумывать факты, которые мы только что узнали. Очевидно, выводы Пинк неверны.

– Ирен, я ни на минуту не поверила, что ты дочь этой женщины.

– А на каком основании, Нелл?

– На том основании, что все выводы Пинк – всего лишь поиски сенсации для газеты. Однако меня заинтриговал тот факт, что дама в черном посещала вашу театральную среду, когда ты была ребенком. Судя по всем отчетам, она любила детей. Правда, я не понимаю, как это вяжется с тем, что она в той или иной форме препятствовала их рождению.

Мои слова побудили Ирен действовать – на что я и рассчитывала. Больше всего она любила объяснять мне изнанку жизни. Вначале я была шокирована, но со временем стала находить эти сведения интересными.

Примадонна снова взялась за старые газеты, оставленные репортершей.

– Полагаю, Пинк знает ответ на твой вопрос, Нелл.

– Меня не интересует мнение этой выскочки. Я хочу знать факты – если только можно доверять в этом плане газетным статьям.

Ирен послушно склонила голову над материалами в поисках нужной информации.

Сердце у меня разрывалось от жалости! Ведь обычно это мне приходится заниматься нудными расследованиями. Я привыкла к такой работе, когда служила машинисткой у Годфри. Нет ничего скучнее, чем юридические документы.

– Муж тоже участвовал в деле, – вдруг сказала Ирен. – Они оба недалеко ушли от шарлатанов и знахарей, Нелл. Однако они честно отдавались своей работе, подводя под нее философскую базу. – Ее голос звучал теперь спокойнее. – Их мнение относительно прерывания беременности не всегда преступно. Твоя мать умерла, прежде чем успела сделать то, чего ей хотелось больше всего на свете: увидеть тебя, нянчить, воспитывать. Природа требует от некоторых женщин большего, нежели может выдержать их конституция.

– Значит, ты одобряешь практику мадам Рестелл?

– Нет, но я видела, какую ужасную цену платили молодые незамужние женщины. Некоторые из них были непорочны.

– Как такое может быть?

Ирен сделал неопределенный жест. Так часто бывало, когда я хотела узнать то, к чему была, по ее мнению, не готова.

– Нелл, ты же знаешь из Нового Завета, как ангел Божий… Разве не так там сказано?

– О да, я знаю этот отрывок. Католики цитируют его, чтобы оправдать непорочное зачатие.

– Непорочное зачатие. Вот именно.

– Но я же не католичка.

– Не имеет значения. Согласно версии Нового Завета, ангел сообщил Марии, что она забеременела, оставаясь непорочной. Это может случиться и сегодня с такими же невинными девушками – только тут в дело вмешивается дьявол. Он появляется в образе подлецов, которым доверяют эти девушки. Ведь им велено подчиняться мужчинам, которые фактически…

– Это невозможно!

– Возможно, Нелл! Часто подобное происходит не по вине девушки. Нас воспитывают, внушая, что мы должны быть покорными.

– Только не в твоем случае.

Ирен вдруг с облегчением рассмеялась:

– Ах, Нелл, как ты права! Передо мной довольно рано встал выбор: быть покорной овечкой или бунтаркой. И я выбрала последнее.

– Я рада, что ты так поступила, – если это помогло тебе противостоять подлецам. Я поняла, что ты хочешь сказать. В Нью-Йорке также есть порочные мужчины, и они готовы все поставить на карту, чтобы изобразить мадам Рестелл безнравственной.

Ирен кивнула:

– Если она действительно была моей матерью, то мне бы не хотелось, чтобы она была чудовищем.

Ничего не ответив, я придвинула к себе газетные листы: мне нужны были факты.

– Ага, вот оно! У мадам Рестелл был только один ребенок, дочь. Ее все время упоминают – по крайней мере, до той поры, как девочке исполнилось четырнадцать и она начала помогать матери. Интересно, что с ней стало в последние одиннадцать лет? А также с месье Рестеллом? У него, кажется, была совсем другая фамилия, тоже французская. Это весьма подозрительно.

– Тут нет ничего подозрительного, Нелл. Я достаточно хорошо помню Америку и потому знаю, что все французское считалось элегантным, изысканным и желанным.

– Подумать только, что эти люди когда-то были англичанами! Как низко они пали! Честно говоря, грех – это единственное, в чем англичане уступают французам.

– Да, кажется, в этом отношении французы превосходят британцев. Хотя бы в умении грешить.

– Несмотря на твои колкости, тебе не удастся меня отвлечь. У этой женщины также был брат, Жозеф. И не забывай, что мадам Рестелл родилась британкой. А ведь она дала бы сто очков вперед французам по части грехов и скандальной известности!

Ирен погасила сигарету и допила бренди.

– Если мадам Рестелл не была моей матерью, с какой стати Пинк так жаждет доказать обратное? И зачем было даме в черном вертеться среди театрального люда в ранние годы моей жизни, а затем исчезнуть? А спустя шестнадцать лет умереть от собственной руки. Почему она решила навсегда покинуть меня, предоставив самой себе?

– Именно поэтому она не может быть твоей матерью, Ирен. Любой, кто знает тебя, никогда бы тебя не бросил. Включая нас с Годфри.

Глава сорок первая

Самая безнравственная женщина Нью-Йорка

Ни об одной другой женщине столько не спорили при ее жизни и не злословили так беспощадно после смерти.

Биограф Ады Айзекс Менкен, наездницы Мазепы, выступавшей в середине XIX века

Остаток дня мы провели за изучением газетных статей, брошюр и отчетов о судебных процессах, которые нам оставила Пинк. По моему мнению, репортерша поступила ничем не лучше анархиста, который кладет бомбу у ног жертвы.

Вне всякого сомнения, мисс Блай подсунула нам материалы только потому, что заранее извлекла оттуда всю ценную информацию.

Когда стемнело, при свете лампы стало заметно, что у нас с примадонной покраснели глаза. Не сговариваясь, мы дружно отложили стопки бумаг.

– Я все еще не разобралась с этой «самой безнравственной женщиной Нью-Йорка», – признала Ирен. – Некоторые называли ее ангелом, другие – демоном. Она неслыханно разбогатела благодаря своей профессии и перебралась из скромного жилища в нижней части Манхэттена в особняк на Пятой авеню, который может соперничать с апартаментами Асторов. Хотя ее так и не приняли в обществе открыто, жены и дочери (из списка гостей миссис Астор, где значатся четыреста лучших семейств Нью-Йорка), по ночам наведывались под вуалью в ее особняк. Сильные мира сего защищали ее, так как она хранила их секреты. Однако они были не в силах помешать моралистам, благодаря усилиям которых ей предъявляли обвинения в суде и даже сажали на целый год в тюрьму. Впрочем, богатство и связи мадам Рестелл делали ее пребывание в заключении более приятным, чем у простого арестанта.

Дочь следовала по ее стопам, а позже исчезла, и о ее дальнейшей судьбе ничего не известно. Ничего не известно и о ее брате Жозефе. Мадам Рестелл пережила супруга – по-видимому, она была замужем только один раз. Он был таким же шарлатаном, как жена, но их средства работали эффективно. Оба весьма красноречиво писали о своей работе, чтобы просветить невежественных и предотвратить боль, бедность и страдания. Затем, когда мадам Рестелл грозил новый тюремный срок, она вдруг перерезала себе горло в ванне. Она совершила самоубийство в то самое утро, когда должна была явиться в суд и выслушать приговор. И это после того, как она десятилетиями боролась на страницах газет со всеми клеветниками. Она настоящая загадка!

– И так же загадочны ее посещения театров, где ты выступала ребенком. Как долго это продолжалось?

– Самое большее год. С тысяча восемьсот шестидесятого по шестьдесят первый.

– Первые годы гражданской войны в Америке? Могло это как-то повлиять?

– Конечно, могло! Но это были также первые годы моей жизни. Мне говорили, что я родилась в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом. Таким образом, мне было года три, когда дама в черном навещала меня в театре.

– Мадам Рестелл была респектабельной замужней женщиной. Известно, что у нее была одна дочь, которая гораздо старше тебя. Конечно, самой мадам было вполне под силу не допустить рождения нежеланных детей. Так как же она могла быть твоей матерью? Зачем ей было тебя прятать? Ведь она, судя по всему, не скрывала ничего из своей личной жизни.

Ирен молча покачала головой, потом отложила на письменный стол вырезки из газет:

– Давай пообедаем сегодня по-королевски, Нелл! Завтра мне предстоит трудное дело. Я должна попытаться найти маэстро. Может быть, он сможет рассказать побольше обо мне. Ведь это благодаря ему я стала примадонной.

– Не уверена, поможет ли он докопаться до твоего давнего прошлого. А ведь именно там ключи ко всем тайнам.

– Я тоже не уверена. Знаю лишь, что меня спасла музыка. Но не могу сказать, от чего именно. С того момента, как я обнаружила у себя голос, никаких провалов в памяти нет. Я помню, как каждый день выходила из меблированных комнат и шла на урок вокала. Помню Аллана Пинкертона, удивительно прогрессивного насчет роли женщин. Он принял на службу скромную начинающую певицу, считая меня перспективной частной сыщицей. Да, он оценил меня раньше всех директоров музыкальных театров и таким образом подарил мне профессию еще до того, как я смогла зарабатывать пением. И, что еще важнее, он подарил мне уверенность в себе, которая возникает, только когда идешь наперекор обществу. И таким образом я возвращаюсь к мадам Рестелл, которая, в конце концов, не так уж сильно отличатся от меня. – Ирен вздохнула, и я заметила, что ее глаза блестят. – Я никогда не смогу отблагодарить Пинкертона, поскольку его нет на свете уже пять лет. Однако я надеюсь, что маэстро еще жив и сможет дать мне ответы на некоторые вопросы.

И мы вернулись к Финеасу Ламару, Чудо-профессору, как, вероятно, часто поступала Ирен в юности.

Он играл в карты в маленьком парке возле своего дома с такими же добродушными стариками, как он сам. Хотя вокруг шумел огромный город, они напомнили мне деревенских старожилов в Шропшире, которые торчали на скамейках возле пабов и в туманные, и в солнечные утра.

Я вспомнила, как ребенком часто сиживала вместе с этими добрыми стариками. Они учили меня играть в карты, развлекая девочку, у которой не было ни матери, ни братьев и сестер, а отец постоянно пропадал в церковном приходе.

Чудо-профессор тепло принял нас, предложив чаю.

– Меня не так уж часто навещают прекрасные молодые женщины, – сказал он, подмигнув с таким невинным видом, что на минуту я почувствовала себя такой же красавицей, как Ирен.

Мы с подругой с удовольствием приняли его приглашение зайти в гости.

– Маэстро, – задумчиво произнес он, когда мы направились в его меблированные комнаты пить чай. – Удивительный человек. Знаете, он побывал за границей. Вена, Париж и все такое. Так он утверждал. Меня никогда особенно не заботило, говорит ли он правду. В те дни все мы много разглагольствовали и были так молоды, что верили собственным басням.

Вам чай с сахаром, леди? Я почти ничего не держу дома – только чайник, жестяную коробку с черным чаем высшего сорта и рафинад. У меня всегда полные карманы сахара. Люблю лошадей, знаете ли. Бедняги, которые тащат непосильную ношу. Я ежедневно гуляю по Бродвею и угощаю их рафинадом. Хочется думать, что мой пример заставит возчиков и пассажиров стать добрее. В своем костюме, в карманах которого лежат сорок фунтов ответов на все вопросы, я порой чувствую себя навьюченной старой лошадью, которая под щелканье хлыста шагает в вечность.

– Какой вы добрый! – восхитилась я. – Обещаю всегда помнить о сахаре, когда вернусь в Париж. Правда, во Франции очень хорошо относятся к лошадям и, в отличие от англичан, балуют их.

Профессор кивнул, прищурив свои выцветшие голубые глаза. По просьбе Ирен он как бы вглядывался в прошлое.

– Фамилия маэстро была Штуббен. Немец и суровый преподаватель. Я хотел, чтобы ты училась у итальянской графини – такая теплая, добрая женщина! Но она вернулась в свою теплую добрую страну, и остался только маэстро. Меня снедали сомнения на его счет. Он был бы очень хорош для автоматов – машин, которые действуют как люди. Но что касается юной, живой девушки, которая никогда не знала отца… Да, я сомневался, маленькая Рина. Но насчет одного у меня не было никаких сомнений: ты обладала талантом. Было бы преступлением не обучать тебя пению. Итак, я послал тебя к маэстро.

– Должно быть, это прекрасно сработало, – заметила Ирен. – Я стала певицей и пользовалась успехом на континенте. До тех пор, пока… обстоятельства не вынудили меня преждевременно уйти с оперной сцены.

– Боже! – Прозрачные голубые глаза Чудо-профессора затуманились слезами: сказывались восемьдесят пять прожитых лет. – Не использовать твой голос! Это же тягчайшее преступление!

– Но я только что получила либретто, – поспешно сообщила подруга. – Его написал Оскар Уайльд вместе с другим английским автором, а музыку сочинил сэр Артур Салливан, известный композитор. Я собираюсь включить это произведение в свой репертуар для сольных выступлений.

– А, Салливан! Я слышал о нем. А ваш Уайльд несколько лет назад под фанфары объездил Соединенные Штаты с лекциями. Настоящий денди. Дикий Запад был от него без ума. Да, в наше время кто только не выступает! Ты только посмотри на Буффало Билла!

– Мы с ним встречались, – сказала Ирен. – Я буду участвовать в его шоу в Париже как Мерлинда.

– Он умеет укрощать лошадей, верно?

– А также индейцев и женщин.

– То, как человек обращается с лошадью, характеризует его – даже на Востоке. Это говорит также о том, как он обращается с женщинами.

Ирен закатила глаза и переглянулась со мной.

– А где теперь найти маэстро, если он еще жив?

– О, он вроде меня: слишком упрямый, чтобы умереть. Насколько мне известно, он играет на скрипке в театрах на Юнион-сквер. Но теперь спрашивайте Дитера Штуббена. Он потерял статус маэстро вскоре после того, как ты его оставила ради музыкальной сцены Старого Света. Ты была его лучшей ученицей, и дальше карьера бедняги покатилась под уклон.

– Человек должен жить собственной жизнью, – сказала Ирен, когда мы вышли из меблированных комнат профессора. Наши карманы оттопыривались от кусков сахара.

– Конечно! Нужно идти вперед и оставлять позади тех, кем мы восхищались и кого любили, ведь рано или поздно мы перерастаем своих кумиров.

Ирен остановилась возле бедной старой лошадки и принялась угощать ее сахаром. Большие мягкие губы осторожно брали лакомство из ее руки, затянутой в перчатку.

– Как странно, Нелл! Всего три недели назад я обнаружила на дне чемодана скрипку, которая стоит целое состояние. А теперь ищу в Америке старого скрипача. Бесценное творение Гварнери дал мне маэстро, когда я покидала Америку, чтобы сделать карьеру певицы в Старом Свете. А теперь он, быть может, прозябает в бедности. Я смогу вернуть скрипку, если найду его. Ученица обязана поддержать своего учителя.

– Хорошо, что Шерлок Холмс отказался, когда ты широким жестом предложила ему скрипку, – заметила я.

– Я знала, что он откажется. Мне просто хотелось смутить его своим предложением. Жестоко с моей стороны, но в этом господине есть что-то такое, что заставляет меня изводить его.

Я вполне разделяла чувства подруги:

– На редкость неприятный субъект.

– Но он… уникален. Я же актриса и поэтому должна бы относиться к нему снисходительнее. Кроме того, он играет на скрипке и, следовательно, натура у него глубже, чем кажется. Возможно, в отшельнике с Бейкер-стрит я вижу себя. И я могла бы стать такой, если бы обстоятельства не вынудили меня взять мир за горло и заставить плясать под мою дудку.

Весь вечер мы занимались тем, что мне не приходилось делать раньше: бродили по улицам Бродвея, ярко освещенным электрическим светом, заходя в один театр за другим. Изучив состав оркестра, мы сразу же покидали театральный зал и продолжали поиски скрипача.

Если бы Ирен сгодился любой скрипач, я могла бы направить ее на Бейкер-стрит. Но мы находились в Нью-Йорке и шли по следам ее прошлого. Требовалось отыскать старого человека с очень старой скрипкой.

Афиша «Альгамбры» рекламировала танцующих лошадей и танцоров с лошадиными лицами – описанию соответствовали и картинки на плакате.

Мы вошли внутрь, и Ирен заплатила большие деньги, чтобы получить билеты поближе к оркестровой яме. Когда мы уселись, взгляд подруги устремился к музыкантам в потрепанных черных костюмах и белых рубашках.

Наконец, когда зазвучала увертюра перед выходом венских лошадей, примадонна буквально подскочила на месте:

– Это он! Правда, поседел, но я его сразу узнала. Ох, бедняга! Музыканту такого уровня приходится пиликать на скрипке, аккомпанируя лошадям!

– Это благородные животные, – заметила я и, вернув подругу в кресло, заставила просидеть до самого антракта.

Танцующие скакуны исполняли свой номер, а я предавалась размышлениям. Просто удивительно, насколько разнообразно лошадь служит человечеству. Ее впрягают в кареты и безжалостно погоняют – или же дрессируют в цирке. Под щелканье бича она встает на задние ноги и пляшет, повинуясь воле хозяина.

Мне пришло в голову, что люди тоже исполняют противоречивые роли. Впрочем, может быть, я наслушалась речей Нелли Блай.

Как только опустился занавес и начался антракт, Ирен схватила меня за рукав и потащила в лабиринт закулисья.

В гримерных было тесно и шумно, а та, что отвели музыкантам, была самой дальней и маленькой.

В помещениях под сценой пахло канифолью, конским по́том и навозом.

Ирен рыскала по комнате, полной мужчин в вечерних костюмах. В грим-уборной было четыре зеркала, перед которыми лежало штук двадцать пуховок, чтобы припудривать головы, в основном лысые.

Наконец подруга остановилась возле одного из стульев:

– Маэстро!

Залысины на лбу, седые волнистые волосы; тонкий, как струна, но безжалостно скрюченный возрастом. Бесцветные глаза смотрели на Ирен отсутствующим взглядом.

Примадонна стукнула старика в грудь кулачком, и он заморгал.

– Я Ирен Адлер, – сказала она. – Мне нужно срочно с вами поговорить.

____

Мы отправились в «Дельмонико».

Старик вошел в ресторан с величественным видом, но было ясно, что он очень давно не обедал в таком шикарном заведении. Примадонна сорила деньгами, как Крез, и курила одну сигарету за другой.

Я наблюдала за ними.

– Ирен, – прошептал Штуббен в паузе между блюдами. – Не думал, что снова услышу твой голос.

– У меня ваша скрипка. Я хочу ее вернуть.

– Скрипка? Какая скрипка? Она сильно уступает человеческому голосу. Скажи, что ты все еще поешь.

– Я все еще пою.

– А я все еще пиликаю на скрипке. Времена изменились. Не оказал ли я тебе медвежью услугу, спрашиваю я себя. Еще печеного картофеля? В Нью-Йорке бывает очень холодно. Нельзя вернуться в прошлое.

– Маэстро!

Старик съежился, но, казалось, попытался собрать разбегавшиеся мысли.

– Я должна знать, – сказала Ирен, – почему не могу вспомнить собственное прошлое. Артист без прошлого – ничто. Я вернулась, чтобы вспомнить.

Штуббен оттолкнул роскошные блюда. Я увидела голодного старика, которого мучает стыд. Бедняка с дешевой скрипкой. Мне больно было на него смотреть.

– Маэстро! – взмолилась подруга.

– Я обманщик! – воскликнул он. – Мне не доводилось играть настоящую музыку, после того как ты уехала. Ты была моей скрипкой. Моим шедевром. И все же я обманывал тебя.

– Я тоже обманщица? – спросила Ирен с трогательной готовностью принять суждение маэстро.

– Нет! Я, один только я. – Штуббен поднял свой бокал, и официант налил ему вина. – Мое дорогое дитя!

Меня не оставляло чувство, что за всю свою странную одинокую жизнь он никогда не говорил так искренне и тепло. Может быть, Штуббен ее отец?

– Я был одержим музыкой. Мне нужен был… наследник. Тот, кто превзойдет меня. Станет таким музыкантом, каким я никогда не мог быть. И я нашел преемника в тебе. Да, я изнурял тебя работой. Да, я был суровым учителем, беспощадным, как надсмотрщик. Но я понимал, каким даром ты наделена, и считал своим долгом пестовать его – а потом позволить тебе покинуть меня.

– Миссия, которую вы на себя взяли, была очень трудной, – сказала примадонна. – Вы никогда не позволяли мне благодарить вас. Но я понимала, что́ вы для меня сделали, а с годами стала понимать еще лучше. Вы не разрешали высказать вам мою признательность, и я не смела ослушаться. До этой минуты, маэстро.

Он снова съежился:

– Не называй меня так. Ты не понимаешь, какую цену я заплатил, чтобы освободить тебя. И какую цену заставил заплатить тебя. Сегодня я не смог бы так поступить, но тогда меня питали надежды и, возможно, высокомерие.

– О какой цене вы говорите? – нахмурилась моя подруга.

Штуббен вздохнул и покачал головой:

– Моя дорогая Ирен! Какое чудесное имя: богиня мира. Однако твоя биография вовсе не была мирной и безмятежной. Ты пришла ко мне с израненными разумом и душой. Мне нужен был твой голос, я жаждал его. Мне почти не верилось, что он вернется после того, что тебе пришлось пережить. Но оставалась безумная надежда. Я учился в Европе: музыка, вокал, духовные практики. Я познакомился с человеком, который был непревзойденным музыкантом. Он использовал гипноз, чтобы освободить голос от связывающих его пут. Ты потеряла свой дар, и тебя привели ко мне. Меня уверяли, что когда-то ты пела как соловей. Я так отчаянно жаждал верить в соловьев. Итак… я пошел на обман. Я подвергал тебя гипнозу, Ирен, пока твой голос не освободился от прошлого. Сначала одна чистая нота, потом другая – и так постепенно все восстановилось. Но только благодаря гипнозу.

– Я бездушный робот?

– Нет. Ты такая, какой могла бы быть, если бы судьба не отняла твой дар.

– Но… Я могу гипнотизировать других, – призналась Ирен.

Старик кивнул:

– Я передал тебе эту технику. Меня обучил ей музыкальный гений, с которым я познакомился в Париже в пятидесятые – тебя тогда еще не было на свете. Фамилия этого человека была Адлер. Позже, когда он прославился как гениальный музыкант, он представлялся как Свенгали. Он создал величайшее сопрано века из одной натурщицы, позировавшей художникам; ее звали Трильби. Однажды я рассказал тебе о своем учителе, и ты взяла его настоящую фамилию, так как своей у тебя не было.

– Теперь я вспомнила! Адлер! Итак, я ношу фамилию обманщика.

– Нет, он был гением, хотя и сбившимся с пути.

Ирен достала портсигар и спички.

Маэстро нахмурился, когда она затянулась сигаретой:

– Это вредно для связок.

– Нет, на голосе курение не отражается. Кроме того, я теперь не так часто пою, как когда-то.

– И того хуже!

Примадонна вертела синий эмалевый портсигар в руках, и выложенный бриллиантами инициал «И» сиял, как звезда.

Маэстро смотрел на этот мерцающий свет как завороженный. Казалось, он потерял нить разговора.

– Вы должны мне сказать, – произнесла она так тихо, что мы со Штуббеном наклонились над столом, чтобы лучше слышать, – почему я потеряла голос.

– Лучше об этом забыть, – возразил он.

У меня перехватило дыхание, когда я поняла, что Ирен гипнотизирует старика. Правда, она лишь платила ему той же монетой.

А затем я почувствовала, что подруга взывает к мертвым, как настоящий медиум. Она заклинала прошлое, желая, чтобы маэстро вступил в общение с собственным «я» тех лет, а также с ее «я» времен юности.

– Почему я потеряла голос? Я потеряла его в буквальном смысле: не могла говорить? Или только петь?

– Не могла петь, – наконец ответил Штуббен. – И не могла говорить, но тебе и не хотелось. Мне рассказали, что́ произошло, и тогда я все понял.

Ирен выпустила идеальное колечко дыма, которое деформировалось, плывя вверх. Сизый овал показался мне искаженным мукой лицом какого-нибудь призрака на спиритическом сеансе.

Голубые глаза маэстро следили за колечком дыма, пока оно не растаяло в воздухе.

– Вы, юные девушки, жили в театральных меблированных комнатах вместе, и у вас была общая ванная комната.

– Сколько лет нам тогда было?

– О… тебе было семнадцать, когда ты начала брать у меня уроки. К тому времени я обучал тебя полгода. Твой голос был просто чудом, и тебе уже рукоплескали, когда ты выступала на сцене. Однако ты еще плохо знала музыкальную грамоту, и тебе не хватало техники. Нам предстояла большая работа.

– И мы работали. Я уехала из Нью-Йорка, только когда мне было за двадцать.

– За двадцать, – тусклым голосом повторил он.

Ирен тихонько положила портсигар на белоснежную скатерть.

Вокруг нас слышался звон посуды и гул разговоров, как в любом процветающем ресторане. Но наш стол был словно под стеклянным колпаком; казалось, время остановилось, и начался обратный отсчет.

Возле нас возник официант с бутылкой вина, но Ирен сразу же отослала его жестом.

– Что же случилось, – продолжала она, – когда мне было семнадцать и я жила в театральных меблированных комнатах?

– Трагедия. Не то чтобы неслыханная, но все же трагедия. Причем с близким человеком. Софи и Саламандра сообщили мне эту новость, когда ты отказалась приходить на наши ежедневные уроки. Сначала пропустила один, потом следующий. Близнецы объяснили, что ты не можешь петь.

– Но почему? Почему я не могла петь?

– Не могу сказать. Разумеется, я понял, что шок лишил тебя твоего величайшего дара, но до сих пор не знаю, почему потрясение приняло такую форму. Ты будто превратилась в монахиню, давшую обет молчания. Ты всегда была такая трепетная, полная жизни, внимательная к другим. У тебя уже тогда были задатки великой артистки, которая умеет заставить каждого зрителя в зале поверить, что ты поешь для него одного! Патти[71] или Бернар!

– Правда? – с искренним сомнением спросила Ирен.

– Ты не сознавала своего таланта и оттого была еще прекраснее. Ты даже не замечала, как тебе завидуют другие молодые артистки – юные певички, кичившиеся своими способностями, которые не шли ни в какое сравнение с твоим даром.

– Я ничего такого не помню.

– Потому что я не хотел, чтобы ты помнила. Я мечтал, чтобы ты осталась неиспорченной, чистой. И когда пришло решение, как восстановить твой голос, я понял, что могу… починить гораздо больше, чем пропавшие певческие способности.

Я заметила, как в глазах Ирен промелькнула тревога. Она не отводила взгляда от лица старика. Примадонна была не из тех, кто безропотно позволит себя «починить». Даже я почувствовала в заявлении Штуббена самонадеянность и высокомерие учителя, который верит, что его слово – закон для ученика.

Пальцы Ирен сжимали ее талисман – мундштук со змейкой. Я видела, как она с трудом сдерживается, чтобы не реагировать на слова старика. Сначала ей нужно было задать главные вопросы, а уж потом разбираться с неприятными сюрпризами.

– Что случилось? Отчего я замолчала? Вы должны объяснить мне прямо сейчас. Случайная ложь становится преступной, если похоронить ее во времени.

И тогда маэстро произнес слова, от которых у меня замерло сердце: слишком часто я сама использовала их, прежде чем стала осмотрительнее.

– Все делалось исключительно для твоего блага. Ты случайно явилась свидетельницей того, какая печальная участь может постичь беззащитную девушку. И ты должна была понять, что лишь служение музыке и отказ от всего остального помогут тебе избежать столь бессмысленного, ужасного конца.

– Расскажите мне!

– Это случилось с юной Уинифред, хотя могло произойти и с ее сестрой. Девочки были неразлучны, как это свойственно близнецам, и выступали с общим номером: они замечательно читали мысли. Обе были хороши собой. Их мать, в прошлом канатная плясунья, ушла со сцены и стала любовницей одного дельца с Уолл-стрит. Позже девочки взяли псевдонимы Незабудка и Петуния. Когда им исполнилось шестнадцать, мать часто приглашала близняшек на свои вечеринки и демонстрировала, точно живых кукол, которыми можно любоваться. Думаю, это помогало ей удерживать возле себя возлюбленного: ведь она была уже не так молода, как когда-то.

Ирен поморщилась, но Штуббен не заметил этого. Его взгляд был прикован к голубовато-белому дыму от ее сигареты, который поднимался к потолку.

– Почему они сменили имена? – спросила моя подруга.

– В детстве их звали Уинифред и Вильгельмина, но потом девушки начали выступать под именами Петуния и Незабудка.

– Мы все жили вместе. И у нас была общая ванная комната… Наверное, она играет какую-то роль в этой истории, не так ли?

– Откуда ты знаешь? Ты догадалась… или вспомнила?

– Я сделала вывод из ваших слов, мой дорогой маэстро, – объяснила она. – Я работала в агентстве Пинкертона в то самое время, когда брала у вас уроки пения. Таким образом, я работала на два фронта. «Тайна и музыка», – как говорит мой муж. Я преуспела и в том и в другом.

– У тебя есть муж? Он достойный господин?

– Он превосходный человек, замечательный адвокат и совершенно очаровательный англичанин.

– А! – Штуббен вздохнул с облегчением. – Ты замужняя леди. В таком случае я, пожалуй, могу тебе рассказать…

А вот я не была замужней леди, и, наверное, ему не следовало сообщать Ирен всякие шокирующие вещи в моем присутствии. Но я ни за что на свете не пропустила бы его признание! К тому же я так долго ждала, пока подруга обрабатывала своего бывшего учителя, что даже вынуждена была отведать вина после обеда. Оно оказалось очень сладкое и понравилось мне гораздо больше всех прочих алкогольных напитков, которые мне доводилось пробовать. Почему никто не говорил мне, что на свете существуют и другие сорта вин, помимо французской кислятины?

– Мне необходимо знать, – настаивала Ирен. Положив портсигар, она дотронулась до руки маэстро. Суставы распухли от артрита, на кисти четко обозначились вены. Взгляд, который бросила моя подруга на несчастную изуродованную конечность, прежде чем коснулась ее изящными пальчиками, вызвал бы слезы и у камня. – Пожалуйста, маэстро!

Тот сделал глубокий вдох, как артист, собирающийся прочесть особенно длинный монолог. Скажем, Шекспира или кого-нибудь из французских классицистов.

– Моя дорогая девочка, я боюсь, что, оживив страшное воспоминание, снова вызову у тебя тот ужасный приступ немоты. Это убьет меня.

– Я совершенно выздоровела, маэстро. Недавно специально для меня заказали оперу и уже вручили мне либретто и ноты. Я буду петь партии шести жен Генриха Восьмого. Любое сопрано убило бы за такую возможность. И я больше не потеряю голос. В конце концов, мне уже за тридцать, и я опытная вокалистка, которую обучал превосходный преподаватель.

Похвала Ирен польстила старику.

– О каком чудесном произведении ты говоришь? Я должен его услышать!

– Непременно услышите, как только я его выучу. Итак, как вы видите, мне жизненно необходимо полностью восстановить память. Ведь теперь я знаю, что она частично утрачена, а подобное знание опаснее любых ужасов, которые таятся в прошлом.

Штуббен кивнул и начал рассказывать. Казалось, он тоже прежде был нем, а теперь снова обрел способность говорить, и долгое молчание прорвалось потоком слов:

– Это произошло совершенно случайно. Ты вошла в ванную комнату, в халате, с полотенцем в руках, чтобы принять ванну. Мы называли этот ритуал субботним омовением перед сном. Хотя ты жила в театральной среде, тебя опекали и защищали. Ты была милой, невинной девушкой, и нам, старым артистам, было известно, что мы твоя единственная родня. Мы принимали близко к сердцу свою ответственность.

К несчастью, близняшки быстро скатились на кривую дорожку распутства. Я виню в этом их мать. Тебе повезло, что ты избежала такого тлетворного влияния, – как бы тебя ни печалило, что ты не знаешь ни отца, ни матери.

Ирен была слишком хитрой и слишком хорошо владела собой, чтобы заткнуть фонтан стариковского красноречия, когда он наконец-то забил. Однако я заметила, что рассказ маэстро вызывал у нее какие-то непонятные эмоции.

– Одна из близняшек, Петуния, обнаружила, что безнадежно скомпрометирована. Мне тяжело говорить о таких вещах женщине, которую я знал милой невинной девушкой, но ты сама настаиваешь. Она обнаружила, что беременна и что ее положение становится все более заметным с каждым днем.

Она удалилась в ванную комнату, напустила в ванну воды, легла туда и перерезала себе вены и горло.

Когда ты постучала в дверь и спросила, свободна ли ванная, как делали все жильцы, ответа не последовало. И ты решила, что там никого нет. Дверь была не заперта, и ты вошла. Ты увидела море крови и свою юную коллегу, плавающую в нем подобно Офелии. Насколько я понимаю, вода стала пурпурной и перелилась через край, а Петуния побелела, как фарфоровая статуэтка.

Ты закричала – да и кто бы не закричал? Но… моя дорогая маленькая Ирен, у тебя был выдающийся голос. Ты все кричала и кричала, и эта оперная ария, состоявшая из воплей, перебудила весь дом и всю округу. Люди вскакивали с постелей, и по спине у них от ужаса бегали мурашки.

Ты никак не могла остановиться. Казалось, только безумный вокализ может выразить твой ужас. А когда ты наконец остановилась, то больше не могла петь.

Вот каким образом ты попала ко мне, через несколько дней после похорон Петунии.

Когда к тебе обращались, ты отвечала лишь шепотом. Никто не мог ничего с тобой поделать. Поначалу и у меня опускались руки, однако я знал, что только твой дар способен тебя исцелить. Но как его вернуть? И тогда я вспомнил Адлера и его технику гипноза.

Я применил ее. Медленно, но неуклонно ты начала выздоравливать. Сначала ты могла только прошептать гамму. Потом проговорить ее. И наконец промурлыкать. Моя квартира находилась на втором этаже, и иногда ты останавливалась и смотрела в окно, выходившее на Юнион-сквер, и глаза твои были полны ужаса… В один из таких моментов я понял, что нужно гипнотизировать тебя не только ради голоса. И тогда я приказал тебе забыть. Забыть тот ужасный миг, когда ты нашла мертвую девушку, забыть все, что могло тебя встревожить, забыть твое прошлое. И идти вперед, к своему будущему оперной певицы. Ты должна была освободиться от груза воспоминаний.

Маэстро остановился, как автомат, у которого кончился завод, и одним глотком осушил полный стакан вина. Я видела бисеринки пота на его челе, изборожденном морщинами.

Рассказ об этих кошмарных событиях отнял у Штуббена много сил.

Снова подошел официант и предложил вина, и на этот раз Ирен кивнула. Ее лицо было бледным и напряженным.

Наши бокалы вновь наполнили.

Никто из нас больше не произнес ни слова. Позже, когда мы вышли из ресторана, Ирен проводила старика до кэба. Затем она взяла меня под руку, и мы проделали весь длинный путь до нашего отеля пешком.

Бокалы, которые мы оставили на столе ресторана, были пустыми, включая мой. Но никогда в жизни я не была такой трезвой и не сожалела об этом так горько.

А ведь я сейчас даже не во Франции!

Глава сорок вторая

Эксперимент с гипнозом

Но буквально одним мановением руки, одним взглядом, одним словом Свенгали умел мгновенно превращать ее в другую Трильби, в свое собственное творение. Он мог заставить ее делать все, что ему было угодно… Если б в это время вы воткнули ей в тело раскаленную иглу, она и не почувствовала бы…

Стоило ему сказать: «Спи», – и она немедленно превращалась в какую-то зачарованную Трильби, в мраморную статую, которая могла издавать дивные звуки.

Джордж Дюморье. Трильби (1894)

Всю ночь я усердно притворялась, будто сплю. Поднявшись утром, я обнаружила, что Ирен все еще сидит в гостиной, так и не раздевшись.

– Что делать, Нелл, – спросила она, – когда люди, которые желают тебе только добра, причиняют величайшее зло?

Ну что же, я определенно вхожу в число тех, кто желает Ирен только добра, но, надеюсь, ни разу не причиняла ей зла. Значит, мой долг – спасти подругу.

Я села напротив. Примадонна полулежала в своем кресле, и поза ее свидетельствовала о том, что она не спала всю ночь… Она напомнила мне Сару Бернар в одной из ее нескончаемых сцен смерти.

– Ты заявила, что приехала в Америку в надежде проследить свои корни, – начала я. – Но я подозреваю, что ты прибыла сюда исключительно для того, чтобы увезти меня от Старого Света и воспоминаний о наших ужасных приключениях. Ты всегда думаешь только о других, Ирен, и пора это прекратить.

– Разве я думаю о других? Я же примадонна! – горько усмехнулась она.

– Конечно, тебе присуща театральность, и ты умеешь режиссировать события. Но ты слишком преданна своим друзьям и потому оберегаешь их от шока. Ты приехала сюда потому, что у тебя якобы нет ни родителей, ни сестер, ни братьев. Но с тех пор, как мы находимся в Нью-Йорке, я встречала только тех людей, которые тебя по-настоящему любят. У тебя множество матерей и отцов, Ирен, и тебе не нужна Пинк, чтобы доказать это.

– Меня лишили прошлого.

– Мы же в Штатах! Это совершенно новая страна. Американцы не ценят прошлое, они смотрят только вперед. Тебе удалось оставить свой след и в Старом, и в Новом Свете. Это и есть будущее. Забудь о предках. Моя родословная восходит к вору, которого повесили в Средние века, что не мешает мне быть достойным человеком. Уверяю тебя, значение происхождения сильно преувеличено. Твое прошлое – люди, которые тебя любят. А это стоит любой родословной!

– Но они мертвы или скоро умрут.

Тут у меня не нашлось ответа.

– Из-за меня, – с нажимом произнесла подруга. – Из-за того, что мне неизвестно. Но я все выясню, – решительно заявила она. – Причина в том, что от меня утаивают. Ради моего блага.

– Может быть, – пожала я плечами. – Признаться, мне очень нравится чудной театральный народ. Они напоминают мне честных селян Шропшира, на которых никто особенно не обращает внимания. Они и вспоминаются мне в первую очередь, когда я думаю о детстве.

– А у меня, Нелл, только обрывки туманных видений. – Ирен поднялась и вложила мне в ладонь маленькие золотые часики, похожие на солнышко. – Я хочу, чтобы ты меня загипнотизировала.

– Загипнотизировала? – Мне стало страшно. – Но я же не умею!

– Зато я отлично умею. Ты видела, как я применяю гипноз. Единственное, что тебе нужно делать, – раскачивать часы, пока они не начнут расплываться у меня перед глазами. А еще ты должна призывать меня к душевному покою. Ты же дочь приходского священника, и у тебя это должно выйти естественно.

– Я не могу взять на себя такую ответственность.

– Никому другому я не готова довериться.

– Маэстро…

– Он показал себя не с лучшей стороны. Правда, у него были благие намерения, и не мне его винить. Но мне требуется более сильная личность.

– Я? – От неожиданности я даже хихикнула.

– Тот, кого я могу назвать настоящим другом.

– Ирен, не заставляй!

– Ну пожалуйста, Нелл! На тебя вся надежда!

Вот так скромная прихожанка англиканской церкви в тридцать два года стала гипнотизером.

До чего же глупо я себя чувствовала! Ни дать ни взять медиум, зарабатывающий на жизнь, изрыгая марлю. Но она была мертва, та женщина-медиум. Я устала разыскивать людей из прошлого Ирен только для того, чтобы обнаружить очередной труп.

Я раскачивала часы из стороны в сторону, наблюдая за лицом Ирен и чувствуя себя законченной дурой. Взгляд подруги был прикован к часам, словно перед ней был раскачивающийся колокол, который звонил по ней.

Примадонна была исполнена решимости поддаться гипнозу, а я – загипнотизировать ее. Мы обе понимали, что другого выхода нет.

– Ирен, – произнесла я нараспев, как церковный хор.

– Да, Нелл.

– Я хочу, чтобы ты следила за часами.

– Да, Нелл.

– Я хочу, чтобы ты думала… вернее, вообще не думала. Представь себе… э-э… мангуста Мессалину.

– Да, Нелл?

– Такое гибкое, гладкое создание, сплошные мускулы и мех. Блестящие глаза и сверкающие зубы, как у испанской танцовщицы.

– Испанской танцовщицы?

– Такая грация, страсть… и четкость. Как метроном. Ты слышала и видела метроном. Это ритм музыки. Влево, вправо, как эти часы. Влево, вправо, как маятник. Влево, вправо, как ходики.

– Как… прошлое.

Глаза Ирен, устремленные на часы, подернулись дымкой. Мне самой не верилось, что у меня получилось. Внезапно, в полушаге от успеха, мне отчаянно захотелось нарушить этот ритм, отказаться от своей власти, пробудить нас обеих.

Но метод сработал, и отступать было некуда. Я ломала голову над тем, что же теперь нужно делать. Ирен внезапно оказалась в моей власти. Она отдалась мне в руки. И я должна дирижировать этим оркестром. Должна понять, какие тайны нужно раскрыть.

Как же тяжко быть и пастырем, и овечкой!

– Ирен.

– Да, Нелл.

Ее «да, Нелл» еще никогда не звучало так сладостно, так приятно. Правда, сейчас мне больше хотелось услышать: «Нет, Нелл», – настолько пугала меня собственная роль.

Однако я взяла себя в руки и улыбнулась. Меня больше не заботили собственные мелкие проблемы: я была готова совершить подвиг ради блага другого.

– Ирен, я хочу, чтобы ты вспомнила.

– Да, Нелл.

– Это может быть болезненно для нас обеих, но после нам станет лучше.

– Да, Нелл.

– И прежде всего, я хочу, чтобы, пробудившись, ты никогда больше не говорила: «Да, Нелл».

– Не буду, Нелл.

– Я должна кое-что спросить. Меня всегда поражало, что ты ни разу не воспользовалась своей красотой, чтобы получить роль или окрутить мужчину. Это из-за того, что ты была свидетелем ужасного конца Петунии и видела, что расплата за грех – смерть?

– То был не грех, а неведение. Я не могу никого осуждать – только скорбеть о тех, кто сам навлек беду на свою голову. Эта девушка была хорошенькой и тщеславной. Она сама себя погубила.

– Я хочу, чтобы ты вспомнила. Что случилось после ужасного конца Петунии? Объявила ли полиция ее смерть самоубийством или заподозрила насильственную смерть?

– Мне не говорили. Нам всем хотелось забыть Уинифред и то, что с ней случилось. Все, кто меня знал, желали, чтобы я забыла о ее судьбе, – словно такой ужасный конец ожидает любую с моей внешностью и талантом. Прежде я считала, что красота является преимуществом. Однако после смерти Петунии я поняла, что симпатичное личико не доводит до добра. Я была совсем как она – разве что у меня не было матери, которая ввела бы меня в круг богатых мужчин. Подобные женщины ищут в нем спасения, а часто находят погибель.

– Опера – возвышенный вид искусства. Оперным певицам нет необходимости себя компрометировать.

– Да! Вот почему все они хотели, чтобы я занялась вокалом. Однако даже оперные дивы могут поддаться соблазну. Но все они в глубине души Валькирии, независимо от того, подходит ли их голос для этой партии. Пение требует дисциплины, и вокалисток не так-то легко совратить. Опера – тяжелый труд.

– Тяжелый труд всегда полезен для женщин, – заметила я. – Как и крепкая память. Я предлагаю… приказываю тебе вспомнить то, что тебя заставили забыть. Ты сама должна выбирать, что тебе помнить и что забывать. И я, Нелл… э-э… так велю. Проснись. Ты проснулась? Ты слышала что-нибудь из того, что я говорила? Ирен? Ох… Как же я измучилась! Скажи хоть что-нибудь!

– Нелл?

– Надеюсь, что это по-прежнему я.

– Как удивительно! – Примадонна по-детски захлопала ресницами. – У меня такое чувство, будто мне проветрили мозги.

– Звучит не очень-то хорошо.

Подруга села прямо и встряхнулась, затем взяла у меня часики.

– Что я тут болтала? – спросила она, глядя на меня с подозрением.

– Всякое. Я думаю, теперь ты сможешь вспомнить все, что захочешь. Понравится тебе это или нет – уже другой вопрос.

Ирен вздрогнула:

– Никогда больше не стану никого гипнотизировать. Ведь теперь я знаю, каково это, когда тебя подвергают внушению. Ты уверена, что развязала все узелки?

– Я старалась изо всех сил. Может быть, ты не забыла моих слов, что в юности ты была окружена защитниками? Даже маэстро хотел лишь помочь тебе.

– Как будто я сломанная заводная игрушка! Не так уж приятно восстанавливать целые годы своей юности, Нелл.

– Но не все так уж плохо. Шок от смерти Петунии помог тебе определить собственный курс. Ты обязана ей своей чистотой.

– Цена слишком высока. Теперь я ясно вижу все это. Такая юная девушка! И не такая уж порочная – она просто хотела угодить матери. Ты знаешь, я завидовала, что у нее такая мать. Она казалась ослепительной феей-крестной и возила дочурку на балы на Пятой авеню. Там прекрасные принцы носили белые галстуки и фраки и владели целыми кварталами на Манхэттене, яхтами, театрами. В их залах можно было блистать, если имелся талант… Но все это было не для меня, да я и не подходила на такую роль со своим контральто.

– И слава богу. Иначе мне сейчас не пришлось бы выступать в роли гипнотизера.

Ирен встала и, потянувшись, как кошка, замерла на месте. Она явно что-то вспомнила. Затем подруга погрузилась в размышления, и на ее лице отразился ужас.

Наконец она оторвалась от какой-то невидимой глазу картины и встретилась со мной взглядом:

– Боже мой! Кажется, теперь до меня дошло. Я знаю, кто совершил все эти убийства, и начинаю понимать, почему он это сделал.

Глава сорок третья

Две смерти

До сих пор Рестелл, великолепная в черном шелке или бархате и передвигавшаяся в своем аристократическом экипаже, сохраняла удивительное спокойствие в суде. Лишь один раз ее выдал легкий намек на беспокойство.

Клиффорд Браудер. Самая безнравственная женщина Нью-Йорка

Почему мне не дают умереть в собственном доме и стремятся отправить в тюрьму? Я никогда не делала никому зла!

Мадам Рестелл, 67 лет, в ночь перед судом (1878)

Ирен вскочила на ноги в мчащемся кэбе, колотя в дверцу в потолке рукояткой своего револьвера.

– Быстрее! – кричала она своим глубоким сопрано, который когда-то долетал до последних рядов Императорского оперного театра в Варшаве, словно огненная стрела. – Вопрос жизни и смерти!

Я услышала резкое щелканье бича и съежилась от жалости к бедной лошади. Внезапный рывок отбросил Ирен на сиденье.

– Они почти все время хлещут в воздухе, не касаясь шкуры, – успокоила она, словно прочитав мои мысли. – Я как следует заплачу ему, когда мы прибудем на место, чтобы он целый год закатывал пиры своему скакуну, как Калигула – своему любимому коню Инцитату, которого он сделал советником в сенате. Пусть только не будет больше никаких смертей. Ох, а вдруг мы опоздали, Нелл? Опоздали на час – и на одиннадцать лет. Мы можем так ничего и не узнать. – Бросив револьвер на колени, она от нетерпения впилась зубами в свою кожаную перчатку.

– Не понимаю, Ирен, почему ты так возбуждена. Ты напоминаешь мне этого противного Холмса, который вечно опережает всех остальных на три шага. Ты точно так же мистифицируешь окружающих, которые расплачиваются за привилегию знакомства с тобой вечным неведением перед лицом твоего загадочного гения.

– О, если бы я была Шерлоком Холмсом! Уж он бы разрешил загадку гораздо быстрее. Тут замешан мужчина, во всех этих убийствах, но если умрет она… Тогда все, что мне нужно узнать о себе, будет похоронено вместе с ней. Если мы опоздаем…

– Может быть, связаться с властями?..

– С властями! Мы имеем дело с вопросами, с которыми власти никогда не умели справляться. Быстрее! Пожалуйста, быстрее!

Наш кэб стремительно свернул за угол – как мне показалось, вздыбившись на двух колесах. Копыта высекали искры из булыжной мостовой, я видела синие огоньки из своего окошка.

– Мы только что проехали Сорок восьмую улицу.

– Быстрее!

Наконец кэб остановился так резко, что нас швырнуло на кожаные подушки, от которых пахло табаком и лошадиным по́том.

– Это почище путешествия на пароходе через Атлантику, – простонала я.

– Держись, Нелл! Ты мне нужна.

Подруга выпрыгнула из кэба и бросила кучеру несколько крупных золотых монет:

– Угостите свою лошадь, как короля Сиама, потому что она обогнала и ветер, и смерть.

Длинное лицо возницы еще больше вытянулось, а рот широко открылся. Кэбмен попробовал на зуб одну золотую монету, чуть не сломав клык.

– Моя лошадка мне все равно что родня! – крикнул он вслед Ирен, которая с револьвером в руке уже неслась по ступеням к входу в величественный особняк.

Она принялась колотить в закрытую дверь рукояткой револьвера, но никто не вышел, несмотря на шум, который подняла моя подруга.

У нас за спиной застучали копыта: это неторопливо отъехал кэб.

Обернувшись, Ирен окинула взглядом тихую улицу. Было за полночь, и мы находились возле самого респектабельного особняка Манхэттена. В такое время здесь мог встретиться только полисмен, патрулировавший этот фешенебельный район, но Ирен полиция была ни к чему.

– Должен быть другой вход, – сказала она, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. – Тот, через который проникали в дом бедные отчаявшиеся женщины: он не так заметен прохожим.

– Ничего не понимаю, – призналась я.

Примадонна посмотрела мне в лицо, словно очнувшись:

– Ох, Нелл, извини. Ты не понимаешь, что именно открылось мне только сейчас? Быть может, слишком поздно. Разве ты не узнаешь этот дом?

– Мы здесь побывали недавно: встречались с одной из твоих коллег по театру, которая теперь занимает респектабельное положение в свете. Мина Гилфойл.

– Это было неделю назад – еще до того, как я узнала, что утратила память по мановению руки гипнотизера. Позже я сообразила, что особняк принадлежал когда-то мадам Рестелл. Я прочла газетные статьи о ее смерти, в которых упоминался роскошный дом на углу Пятьдесят второй улицы и Пятой авеню. И выяснила, что именно здесь бедняжка умерла в своей кровавой ванне в семьдесят восьмом году.

– Господи! И что же ты подозреваешь?

– Совпадения бывают только в мелодрамах, Нелл.

– Ага, теперь и я вспоминаю – я ведь тоже читала бесчисленные вырезки Пинк, – что леди под вуалью проскальзывали с более неприметного входа. Может быть, с обратной стороны особняка?

– Ну конечно! Наверное, она отослала всех слуг – если сейчас происходит то, о чем я думаю. О Нелл, она снова обманет меня, если не саму смерть! Я не могу этого допустить. Это мой долг перед матерью.

– Твоей матерью?! Ты теперь знаешь, кто она?

– Я знаю, кем она не была, а это уже полдела.

Стуча каблуками в тишине, мы поднимались по длинной лестнице особняка, облицованного коричневым известняком. Было темно, и только слабо светил уличный фонарь. Издалека донесся стук копыт – проехал одинокий кэб. Я испугалась, что нам придется идти домой пешком, вне зависимости от того, чем все кончится.

За углом был вход для слуг, мы едва разглядели его в темноте. Одновременно с нами к двери подошла высокая тощая фигура. Человек был в цилиндре и накидке, будто возвращался из оперы.

Ирен нацелила на мужчину револьвер.

Сердце у меня замерло.

– Я могу открыть замок отмычкой, – предложил незнакомец. – А вы можете?

– А я могу вышибить замок пулей – или вышибить вам зубы, – ответила Ирен. – Ну-ка в сторону!

Худой господин рассмеялся:

– Понимаю ваше нетерпение, мадам. Но давайте в кои-то веки действовать сообща. В конце концов, это действительно вопрос жизни и смерти.

Он наклонился, и металл заскрежетал о металл.

Шерлок Холмс!

Я взглянула на Ирен. Лицо у нее застыло, глаза метали молнии.

– То, что вы сунули свой нос в мое расследование и стали наводить справки, должно быть, спугнуло преступников. С какой стати я позволю вам сюда зайти? Это мое прошлое, а не ваше, и я имею право!

Я положила руку на ее револьвер:

– Если мы действительно опоздали, как ты говоришь, то нам не помешает спутник. Или свидетель.

– Весьма разумно, – пробормотал детектив. – Держите револьвер наготове, мадам. Мы имеем дело с отчаянной злодейкой.

О как бы мне хотелось знать, кого он имеет в виду! А также о какой женщине весь вечер говорила Ирен! Неужели я обречена всегда оставаться только помощницей, необходимой, но пребывающей в неведении? Во мне вдруг проснулись товарищеские чувства к доктору Джону Уотсону, пусть он и второсортный писака.

Через минуту мы уже были внутри. Под ногами у нас лежал каменный пол. Мы находились в помещениях для слуг: тут располагались кухни, коридоры и, возможно, потайные лесенки, по которым проводили несчастных женщин.

– О ком вы толкуете? – все-таки не выдержала я. – О единственной дочери мадам Рестелл, которая загадочно исчезла?

– Все мы дочери мадам Рестелл, но только не она, – ответила Ирен. – И она бы не стала прятаться в людской. Мерзавка считает, что может распоряжаться прошлым, этим особняком и даже женщиной, которая здесь умерла.

– А также вами, – добавил Шерлок Холмс. – Позвольте, я пойду первым. У меня есть собственный револьвер и собственная теория, которую я хочу доказать. И меня никто здесь, в Америке, не собирается убивать. Пока что.

От страха у меня душа ушла в пятки. Значит, кто-то собирается убить Ирен? Тогда впереди пойду я.

Подруга заколебалась.

Хитрюга Холмс рассчитывал именно на такой результат. Она испугалась за меня, а не за себя. Уж за себя-то примадонна никогда не боялась.

Шаги сыщика раздались на каменной лестнице, и мы последовали за ним.

Мы всё поднимались и поднимались по винтовой лестнице и наконец добрались до верхних этажей.

Ирен не сочла нужным повиноваться приказу и вырвалась вперед, чтобы отворить отделанную бронзой дверь своим револьвером. Но Холмс, сделав один большой шаг, обогнал ее. Мы с Ирен пересекли вслед за ним широкий холл с мраморным полом. Нам не встретилась ни единая живая душа, а ведь мы должны были не раз столкнуться со слугами. В доме царило безмолвие. Его бурное прошлое смотрело на нас, как горгона Медуза, угрожая обратить нас в камень за незаконное вторжение.

Тяжелая дверь красного дерева была слегка приоткрыта.

Мистер Холмс вошел, за ним Ирен и я.

Мы очутились в огромной, роскошно обставленной ванной комнате. На полу лежали богатые ковры, повсюду сверкали серебро и позолота, но наши взоры были прикованы к центральной части помещения.

Пар поднимался над глубокой медной ванной. В ней лежала женщина, наполовину погруженная в воду (в отличие от Мерлинды-русалки, которая столько раз рисковала жизнью, дыша под водой).

Кажется, она была обнажена. Я полагала, что обнаженная женщина должна бы шокировать нас – двух женщин и мужчину, не связанных родственными узами, – но мы испытывали лишь благоговейный страх.

И вдруг «труп» шевельнулся.

Из ванны медленно поднялась рука с пистолетом.

Мы увидели алые нити, тянущиеся от запястья к локтю и стекавшие в воду. Они напоминали нитки для вышивания и струились медленно, но неуклонно.

– Не двигайтесь, – сказала женщина. – Я не рассчитывала на общество, но держала пистолет наготове для слуг, которые посмели бы ослушаться моего приказа и остаться в доме. – Она посмотрела на нас, прищурившись, словно ее зрение было затуманено, как вода в ванне. – Кто вы? У меня так много челяди… Я вас не знаю. – Морщинки на ее лице разгладились, и выражение сразу же стало дьявольским. – Ты! Мой бесконечный кошмар… Я слышала твои крики в своих снах. Ты являешься мне даже чаще, чем она.

Женщина оперлась рукояткой пистолета на изогнутый бортик ванны.

Дуло пистолета смотрело на нас, как глаз Циклопа, в ожидании той минуты, когда приговорит к смерти одного из нас или всех сразу. Но женщина смотрела лишь на Ирен, видела ее одну и обращалась только к ней.

– Ты забыла, не так ли? – Ее подернутые поволокой глаза и дуло пистолета смотрели на мою подругу.

– Теперь помню, – тихо ответила Ирен. – Я лишь недавно узнала то, что меня заставили забыть.

– О, если бы я могла забыть! Тогда многого бы не случилось. И многим не пришлось бы умирать. Тебя «заставили» забыть. Как удобно, Рина! Во всяком случае, для меня. – Ее взор затуманился, и револьвер дернулся в нетвердой руке. – Помнишь, какие советы ты давала мне и Пэт? «Не гуляйте с этими джентльменами в шикарных костюмах». «Им нужно от вас только одно». «Им наплевать на вашу молодость и красоту, они хотят, чтобы вы подчинялись».

– Не помню, чтобы говорила такое.

– Нет, говорила! Каждый раз, как мы были царицами бала в доме нашей матери. А ты знаешь, что особенно раздражает? Что ты оказалась права. Они были лжецами, эти мужчины. Вскружили нам голову, а потом мы вдруг поняли, что погибли. Мужчины, перед которыми мы не устояли, исчезли вместе с нашими месячными. Не успели мы оглянуться, как уже пришли в этот самый дом. Но уже не как царицы бала, а как падшие женщины. Здесь мы и потеряли наших детей.

– Ты имеешь в виду, что вам сделали аборт, – уточнила Ирен.

– Как было больно! О боже, какая ужасная боль! Маленькая темная комната, мужчина со щипцами в руках, кусок проволоки… Мы вернулись домой, омытые кровью Агнца, заново родившиеся, чуть ли не девственницы. Мы ничего тебе не сказали, но ты знала. Помнишь, что ты сказала? Тогда нас еще было двое.

Я наблюдала, как Ирен роется в памяти, вернувшейся к ней благодаря признанию маэстро и моей неумелой попытке гипноза.

– Я подцепила одного джентльмена. – Женщина, истекающая кровью, швыряла в Ирен слова, целясь в нее из пистолета. – Он предложил мне богатство и протекцию. Но ты сказала…

– Я сказала то, что тебе не хотелось слышать. – Примадонна кивнула с уверенностью человека, который помнит свои поступки и свое прошлое. – Я объяснила тебе, что он дает пустые обещания, в которых нет ни слова правды. Он был подлецом и хотел лишь соблазнить молоденькую девушку.

– Даже мать склоняла меня к этому браку. Он был богат. А что еще нужно? Но, несмотря на все предосторожности, я снова забеременела. Дети всегда мешают, как мешали маме мы с Пэт. Вот почему она отослала нас в единственное место, где не обращали никакого внимания на родословную, – в театр.

По-видимому, последняя фраза задела Ирен за живое. Была ли ее мать таким же бездушным прагматиком?

Тут меня обожгла следующая мысль. Не была ли их мать также и ее матерью?

– Ты снова оказалась права. – Мина шевельнулась в воде, окутанная паром. Она собирала последние силы, чтобы атаковать противницу. – Ему не нужны были дети, которые не могли стать «наследниками», – с горечью продолжала она. – Мне было велено избавиться от этой проблемы так же, как и прежде.

– Давай мы поможем тебе вылезти из ванны, – предложила Ирен. – Наверное, вода уже остыла.

Но в ответ на доброту Мина только взмахнула в нашу сторону пистолетом.

– Я уже потеряла одного ребенка. Сделать то же самое с другим было все равно что… убить близнецов. Таких, как мы с Пэт. Мадам Рестелл, как всегда, была полна сочувствия, но потребовала плату за свои услуги. У меня тогда водились деньги – его деньги. Мадам предложила решение. Мы подождем до тех пор, пока беременность уже невозможно будет скрывать, и тогда я пойду к ней. Она скажет ему, что операция прошла успешно, но я ослабела и плохо себя чувствую. Меня поместят в потайном месте, где я смогу оправиться и «восстановить свою фигуру». На самом деле я буду там рожать. Ребенка заберут у меня и отдадут людям, которые будут его растить. Я никогда не узнаю, куда его отдали, и все обойдется.

Я покраснела при мысли, что Шерлок Холмс подслушивает разговор о таких интимных женских проблемах. Несомненно, женщина в ванне не замечала его присутствия, да и моего тоже. Ее взгляд был прикован к Ирен, и ненависть направлена только на нее. Я поискала глазами сыщика, и тут выяснилось, что он исчез – будто никогда и не заходил в эту комнату!

С одной стороны, я почувствовала облегчение: подобные вещи не предназначены для мужских ушей. С другой стороны, мне стало обидно: нас бросили. Между тем дуло пистолета по-прежнему направлено на Ирен, а женщина в ванне, пусть и ослабевшая, представляет опасность, так как совершенно безумна.

– Но у этой истории счастливый конец, – продолжала Мина, вновь оживая. Силы то покидали ее, то снова возвращались, хотя глубокая ненависть не ослабевала ни на минуту. – Несколько месяцев спустя я бросила того мужчину и нашла другого, еще более богатого и гораздо более покладистого. Он боготворил землю, по которой я ступала. – Она улыбнулась, и в голосе ее прозвучала ирония. – Он женился на мне не раздумывая, и он хотел от меня ребенка.

– Я догадываюсь, что было дальше, – перебила Ирен, словно читая ее мысли. – У тебя не могло быть детей.

– Он хотел, чтобы я родила. Его аристократические родители тоже мечтали о наследнике. И я сама хотела стать матерью. Он возил меня в Европу… Мариенбад, Баден-Баден, все курорты с целебными источниками, какие только существуют. Я пила минеральную воду, как вино, купалась в ней, кожа у меня сморщилась, но ничего не помогло.

Наконец я вспомнила о своем ребенке, которого отдали другим. Я пошла к мадам Рестелл, я умоляла ее сказать, где он. К этому времени мой муж так отчаялся, что принял бы любого малыша. Ему было все равно, что́ станут говорить, когда вместо младенца вдруг появится ребенок, который уже начинает ходить.

– Но твое дитя исчезло навсегда, – догадалась Ирен.

– Словно его никогда и не было… Именно этого больше всего хотели многие клиентки мадам Рестелл – я же страшно сожалела о своей потере.

Мина подняла левую руку из окутанной паром воды, которая медленно розовела.

– Кровь в воде похожа на вуаль, не так ли? Она тает незаметно. – Ее пальцы потянулись к горлу. Россыпь капель крови с водой у нее на груди напоминала ожерелье из бледных гранатов. – Я рассекла только вены на руках, но не стала перерезать себе горло. Я буду угасать медленно, и палец все время будет лежать на курке. Застрелить ли мне тебя? – почти мечтательно спросила она Ирен. – Ты избежала тех ошибок, которые совершила я, ты даже предостерегала меня от них. Это так бесит! А мадам Рестелл отказалась сообщить, где мое дитя. Дескать, это будет неэтично и может навредить ребенку: ведь у него новая семья, которая его любит. Как будто собственная мать не любила бы его – теперь, когда она может себе позволить! Однако мадам вела записи. Знаю, что вела. Я попыталась выведать, где журнал учета младенцев, но упрямица отказалась. Она хорошо его спрятала.

– Журнал в этом доме? – осведомилась Ирен.

– Да. Я убедила своего первого мужа купить особняк после ее смерти. Все думали, что мне нравится роскошное здание, но я просто хотела не спеша обыскать его. Я заглядывала в каждый угол. Искала целых одиннадцать лет. Мой первый супруг умер бездетным, а я снова вышла замуж. И по-прежнему жила в этом доме и продолжала поиски.

– Почему ты так уверена, что существовал журнал, в который записывали детей, отданных в новую семью?

– Потому что я нашла тетрадь, куда мадам Рестелл записывала клиенток, приходивших к ней на аборт! Ты представляешь, сколько может стоить такой документ? Просто клад для того, кто хочет подзаработать! Но я уже не нуждалась в деньгах. – И Мина добавила как бы между прочим, без всякой связи с предыдущим: – Я должна тебя убить.

– За что? – спросила Ирен.

– За то, что ты избежала всего этого: предательства любовников, унижений, боли, потерь, постылых богатых мужей. Ты никогда не платила страшную цену, в отличие от всех женщин, приходивших к мадам Рестелл, как моя сестра и я! Ты отправилась за границу и пела в опере. И, по твоим словам, ты замужем.

– Да, – ответила Ирен, чувствовавшая себя неуверенно под дулом пистолета. Неизвестно, какое слово или движение может заставить Мину спустить курок.

– Кто твой муж?

– Адвокат.

– Всего лишь адвокат?

– Это лучше, чем лживый король.

– Я знала, что должна тебя убить, но потом решила, что есть более жестокая кара.

– С какой стати тебе убивать меня? Я лишь пыталась дать тебе добрый совет. Ты же сама сейчас признала, что я говорила правильные вещи.

– Я должна тебя убить, потому что ты оказалась умнее меня, потому что мы с Уинни попались, как дурочки, а тебе удалось этого избежать. За все, что ты делала правильно, а мы – нет.

Подобная мелочная зависть казалась нереальной посреди окружающей роскоши, перед лицом приближающейся смерти… уже второй здесь. Мне вдруг пришло в голову, что это, должно быть, та самая ванна, в которой совершила самоубийство мадам Рестелл.

– Я наняла сыщиков из агентства Пинкертона, – пробормотала Мина. – Какая ирония! Ведь ты и тут меня обскакала. Мне известно, что наводятся справки и что какой-то проклятый английский детектив слишком близко подобрался к истине. Я знаю, моя песенка спета… Это похоже на роды – умирать вот так, – заметила она, взглянув на кровавую воду. – За исключением того, что нет боли. Только медленно тают мысли и воля. И сильно кружится голова. Но пистолет слишком тяжелый, чтобы о нем забыть, так что не приближайся, – предупредила она Ирен. Похоже, к злодейке снова вернулись силы и бдительность. – Вероятно, ты тоже есть в том пропавшем журнале, который я не сумела найти. Там записаны дети, отнятые у матерей. Если бы тебе удалось его отыскать, ты могла бы выяснить, кем была твоя мать. Разве тебе не любопытно?

– Почему была?

– О, теперь-то ее, конечно, уже нет в живых, как ты считаешь? Ведь прошло больше тридцати лет. Разумеется, она никогда не пыталась тебя найти. Лишь я неустанно разыскивала моего ребенка, мою дочь. А если твоя мать не умерла еще тогда, то теперь-то уж точно превратится в труп.

Ирен невольно сделала шаг по направлению к ванне. Мина подняла пистолет и взяла примадонну под прицел. Ее глаза казались сейчас горящими черными дырами на мертвенно-бледном лице.

– Что ты наделала? – спросила Ирен.

– А все та девчонка из газеты – ходила, вынюхивала. Ее интересовала только ты! Как мы жили вместе, когда были маленькими артистами, кем были твои родственники. Она, по-видимому, считает тебя важной персоной – только представь! – и думает, будто миру интересна твоя родословная. У моей матери, у нас с сестрой отродясь не было никакой родословной, и у моей пропавшей дочери тоже. Из журнала мадам Рестелл я узнала, кто были ее клиентки. Возможна, одна из них и являлась твоей матерью. Из тех, кто прервал первую беременность, а во второй раз хорошенько подумал, но все равно спрятал ребенка. Те артистки варьете, почему они растили тебя? Почему их никогда не волновал вопрос, откуда ты взялась. Они тоже были матерями! Матерями, так или иначе потерявшими своих детей и никогда не пытавшимися их найти – в отличие от меня. И они удочерили тебя.

Во время путаной речи умирающей Ирен едва заметно передвинулась, так что даже я не сразу это заметила. Она встала между мной и женщиной в ванне. Я вдруг осознала, что вижу только окровавленный голый локоть, а еще прямую спину подруги.

Но я не шелохнулась, поскольку мне было ясно: любое неосторожное движение лишь привлечет к Ирен или ко мне внимание безумной убийцы.

– А ты уничтожила их. – Примадонна произнесла обвинение спокойным тоном, словно речь шла о том, какой сорт чая заварить к завтраку.

– Я? Нет, я никого не убивала, кроме себя. И тебя – перед тем, как умру.

Последовало длительное молчание.

– Почему? – наконец спросила Ирен бесстрастным тоном.

Мина поняла, о чем говорит примадонна:

– Может быть, одна из них родила тебя. Это вполне правдоподобно: старые курицы так носились с тобой, всегда только с тобой! И я решила, что раз у моей дочери никогда не будет матери – той, которая так отчаянно ее хотела и так долго и безуспешно разыскивала, – то было бы ужасно несправедливо, если ты спустя столько лет найдешь свою мать. Эта Нелли Блай вбила себе в голову, что должна помочь тебе в поисках. Уж не знаю, по какой причине. Таким образом, ты частично права.

– Ты убила их. Софи и Саламандру. А может быть, сначала и Абиссинию? Просто из-за того, кем они могли мне приходиться?

– Все не так просто. Они фигурировали в журнале мадам Рестелл в качестве клиенток.

Я попыталась обойти Ирен, но мои юбки зашуршали. Послышался тихий плеск воды; спина примадонны напряглась. Похоже, я оказала ей медвежью услугу. Мне было страшно подумать, что я сделаю, если раздастся выстрел и моя любимая подруга упадет на пол бездыханной. Наверное, что-нибудь безумное.

Вот чем особенно пугало безмятежное безумие женщины в ванне: оно передавалось другим.

– Все они предали детей, убили их в собственном чреве, разве ты не понимаешь? Они не заслуживали того, чтобы жить. Ты шокирована. Разгневана. Ты меня ненавидишь. Но теперь слишком поздно. Что сделано, то сделано. Мертвых не вернуть.

Голос Мины становился все слабее, и я едва могла разобрать слова. Мне тяжело признаваться, но, увы, в моем сердце вспыхнула надежда, что ее скорая смерть неминуема. Если Ирен права, то эта женщина ответственна за гибель ни в чем не повинных людей. Но… я по-прежнему не совсем понимала, каким образом Мина причастна к преступлениям.

– Может быть, твоей матерью была сама мадам Рестелл, – злорадно протянула Мина. – Всегда существует такая возможность. Ты – дочь самой безнравственной женщины Нью-Йорка.

– Нет, – возразила Ирен. Тон был твердым, и я поняла, что ей теперь наплевать на последствия, которые могут вызвать ее неосторожные слова. – Это ты самая безнравственная женщина Нью-Йорка, и этот титул давно тебе принадлежит, хоть ты держишь свои делишки в тайне. Ты заработала его одиннадцать лет назад, когда убила мадам Рестелл.

Глава сорок четвертая

Венерин волос

Кровавое окончание кровавой жизни.

Эндрю Комсток, секретарь Общества борьбы с пороком, при закрытии дела Энн Ломан (1879)

Я ничего не могла с собой поделать.

Почти не дыша, я силилась увидеть из-за спины Ирен лицо этого несчастного, порочного создания, медленно умиравшего в ванне, но желавшего захватить с собой на тот свет еще одну невинную душу. Просто потому, что та жива и может дышать, а она уже нет.

И теперь взгляд расширенных глаз был направлен на меня, как и дуло пистолета.

В отличие от Ирен, я имела честь знать имя своей матери: Элис. Она отдала свою жизнь ради того, чтобы я появилась на свет, и мой долг перед матерью неохватен: ведь она принесла такую неслыханную жертву.

Решительно отбросив в сторону подругу, как сноп пшеницы во время жатвы, я выступила вперед. Теперь мы оказались лицом к лицу с женщиной в кровавой ванне, лицом к лицу с ее трагической историей и ее пистолетом.

– Нет! Нет, Нелл! – раздался громкий вопль Ирен. Мощное глубокое сопрано остановило бы даже баса в роли Мефистофеля.

Но я-то была всего лишь шропширской девушкой и дочерью приходского священника, а уж если такая разозлится, с ней шутки плохи.

Я шагнула к страшной ванне… и поскользнулась на мокрых плитках. В тот же момент откуда-то сверху на нас обрушился гигантский темный паук, накрыв меня малиновой паутиной. Теперь я точно знала, что сошла с ума, как Мина. Ирен, которая слишком поздно подхватила меня под локоть, упала вместе со мной.

Нас обдало волной мерзкой воды, смешанной с кровью и душистым мылом. Я начала захлебываться, и меня чуть не вырвало, как будто вернулась морская болезнь.

Через минуту Ирен с силой хлопнула меня по спине:

– Все хорошо, Нелл. Посмотри!

Я приоткрыла влажные ресницы и увидела, что пистолет, в который намертво вцепилась Мина, сейчас поднимает с пола чья-то рука. Кто же это?..

Я взглянула на изогнутый борт медной ванны и никого не увидела. И тут же представила себе, как Мерлинда-русалка, уйдя под воду, вдыхает кровь на потеху невежественной публики. Публика всегда невежественна. В этом заключается магия сцены и трагедия жизни.

Пока я откашливалась, подруга подняла меня на ноги.

– Вот бы тебя задушить, – прошипела она любовно.

– Полагаю, у тебя не найдется под рукой эктоплазмы. Что это было?

Прежде чем она успела ответить, из-за ванны поднялся Шерлок Холмс. Если он и был тем самым пауком, то кого-то явно поймал в свою паутину. На черно-белых плитках лежал кокон из малиновой бархатной портьеры, и оттуда сочилась красная вода.

Сыщик высвободил из-под края безжизненную руку и начал считать пульс. Затем покачал головой, и стало ясно, что никто на свете никогда больше не услышит биение этого пульса.

– Она давно была на грани смерти, но великая ненависть может отсрочить неизбежное.

– Как… как вы?.. – пролепетала я.

– Он начал осматривать ванную комнату, Нелл, пока Мина сосредоточила все свое внимание на нас. – Ирен бросила взгляд на потолок и на окно в форме полумесяца. Теперь на нем не было портьеры, и сквозь стекло, как пейзаж в рамке, виднелась черная ночная улица. – Да, вот это был прыжок!

– В конце концов, ее ненависть вытекла вместе с кровью, – сказал Холмс, глядя на малиновый кокон на полу, походивший на большого младенца, завернутого в роскошные пеленки. – Она действительно никого не убивала сама – только несчастную мадам Рестелл.

– Вот почему она не перерезала себе горло! – воскликнула я. – Такая смерть полагалась только врагу – или доброй «мамочке», которая, по мнению Мины, предала ее. Она зависела от мадам, пристроившей ее младенца наилучшим образом. Бедная сумасшедшая… – Я сама толком не знала, кого имею в виду.

Ирен ритмично похлопывала меня по спине, не особенно прислушиваясь к разговору.

– У вас есть мать, мистер Холмс? – тихо спросила она.

– Во всяком случае, так говорил мне отец, – ответил он.

– У него есть брат, – вмешалась я. – Значит, где-то должна быть и мать.

– У каждого есть мать, – заметил он, поднимаясь во весь свой рост. – А в данном случае интрига длится уже более тридцати лет. – Сыщик вдруг поклонился Ирен. – Прошу прощения, мадам, что выдал ваш секрет. Никогда не следует упоминать возраст дамы.

– Я не скрываю, что мне за тридцать, и дорожу каждым годом своей жизни. Порой тщеславие полезно, но ему никогда нельзя доверять в серьезных вопросах. Вы же не настолько тщеславны, чтобы скрывать от нас факты, которые узнали? Полагаю, мы заслужили право на вашу откровенность.

– Да, действительно. Я зайду к вам в отель позже, а сейчас вам лучше покинуть этот дом, пока я буду вызывать полицию. В таком особняке, конечно, должен быть телефон.

Ничего не ответив, Ирен позволила ему проводить нас в холл на нижнем этаже. Оставив нас там, детектив вернулся наверх, чтобы заняться покойной.

– Быстрее, Нелл! – шепнула мне подруга. – В этом мавзолее должны быть библиотека! Где она, как ты думаешь?

– Где-то на первом этаже, – предположила я, следуя за ней. – Что мы ищем?

– А где можно спрятать журнал?

– В библиотеке.

– Следовательно…

Обнаружив библиотеку, мы начали поиски. На деревянных полках, расположенных кругом, в два этажа, поблескивали золотом корешки книг. Даже если сумасшедшая ничего не нашла, не факт, что журнала тут нет. Мы в четыре руки лихорадочно обыскивали полки. Когда Шерлок Холмс уладит дела, связанные с покойной, он, несомненно, направит все свое внимание на поиски того же предмета.

– Бесполезно, Нелл, – наконец донесся с высоты голос Ирен. Она стояла одной ногой на библиотечной стремянке, держась за нее рукой. – Пришлось бы проверить каждый том, а их здесь не меньше нескольких тысяч.

– Интересно, сколько из них прочитано?

– Мне не приходит на ум ничего путного! – пожаловалась она, спускаясь со стремянки.

– Думаю, нам полезно немного отдышаться после такого испытания.

Теперь Ирен стояла на твердой почве – в данном случае это был великолепный черный мрамор.

– Шерлок Холмс, – произнесла она с горечью, – вероятно, зайдет сюда после нашего ухода и, безошибочно указав на третью полку, сразу же найдет пропавший журнал.

– Возможно. Однако нам нужно уходить, пока не прибыла полиция.

– Так мы и сделаем. – Ирен издала театральный вздох и, следуя за мной, вышла из огромной библиотеки в холл. Он был длинный и величественный, как приемная монарха, и отсюда просматривались элегантные комнаты, включая оранжерею. В ее высокие незанавешенные окна проникали лунные лучи и электрический свет с улицы.

Большие экзотические растения в оранжерее отбрасывали зловещие тени. Проходя мимо этой комнаты, мы остановились. Мне показалось, что мы заглянули в причудливый кошмар Алисы в Стране чудес.

Ирен схватила меня за руку:

– Нелл! Что это такое?

Я посмотрела в ту сторону, куда указывала подруга.

– Думаю, крайне запущенный папоротник адиантум, или венерин волос.

– А в чем это он растет?

– Э-э… трудно разглядеть в полумраке. Но, кажется, что-то вроде плетеной корзины.

– Необыкновенно большая плетеная корзина. Наверное, в ней поместилась бы свернувшаяся кольцом кобра, – предположила Ирен. Она приблизилась к растению, словно завороженная этой мыслью.

– Кобра! Только не в Нью-Йорке! Нам пора! Не время глазеть на гигантские домашние растения!

– С колесиками! – добавила примадонна с восхищением. – Ну конечно!

Раньше я не замечала за подругой интереса к жизни растений, а также к цветочным горшкам.

– Ирен, ради бога!

Однако моя спутница увлеченно рыла землю под раскидистыми узорными листьями, как свинья в верхней части Бродвея.

– Ты загубишь свои перчатки и одно из немногочисленных платьев, которые взяла с собой в эту поездку!

Казалось, она меня не слышит. Я подошла поближе, намереваясь отвлечь Ирен от внезапно пробудившегося интереса к папоротникам и увести из оранжереи.

Вдруг она выпрямилась, держа в испачканной руке какой-то темный предмет прямоугольной формы.

– Пропавший журнал! Я в этом уверена.

– Откуда ты знаешь? – Только свинье пришелся бы по вкусу запах разрытой земли. – Он же завернут в клеенку и покрыт грязью. И, возможно, червями.

В ответ Ирен порывисто поднесла сверток к губам и поцеловала.

Я онемела от ужаса, а она рассмеялась:

– Разве ты не видишь, что́ именно использовали как цветочный горшок?

– Плетеную корзину. На колесиках… Как странно! Очевидно, это какой-то декоративный предмет.

– И, судя по конструкции, явно что-то старинное – возможно, середины века.

– Конструкция… Ой! – Я никогда не работала няней, только гувернанткой, но наконец сообразила, что́ мы видим перед собой. – Детская коляска!

– Очень старая и потрепанная. Быть может, в ней возили единственную дочь мадам Рестелл. А позже использовали в качестве кашпо для растений. А еще позже сочли удобным тайником и спрятали в ней журнал со списком клиенток, которые отдали своих детей на усыновление.

Видимо, журнал пролежал здесь, в земле, более десяти лет. Мина даже не подозревала, что в коляске могут быть спрятаны разыскиваемые ею записи.

– О господи! Как ты думаешь, Шерлок Холмс обнаружит этот тайник?

– Никогда в жизни, моя дорогая Нелл! Младенцы и детские коляски не входят в сферу компетенции гения дедукции. Но, конечно, он счел бы разрытую землю достойной исследования. Так что давай-ка наведем здесь порядок, как образцовые садовники, и улизнем с добычей, пока нас не обнаружили.

Итак, мы покинули великолепный особняк, в котором умерли две женщины, связанные между собой столь странным образом. Мы ликовали и так перепачкались, что нам просто необходимо было срочно принять ванну.

Глава сорок пятая

Превосходная идея

У нас есть устрицы, пара куропаток и небольшой выбор белых вин. Нет, Уотсон, вы не умеете ценить мои достоинства домашней хозяйки.

Шерлок Холмс (Артур Конан Дойл. Знак четырех)[72]

– Код! – воскликнула Ирен на следующее утро.

– Код! – эхом вторила ей я.

Мы недолго радовались своей победе, поскольку в журнале, который столько лет искала Мина, обнаружилось лишь бессмысленное скопление букв и цифр.

– То, что придумал один человек, смогут расшифровать другие, – заявила Ирен.

Я не была в этом столь уверена, но дискуссию пришлось отложить: в дверь постучал коридорный, державший в руке лондонскую визитную карточку Шерлока Холмса.

– Пригласите, – распорядилась Ирен и поспешно обвела взглядом нашу гостиную. Она хотела убедиться, что не осталось никаких предательских следов земли. – Покажи ногти, Нелл, – велела она строгим гувернантским тоном.

Я послушно вытянула руки:

– Щеточка для ногтей уничтожает любые следы этой… пакости.

Затем Ирен продемонстрировала мне собственные пальцы.

– Чище не бывает, – заметила она, подмигнув, как в водевиле.

Журнал примадонна спрятала в ящике письменного стола.

– Какая жалость, что нам нечего предложить мистеру Холмсу, – с наигранным огорчением посетовала она.

– Ни чаю, ни горячих булочек… – добавила я.

– Ни пропавшего журнала, ни листика папоротника…

Мы все еще хихикали, как озорные школьницы, когда в дверь постучали.

Шерлок Холмс выглядел безупречно. Невозможно было вообразить, что прошлой ночью он, как хищная птица, ринулся камнем с высоты, чтобы вытащить умирающую женщину из ванны, где та тонула.

– Увы, нам нечем вас угостить, – извинилась Ирен, разводя руками. – Правда, можно перейти в ресторан отеля и выпить там чаю.

– Вообще-то у меня как раз есть идея, связанная с рестораном. – Детектив сложил перчатки в цилиндр и поместил их рядом со своей тростью на письменном столе у двери – того самого, в ящике которого лежал спрятанный журнал.

– Вот как? – Ирен явно была заинтригована. – Мне казалось, вы не большой поклонник светских мероприятий.

– Я действительно предпочитаю избранное общество многолюдной толпе – если только речь не о концертах. Но вы, вероятно, согласитесь, что ни один из нас не может себе позволить пропустить такое светское мероприятие.

– И что же вы имеете в виду?

– Поминальный завтрак в честь сестер Диксон, который вы устроите в этот четверг в ресторане «Дельмонико».

– Превосходная идея! – одобрила Ирен. – Но вряд ли вам там понравится.

– Напротив, мне будет крайне интересно, поскольку в числе гостей может оказаться лицо, помогавшее миссис Гилфойл осуществлять ее смертоносную манию. Лицо, которое фактически совершило все упомянутые убийства. Миссис Гилфойл, как и почти все особы, страдающие серьезным расстройством психики, способна была уничтожить себя, но не других. Для этой цели у нее имелся сообщник.

– Сообщник, – невольно повторила я.

– Ассистент, как у Софи? – спросила Ирен.

– Да. Возможно, то же лицо присутствовало и на роковом спиритическом сеансе, – ответил великий сыщик. – Могу я рассчитывать на то, что вы с мисс Хаксли выступите хозяйками банкета?

– Извольте. Вы составите список приглашенных?

– С вашей помощью, леди.

– Но разве личность убийцы не прояснится из состава гостей, указанных в списке?

– Нет, мадам, отнюдь. В данном случае требуется признание преступника, и тут может помочь лишь встреча с прошлым. Вот почему я вынужден положиться на вашу любезность и попросить включить меня в число гостей.

– Неужели вы подозреваете, мистер Холмс, что я не приглашу вас на такое важное мероприятие? – оскорбленно поинтересовалась примадонна.

– Нет, мадам. Но я уверен, что мисс Хаксли именно так и поступила бы. А теперь мне нужно заняться делами, впрочем, как и вам.

Он повернулся, чтобы взять свои вещи. Длинные пальцы замерли на ящике письменного стола, который, как я заметила, был слегка приоткрыт.

– Подождите, я вам помогу! – Ирен метнулась к столу и подала Шерлоку Холмсу его цилиндр, перчатки и трость, прежде чем он успел возразить. – Кстати, что случилось прошлой ночью после того, как мы ушли?

– Я вызвал полицию. В доме никого не было. Очевидно, она уволила всех слуг, и сегодня полиция упорно их разыскивает. Я рассказал инспектору, как обнаружил в ванне миссис Гилфойл, погибшую от собственной руки, и объяснил, кто я такой. Вам будет приятно узнать, что едва я упомянул имя Нелли Блай, полиция прониклась ко мне доверием. Расследования не будет, поскольку миссис Гилфойл была дамой из высшего света и вдовой богатого человека. Скандал не должен запятнать ее класс. Никто не сомневается, что имело место самоубийство. Даже газеты не решатся коснуться этой истории – разве что вспомнят аналогичную смерть, случившуюся одиннадцать лет назад. То, что миссис Гилфойл приложила к ней руку, так и останется нераскрытой тайной. По-прежнему будет ошибочно считаться, что мадам Рестелл наложила на себя руки. Это несправедливо, зато удобно для всех причастных к делу лиц.

– Вы правы. Светом правит удобство: удобные браки, удобные усыновления, удобные смерти. Иногда мне кажется, что я рождена быть неудобной.

– Я тоже, мадам, – сказал Шерлок Холмс с низким поклоном, надевая цилиндр и перчатки. – Но это почетная роль – возможно, единственно почетная в наши дни. – Внезапно он повернулся ко мне. – Разумеется, кроме роли гувернантки.

Готова поклясться, что этот господин подтрунивал надо мной. Но такого не может быть! Он же начисто лишен чувства юмора.

К счастью, мне оно присуще. Временами.

Глава сорок шестая

Поминальный завтрак

Мне нравятся люди, в которых есть что-то от людоедов и которые говорят, придя на завтрак: «Я проголодался».

Анри де Тулуз-Лотрек

Ирен без всякого труда арендовала отдельный зал в «Дельмонико».

Очевидно, в ней не узнали ту загадочную скандалистку, которая недавно вынудила английского «лорда» покинуть Нелли Блай в этом самом заведении.

А быть может, как раз наоборот: именно благодаря своей вспышке праведного гнева она приобрела здесь вес. Несомненно, владелец «Дельмонико» жаждал, чтобы название его ресторана не сходило у всех с уст – не важно, по причине отменной кухни или светского скандала. Если дело обстояло именно так, то моя подруга Ирен была просто находкой для его заведения. От нее я узнала, что в «Дельмонико» устраивали банкеты самого скандального свойства в Нью-Йорке и здесь пировали такие легендарные негодяи, как Босс Твид и Бриллиантовый Джим Брейди.

И тем не менее я полагаю, что за все пятьдесят с лишним лет существования ресторана здесь не видели ничего подобного списку гостей, приглашенных на поминальный завтрак, который был посвящен памяти Софии, Саламандры и даже недостойной Мины. Ирен предложила, а Шерлок Холмс согласился, чтобы мы поместили объявление об этом событии с упоминанием имен покойных в газетах. Мы не рассчитывали, что придут напыщенные друзья Мины Гилфойл, но некоторые артисты, выступавшие вместе с ней и ее сестрой, могли дать ценные сведения.

Мы с Ирен прибыли в «Дельмонико» за час до поминального завтрака, чтобы осмотреть наш зал. Это было длинное прямоугольное помещение, облицованное панелями из дорогих пород дерева. От стен исходил слабый аромат лимона – наверное, их натирали каким-то средством с запахом цитрусовых. На фоне сверкающей древесины нарядно смотрелась зелень экзотических растений. Над панелями висели портреты в золоченых рамах и зеркала.

– Возможно, банкет поможет решить загадку, – сказала Ирен. – Но я сожалею, Нелл, что Шерлоку Холмсу пришлось мне напоминать о необходимости отдать дань уважения удивительным людям, среди которых я выросла. Особенно тем, кто умер по воле несчастной сумасшедшей, которая жила в особняке, ранее принадлежавшем мадам Рестелл.

– Ты была бы довольна, – спросила я, – если бы не нашла следов своих настоящих родителей и оказалось, что у тебя есть только твои друзья-артисты?

– Я была бы счастлива и гордилась этим. Какие они необыкновенные люди! Зарабатывать на жизнь, выступая на сцене, очень нелегко. Они выносливы, как растения, которые каждой весной пробиваются сквозь землю. А наградой им служат лишь аплодисменты. Пусть даже я узнала от этих людей больше, чем мне позволено было помнить.

– Я испытываю такие же чувства к шропширским старикам. Я лишилась матери, зато у меня была взамен вся деревня. Может быть, я никогда больше не увижу этих людей – многие из них, наверное, уже умерли, – но никогда их не забуду. Они – моя почва.

– А для усыновленных детей, записанных в журнале мадам Рестелл, почвой стали их новые семьи. Родные матери потеряли своих малышей (не могу сказать, что полностью одобряю их действия), но приемные встретили с любовью.

– Ты уверена, что судьба приемышей сложилась счастливо? – с надеждой спросила я.

– Не уверена, – не стала кривить душой подруга. – А у нас счастливая судьба, Нелл? А у других? Я считаю, что добрые намерения играют важную роль. Что касается тех, у кого намерения недобрые… Что ж, их ждет возмездие.

– Как же разобраться, у кого какие намерения?

– Вот именно. – Ирен окинула взглядом длинный стол, где на роскошной скатерти китайского шелка с вышивкой пока что разместились только тонкий позолоченный фарфор и столовые приборы из чистого серебра. В центре были расставлены вазы с цветами. На столиках у стены мерцали масляные лампы. Хотя на улице стоял яркий день, в банкетном зале царил таинственный полумрак. – Надеюсь, сегодня Шерлок Холмс внесет ясность в этот вопрос.

– Ты хочешь уступить ему центральную роль на твоем поминальном завтраке?

– Я хочу уступить ему неприятную миссию: назвать имя убийцы.

– А если это кто-то из тех, кого ты знала и любила?

– Я не сомневаюсь, Нелл, что так и будет, – печально кивнула примадонна. – Иначе зачем нашему коллеге-сыщику именно эта сцена и этот состав труппы? Но никто не собирается узурпировать мое право: ведь именно моя биография лежит в центре преступления и наказания. Впрочем, я предпочитаю быть статистом, а не драматургом столь жестокого спектакля.

– Ирен, мне кажется, я не выдержу таких волнений! – Сердце у меня и впрямь колотилось. – Мне нравятся все, с кем мы встречались.

– В самом деле, Нелл?

– Да, конечно. Они эксцентричны, но кажутся очень искренними и теплыми. За исключением…

– За исключением?

– За исключением… Нелли Блай.

Ирен с облегчением вздохнула и улыбнулась:

– Нелли Блай – это псевдоним, моя дорогая. Она вовсе не реальный персонаж.

– Кем бы она ни была, она мне не особенно нравится, – твердо заявила я.

Как говорится, помяни черта… Мы прибыли рано, но, увы, Пинк явилась сразу же вслед за нами. Она ворвалась в зал с именем прославленного детектива на устах:

– Шерлок Холмс на поминальном завтраке решает загадку! Какой счастливый день для «Уорлд»! – Репортерша начала стягивать тугие розовые перчатки, вещая, как приглашенный оратор: – Вы сознаете, что Шерлок Холмс впервые будет раскрывать преступление на публике, в присутствии представителя прессы? Я уже не говорю об инспекторе из полиции Нью-Йорка. Это будет даже большей сенсацией, чем смерть Вашингтона Ирвинга Бишопа в клубе «Лэмз» в минувшем мае.

– Какая жалость, – заметила Ирен, – что недавние жертвы не страдали каталепсией и их нельзя воскресить. Надеюсь, Пинк, – добавила она, – что полицейский инспектор не станет вмешиваться, пока не возникнет необходимость в его услугах. Если они вообще понадобятся.

– Конечно, понадобятся! Мистер Холмс обещал разоблачить убийцу Софи и Саламандры, а весьма возможно, и Абиссинии. И кто знает, кого еще?

Было ясно, что Пинк понятия не имеет об ужасном самоубийстве, свидетелями которого мы были прошлой ночью. А ведь оно-то было настоящей сенсацией и завершением дела об убийствах.

– Мистер Холмс должен сидеть во главе стола, – решила Пинк. Она встала за центральным стулом, обхватив спинку обеими руками. Можно подумать, тот господин уже занял свое место.

Я должна признать, что выглядела дерзкая девчонка как картинка: шифон в кремовую и синюю клетку и очень элегантный жакетик цвета слоновой кости, украшенный синим галуном, как офицерский мундир.

– Я устроюсь здесь. – Пинк указала на стул поблизости от великого человека.

– Может, напишешь карточки с именами гостей и разложишь их, чтобы все знали, кто где сидит? – с усмешкой предложила Ирен.

– В этом нет необходимости, – бодро возразила репортерша, не уловив иронии в тоне моей подруги. – Мистер Холмс – наш якорь. Как только он займет надлежащее место, чтобы взять все в свои руки, нам больше не о чем беспокоиться.

– За исключением того, что возможный убийца среди нас может взбеситься после внезапного разоблачения, – заметила примадонна.

– Да брось, даже убийца не станет устраивать сцену в «Дельмонико»!

– По-моему, ты переоцениваешь светский такт преступников. Но не беспокойся, Пинк. Я вооружена, и мистер Холмс наверняка тоже. И уж конечно, нью-йоркский инспектор всегда при оружии. Я полагаю, он будет изображать официанта, пока не придет время надеть наручники. Впрочем, «Дельмонико» рискует сегодня превратиться в тир.

– Это будет не менее волнующее зрелище, чем перестрелка на Диком Западе! – воскликнула глупая девица и с притворной заботой добавила: – Тебе лучше спрятаться под стол, Нелл, если начнется пальба.

– Думаю, нам всем лучше спрятаться под стол, – с достоинством ответила я. – Ты, быть может, и отчаянная корреспондентка, но удивительно несведуща в некоторых вопросах.

– Это мы еще посмотрим, кто в конечном счете окажется несведущим, – парировала Пинк.

В эту минуту в зал вошли люди из обслуживающего персонала, чтобы закончить сервировку стола. Нам пришлось отойти к стенам, обшитым панелями, и наблюдать, как расставляют реквизит на сцене, где состоится премьера нашей трагической мелодрамы. Пинк осталась возле стола и по-хозяйски распоряжалась официантами, вынуждая их переставлять блюда по каким-то ей одной ведомым причинам.

– Она становится невыносимой, – прошептала я Ирен. – И при этом даже понятия не имеет об ужасном преступлении, которое мы полностью раскрыли без ее помощи.

– Однако без ее помощи мы никогда не узнали бы так много о мадам Рестелл, – возразила подруга. – Пинк неутомима, и у нее врожденный нюх на преступления и стремление их раскрывать. Это прекрасные качества, Нелл.

– Возможно. Если бы у меня не было… личных мотивов в раскрытии дела, возможно, я была бы готова аплодировать.

– И если бы к делу не имел отношения Квентин, – добавила примадонна многозначительно.

Мне нечего было ответить на ее «шпильку» – только тихонько ее извлечь и надеяться, что не останется шрама. Я сомневалась, что сегодня Стенхоуп появится здесь, но также не была уверена, что он покинул Нью-Йорк. Какое же все-таки английское название: Нью-Йорк! Или Нью-Джерси, коли на то пошло. Но имена обманчивы. Судя по тому, что я видела на этих берегах, тут нет ничего английского, кроме былой славы и нескольких географических названий. Пусть здесь и «дивный новый мир», как когда-то сказал в своей пьесе Шекспир, я никогда не буду чувствовать себя на американских берегах как дома. Мне не терпелось вернуться в Старый Свет и даже, как ни странно, в Париж.

В зал вошли другие официанты. Они несли не вазы с фруктами или бутылки с вином, а… очень элегантные мольберты.

Я с удивлением следила, как они расставляют стойки с рамами у стен вокруг всего зала.

– Новая вольность Пинк? – осведомилась я.

– Нет, для разнообразия это моя вольность, – с улыбкой ответила Ирен.

Официанты ушли, а затем быстро вернулись с плакатами, которые начали развешивать на мольбертах.

– Ах! – воскликнула я и начала перечислять афиши. – Вот последняя афиша Саламандры… и одна старая, с «Пылающими близнецами». А вот Чудо-профессор! И… Мерлинда. А еще красивый молодой Вашингтон Ирвинг Бишоп. Рина-балерина и Крошка Тим, маленький барабанщик. Мадам Зенобия, медиум. Леди Хрюшка. Хм… Великий Малини, фокусник? Но ведь с ним мы не встречались?

– Нет. Я решила представить всю эпоху, без исключений.

– О! – Я приблизилась к следующей афише с близнецами, чтобы удостовериться, что это Софи с Саламандрой. Но увидела Вильгельмину и Уинифред Германн, милых малышек с тугими локонами и в пышных накрахмаленных юбочках. – Наверное, такими ты их впервые узнала.

Ирен кивнула, потом указала на новый плакат, занявший свое место на мольберте.

Теперь на паре близнецов были трико телесного цвета и неприлично короткие юбки. Они застенчиво жались друг к другу, хотя их робость как-то не вязалась с рискованным нарядом. Крупные буквы на афише гласили: «НЕЗАБУДКА И ПЕТУНИЯ, БЛИЗНЕЦЫ С ЧЕТЫРНАДЦАТОЙ УЛИЦЫ. ОНИ ТАНЦУЮТ, ОНИ ПОЮТ, ОНИ ДЕРЖАТ ВАШИ СЕРДЦА В СВОИХ ИЗЯЩНЫХ ПАЛЬЧИКАХ».

– Эта афиша увековечивает начало конца, – констатировала я. – То время, когда их дорожка разошлась с твоей.

– Да, действительно. Но сначала наши пути сошлись в момент ужасной смерти бедной Петунии. – Ирен покачала головой. – Некоторые вещи лучше не вспоминать.

– А не всплывают ли какие-нибудь факты, – робко начала я, – которые могли бы подсказать, кто убийца?

– Возможно. – У примадонны был загадочный вид сфинкса. – Но я позволю Пинк и мистеру Холмсу управлять сегодняшним шоу.

– Но они же не смогут руководить вдвоем!

– Я знаю и именно поэтому буду с интересом наблюдать за их схваткой. Будет весьма забавно, обещаю.

Как только последняя афиша заняла свое место и официанты удалились, вышеупомянутый господин вошел через открытые двери в наш зал.

Его цилиндр, перчатки и трость принял у двери официант. На Шерлоке Холмсе был костюм мягких тонов; одну руку сыщик держал в кармане. Я заподозрила, что там огнестрельное оружие.

Кивнув нам и мисс Блай, гений дедукции без особого удовольствия окинул быстрым взглядом стол и принялся пристально рассматривать афиши.

Пинк все еще переставляла цветы на столе, так что он обратился к ней:

– Ваша работа? – Он кивнул на почетный караул мольбертов, окруживших стол.

– Нет. Я думала, это вы.

Шерлок Холмс натянуто улыбнулся и еще раз нам кивнул. Затем он принялся медленно обходить мольберты, рассматривая афиши. Начал он с того, который находился ближе всех к дверям.

Пинк бросила на нас нетерпеливый взгляд, словно негодуя на идею Ирен с афишами. По-видимому, она считала, что плакаты лишь зря отнимают у великого человека драгоценное время.

Сыщик между тем остановился перед нами, словно мы были еще одной афишей: Сестрички из Нёйи, прославленные во всем мире… жонглеры.

– Это будет спиритический сеанс? – осведомился он. – Половины представленных здесь артистов нет в живых.

Ирен поспешно ответила:

– Я считаю режиссером банкета вас, а ассистировать вам будет энергичная Пинк, Несравненная Сплетница.

– Я бы предпочел поющую русалку, – буркнул Холмс, бросив взгляд через плечо. – Или хотя бы толковую секретаршу. Мисс Блай ожидает потрясающего раскрытия преступления, которое попало бы попало в утренний выпуск газеты, на радость ее новому издателю, мистеру Пулитцеру.

– И вы окажете ей такую услугу? – сладким голосом спросила Ирен.

Ничего не ответив, сыщик двинулся к следующей афише.

– Хотела бы я знать, – шепнула мне Ирен, – решил ли он загадку.

– А как ты думаешь?

Но не успела она ответить, как на пороге появился первый гость.

– Чудо-профессор! – приветствовала его Ирен, наконец-то выйдя на первый план, как и положено хозяйке.

Взяв примадонну за руки, старый Финеас Ламар поцеловал ее в щечку.

Интересно, уж не поцелуй ли это Иуды? Теперь я подозревала всех, с кем мы встречались.

Как ветеран варьете, профессор был знаком со всеми эстрадными номерами. Наверное, в случае необходимости он и сам мог сыграть множество разных ролей.

Меня вывело из задумчивости создание под густой вуалью, остановившееся в дверях. Рядом с ним стояла карлица. Благодаря яркому свету у них за спиной они казались весьма зловещей парочкой.

Но я мигом бросилась к ним, поняв, что это несчастная Хрюшка со своей маленькой дочерью Эдит, а не Феба Каммингс.

– Входите, – пригласила я Леди Хрюшку, взяв малышку за руку.

Надо думать, бедная изуродованная женщина избегала публичных мест. Я проводила их с Эдит к столу и указала на стулья рядом с Чудо-профессором, который тепло приветствовал старых знакомых. Он встал, чтобы усадить обеих, и даже подозвал официанта, чтобы тот положил подушку на стул для ребенка. Вскоре все трое уже непринужденно болтали – видимо, их действительно связывала крепкая дружба.

Минуту спустя Ламар распорядился принести еще одну подушку, на этот раз для Фебы Каммингс. На Дюймовочке было клетчатое платье-пальто, очень похожее на то, которое Пинк носила в подражание мне. Вообще-то оно также напомнило мне плащ в клетку, в котором мистер Холмс явился к нам в Нёйи. Мысль о том, что я, Пинк и мистер Холмс одеты как близнецы, позабавила меня. Если бы и малютку Эдит нарядить в такое платье, они с Фебой могли бы сойти за пару близнецов.

Неподалеку от меня Шерлок Холмс засыпал вопросами Чудо-профессора, ходячую энциклопедию, относительно его метода «все факты на кончике языка». Меня удивило, что они знакомы.

– Мои «чудеса» – результат многих лет на сцене, мой дорогой сэр, – с удовольствием распространялся Чудо-профессор. – Вы были бы удивлены, узнав, насколько ограничен круг вопросов у любого зрительного зала. Я добиваюсь успеха вследствие недостатка воображения у публики, а не благодаря своему загадочному мастерству.

– Однако требуются ловкость рук и гибкость ума, – возразил мистер Холмс.

Ламар взмахнул пальцами с утолщенными суставами:

– Ловкость рук и гибкость ума со временем утрачиваются. К счастью, я умею компенсировать их недостаток. Например, вовремя сказанная острота оттягивает момент истины достаточно долго, а смеющаяся публика довольна, что ее развлекают.

Мне подумалось, что вряд ли публика на нашем банкете будет смеяться, когда дойдет очередь до гвоздя программы (он же момент истины): разоблачения убийцы.

Тут на пороге появился человек в клетчатом костюме, под которым бугрились литые мускулы. Пинк бросилась к нему и усадила рядом с собой. Она представила его как мистера Холли.

Это мог быть только инспектор из городской полиции. Он ничуть не походил на франтоватого парижанина Франсуа ле Виллара, с которым нам приходилось иметь дело. Меня бы не удивило, если бы этот громила правил кэбом или подвизался «жучком» на конных бегах. Он и не подумал снять котелок в дверях и сделал это только на подходе к столу.

В то время как силач занял предложенное место, чувствуя себя при этом весьма неуютно, Ирен проводила к столу собственного гостя и усадила напротив инспектора, приглашенного Пинк.

Это был мистер Конрой, сыщик из агентства Пинкертона!

Я наблюдала за противостоянием двух женщин. Каждая встала за стулом своего представителя закона и порядка: Пинк возле инспектора и Ирен возле агента Пинкертона. Они были словно матери парочки соперничающих дебютанток, отвоевывающие место за столом для своих неловких дочурок.

Даже я вынуждена была признать, что Шерлок Холмс на сто голов выше обоих нью-йоркских полицейских, как официального, так и частного. Но ведь у него неоспоримое преимущество: он англичанин!

Сам великий детектив пока что не занял место, которое указала ему Пинк. Он расхаживал по комнате, изучая афиши и время от времени бросая пронзительные взгляды на собравшихся гостей.

В дверях показалась еще одна высокая фигура. Я бросилась приветствовать маэстро. Он держал узловатыми пальцами цилиндр. Когда я видела Штуббена в последний раз, в них была скрипка.

Официант сразу же принял у него цилиндр, перчатки и трость. На маэстро был элегантный галстук. Я с облегчением вздохнула: собираясь на банкет, он уделил должное внимание своему туалету. Это говорило о его уважении к Старому Свету (чего я в прошлый раз не заметила).

Ирен похитила у меня маэстро и усадила на почетное место, по левую руку от себя. Она устроилась на другом конце длинного стола, напротив мистера Холмса.

Мне не особенно нравилось, что извечные соперники сидят таким образом, как лорд и леди старинного замка. А еще они напоминали игроков за шахматной доской.

Затем появилась мать Пинк. Я подняла брови: ведь она не имеет никакого отношения к этим делам, не так ли?

Разумеется, тут Ирен не могла противопоставить миссис Кокрейн собственного кандидата, не то что в ситуации с двумя представителями закона.

Когда прибыл еще один джентльмен, я уже не удивилась. Пинк представила его как мистера Гордона Иверса. Это был тот самый карманник, приятель Пинк, которого она привела на спиритический вечер. Ей нужно было тогда, чтобы он помог определить, не мошенничает ли медиум. Поскольку Чудо-профессор также был здесь, в зале присутствовали почти все лица, посетившие тот роковой сеанс.

За длинным столом становилось людно, и я поспешно заняла свое место справа от Ирен. Пинк примостилась возле мистера Холмса на другом конце стола.

Господа Конрой и Холли, агент и полицейский, сидели через два стула от мистера Холмса. Очевидно, Пинк ожидала, что хваленый гений дедукции разоблачит преступника, и хотела, чтобы длинная рука закона могла с легкостью дотянуться до злодея.

Теперь, когда все места за столом были заняты, я окинула взглядом присутствующих. При этом меня снедала какая-то безотчетная тревога.

Я мысленно перечисляла умерших женщин из театрального мира. Незнакомая мне Абиссиния, которая вошла в слишком тесный контакт со своим сценическим партнером, боа-констриктором. Близнецы Софи и Саламандра, каждую из которых недавно убили во время их представления. Давно умершая Уинифред, или Петуния, безжизненное тело которой в ванне меблированных комнат когда-то обнаружила Ирен, из-за чего потеряла голос. Ее сестра-близнец Вильгельмина, она же Незабудка и Мина, пережившая трагическую смерть близняшки и столько лет безуспешно пытавшаяся найти ребенка, которого тайно родила. Обе они были клиентками мадам Рестелл, владевшей позорным искусством прерывать беременность.

На поминальный завтрак были приглашены также квартирные хозяйки и привратники, с которыми мы свели шапочное знакомство. Они тоже скорбели по безвременно усопшим.

Интересно, уж не собирается ли мистер Холмс и впрямь провести здесь спиритический сеанс? Впрочем, Ирен уже вызвала души умерших с помощью афиш.

Нет, привидений и так хватает – нам нужен убийца во плоти!

Моя подруга решила половину уравнения, обставив мистера Холмса на месте преступления… вернее, двух преступлений на Пятой авеню. Ее можно поздравить с успехом.

Но есть еще и загадочный убийца, которого лондонский сыщик называет сообщником. Да, маловероятно, чтобы Мина Гилфойл лично явилась на спиритический сеанс, чтобы сыграть роль ассистента Софи, ставшего затем убийцей. Требовался человек, обладающий физической силой, который мог быстро задушить медиума на глазах у свидетелей, сидевших за тем же столом. Чтобы окунуть в керосин наряды, в которых выступала Саламандра, сила не требовалась. Однако нужно было сначала их выкрасть, да еще незаметно пройти за кулисы.

Мина уже более десяти лет не выступала на сцене, поэтому нынешние привратники и рабочие сцены не узнали бы ее. Но женщина, которая не была артисткой варьете, не осталась бы незамеченной за кулисами. Правда, можно замаскироваться, но это маловероятно. Мина была одержима идеей лишить Ирен родословной и сведений об ее корнях, поэтому ей нужно было, чтобы сестры Диксон умерли. Но миссис Гилфойл была достаточно богата, чтобы избежать необходимости лично совершать злодеяния.

Как заметил мистер Холмс, сумасшедшие вроде нее способны убить себя, но не других.

Я подумала о детях-артистах, которые изменились, когда выросли. Например, Вильгельмина, став Незабудкой, начала мучиться завистью к красоте, таланту и чистоте Ирен. Может быть, когда умерла ее сестра Петуния и моя подруга нашла тело, Незабудка стала винить Ирен в трагедии Пэт? Наверное, так было легче, чем обвинить свою сестру или себя. Может быть, ее вендетта, направленная против примадонны, сродни тому сюжету в древнегреческой трагедии, когда убивают гонца, принесшего дурную новость?

Вопросы так и роились в голове, но я их пока что отложила, поскольку мое внимание переключилось на изысканный завтрак. Он начался супом-пюре из каштанов, который подали холодным ввиду летнего сезона. Основным блюдом являлось филе крупной рыбы, выложенное в форме кривой турецкой сабли на блюде, украшенном зеленью и ломтиками засахаренных абрикосов. Слава богу, рыба была без головы. Все ее туловище покрывали тонкие ломтики миндаля, изображавшие чешую. Печеные луковицы, начиненные чесночной пастой и усыпанные гвоздикой, подавались в качестве оригинального овощного блюда. Более традиционные спагетти были приправлены смесью из сливок, взбитых яиц, куриного мяса и ветчины.

На десерт нам приготовили спелую клубнику, торчавшую алыми островками в шелковистом море воздушных сливок. Я без зазрения совести наслаждалась десертом, все время удивляясь какому-то необычном привкусу, пока Ирен меня не просветила. Оказывается, в сливки добавили виски!

Пришлось сделать несколько глотков чая, чтобы заглушить вкус спиртного. А я-то думала, что все дело в каких-то экзотических специях!

Только когда унесли пустые тарелки и блюда и перед нами поставили чашки чая или кофе, Ирен постучала серебряной ложечкой по хрустальному фужеру, призывая к тишине.

Она встала, подняв бокал с вином, словно собиралась сказать тост.

– Мы поминаем сегодня за этим столом дорогих друзей, покинувших нас, и скорбим о своей утрате. Это Софи и Саламандра Диксон, а теперь к ним добавилась и Вильгельмина Германн Гилфойл.

Сначала все подняли бокалы (в мой была налита вода), а потом начали переговариваться с соседями.

– Вильгельмина тоже мертва? – раздался мягкий голос Леди Хрюшки.

Я заметила, что даже во время трапезы она не сняла вуаль, причем легкая, но непрозрачная ткань ни разу не колыхнулась.

Гул за столом усилился. Новость поразила всех, кроме Ирен, меня и мистера Холмса.

Пинк совещалась с полисменом, но тот только пожимал плечами, не в силах оторваться от клубники с виски, которую с жадностью уписывал.

– Что это еще за новая смерть? – наконец обратилась Пинк к Ирен довольно резким тоном.

Вместо ответа подруга махнула рукой в сторону афиши с Незабудкой и Петунией.

– Последняя из близнецов. Какая ирония: ведь Софи и Саламандра тоже близнецы.

– Еще пара близнецов? – Репортерша недовольно покрутила кудрявой головой. – Ведь двое уже погибли всего несколько дней назад! Когда и где умерла эта Незабудка?

– Прошлой ночью, – спокойно ответила Ирен, не обращая внимания на шум за столом. – У себя дома.

– Это была нечестная игра?

– Сомневаюсь, что будет возбуждено уголовное дело.

– А ее сестра тоже умерла? Где и когда?

– Уинифред, также известная как Петуния, покончила с собой в Нью-Йорке шестнадцать лет тому назад.

– Так давно? – разочарованно протянула Пинк. Столь отдаленная смерть не укладывалась в ее схему, согласно которой какой-то маньяк убивает сейчас возможных кандидаток на роль матери Ирен. – Сколько лет было Петунии?

– Лет шестнадцать-семнадцать.

Пинк затихла и с несчастным видом занялась подсчетами. Женщина, которой сейчас было бы тридцать два – тридцать три года, никоим образом не могла быть матерью Ирен. Как и ее сестра-близнец, которая умерла прошлой ночью.

– Возможно, – прозвучал властный голос Шерлока Холмса, – всем присутствующим на завтраке следует пояснить, почему смерть миссис Гилфойл так удивила мисс Нелли Блай.

Все загудели, и шум еще усилился, когда гости поняли, что среди нас находится бессовестная корреспондентка.

Пинк метнула на мистера Холмса недовольный взгляд, словно он загубил ее великолепный план своей британской напыщенностью и тупостью. О, я от души надеялась, что она будет посрамлена, даже если мне потребуется признать правоту мистера Холмса! Но лучше дьявол, который не подходит к нам слишком близко, нежели змея, которую мы пригрели на груди!

– Миссис Нортон, – продолжал сыщик, обращаясь к Ирен, – большинство тех, кто сидит за столом, хорошо знали вас много лет назад, когда вы ребенком выступали на сцене. Не будете ли вы любезны проинформировать их относительно тайн, которые заставили вас вернуться на берега Америки?

– Первая тайна, – начала Ирен, – это Нелли Блай, которую, по-видимому, интересуют моя биография и мои корни даже в большей степени, чем меня саму.

Все взгляды устремились на журналистку, между тем как примадонна продолжала:

– Она заявила мне, что убеждена, будто у меня в Штатах есть мать, которую я никогда не знала, и кто-то пытается ее убить.

– Так вот что привело тебя сюда! – воскликнул Чудо-профессор. – Разве не ясно, что кто-то из нас непременно рассказал бы тебе о твоих родителях, если бы знал, кто ни?

– Конечно, ясно. Вот почему я весьма скептически отнеслась к ее утверждению.

Следующей заговорила Анна Брайант – Леди Хрюшка. Ее голос донесся из-под вуали, которая, как ни странно, не шевелилась от дыхания. Несомненно, если бы матушка малютки Эдит захотела устраивать спиритические сеансы, то пользовалась бы большим успехом!

– Указывает ли смерть Софи на то, что она могла быть твоей матерью? Или Саламандра? Но это же совершенно невозможно!

– Убийца мог многого не знать, – сказала Ирен. – А почему ты утверждаешь, что это невозможно?

Вуаль Леди Хрюшки повернулась сначала налево, затем направо: женщина обозревала стол.

– Я не могу об этом говорить в таком обществе. – Она наклонила голову под вуалью, вероятно глядя на маленькую дочь. – Мисс Хаксли, не могли бы вы прогуляться с Эдит?

– Нет.

– Нет?

– Я не хочу уходить в такой решающий момент. Возможно, мне придется… давать показания.

– Я схожу на прогулку с ребенком, – вызвался Чудо-профессор, бросив салфетку на стол и собираясь встать.

– Вот уж вряд ли, – возразил мистер Холмс довольно зловещим тоном. И вдруг с улыбкой взглянул на миссис Макджилликади. – Вы не могли бы, мадам? Думаю, нескольких минут будет достаточно.

Та наклонилась через стол к Эдит:

– Дорогуша, у этих взрослых такие скучные разговоры после еды. Давай-ка пойдем и поищем что-нибудь поинтереснее.

Ребенок с радостью согласился прогуляться с веселой квартирной хозяйкой, и они удалились, взявшись за руки.

– Даже теперь я не решаюсь говорить откровенно, – призналась Леди Хрюшка. За столом воцарилась тишина: все умолкли, стремясь услышать секрет. – В конце концов, поминальный завтрак устроен в их честь, и мы скорбим об их кончине. Пожалуйста, не заставляйте меня говорить о них дурно.

– Не думаю, что тебе удалось бы их опорочить, – возразила Ирен. – Это были женщины с добрым сердцем, которые дороги нам всем. Мне они заменили семью, хотя я не считаю ни одну из них своей настоящей матерью – если только ты меня не разубедишь. Должна признать, что много лет считала, будто мне не нужны родители. Однако теперь, когда я снова вижу вас всех, мою театральную родню, мне не терпится узнать, чего именно я была лишена.

Невозможно было усомниться в искренности примадонны. Глаза ее старых друзей заблестели.

Леди Хрюшка, глаза которой были скрыты под вуалью, снова заговорила. И она сказала то, что боялась произнести прежде:

– Я знаю, что ни Софи, ни Саламандра не являлись твоей матерью, Рина, не только потому, что они были совсем юными, когда ты родилась. Дело в том, что обе сестры были в положении еще до того, как ты родилась. Неведением девушек можно воспользоваться, и часто они так невинны, что даже не понимают, почему так случилось.

Ирен села на свое место, пораженная этими откровениями. К сожалению, ее удивила не столько неприглядная история женщин, сколько тот факт, что не одна, а обе сестры были беременны еще до ее появления на свет.

– Тогда любая из них могла до этого… – начала Ирен. Она была в отчаянии оттого, что одну из сестер так и не успела увидеть, а во второй не узнала свою мать…

– Нет, – громко и твердо ответила Леди Хрюшка. – Обе «попали в беду». И сходили к «женскому» доктору, который обещал помочь, в результате чего дети не появились на свет.

– Они тоже были у мадам Рестелл! – воскликнула Ирен. – Но если они снова…

– Нет. Бедняжки твердо усвоили урок. Позже, когда сестры вышли замуж, обнаружилось, что у них не может быть детей. Вот почему мужья расстались с обеими, и они много лет жили одни.

– И обе не могли иметь детей? – с сомнением спросила моя подруга.

– Они были близнецами, – напомнил ей Шерлок Холмс. – Возможно, сказались одинаковые неблагоприятные последствия. Насколько я понимаю, подобные нелегальные операции весьма опасны.

Ирен подняла брови, хотя и не стала спорить с его выводами. Несомненно, мы с ней думали об одном: Шерлок Холмс проявлял бо́льшую осведомленность относительно женских тайн с тех пор, как проконсультировался с профессором Крафт-Эбингом.

– Но тогда, – с ужасом произнесла примадонна, – эти убийства были ошибкой? Вероятно, каждую из жертв ошибочно приняли за мою мать? И почему кто-то так хотел ее убить?

– Вы забываете, – сказал Шерлок Холмс с несвойственной ему мягкостью, – что, будучи в ту пору юной актрисой, вызывали сильную зависть. Зависть стала мотивом первого убийства, описанного в Библии: история Каина и Авеля. Впрочем, мне редко встречаются преступления из чистой зависти, где не замешаны романтические отношения между мужчиной и женщиной. На мой взгляд, это самый удивительный мотив из всех.

Ирен молчала с потрясенным видом. Я вспомнила, как она совсем недавно упомянула это библейское преступление в беседе с Пинк. И сейчас ее слова к ней вернулись.

– Мадам Абиссиния, – продолжил Шерлок Холмс, обращаясь ко всем сидящим за столом и словно забыв об Ирен. (Хотелось бы мне, чтобы он забыл о ней навсегда!) – Кажется, она была заклинательницей змей. Ее тоже убили посредством ее профессии: женщину задушил боа-констриктор необыкновенной длины и силы. Это так?

– Она не принадлежала к нашей труппе, – сказал Чудо-профессор: судя по затянувшемуся молчанию, больше никто не собирался отвечать на вопрос детектива.

– Иногда мы с ней фигурировали в одних и тех же афишах, еще в прежние времена, – вставила Леди Хрюшка.

– Абиссиния умерла в июне, – угрюмо заметил маэстро. – Я знал ее, – добавил он с извиняющейся улыбкой, – и довольно близко. – Он чертил ногтем узоры на нарядной шелковой скатерти. Я снова заметила изуродованные артритом суставы и удивилась, как он может вообще играть на скрипке. – Она умерла бездетной, как будет и со мной. Поскольку… – Тут Штуббен перешел на шепот: – Она много лет назад побывала у мадам Рестелл.

– Вот вам и связь! – зазвенел голос Ирен. – Дело не во мне, а в мадам Рестелл! Я тут ни при чем.

– Я в этом сомневаюсь, мадам, – возразил Шерлок Холмс (на мой взгляд, слишком уж поспешно).

У примадонны его слова вызвали тонкую улыбку.

– Мадам Рестелл, – повторил сыщик. – Миссис Нортон права. Я искал деталь, связывающую все убийства. Подходит только одиозная специалистка по абортам, хотя ее и нет в живых уже одиннадцать лет. Задача заключается в том, чтобы определить, кто желал смерти всем жертвам, а также кто совершил убийства. Я считаю, что это два разных лица. Дело в том, что я нашел отпечаток руки высокого мужчины на портьере в комнате, где проходил роковой спиритический сеанс. Рука изуродована. Надо сказать, что крайне редко встречаются два человека с одной и той же манией. Почти никогда.

– Почти? – повторила Ирен.

– Пришла пора быть откровенными с вашими друзьями, – заявил мистер Холмс. – Все сидящие за этим столом – ваши друзья, не так ли? Или, по крайней мере, друзья погибших женщин, которых мы сегодня поминаем и ради которых добиваемся правосудия. Мне сразу бросилась в глаза двойственная природа этого дела, и чем дальше, тем больше. Не одна пара близнецов, а две. События одиннадцатилетней давности и нынешние события – и все они приводят к смерти. Поиски матери, в результате которых находятся лишь те, кто не имел детей: либо не мог, либо не хотел.

Пора продемонстрировать изнанку этого дела, хотя многим хотелось бы замолчать ее: Мина Гилфойл покончила с собой. Она повредилась разумом и жаждала мести. Она потеряла двух детей благодаря спасительнице женских репутаций мадам Рестелл. Одному младенцу не дали появиться на свет, и в то время юная Мина того и желала. Другой родился и был отдан другой женщине. Повзрослевшая Мина сожалела о втором случае, но ей не позволили передумать не только мадам Рестелл, но и тогдашний муж. Ребенок был жив, но бесследно исчез. Позже второй муж Мины отдал бы что угодно за наследника, но миссис Гилфойл больше не могла иметь детей. И вот тогда секреты ее прошлого и давняя жгучая зависть слились воедино, и их сочетание стало смертоносным.

Ее сестра Петуния тоже попыталась избавиться от последствий своего падения. Она покончила с собой, когда сама была еще почти ребенком. Насколько я понимаю, причиной явились слова мадам Рестелл. Она объяснила юной девушке, что нельзя прервать беременность, так как срок слишком велик. В итоге Петуния предпочла смерть позору. Такое часто случается и сейчас.

Оставшаяся в живых сестра-близнец медленно сходила с ума от своих прошлых грехов и потерь. Она искала пропавшую дочь и ненавидела женщину, у которой все было хорошо, хотя та и не знала матери. Этой женщиной была ее ни о чем не подозревавшая соперница Рина-балерина. – Шерлок Холмс со смаком произнес сценический псевдоним примадонны.

– Но что заставило Мину прибегнуть к убийствам столько лет спустя? – спросила Ирен.

– Две вещи. – Шерлок Холмс достал из кармана старую трубку из можжевелового корня и начал ее раскуривать.

Пока он этим занимался, все присутствующие затаили дыхание. Наконец детектив запыхтел трубкой, и над розовыми лилиями, стоявшими на столе рядом с ним, поплыли клочья дыма. Судя по легкой улыбке мистера Холмса, он ощущал напряженное ожидание присутствующих, сгорающих от любопытства.

– Первое: странная смерть Вашингтона Ирвинга Бишопа, каталептика, имевшая место в мае. Причиной смерти сочли врачебную ошибку. Мисс Нелли Блай крайне сожалела, что эта история произошла в ее отсутствие: в то время у нее были другие дела в Европе. Гибель знаменитого менталиста была именно тем сюжетом, ради которого она отдала бы все на свете. Вернувшись в Нью-Йорк в конце июня, она все равно занялась этим делом.

Второе: та же самая мисс Нелли Блай наткнулась на старые афиши из коллекции мистера Бишопа. Она удивилась, найдя в них свидетельства нью-йоркского прошлого своей европейской знакомой. Газета, в которой работает мисс Блай, «Нью-Йорк уорлд», недавно была приобретена новым издателем. Он стремится создавать новости, а не только сообщать о них. Мисс Блай была исполнена решимости доказать своему редактору Джозефу Пулитцеру, что она для него настоящая находка. Она находила смерть мистера Бишопа весьма странной и считала, что обстоятельства, при которых он скончался, весьма способствовали злодеянию.

– И я была права. – Пинк откинулась на спинку стула со вздохом удовлетворения и скрестила руки на груди.

Я метнула гневный взгляд в ее сторону, тогда как Ирен не сводила глаз с Шерлока Холмса.

Он сделал долгую паузу, снова затянувшись трубкой. Затем снова заговорил, выдыхая при каждом слове синий дым:

– И вы были неправы.

Теперь примадонна бросила на Пинк мимолетный взгляд.

– Странные события, сопутствовавшие преждевременной кончине мистера Бишопа, вдохновили пару безумцев с одинаковой манией. Тогда-то им и пришла мысль убивать артистов в тот момент, когда они выступают со своим номером.

Что касается мотива и причины, по которой он возник именно в это время… Но сначала мне придется задать несколько вопросов миссис Нортон, если она согласна ответить на них.

– Я расскажу все, что знаю, – осторожно произнесла Ирен, опасаясь подвоха.

– Я перенесу вас, мадам, именно в тот день, который вам так не хочется вспоминать. В тот день, из-за которого маэстро расстался со своей скрипкой Гварнери. Он отдал ее вам, наложив на себя эту епитимью за то, что отнял у вас память. Правда, он хотел таким образом спасти ваш голос, не так ли, мистер Штуббен?

Длинные седые волосы старика упали ему на лицо, когда он кивнул в знак согласия.

– Великолепное искупление, сэр, – добавил мистер Холмс. – Я играл на ней недавно – всего несколько минут. Думаю, именно звук скрипки, – тут он взглянул на Ирен, – вызвал первый проблеск, а в результате в конечном счете пробудились воспоминания, которые так долго дремали.

Ирен была удивлена тем, что знаменитый сыщик приписывает себе первое прикосновение к струнам ее давно погребенных воспоминаний. Она хотела возразить, но он продолжил свой рассказ, и момент был упущен.

– Вы нашли ту юную девушку в ванне мертвой, – обратился он к Ирен. – Она была вашей ровесницей и коллегой. Петуния перерезала себе вены бритвой, почти до самого локтя…

– Откуда вам это известно?

Он пожал плечами.

– Вы закричали. Вас охватил ужас при виде кровавой воды в ванне. Станете это отрицать?

– Нет.

– Но теперь вы в состоянии все вспомнить?

Ирен бросила на меня усталый взгляд, в котором торжество смешалось с давним ужасом. «Он не знает, Нелл, – мысленно сказала она мне. – Он может делать свои выводы насчет девушки, умершей много лет назад, но не знает, что мы вернули мне память».

– Могу попытаться, – ответила она детективу.

– Я знаю, что вы нашли ту девушку. Знаю, что от шока вы закричали, а потом лишились голоса. И хочу спросить: кто нашел вас?

– Что? – Моя подруга совершенно растерялась.

– Насколько я понимаю, ваши крики кого-то встревожили. Кто же прибежал первым? Кто нашел вас рядом с мертвой девушкой?

Ирен заморгала, глядя на афиши, окружавшие нас, словно надеялась, что один из художников мог изобразить эту сцену. А может быть, она советовалась с Небесами, что случалось с ней крайне редко.

Затем она обвела взглядом всех мужчин, сидевших за столом.

Я заметила, что все они высокого роста: Чудо-профессор, маэстро, даже полисмен и агент Пинкертона. Кстати, судя по возрасту первых двух, они вполне могли быть причастны к процессам над мадам Рестелл, ее арестам, тюремному заключению и, наконец, смерти.

Отпечаток на портьере, обнаруженный мистером Холмсом в комнате, где проходил спиритический сеанс, был оставлен изуродованной рукой. И у профессора Ламара, и у маэстро руки были скрючены возрастным артритом.

– Несчастье произошло в театральных меблированных комнатах, – медленно вспоминала Ирен. – Почти все мы жили там вместе. Профессор. Маэстро. Леди Хрюшка.

Женщина! Кто, кроме женщины, смог бы понять боль Мины? Леди Хрюшка, как выяснилось, знала тайную, постыдную историю каждой представительницы труппы. Любая девушка, попавшая в беду, охотно исповедовалась этому созданию под вуалью, похожему на монахиню, которой было отказано в нормальных человеческих радостях.

Слава богу, маленькая Эдит резвится сейчас в парке вместе с миссис Макджилликади! Бедное дитя, еще одна дочь со скандальной биографией!

– Кто вас нашел? – настаивал мистер Холмс, как адвокат в суде. Сейчас он чем-то напоминал Годфри.

Может быть, это прояснило туманную память Ирен.

– Тим, – выговорила она уверенно, как свидетель, дающий показания в суде. – Меня нашел Крошка Тим.

Все мы дружно вздохнули. Хотя никто не понимал, что означает признание примадонны, было ясно, что именно его добивался мистер Холмс.

Сыщик выдохнул бесконечную струю синего дыма.

– Во время долгих поисков матерей, – отметил он, – ни слова не было сказано об отцах.

Ирен прижала руку ко рту, затем отняла ее и заговорила:

– Значит, близнецов Германн не обязательно соблазнили мужчины из светского окружения их матери. Я полагала… все мы полагали… Легче обвинять в подлости одного из светских фатов, нежели кого-то из нашего круга?

– Закулисный роман, – с печальной улыбкой диагностировал Чудо-профессор. – Это настолько распространенное явление, что порой даже не приходит на ум. Признаюсь, нас главным образом беспокоили светские джентльмены, которые забавлялись с Незабудкой и Петунией, как с хорошенькими комнатными собачками, – и все по вине их безмозглой матери. Нам никогда не приходила в голову мысль о юной любви. – Он посмотрел на Ирен. – Наверное, так и случилось: Крошка Тим и Петуния. В молодых сердцах столько невинности.

Примадонна приложила пальцы к вискам, пытаясь извлечь воспоминания из колодца памяти:

– Петуния умерла, но Незабудка, второй близнец, продолжала жить. Тим же, потеряв возлюбленную, обратил свои чувства на ее сестру. Он боготворил Вильгельмину издали – хоть она и повторила ошибки Петунии… и стала Миной.

– А когда Мина, – сказала я, удивив всех тем, что вообще заговорила, – терзаемая отчаянием и яростью, узнала сейчас, что ты – когда-то ее юная соперница – с успехом выступаешь в Европе и что Нелли Блай копается в прошлом, чтобы найти твою мать… Словом, она решила лишить тебя семьи, которую утратила сама, так и не найдя дочь.

– И она наказывала женщин, подобных себе, – добавила Ирен. – Женщин, которые обращались к мадам Рестелл.

– Но с какой стати было Крошке Тиму помогать ей? – спросила я.

– Может быть, следует спросить у него, – предложил Шерлок Холмс.

Все за столом начали переглядываться. Крошки Тима среди нас не было. Он внезапно отбыл на Запад, заключив контракт, – так он сказал своей квартирной хозяйке. Кто бы мог подумать, что его «контракт» – убийство?

Я никогда не видела, чтобы крупный мужчина в клетчатом костюме так быстро передвигался. Когда он ринулся к буфету, его стул отлетел в сторону. Сидевший по другую сторону стола полицейский, приглашенный Пинк, тоже позабыл хорошие манеры и, отшвырнув свой стул, бросился на помощь коллеге.

Через минуту высокого молодого человека в черно-белой форме официанта прижали к буфету периода Реставрации.

На протяжении всего завтрака я не видела его лица, но заметила узловатые пальцы, когда он наполнял бокалы… Я отводила глаза от лица бедолаги, чтобы он не смущался из-за своего изъяна.

Столь же идеальная маскировка, как у Леди Хрюшки! Физический недостаток делает человека невидимым, как сказала нам карлица Феба Каммингс. Их с Леди Хрюшкой пощадили, потому что у них никогда не возникало необходимости обращаться к мадам Рестелл.

Двое полицейских подтолкнули Тима к столу и заставили положить изуродованные руки на скатерть. Руки душителя, поджигателя и бог его знает кого еще…

– Ну конечно! – воскликнула Ирен. – Посмотрите на его суставы! Когда мы снова встретились спустя много лет, я все еще воспринимала его как паренька, которого знала прежде. И не обратила внимания на руки, скрюченные артритом. Болезнь проявилась у него довольно рано и положила конец его карьере барабанщика. Он ушел со сцены не просто потому, что вырос, – ему пришлось уйти, поскольку он уже не мог играть. И не было никакого «контракта». Тим просто решил исчезнуть, когда узнал, что мы с Нелли Блай охотимся за убийцей Софи. Так каков был его мотив? – спросила она мистера Холмса.

Нелли Блай ответила за него, смело выйдя вперед:

– Тим не может быть убийцей. Я сидела рядом с ним во время спиритического сеанса. Мы все время держались за руки, и я слышала, как он нервно сглатывает. – Она взглянула на мистера Холмса, у которого был слегка удивленный вид. – Вы взяли не того человека.

Но сыщику не пришлось защищаться, так как журналистке возразила Ирен.

– Пинк, осторожнее, – предостерегла она. – Ты демонстрируешь собственное невежество. Люди держатся за руки во время спиритического сеанса только по одной причине: хорошо известно, что медиумы используют помощников. Поэтому участники и принимают меры, чтобы исключить мошенничество. А подобные меры всегда приводят к тому, что их пытаются обойти. Фальшивые руки.

– Я же не дура! Мне известно про фальшивые руки. Я чувствовала, как влага, выступившая у него на руках от волнения, просачивается сквозь мою перчатку.

– Остроумный штрих, – сказал мистер Холмс. – Фальшивая рука делается полой. Помощник заменяет ею свою и может действовать в темноте. Влажная ткань, которой обернута фальшивая рука, усиливала впечатление, что мистер Флинн по-прежнему сидит за столом. Он спокойно мог заниматься своим делом, в то время как стоны медиума отвлекали внимание всех сидящих за столом.

– А звук от сглатывания? – не сдавалась Пинк.

– Повторяющийся звук, который барабанщик легко мог производить с помощью какого-нибудь механического устройства под столом. Крошка Тим с раннего детства выступал на сцене. С какой стати ему было нервничать на спиритическом сеансе? Артрит не мешал ему выполнять легкую работу, а Софи Диксон с радостью наняла бывшего коллегу, которому не повезло в жизни и которого она любила, еще когда он был ребенком. Откуда ей было знать тайную историю, из-за которой Тим сбился с пути?

– Но, – упорствовала репортерша, – каким образом он мог оставить отпечаток руки на портьере?

– Это произошло, когда он занимался подготовкой музыкальных эффектов, – незамедлительно ответил мистер Холмс. – Но в тот вечер он протянул дополнительную леску из конского волоса. Она удерживала верхнюю часть «эктоплазмы» в воздухе, в то время как он закручивал нижнюю часть вокруг шеи мисс Диксон. Призрачное освещение ее черт достигалось с помощью фосфора и луча спрятанной лампы, направленного только на лицо медиума. Благодаря яркому пятну света мрак вокруг него казался человеческому глазу еще чернее. Шея ясновидящей не была освещена, а на помощнике были капюшон с прорезями для глаз и черные перчатки. Таким образом он сливался с темнотой. Я посетил квартирную хозяйку Тима Флинна вместе с полицией и изъял эти предметы из его комнаты, вместе с флейтой и запасом конского волоса. Он привык бесшумно передвигаться по комнате, где проходил спиритический сеанс. Крики и стоны, характерные для «общения с духами», маскировали агонию медиума, которая быстро закончилась. Руки бывшего барабанщика, даже изуродованные артритом, очень сильны. Полагаю, Тим привык к боли, которую причиняет ему движение.

Пинк вернулась на свое место, сразу же умолкнув. Наверняка ненадолго, подумалось мне.

– Почему же он пришел сюда сегодня? – спросила Ирен. – Это вызов?

– Нет, это печаль.

Примадонна задумалась над ответом сыщика. Ей была ясна роль Мины в недавних убийствах, но сообщник безумной мстительницы оставался для нее загадкой.

– Вы считаете, что он выполнял приказы Мины, потому что всегда поклонялся ей издали? – предположила она.

– Да, – ответил мистер Холмс. – Тим делал все, чтобы угодить ей. И новость о ее трагической смерти опустошила его. – Мистер Холмс пристально посмотрел на молодого человека, взгляд которого был отсутствующим, а худое лицо вдруг постарело. – Ведь поминальный завтрак посвящен, наряду с жертвами убийств, и Вильгельмине. Для него это возможность впервые публично почтить память двух женщин, сестер-близнецов, владевших его душой. И вот еще что, – сказал он, повернувшись к Ирен. – Из-за того, что вы обнаружили тело Петунии в ванне, чуть не закончилась ваша карьера певицы. Вы в буквальном смысле потеряли голос. Подумайте о том, что испытал в тот день Тим, когда увидел вас над трупом своей возлюбленной. Уинифред покончила с собой, не вынеся их общего с возлюбленным позора. С того ужасного момента Флинн начал сходить с ума. Мине потребовалось на это гораздо больше времени, но у нее тогда еще были надежды на будущее.

Молодой человек извивался в железных руках двух дюжих нью-йоркских полицейских.

– Что вы знаете об этом?! – презрительно обратился он к Шерлоку Холмсу. Затем он перевел взгляд на Ирен. – А тебе не обязательно обсуждать меня в третьем лице, Рина, как будто меня здесь нет.

Примадонна сразу же ответила ему:

– Прости. Говорить об убийстве так тяжело, что порой проще дистанцироваться от преступника. Я же знала тебя с наших ранних лет, Тим. Почему ты убивал ради Мины?

– Я убивал не ради нее. Я убивал ради Уинифред и себя самого. Но в конечном счете у меня больше никого не осталось, кроме Мины.

Когда господа Конрой и Холли поставили несчастного убийцу прямо и завели ему руки за спину, чтобы надеть наручники, он застонал, так как от неестественного положения боль пронзила суставы.

– Вы не могли бы застегнуть ему наручники спереди? – спросила Ирен, видя, как он мучается. – Ведь он в любом случае не сможет сбежать от вас обоих.

У Тима появилась на лице гримаса облегчения, когда полицейские выполнили просьбу примадонны и, заведя ему руки вперед, защелкнули на запястьях тяжелые железные браслеты.

Мистер Холмс подтвердил слова Ирен:

– Теперь, когда Мина мертва, он никуда не убежит. Вообще-то я бы присматривал за ним в камере, чтобы он не наложил на себя руки.

– Вы правы, – с тоской обратился Тим к детективу. – Мне стало не для чего жить еще с тех пор, как Пэт убила себя и нашего ребенка вместе с собой.

– С тех самых пор? – воскликнула изумленная Ирен. – Но это же было тринадцать-четырнадцать лет назад. Ты страдал все эти годы?

– Для меня они пролетели как один миг. С момента самоубийства Уинифред вся моя жизнь вращалась вокруг ее смерти. Ты так кричала при виде ее тела, что потеряла голос, – а ведь для тебя она была всего лишь коллегой по сцене. Я же любил ее всем сердцем.

– Почему же вы не сбежали вдвоем? – с горечью спросила Ирен. Теперь, когда они вспоминали тот ужас, о котором никогда прежде не говорили, она страдала не меньше Тима. – Тогда никому не пришлось бы умирать, даже будущему младенцу.

– Ее матери нужны были свеженькие девушки, близняшки, чтобы приманивать джентльменов, ее великосветских друзей. Благополучие этой женщины зависело от девичьих чар, а Петуния начала их утрачивать.

– Значит, она практически торговала родными дочерьми? – ужаснулась моя подруга.

– Я не могу винить девушек, – пробормотал Тим. – Они были юные, как и мы с тобой тогда. Их манила светская жизнь. Нам с Пэт не следовало делать то, что мы сделали, но наша любовь была честнее того, с чем она сталкивалась на Пятой авеню. Один богатый старик намеревался на ней жениться. Ее мать всеми силами способствовала их браку. Даже сама Пэт смирилась. Она ничего у меня не просила. Не говорила, как ей плохо, не призналась в том, что хочет и в то же время не хочет нашего ребенка. Не советовалась со мной. А я желал появления этого ребенка. Желал быть с ней. Мина сказала, что когда мадам Рестелл сообщила Пэт, что уже поздно что-либо предпринимать, она ни с кем не говорила. Просто пришла домой и покончила с собой.

Ирен коснулась его закованной руки:

– Мне жаль, Тим. С тобой Уинифред было бы лучше.

– Она так не считала – во всяком случае, в тот ужасный миг.

– Тогда почему вы не уехали куда-нибудь и не забыли свою несчастную подругу? – спросил Шерлок Холмс, с интересом разглядывая Тима, словно чрезвычайно занятное говорящее насекомое.

Сыщик явно не знал, что это такое: потерять свою истинную любовь! Но… знаю ли я? Меня бросило в краску. Слава богу, никто не смотрел на меня во время допроса. Даже Пинк предпочла хранить молчание и делала записи, в то время как история Тима постепенно прояснялась при сочувственном участии Ирен.

– Когда Пэт умерла вот так… – Флинн покачал головой. Прямые светлые волосы растрепались, и он выглядел обычным долговязым мальчишкой, а не сумасшедшим убийцей. – Я не мог ничего поделать. Единственным человеком, который горевал вместе со мной, была ее сестра Вильгельмина, Незабудка, Мина – как бы она себя ни называла. Мы были рядом с самого раннего детства. – Он взглянул на Ирен. – Ты уходила к маэстро петь гаммы. А когда к тебе вернулся голос, ты, по-видимому, забыла все, что случилось с Пэт и со мной. И мы с Миной объединились.

Ирен сильно закусила губу. Я видела, что она корит себя. Но разве ее вина, что маэстро с помощью гипноза отнял у нее мучительное прошлое, разлучил с театральной семьей в столь критический момент? Поскольку прежние друзья не знали о страданиях Ирен и неестественной перемене сознания, то подумали, что она отвернулась от них и не хочет разделить с ними боль. Это заставило Мину ненавидеть ее еще сильнее, потому что некого было винить в смерти сестры, кроме Тима (частично) и их матери (полностью).

– Мы стали союзниками, – продолжал бывший барабанщик. – Мина была так похожа на Пэт. Просто копия. Гораздо позже она позволила мне…

Все присутствующие молча наблюдали развязку, которая так долго откладывалась. Никто из артистов не вымолвил ни слова; никто не спросил, что именно позволила Тиму Мина.

Даже я поняла, о чем он говорит. Сестра-близнец была живой копией его погибшей возлюбленной. Мина тоже обращалась к мадам Рестелл. Она потеряла первого младенца, а от второго отреклась, но потом отчаянно хотела вернуть. В конце концов, выяснилось, что у нее вообще не может быть детей.

Начав рассказывать, Тим уже не мог остановиться:

– Мина позволила мне… Старик хотел наследника. А она никак не могла родить ему ребенка. И тогда мы с ней… Но ничего не получилось. Тогда-то Мина и изменилась: теперь она знала, что дело в ней самой. А потом эта корреспондентка… вот она! – Он указал на Пинк, которая оторвалась от своих записей. Наверное, у нее душа ушла в пятки. – Именно она все испортила – пыталась что-то раскопать после смерти мистера Бишопа. Задавала вопросы о его смерти, о Рине… Мерлинде. О тебе. – Тим взглянул на Ирен, словно не узнавая ее. – Ты уехала. Так надолго. А потом вернулась, и я снова вспомнил Пэт… Мина совсем обезумела. Как будто именно ты отобрала у нее все – хотя жила она в достатке. Ну, не знаю… Она сказала мне, что женщины, которых мы знаем (когда мы были детьми, эти девушки были ненамного старше нас), обращались к мадам Рестелл. Дескать, они и посоветовали Пэт сходить к той ужасной женщине. А потом сказали ей… когда ничего не вышло… сказали, что горячая ванна… и она умерла в той ванне. Поэтому они тоже заслужили смерть. Они продолжали жить, а Пэт отняли у меня. Разве вы не понимаете? Мина понимала. И я сделал так, как хотела Мина. Ради Пэт.

В зале царила тишина, когда перед нами разворачивалась многолетняя история муки, греха, извращенной мести и безумия.

Я чувствовала такую усталость, словно посмотрела очень длинную древнегреческую трагедию, из которой поняла лишь половину.

Наконец Пинк поднялась и подошла к нам.

– Я была права, – сказала она. – Прекрасная история для статьи.

Шерлок Холмс, Ирен и я обменялись заговорщическими взглядами.

По-настоящему сенсационная история – правда о смерти мадам Рестелл, о ее убийстве руками Мины Гилфойл – никогда не будет опубликована.

Великий сыщик удалился вместе со своей несносной трубкой, чтобы ознакомить полицию с последними фактами уголовного дела. Несчастного Крошку Тима увели, и Пинк последовала за ним в погоне за преступлением, наказанием и журналистской славой.

А мы с Ирен остались с тайной, которая была известна только нам: журнал мадам Рестелл, самой безнравственной женщины Нью-Йорка, с записями об усыновленных детях.

Моя подруга обвела взглядом гостей за нарядно убранным столом, которые хранили молчание.

– Мы все еще не отдали последнюю дань нашим ушедшим друзьям, – сказала она. – Они были бы счастливы видеть нас вместе и присоединиться к нам.

– Даже Мина? – хриплым голосом спросила Феба.

В эту минуту все смотрели в ее сторону, так как вернувшаяся миссис Макджилликади усаживала малютку Эдит на подушку рядом с Фебой. Очевидно, те, кто покинул банкетный зал, сообщили, что ребенок может вернуться. Сейчас карлица средних лет и маленькая девочка, оказавшиеся рядышком, казались почти сестрами. По обе стороны от них сидели Леди Хрюшка и Чудо-профессор. Я была уверена, что коллеги по сцене, опечаленные потерей Софи и Саламандры, теперь позаботятся о Фебе, Эдит и ее матери.

Никто не ответил на вопрос Фебы. Судя по рассказам, Мина в юности отличалась своеволием и эгоизмом, так что друзей у нее не было. А когда с ее сестрой и с ней случилась трагедия, мелкие детские недостатки превратились в смертельно опасное безумие.

– По крайней мере, мы можем поднять тост в честь юных сестричек Герман, Вильгельмины и Уинифред, – предложила Ирен после недолгого раздумья. – И в честь Крошки Тима, маленького барабанщика. – Она подняла бокал с вином. – И давайте выпьем друг за друга, за наше общее прошлое и неведомое будущее. А еще… мне бы хотелось поднять тост в честь тайны, которую мы, возможно, никогда не раскроем: за даму в черном, которая навещала нас и была так добра к осиротевшим театральным детям. И разве все мы не театральные сироты, независимо от возраста, – если только не будем держаться вместе?

– За друзей! – воскликнули все, с надеждой подняв бокалы.

Даже я от всей души присоединилась к тосту и выпила вина за их счастливое совместное будущее. Да поможет им Бог пережить утрату близких людей и иллюзий прошлого!

Глава сорок седьмая

Женщины в черном

Она была незаконным ребенком, и мать рано покинула ее. У нее были таланты, которые она решила использовать, чтобы добиться успеха… Она скопила кое-какие деньги, 300 долларов из которых завещала Обществу Магдалины. То, что осталось после уплаты долгов, пошло на благотворительные цели.

«Нью-Йорк геральд» (1861)

До Гринвудского кладбища можно быстро добраться со стрелки острова Манхэттен на пароме, который направляется через Нью-Йоркскую гавань в Северный Бруклин. Затем нужно совершить небольшую поездку в экипаже – и наконец вы оказываетесь в земном холмистом раю. Оттуда открывается вид на суда в заливе. В воздухе кружатся чайки с белыми ангельскими крыльями, и лишь их пронзительные крики нарушают покой усопших.

Я посещала не так уж много кладбищ, поскольку у меня умерло мало родственников. Покойный отец лежит вместе с моей матерью на маленьком кладбище возле своей шропширской церкви. Серый камень собора и надгробий выглядит строго на фоне весенней и летней зелени, а осенью и зимой приобретает мрачный вид.

В Лондоне я видела монументальное готическое Вестминстерское аббатство с его Уголком поэтов, где покоятся величайшие английские писатели. Посетила я и кладбище Пер-Лашез в Париже, где имеется огромное количество памятников знаменитым людям. Оно похоже на собор на открытом воздухе. Дважды, при опасных обстоятельствах, я побывала и на Старом еврейском кладбище в Праге. Там целые поколения лежат одно над другим, будто жильцы загробного многоквартирного дома.

Но если бы меня спросили, где мне хотелось бы покоиться с миром, то я попросила бы похоронить меня на Гринвудском кладбище в Бруклине, США.

Это место похоже на рай, хотя, как на всех кладбищах, святые и грешники лежат там рядом, и только в Судный день выяснится, кто есть кто.

Посещение кладбища всегда навевает думы о вечном. И в этот день в конце лета, теплый и солнечный, когда чайки парили в воздухе, словно только что поднявшись с белых мраморных надгробий, невозможно было не задуматься о собственной кончине. В доке мы наняли открытый экипаж, так как погода была прекрасная. Мы были в трауре, и даже зонтики, специально купленные для этой поездки в «Мэйси», тоже были черными. Глядя на двух гнедых, которые нас везли, я вспомнила знаменитый запряженный четверкой лошадей экипаж мадам Рестелл, в котором она разъезжала по Бродвею. Теперь почти никто уже не помнит ту, кого называли самой безнравственной женщиной Нью-Йорка.

Ирен приказала нашему извозчику подождать возле готического павильона у входа на кладбище, на авеню напротив 25-й улицы. Небольшой дом со стрельчатыми арками чем-то напоминал жилище приходского священника. Было странно видеть обычные здания на подступах к обители мертвых.

Ирен зашла в павильон и через несколько минут вернулась с какой-то сложенной бумагой. Оказалось, что это карта великолепного парка с множеством дорожек, которые кружили мимо рощиц, прудов и ручьев. Попадались красивые названия: например Гиацинтовая роща или Оливковый холм.

– Да, нам, конечно, не обойтись без карты, – заметила я, увидев, как обширно кладбище. – Куда мы направимся?

Подруга указала на дальнюю площадку в лабиринте дорожек и памятников.

Она дала указания извозчику, который кивнул и приложил руку к шляпе, когда примадонна снова села в экипаж. Мы разложили карту на коленях. Возница хорошо знал дорогу, так что не пришлось ему подсказывать.

На каждой возвышенности располагалась красивая роща. Небольшие холмики увенчивались маленькими мавзолеями из белого мрамора. Светлые надгробные камни, разбросанные вокруг, напоминали шахматные фигуры.

– Никогда не видела такого кладбища: оно совсем не мрачное, – заметила я. – Может быть, это не должно мне нравиться, но оно действует умиротворяюще. Словно слышишь, как перешептываются мертвые, и ветерок так славно шуршит листвой.

– Да, – согласилась Ирен. – Если бы у меня действительно была мать и мне пришлось ее хоронить, лучшего места не найдешь.

– Ты не уверена, что мадам Рестелл была твоей матерью. Тогда зачем же мы совершаем паломничество на ее могилу?

– Откуда мне знать точно? И кроме того, эту несчастную женщину так и считают самоубийцей, тогда как на самом деле ее зарезали. Она умерла не из трусости или от отчаяния, но осталась верной своим убеждениям. Другое дело, правильны они или нет. И она до конца охраняла частную жизнь своих клиенток. Я хочу, чтобы наконец над ее могилой постоял тот, кому известна истина о ее смерти.

– Пинк была бы счастлива к нам присоединиться.

– И также счастлива написать сенсационный репортаж о мадам Рестелл и Мине для «Уорлд», чтобы снова дать пищу для сплетен. Нет, пусть Энн Ломан покоится с миром. Никто не знал лучше нее самой, что ей суждено остаться непонятой. Даже если откроется, что она стала жертвой убийцы, ее репутацию не восстановить. Она всегда будет известна как самая безнравственная женщина Нью-Йорка.

Я ничего не ответила, поскольку мне трудно судить о подобных вещах: я воспитана в вере в абсолютные истины. Но мне подумалось, что нельзя найти покой в смерти, если сначала не отыскать его в жизни.

– Ты сожалеешь, что мы приехали в Нью-Йорк по приглашению Пинк? – спросила я, после того как мы несколько минут ехали в благостном молчании.

– Нет, – покачала головой подруга. – Я встретилась с людьми, которых хорошо знала когда-то, и, возможно, спасла некоторых из них от гибели. А главное, я вновь обрела утраченное прошлое. Теперь я помню все о своем эксцентричном детстве. А ты сожалеешь, что узнала многие страшные тайны?

– Вовсе нет! А может, мне, уподобившись Пинк, воспользоваться несчастьями других людей? Что, если я напишу сенсационный роман под названием «Десять дней в варьете»?

Ирен шутливо скрестила свой зонтик с моим наподобие шпаги:

– Только посмей, и я растрезвоню о твоем предке-воре, которого повесили в Тайберне!

– Боже! Тогда я молчу.

Мы все еще смеялись, когда извозчик остановил экипаж возле небольшой возвышенности, разделенной на квадраты живыми изгородями и деревьями.

Мне пришло в голову, что две смеющиеся женщины, которым не требуются ее услуги, будут самыми лучшими последними посетителями покойной мадам Рестелл. Вряд ли кто-то навещает ее могилу.

Мы поднялись на пригорок, пробираясь между величественными и более скромными памятниками. Солнце пригревало, но жарко не было. До чего же давно мы с Ирен так приятно, неспешно и беззаботно не проводили время вдвоем!

– Здесь, – уверенно произнесла она, останавливаясь перед надгробием.

Как странно было читать надпись на памятнике: «ЭНН ТРАУ ЛОМАН, 6 МАЯ 1811—1 АПРЕЛЯ 1878». Ничего не осталось от мадам Рестелл и от всех ее деяний, хороших и плохих. Здесь не упоминались ни дьявол или убийца, ни революционерка или мученица.

– Сколько людей осталось бы в живых, – заметила я, – если бы ребенка Мины не отдали приемным родителям и он не исчез бы бесследно.

– Такие вещи происходили сотни лет, и продолжаются до сих пор. Незамужняя мать теряет право на ребенка и не знает его местонахождения. – Ирен взглянула на надгробный камень. – Я ни минуты не сомневаюсь, что она была в курсе, где ребенок. Как о ней ни суди, мадам Рестелл делала то, что считала благом, – будь то прерывание беременности или тайное усыновление младенца.

– Ты имеешь в виду, что она специально отказалась говорить, когда ей к горлу приставили кухонный нож?

Подруга медленно кивнула:

– Я верю в ее добрые намерения, Нелл. Женщина, которая средь бела дня разъезжала в карете по Бродвею, тогда как даже благодарные клиентки отрицали, что пользуются ее услугами, – такая не испугалась бы ножа, если считала, что поступает на пользу ребенка.

– Как ужасно! Она догадывалась, что на нее навесят ярлык трусихи и самоубийцы?

– Мадам Рестелл никогда не думала о себе, да и вообще о будущем – только о настоящем. И наверняка привыкла иметь дело с истеричными женщинами и мужчинами. Она была не из тех, кто отступает.

– Надо помолиться за нее.

Опустив голову, я начала читать заупокойную, в то время как Ирен просто молча стояла рядом. Не думаю, что подруга молилась, но она, несомненно, ощущала великую печаль по тем, с кем мы общались последние две недели. И даже по той, что убила эту женщину и недавно покончила с собой.

– Какая ирония! – сказала я, вновь подняв голову. – Сумасшествие Вильгельмины заставило ее совершить самоубийство, тогда как его ошибочно приписывают ее жертве. Высшая справедливость, не так ли?

– Убийство вообще довольно ироническое занятие, – произнес у нас за спиной знакомый голос.

Резко повернувшись, я увидела Шерлока Холмса. Ирен осталась стоять лицом к могиле.

Оказывается, сыщик вслед за нами поднялся на холм. Сейчас он стоял с цилиндром в руке, и ветер трепал его прямые темные волосы. В своей темной визитке среди пышной зелени кладбища он походил на владельца похоронного бюро. Может быть, весьма уместное сравнение для детектива.

Ирен так и не повернулась, и мистер Холмс подошел к надгробию, чтобы прочитать последние слова, сказанные о мадам Рестелл.

– И убийца, и жертва так и не предстали перед судом, – заметил он. – Возможно, преступления, в которых их обвиняли, разбираются не в земном, а в высшем суде, мадам.

Наконец примадонна посмотрела на него.

Сыщик протянул ей сложенную бумагу.

– Здесь есть еще одна могила, которую, по моему мнению, вам стоит посетить. Как и в данном случае надпись, высеченная на мраморе надгробия, мало что говорит об истинной истории той, что лежит под ним.

Губы у Ирен приоткрылись от удивления.

– Мы объездили пол-Европы, мадам, играя в соперников, – произнес гений дедукции. – Теперь мы с вами находимся в Новом Свете. Мой друг Уотсон полагает, что я ничего не знаю об этом дивном новом мире. Вокруг нас простирается неосвоенный континент. Однако взгляните на карту кладбища. Прочтите, что написано карандашом возле одного из памятников.

– Миссис Элиза Гилберт. Это имя ни о чем мне не говорит.

– Думаю, для нее оно тоже ничего не значило. Но быть может, им стоит заняться.

– Миссис Элиза Гилберт мертва, а я нет. Очевидно, вы знаете, кто она, но не хотите сказать.

– Вы часто сетовали на то, что я сую нос в ваши личные дела, так что на сей раз действуйте сами. В том случае, если решитесь.

– И вы мне не поможете?

– Я тебе помогу. – Меня саму удивила собственная реплика.

Ирен повернулась ко мне с ослепительной улыбкой, затем снова взглянула на мистера Холмса:

– По-видимому, у меня есть свой Уотсон.

Сыщик пожал плечами:

– Держу пари на своего Уотсона против вашего.

– Это не состязание.

– Вся жизнь – состязание. – Он снова пожал плечами. – У меня есть в Нью-Йорке другие дела, включая занятную загадку шахматной доски Астора. Но наши пути еще могут снова пересечься.

– Не могу решить, рассматривать ли это как угрозу, или как обещание.

– Как возможность.

Шерлок Холмс поклонился нам и, надев цилиндр, зашагал прочь по неровной почве к дорожке.

– Почему он думает, что мы задержимся здесь – на кладбище и в этой стране? – спросила я.

– Всегда хочется помедлить в присутствии смерти. – Ирен оторвалась от созерцания надгробия мадам Рестелл и сосредоточилась на карте. – Тот памятник – через дорогу. Он на участке, в центре которого пруд, выложенный белым мрамором, – вот здесь.

– Ты же не собираешься следовать совету этого господина?

– Конечно нет, Нелл. Но я принимаю его вызов. Пошли! Нас не напугает еще одно таинственное надгробие. Мертвые спят, и вряд ли кто-нибудь из них пробудится.

Я последовала за подругой, ворча, когда ботинки увязали в густой траве.

Как и всегда, если говорят, что идти недалеко, нам пришлось одолеть порядочное расстояние. Наконец мы добрались до надгробного камня, о котором говорил мистер Холмс.

– Неплохой памятник, – заметила Ирен, когда я поравнялась с ней. – Не слишком роскошный, но и не безвкусный. О чем он нам говорит?

Прямоугольник высотой в два-три фута, увенчанный аркой, покоился на двойном пьедестале со ступенями. Имя покойной было высечено заглавными буквами: «ЭЛИЗА ГИЛЬБЕРТ». Такое незамысловатое, заурядное имя. Над декоративным бордюром памятника было высечено слово «МИССИС» – тоже заглавными буквами, но помельче.

– Это неправильно, – сказала я. – Если она действительно была «миссис», то ее следовало называть по имени мужа: скажем, «миссис Уильям Гилберт». А ее собственное имя, Элиза, должно быть в скобках.

– Ты хочешь сказать, Нелл, что это памятник разведенной женщине?

– Вполне возможно. В наши дни такое бывает. Вспомни о матери Пинк.

Примадонна кивнула и заметила:

– Как мало можно узнать из этой подписи: «УМЕРЛА 17 ЯНВАРЯ 1861 В ВОЗРАСТЕ 42 ЛЕТ».

– Не такой уж юный возраст, чтобы скончаться в такой стране, как эта, – откликнулась я. – К тому же это было в начале кровопролитной гражданской войны.

Ирен наклонилась, чтобы смахнуть веточку со второй ступени пьедестала:

– Надгробная надпись – такой сжатый и скудный итог жизни. Просто удивительно!

– Но ведь кто-то достойно ее похоронил. Чего же еще желать?

– Хотелось бы гораздо больше информации о миссис Элизе Гилберт. Шерлоку Холмсу кое-что уже известно.

– Почему же в таком случае он не поделился с нами?

– Потому что я разозлилась из-за того, что он сует нос в мои личные дела. Вот он и бросил мне вызов.

– Ты сама обязана разыскать информацию об этой миссис Элизе Гилберт? Думаю, тебя должно еще больше злить, что этот господин толкает тебя на загадочный путь без всякой подсказки. Ты же не думаешь всерьез, что Элиза Гилберт – твоя мать?

– Во всяком случае, теперь я знаю, что мадам Рестелл ею не является, и это большое облегчение. Независимо от того, были ее мотивы благородными или нет, мне не улыбается быть непризнанной дочерью «самой безнравственной женщины Нью-Йорка».

– А если Элиза «самая безнравственная женщина Бруклина» или и того хуже?

– Значит, она опять-таки может оказаться лучше, чем полагают сплетники. Кстати, нам предстоит недельная качка на волнах Атлантики, Нелл, если мы надумаем отбыть прямо сейчас…

Я позеленела при одной мысли о морском круизе. Покатые холмы вокруг нас качнулись и пришли в движение – бесконечное, вызывающее дурноту движение.

– Или, – сказала Ирен, – мы можем остаться здесь ненадолго и поднять каменную «перчатку», брошенную Шерлоком Холмсом на Гринвудском кладбище. Попытаемся узнать, кем была эта леди и почему кому-то могло прийти в голову, что она каким-то образом связана со мной.

– Никогда о ней не слышала, – призналась я. Но меня вдохновляло, что наконец-то мы имеем дело со скромным забытым созданием, подобным моей покойной матери.

– Элиза Гилберт, – снова прочитала Ирен. – Хорошее имя, надежное и заслуживающее доверия.

– Согласна. Вообще-то оно звучит как-то по-английски.

– Ты так думаешь? Многие граждане США имеют английское происхождение, даже мадам Рестелл. Возможно, и моя мать была англичанкой? – Подруга с нежностью посмотрела на надгробный камень. Она уже начала придумывать биографию и характер той, что лежала под ним, – так актер сочиняет свою роль.

Я тоже благосклонно смотрела на миссис Элизу Гилберт.

Теперь мы наконец-то могли предать забвению мучительную историю мадам Рестелл и ее убийцы. Нашим вниманием завладела другая женщина, которая умерла так давно, в 1861 году, когда Ирен было… о!.. три или четыре года. Именно тогда она, сиротка, впервые появилась в театре. Весьма красноречивый факт.

«Благословенна будь, Элиза Гилберт, кем бы ты ни являлась!» – подумала я. Неведомая покойница стала своеобразным занавесом, скрывшим за собой сцену мрачной трагедии. Но я была готова к тому, что занавес поднимется опять – над нашим новым расследованием. Быть может, теперь нас ждет уютная сентиментальная семейная драма.

Ведь даже если миссис Элиза Гилберт была разведена, она никоим образом не сможет соперничать с мадам Рестелл в ужасах, связанных с матерями и младенцами. Разве нет?

Послесловие

Сотни представителей светского общества дрожали от страха, узнав, что Комсток ее настиг. Они боялись, что когда ее припрут к стенке, на суде могут всплыть их имена, и все скелеты в их шкафах будут выставлены на общее обозрение.

Нью-йоркская газета об аресте мадам Рестелл (1878)

Более десяти лет я читала и изучала дневники Пенелопы Хаксли, на основе которых опубликовала семь томов. При этом меня поразило количество вспомогательных материалов, которые, как я обнаружила, присовокуплялись к этим дневникам.

Я начинаю подозревать, что тот, кто изучал дневники мисс Хаксли до меня, добавил к ним дополнительные страницы.

Самая впечатляющая находка, которая представлена в данном томе, – три отрывка из записной книжки Шерлока Холмса. По-видимому, он регулярно делал заметки, но никогда никому их не показывал, даже доктору Уотсону. Эти фрагменты демонстрируют – как и опубликованные материалы, связанные с Холмсом, – что доктор Уотсон был гораздо лучшим летописцем приключений знаменитого детектива. Холмс мог сколько угодно придираться к «ненаучному» подходу друга, но, вне всякого сомнения, милый доктор оказался более талантливым писателем.

Как обычно, мои исследования доказывают, что персонажи и события описаны в дневниках Хаксли достаточно верно. Исключение составляют вопросы, которые намеренно скрывались, – например, убийство мадам Рестелл Вильгельминой Хейвуд Гилфойл. Жаль, что в Викторианскую эпоху столько тем было под запретом. С другой стороны, именно поэтому дневники мисс Хаксли служат нам окном, из которого открывается захватывающий вид на потайные уголки тогдашней жизни.

Смерть мистера Вашингтона Ирвинга Бишопа в самом деле была странной, что очень точно изложено в репортаже Нелл Нельсон о его выступлении в клубе «Лэмз». В середине девятнадцатого века к мадам Рестелл действительно обращались с деликатными проблемами как великосветские дамы, так и простые женщины, как и описала мисс Хаксли. Мадам Рестелл являлась самой известной из двух-трех акушерок Манхэттена, делавших подпольные аборты и открыто помещавших объявления о прерывании беременности, несмотря на преследование со стороны полиции и суда.

Несомненно, нью-йоркский эпизод проливает свет на ранние годы и загадочное происхождение Ирен Адлер.

Чем кончится история, покажут лишь неопубликованные пока что тома, основанные на дневниках мисс Хаксли, и мои усердные будущие исследования.

Фиона Уизерспун, доктор наук

5 ноября 2002 года

Благодарности

Автор выражает благодарность Дону Хоббсу и Джиму Уэббу, преданным шерлокинистам из Техаса, за помощь с Каноном: Дон консультировал меня относительно ранних изданий произведений сэра артура Конан Дойла, а благодаря Джиму расширился международный круг читателей серии романов об Ирен Адлер.

Примечания

1

Цит. в пер. Н. Вуля – Здесь и далее примеч. пер.

2

Пер. А. и П. Ганзен.

3

Финеас Т. Барнум (1810–1891) – основатель цирка «Величайшее зрелище на земле» и дешевых балаганов.

4

Песня Стивена Фостера, получившая в ХIХ веке широкую известность в США.

5

Икабод Крейн – персонаж новеллы Вашингтона Ирвинга «Легенда о Сонной Лощине».

6

В Англии в первое воскресенье мая отмечается народный праздник, во время которого танцуют вокруг Майского дерева (столб, украшенный цветами и разноцветными флажками).

7

Пер. М. и Н. Чуковских.

8

А. Конан Дойл. Скандал в Богемии (цит. в пер. Н. Войтинской).

9

Шляпу (фр.).

10

Пожалуйста (фр.).

11

Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель, автор воспоминаний «Жизнь Сэмюэла Джонсона» об английском литературном критике.

12

«К Элизе» (нем.), одна из самых известных пьес Людвига ван Бетховена.

13

Джузеппе Гварнери (1698–1744) ставил на свои скрипки монограмму «HIS» (Jesus Hominem Salvator – Иисус спаситель человечества), благодаря чему заслужил прозвище дель Джезу – от Иисуса.

14

А. Конан Дойл. Скандал в Богемии.

15

Песни (нем.).

16

Район Лондона, где располагаются старейшие адвокатские корпорации.

17

Начальные буквы слов «Victoria Regina» («королева Виктория»).

18

Речь идет о пьесе О. Уайльда «Как важно быть серьезным» (ок. 1895).

19

Гренки по-валлийски с расплавленным сыром, иногда с добавлением масла или молока.

20

Морская болезнь (фр.).

21

Игра, во время которой участники под музыку ходят вокруг стульев, которых на один меньше, чем играющих; когда музыка прекращается, участники должны как можно быстрее занять стул.

22

Буффало Билл (наст. имя Уильям Ф. Коди, 1846–1917) – полковник, один из первых поселенцев фронтира, который в дальнейшем занялся шоу-бизнесом, выступая со знаменитым шоу «Дикий Запад».

23

Остров в Нью-Йоркской гавани, служивший сортировочным центром для иммигрантов.

24

Государственный флаг Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии.

25

Часть города, примыкающая к центру, но не входящая в него.

26

Генри Мортон Стэнли (1841–1904) – журналист, путешественник. В 1871–1872 как корреспондент газеты «Нью-Йорк геральд» участвовал в поисках Дэвида Ливингстона (1813–1873), английского исследователя Африки.

27

Ячменная или пшеничная лепешка.

28

К. Н. Дуглас. Черная часовня (пер. Т. Хованской).

29

«Пинк» имеет в английском языке значение «розовый» (pink).

30

Проститутки (фр.).

31

Эмма Хардинг-Бриттен (1823–1899) – американская спиритуалистка британского происхождения, автор канонических семи принципов спиртуализма; была высоко ценима А. Конан Дойлом.

32

Пер. Н. Емельянниковой.

33

Популярная песня на стихи Роберта Бёрнса.

34

«Город умников» – шутливое название Нью-Йорка.

35

Популярная песня времен «Золотой лихорадки» о девушке, дочери золотоискателя.

36

Сольный матросский танец.

37

Пер. М. Бессараб.

38

Штаб-квартира независимой организации Демократической партии в Нью-Йорке.

39

Альфонс Бертийон (1853–1914) – французский юрист, автор системы приемов судебной идентификации.

40

Порода комнатных собак, которая была популяризирована королем Карлом Вторым.

41

Улица в центральной части Лондона, на которой находятся важнейшие министерства и другие правительственные учреждения.

42

Энни Оукли (1860–1926) – женщина-ковбой, отличавшаяся меткостью стрельбы, звезда в шоу «Дикий Запад» Буффало Билла.

43

Строка из «Духовных стихотворений» Джона Донна (1572–1631), английского поэта и священника (пер. Г. Кружкова).

44

Мой Бог на Небесах! (нем.)

45

Улица в Нью-Йорке, в нижней части Манхэттена, которая является центром района трущоб, ночлежек и питейных заведений; нью-йоркское дно.

46

Имена 400 самых состоятельных людей США, которые публиковались в нью-йоркском «Социальном регистре».

47

Дом свиданий (фр.).

48

Лилли Лэнгтри (1853–1929) – знаменитая английская актриса, прозванная Джерсийской Лилией.

49

Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

50

«Шесть жен Генриха VIII» (фр.).

51

Прозвище добровольческого кавалерийского полка под командованием Теодора Рузвельта.

52

Имеется в виду картина Джеймса Уистлера (1834–1903) «Аранжировка в сером и черном. Мать художника».

53

Название вымышленной страны великанов в «Путешествиях Гулливера» Джонатана Свифта.

54

Каролина Вебстер Астор, королева нью-йоркского высшего света, приглашала на свои ежегодные балы ровно 400 гостей.

55

Персонаж сказки братьев Гримм.

56

Полусвет (фр.).

57

Универмаг в Нью-Йорке, который считается крупнейшим в мире.

58

Уильям «Босс» Твид (1823–1878) – сенатор Нью-Йорка, известный своей беспринципностью.

59

Деревня под Лондоном, до конца XVII века служившая официальным местом казней.

60

Безутешна (фр.).

61

Элиза Рашель Феликс (1821–1858) – французская актриса.

62

Неловкая, неуклюжая (фр.).

63

У. Шекспир. Буря (пер. М. Донского).

64

Герцогиня (фр.).

65

Цит. в пер. Т. Лещенко-Сухомлиной.

66

Мадам Рестелл (1812–1878, наст. имя Энн Ломан) – известная распространительница контрацептивов и специалист по нелегальным абортам.

67

Роковая женщина (фр.).

68

Магазин одежды и текстиля, открытый в Лондоне Артуром Либерти в 1875 году.

69

Джон Филип Суза (1854–1932) – американский композитор и дирижер, «король маршей».

70

Кличка огромного слона в цирке Барнума и Бейли в конце XIX – начале XX веков.

71

Аделина Патти (1843–1919) – итальянская оперная дива, колоратурное сопрано.

72

Пер. М. Литвиновой.

Content

Кэрол Нельсон Дуглас
Роковая женщина

Действующие лица

Вступление Духи усопших

Глава первая Дуэт

Глава вторая Заокеанские новости

Глава третья Заграничная миссия

Глава четвертая Визиты

Глава пятая Первое трансатлантическое путешествие

Глава шестая Родина

Глава седьмая Неожиданный визит

Глава восьмая Матери и дочери

Глава девятая Место преступления

Глава десятая Ненужный багаж

Глава одиннадцатая О старых добрых временах

Глава двенадцатая Уродцы и мошенники

Глава тринадцатая Колечки дыма

Глава четырнадцатая Занавес!

Глава пятнадцатая Дымящиеся руины

Глава шестнадцатая Несожженные мосты

Глава семнадцатая Происхождение видов

Глава восемнадцатая Детектив в Нью-Йорке

Глава девятнадцатая Величие смерти

Глава двадцатая Шоу должно продолжаться

Глава двадцать первая Несчастье

Глава двадцать вторая Пепел, пепел

Глава двадцать третья Расследование поневоле

Глава двадцать четвертая План действий

Глава двадцать пятая Разные роли

Глава двадцать шестая Мой дом – моя крепость

Глава двадцать седьмая Маленькая удача

Глава двадцать восьмая Феи-крестные

Глава двадцать девятая Женщина в черном

Глава тридцатая Предательство в Нью-Джерси

Глава тридцать первая В поисках доказательств

Глава тридцать вторая Незаслуженный десерт

Глава тридцать третья Десертный дезертир

Глава тридцать четвертая Бесчеловечная природа

Глава тридцать пятая Зловещая фамилия

Глава тридцать шестая Французская связь

Глава тридцать седьмая На Кони-Айленде

Глава тридцать восьмая Заблудшие

Глава тридцать девятая Французское средство

Глава сороковая Нежеланная мать

Глава сорок первая Самая безнравственная женщина Нью-Йорка

Глава сорок вторая Эксперимент с гипнозом

Глава сорок третья Две смерти

Глава сорок четвертая Венерин волос

Глава сорок пятая Превосходная идея

Глава сорок шестая Поминальный завтрак

Глава сорок седьмая Женщины в черном

Послесловие

Благодарности

Примечания