Кэрол Нельсон Дуглас

Танец паука

Посвящается мужчинам и женщинам в разных уголках мира, тем, кто не боится себя и настолько доверяет своей душе, что осмеливается рассчитывать на силу собственной индивидуальности перед лицом текущей мировой моды.

Посвящение в книге Лолы Монтес «Искусство красоты»

Я бы многое отдал, чтобы понять, в результате каких неминуемых перипетий появляются женщины, подобные Ирен Адлер. Покажите мне, откуда они берутся, и тогда я начну проявлять больший интерес к женщинам в принципе!

Шерлок Холмс (Кэрол Нельсон Дуглас. Доброй ночи, мистер Холмс!)[1]

Carole Nelson Douglas

Spider Dance

Перевела с английского Н. Н. Власова

© 2004 by Carole Nelson Douglas

Издательство выражает благодарность литературному агентству Nova Litera SIA за содействие в приобретении прав

Действующие лица

Ирен Адлер Нортон. Примадонна родом из Америки, единственная женщина, умудрившаяся обвести вокруг пальца самого Шерлока Холмса в рассказе Артура Конан Дойла «Скандал в Богемии». Главное действующее лицо серии книг, начинающейся романом «Доброй ночи, мистер Холмс!».

Шерлок Холмс. Всемирно известный лондонский сыщик-консультант, прославившийся своими способностями в области дедукции.

Джон Х. Уотсон. Доктор медицинских наук; бывший сосед и настоящий компаньон Шерлока Холмса в расследовании преступлений.

Годфри Нортон. Британский адвокат, ставший мужем Ирен незадолго до того, как они бежали в Париж, спасаясь от Холмса и короля Богемии.

Пенелопа (Нелл) Хаксли. Осиротевшая дочь английского приходского священника, спасенная Ирен от нищеты в Лондоне в 1881 году. В прошлом – гувернантка и машинистка; делила квартиру с Ирен и работала у Годфри, до того как пара поженилась. Сейчас проживает вместе с ними близ Парижа.

Квентин Стенхоуп. Дядя воспитанниц Нелл в пору ее службы гувернанткой; в настоящее время британский агент в Восточной Европе и на Среднем Востоке.

Нелли Блай по прозвищу Пинк. Журналистский псевдоним и прозвище Элизабет Джейн Кокрейн, преследующей Джека-потрошителя в других романах серии; молодая американка, которая умеет отыскивать сенсации и своего не упустит.

Барон Альфонс де Ротшильд. Глава наиболее влиятельной французской ветви семейства финансовых магнатов и сети агентурной разведки в Европе, часто привлекающий к своей деятельности Ирен, Годфри и Нелл в различных качествах.

Портрет авантюристки

[Она] появилась… однажды, в зените своей дурной славы, по пути в Калифорнию. Привлекательная дерзкая женщина с прекрасными и опасными глазами и решительными манерами, нарочито щеголяющая в мужском костюме: воротник рубашки выправлен поверх сюртука с бархатными отворотами, богато украшенная манишка, черная шляпа, брюки и начищенные до блеска ботинки со шпорами. В руках она держала красивый стек, которым с успехом пользовалась не только во время верховой езды, но и на улицах Крусеса или в городах Европы: как-то раз нахальный американец, плохо о ней подумавший, возможно небезосновательно, и зацепивший в шутку фалды ее длинного сюртука, в качестве урока получил стеком по лицу, и рубец от удара, должно быть, долго не заживал. Я не захотела смотреть на стычку, которая за сим последовала, и была рада, когда на другое утро эта скверная женщина уехала.

Из мемуаров миссис Сикоул, английской дамы (1851)

Никогда не бывала в Крусесе и ехала через Никарагуа.

Сама печально известная авантюристка

Вступление

Мемуары опасной женщины. В заточении (1847)

Осознайте ту бездну, что разверзлась под вашими ногами, ту бездну, что поглотит вас вместе с монархией, если вы и дальше будете упорно продвигаться в выбранном вами направлении.

Испанский барон де Лос Валлес

Меня втащили в комнату с балкона. Я визжала, пиналась и размахивала пистолетом. Мне лепетали, что толпа на улице опасна, но я любому могу дать отпор, каждому из них по очереди, десяткам, сотням и тысячам. Я всегда представляла для себя куда большую опасность, чем кто-то другой для меня.

Как я говорила, женщина не опасна лишь в двух случаях: пока она слишком мала, чтобы родить ребенка, и когда она слишком стара для этого.

Моя жизнь всегда была сопряжена с невыносимой опасностью, я все еще живу в этой атмосфере опасности и в полной мере возвращаю ту вражду, что обрушивается на меня.

Разумеется, опасность опасности рознь. Не всегда речь идет о кровожадной толпе. Это могут быть вырвавшиеся на свободу лошади или беглые преступники, злые языки или языки, которые вообще не обсуждают женщин. Вообще-то я бы предпочла быть жертвой клеветы, чем безразличия.

Опасностью могут стать нежеланные дети или, в равной степени, желанные дети. Одинаково опасны вероломные любовники и верные мужья.

Считается, что женщина не принадлежит себе. Я потратила жизнь, оспаривая это допущение. Я прославилась, а как только женщина осмеливается это сделать, на нее тут же вешают ярлык бесславной, имеющей дурную репутацию. Я отчаянно боролась, чтобы что-то иметь, но в итоге перестала хоть чего-то желать. Теряла, приобретала и снова теряла.

Единственное, чего я не сделала, – я не сдалась. Я не щадила, но и не просила пощады.

Возможно, поэтому я стала скиталицей, которую часто преследовали и поноси́ли. И все же я ни о чем не жалею, даже сейчас, когда умираю в одиночестве и без гроша в кармане, пусть и объездив полмира.

Я могла бы быть королевой или невероятно богатой женщиной. Я презирала условности и традиционную религию. Моим идеалом была власть простого народа, и за верность этому идеалу меня преследовало преступное сообщество, желавшее сохранить власть в руках нескольких спрятавшихся от народа стариков. Фарисеи в храме! Притворяются благородными, а сами жаждут наживы, растрачивая чужие жизни, деньги и веру.

Теперь я просительница у подножия Креста Господня, раскаявшаяся грешница. Я сожалею о многом содеянном; возможно, искреннее раскаяние распахнет передо мной райские врата. Я устала не по возрасту и дожила до того дня, когда вижу в зеркале, как моя легендарная красота увядает, становясь призрачной, а руки, некогда умевшие обращаться с хлыстом и пистолетом, слабеют без дела. Мой отчаянный нрав постепенно превращается в дым, какой раньше окутывал меня почти постоянно.

Но о некоторых поступках я не пожалею никогда, ибо они были честными и правильными, хоть их никогда такими не назовут. Поэтому я сижу в этой пустой комнате и пишу, как часто делала и прежде, но теперь мои слова рождаются медленно и осторожно, а раньше вылетали из-под пера с той же скоростью и силой, с какой пламя вырывается из пасти дракона.

В юности я была необузданной, как ветер, и осколки той юной меня лежат разбросанными по трем континентам. Но гонка будет продолжаться до самого конца. На этой новой земле Америки я напишу окончание яркой и неверно истолкованной истории, которую мир ассоциирует с моим именем.

Хотя, разумеется, имя это вымышленное.

Глава первая

Неприятные люди

Я видел ее лишь одно мгновение, но и этого было довольно: очень миловидная женщина с таким лицом, в которое мужчины влюбляются до смерти.

Шерлок Холмс об Ирен Адлер (Артур Конан Дойл. Скандал в Богемии)[2]

Нью-Йорк, август 1889 года

Вероятно, я слишком много на себя взяла. Я, Пенелопа Хаксли, всегда считала себя единственной, кто фиксирует на бумаге события из жизни моей подруги Ирен, урожденной Адлер, а ныне Нортон. Ирен выступала несколько лет под девичьей фамилией на оперной сцене, а теперь, в частной жизни, использует обе фамилии. Приличия никогда не казались достойным аргументом этой примадонне американского происхождения, с которой я провела почти десять лет – неужели правда? – своей жизни.

Итак, я была поражена до глубины души, когда Ирен вошла в гостиную в номере нью-йоркского отеля, где мы остановились, держа в руках пачку писчей бумаги, как держат недавно рожденного и горячо любимого ребенка. Ее узнаваемые буквы, написанные странными зелеными чернилами, галопом мчались по видимой мне верхней странице, словно закусившая удила лошадь.

– Это и есть «кое-что», которое ты планировала отправить по почте? – спросила я, откладывая в сторону свою вышивку – маленький шнур для колокольчика. В отеле подобным вещицам нет применения, но я надеялась, что мы не застряли тут навеки, хотя было очень на то похоже.

Она взглянула на свое объемистое «детище» так, словно бы видела его толком впервые.

– Думаю, это скорее посылка, чем письмо, а мне столько надо поведать, но даже с учетом всех телеграмм мужу с рассказами о наших приключениях в Америке я едва коснулась главного. – Она разгладила неприглядные листы на коленях. – Годфри, наверное, уже ополоумел, пока он чахнет в этой скучной пасторальной деревеньке в Баварии. Уверена, он будет счастлив получить более подробный отчет о последних расследованиях в Америке.

– Годфри будет счастлив прочесть даже лондонский городской устав из твоих рук, но ты вряд ли рассказала ему обо всех этих неприятных людях, которые повстречались нам в Нью-Йорке.

– Неприятных людях? Уверена, Нелл, ты могла бы припомнить много таких, но как я познакомлю Годфри с результатом наших изысканий, если не упомяну Саламандру, Чудо-профессора или Леди Хрюшку?

– Хотя всех их можно отнести к категории «неприятных людей», и я признательна, что ты это понимаешь, но я имела в виду не их.

– Ох. – Ирен села на небольшой гобеленовый стул, утонув в своей пышной юбке из белого шелка с голубыми лентами, словно в удобном и приятном облаке. – Я так понимаю, что ты имела в виду «неприятного человека». В единственном лице.

– Да уж, Шерлок Холмс – единственный и столь же неповторимый, сколь и неприятный.

– В таком случае ты испытаешь облегчение, узнав, что его имени в письме Годфри я не упоминала.

– Ни одного раза на всех этих страницах, испещренных восклицательными знаками? Не стоит отрицать, Ирен, не утруждай себя. Ты пишешь так, будто исполняешь оперу. Каждый абзац – это ария, каждое предложение – драматическое откровение, а каждое слово – высокая нота.

– Должна ли я понять это так, что ты находишь мои сочинения убедительными?

– Более чем. Но при этом ты с нетипичной для тебя сдержанностью вымарала имя Шерлока Холмса из состава исполнителей. Это меня беспокоит даже больше, чем если бы ты его включила.

– Отчего же?

Ирен умела изображать святую невинность не хуже, чем играла роковую женщину. Мне пришло в голову, что она угодила бы отсутствующему супругу, если бы снялась в том виде, в каком сейчас предстала предо мной, и отправила бы ему фотографию.

Мне не доводилось видеть женщину, которая выглядела бы столь ошеломляюще прекрасно утром. Ее кожа была персиковой даже без намека на пудру, в каштановых волосах играли золотые и красные отблески, словно в янтаре, а лицо было безмятежным, как у Мадонны. К сожалению, не много мадонн найдешь на подмостках оперных театров.

Не нужно и говорить, что мы с Ирен, как и большинство компаньонок, долго живущих бок о бок, отличались по характеру, как день и ночь. Мы и внешне являли полную противоположность, хотя Ирен в обычные для нее моменты доброго расположения духа настаивала, что я хорошенькая.

Теперь она очаровательно хмурилась и листала свой опус.

– Думаю, я могла вскользь упомянуть Шерлока Холмса на одной из этих страниц, если тебя это порадует, Нелл.

– Меня? Ко мне это не имеет никакого отношения. Да и зачем беспокоить Годфри, когда он так далеко от тебя и не может ничего предпринять.

– А что он предпринял бы, будь он здесь?

– Везде сопровождал бы тебя, не оставляя возможности контактировать с этим гнусным типом!

Ирен улыбнулась:

– Мы практически не пересекаемся с мистером Холмсом во время наших расследований в Нью-Йорке.

– Нет, но он появился, когда ты раскрыла чудовищное преступление, чтобы намекнуть, будто знает, кем была твоя матушка… тогда, на кладбище – нашел же место! – а потом ушел, даже не простившись.

– Возможно, он предполагает снова с нами увидеться, – прошептала она, глядя на многостраничный роман, лежавший у нее на коленях. Достаточно громко, чтобы я услышала.

– И его надежды оправдаются?

Ирен посмотрела на меня снизу вверх через темные ресницы с таким же раскаянием, как юная мисс Аллегра Тёрнпенни, а я внезапно снова ощутила себя в роли строгой гувернантки.

– Надеюсь, нет, – наконец сказала Ирен с таким жаром, что я несказанно обрадовалась. Я позволила себе вздох облегчения, но Ирен продолжила: – Когда я слежу за кем-то, особенно за мистером Шерлоком Холмсом, то надеюсь, что меня не заметят.

Мне стоило бы догадаться, что Ирен решит поднять перчатку, брошенную к нашим ногам этим неприятным господином два дня назад на Гринвудском кладбище в Бостоне.

Описание запутанных обстоятельств, при которых Шерлока Холмса выманили из Лондона, а нас с Ирен из прелестного маленького городишки Нёйи-сюр-Сен близ Парижа, чтобы мы встретились у могильных плит неподалеку от Манхэттена, потребует отдельной книги.

Роль катализатора сыграла американская журналистка Нелли Блай, которая заинтересовала Ирен, упомянув, что знает, кто ее настоящая мать, и что жизни этой женщины угрожают. Ирен, брошенная вскоре после рождения, всегда решительно отрицала сентиментальную потребность отыскать преступную мать, но, если к мелодраме добавляется возможное убийство, она готова отправиться куда угодно.

Мы узнали больше, чем мне хотелось бы, о детских годах Ирен, и получили ужасающую кандидатуру на роль ее родной матери.

Итак, наше расследование завершилось визитом на могилу «самой безнравственной женщины Нью-Йорка», как назвали покойную десятью годами раньше, в 1877 году, после ее шокирующей кончины. Эта дама, известная под псевдонимом мадам Рестелл (она англичанка, можете себе представить?), несколько десятилетий занималась решением «женских проблем», вплоть до предупреждения нежелательной беременности. Кто-то испытывал к ней отвращение, но для других встреча с ней была благом. В те дни подобная деятельность не считалась противозаконной, а потому мадам Рестелл разбогатела и даже построила огромный дом на Пятой авеню, куда ее клиентки приходили через черный ход под покровом ночи. То, что некоторые из них жили по соседству в роскошных особняках, стало охранной грамотой для предприятия мадам Рестелл на десятилетия. Она предлагала те же услуги и бедным женщинам за куда меньшие деньги. Клиентки считали ее спасительницей, противники – порождением дьявола. Когда один из поборников нравственности по имени Комсток выдвинул обвинение, она якобы перерезала себе горло ножом для разделки туш накануне оглашения приговора, добавив грех самоубийства к длинному списку деяний, за которые придется отвечать на Страшном суде.

Остался неразрешенным вопрос, была ли эта заблудшая душа той самой Женщины в черном, которая навещала Ирен в раннем детстве, отдав ее на воспитание в самую эксцентричную театральную труппу, какую мне только доводилось видеть на сцене и в жизни.

Именно об этом мы размышляли, глядя на памятник на могиле женщины, которая могла оказаться матерью Ирен. Я же искренне надеялась, что это не так.

А потом появился не кто иной, как Шерлок Холмс собственной персоной, в цилиндре и костюме, подобающем для посещения кладбищ. Он отвел нас к холму в огромном и живописном парке, показав небольшое надгробие с непримечательным именем «Элиза Гилберт». «Миссис Элиза Гилберт», отметила я про себя с величайшим облегчением.

После чего он удалился, намекнув, что эта незнакомка скорее приходится матерью Ирен, чем «самая большая грешница Нью-Йорка». Я сдуру обрадовалась. Раньше времени.

– Как он узнал? – спросила я, снимая шляпку, когда мы вернулись в отель «Астор» на Бродвее.

– Видимо, он знает больше, чем известно мне. Вернее, нам. Я ни на минуту не поверю, что Шерлок Холмс примчался в Нью-Йорк по зову Нелли Блай. У него здесь какое-то свое дело. Тот факт, что я приехала сюда, уцепившись за тоненькую ниточку, ведущую к бросившей меня матери, которой, возможно, грозит смерть, как утверждала наша безрассудная подруга-журналистка, Холмс счел бы лишь минутным помешательством. Тем не менее он настаивает, что следит за моими передвижениями.

– Возможно, потому, что ты ведешь расследование.

– Но как он узнал или заподозрил, кем была Женщина в черном? Он должен был найти ключи к разгадке тут, поскольку никто не проявлял к этой даме особого интереса, пока Нелли Блай своей телеграммой не заставила нас пересечь Атлантику.

– А нам еще придется проделать обратный путь, чтобы вернуться домой в Париж. Не думаю, что мой желудок выдержит такое во второй раз!

– Бедняжка. – Ирен похлопала меня по руке. – Путешествие сюда твой желудок выдержал молодцом!

– Неделя ужаса и страданий. Лучше я останусь на этой дикой земле, чем снова поплыву через океан.

– Ты не умеешь летать, Нелл. А ходить по воде – прерогатива Господа, на которую ты вряд ли хочешь посягнуть. Но не бойся. Мы останемся тут до тех пор, пока не разрешим загадку Элизы Гилберт, а к тому моменту ты, возможно, забудешь неудобства, сопряженные с поездкой.

– Если сегодня ты предложишь мне выбор между дьяволом и морской пучиной, Ирен, то я затруднюсь сказать, что хуже.

– Тогда не думай ни о том ни о другом. – Она опустила глаза, принялась изучать исписанные страницы и тут же исправила несколько точек на вопросительные знаки.

Бедный Годфри! Ничего не знающий о намерениях жены адвокат усердно трудится, разбираясь с правовыми интересами банка Ротшильдов в Баварии, вдали от супруги, даже не подозревая, что она помешалась на том, чтобы превзойти самого Шерлока Холмса.

Ирен совершенно слепа! Она не знает, что этот рассудительный и здравомыслящий человек пал жертвой ее ума и красоты, пристрастившись к ним, как к кокаину или чему похуже – кто знает, какие еще грехи за ним водятся?

Вот ведь незадача! Придется следить, чтобы подруга не танцевала слишком близко к пламени, когда попробует поменяться ролями с Шерлоком Холмсом.

Возможно, именно на такое ее безрассудство надеется этот неприятный господин.

Глава вторая

Сплетники

Читатели, которые восхищаются бесстрашной и энергичной журналисткой Нелли Блай из газеты «Нью-Йорк уорлд», задаются вопросом, каково же настоящее имя этой предприимчивой юной леди. Нелли Блай, как я полагаю, в частной жизни зовется мисс Пинк, Элизабет Джейн Кокрейн.

«Городские сплетни» (1888)

Из дневника Нелли Блай

Хотя все они до единого будут отрицать это до последнего вздоха, но нет хуже кумушек-сплетниц, чем мужчины-репортеры.

Итак, когда я вошла в редакцию «Нью-Йорк уорлд» в тот летний день, меня встретили их хитрые бегающие глазки и еще более хитрые смешки.

Тут же несколько мужчин перестали отхаркивать табачную слюну в выставленные рядком плевательницы и принялись насвистывать мотив «Нелли Блай»[3].

Ох, как же меня подташнивает от песни, название которой я заимствовала для псевдонима! Но она застряла в памяти у публики, а это благо, какое не купишь за деньги.

Я проигнорировала царившее в редакции оживление и прошествовала к столу, который мне выделили. Бо́льшую часть времени я провожу вне стен офиса, а когда отправляюсь на очередное журналистское расследование под чужой личиной, то меня не бывает целыми днями, а то и неделями.

– Не рассиживайся тут, Нелли, – посоветовал мне Уолтерс, ведущий спортивной колонки, от лица всех присутствующих. – Тебя скоро вызовут в кабинет Пулитцера.

Предполагалось, что эти слова вселят в меня ужас. Признаюсь, бравое малиновое перо на моей шляпке и впрямь дрогнуло. Наш новый владелец был чрезвычайно требовательным редактором. Но честолюбие – мой близкий друг, и меня переполняла решимость потеснить Бесси Брамбл, Нелл Нельсон и прочих конкуренток с первых полос газет в этом кишащем людьми городе и на всем Восточном побережье.

Даже сейчас я работаю над самой скандальной, шокирующей и печальной историей, что стало следствием недавней встречи с Ирен Адлер Нортон, моей землячкой, покинувшей родину. Пытаясь разгадать тайну ее американского прошлого, я в итоге обнаружила череду загадочных убийств членов забытой труппы варьете. Вряд ли это тянет на материал для первой полосы. Ах, если бы только я могла обнародовать скандальные открытия Ирен касательно личности Джека-потрошителя… но в этом плане у меня связаны руки, мне заткнули рот некоторые европейские коронованные особы, ни больше ни меньше.

Ладно, очередная сенсация всегда может подстерегать за углом. Мое нынешнее расследование потрясет нью-йоркское общество до самых его корней.

Итак, я сидела за своим столом и делала записи на линованной бумаге, дожидаясь обещанного вызова от мистера Пулитцера, если таковой вообще поступит.

Я посматривала на своих коллег из-под очаровательной, как мне казалось, шляпки из темно-синего бархата с плюмажем: огромное страусовое перо малинового цвета в окружении более мелких серых голубиных перьев.

Большинство тех шутников, что надоедают мне, вдвое старше меня, а мне, к слову сказать, всего двадцать четыре.

– Я с радостью побеседую с мистером Пулитцером, – объявила я, ни к кому конкретно не обращаясь. – У меня как раз очень интересная история в разработке.

Они хмурили свои неряшливые брови под лысеющими лбами, и многие сидели без дела, заложив пальцы за отвороты мешковатых жилетов с пятнами от былых обедов. Коллеги-мужчины терпели мое присутствие как нечто из ряда вон выходящее, иногда доброжелательно, но порой реагировали довольно резко. Но я переносила и то и другое. Элизабет Джейн Кокрейн научилась стоять за себя в стычках с жестоким отчимом-пьяницей еще в раннем детстве. В итоге умение поднять голос в свою защиту и помогло мне стать отчаянной журналисткой.

Скрипнула дверь, и из кабинета редактора донеслись приглушенные мужские голоса.

Бродхерст, театральный критик, который появлялся в редакции не чаще меня, сжалился и сообщил:

– Это не Пулитцер хочет с тобой поговорить, Нелли, а какой-то английский франт.

Что ж! Разумеется, в мужской редакции «Нью-Йорк уорлд» нет ни одного зеркала, но я потрогала шляпку, чтобы убедиться, что она должным образом закреплена с помощью длинной шпильки, украшенной бабочкой из стекляруса.

Я считаю, что женщина должна быть привлекательно одета в любой момент своей жизни.

И… Квентин Стенхоуп кажется мне человеком, который способен оценить дамскую привлекательность (хотя бедная серая мышка Нелл пребывает в счастливом неведении касательно подобных материй), хоть и принадлежит к самой презираемой мной нации – он англичанин. Причина, без сомнения, в том, что мистер Стенхоуп – ренегат среди англичан и успел пожить в самых диковинных уголках мира. Боже! Наша молчунья мисс Нелл Хаксли будет раздосадована, узнав, что Квентин навестил меня в редакции «Нью-Йорк уорлд».

Я услышала, как собеседники простились, а потом твердые шаги двинулись в мою сторону по деревянному полу, застеленному газетами, – это уступка моим юбкам, чтобы они не подметали следы от плевков, угодивших мимо плевательницы. Журналисты мало чем отличаются от чумазых газетчиков, харкающих на улицах: они радуются возможности слишком вызывающе одеться и ругаться, как не подобает христианину.

Я повернулась, поскольку предпочитаю первой взглянуть в лицо, чем подпускать кого-то со спины.

Боже милостивый! Посетитель оказался вовсе не щеголеватым Квентином Стенхоупом. Это был англичанин совсем иного сорта, из тех, кто не стоит новой шляпки и вряд ли может снискать мою благосклонность.

– Добрый день… э-э-э… мисс Блай. – Шерлок Холмс возвышался надо мной, словно персонаж Диккенса, наклонив по привычке голову набок, как он делает, когда его что-то интересует.

– Да, зовите меня так, – ответила я, поскольку лишь немногие знают, что мое настоящее имя Элизабет Кокрейн, а уж про детское прозвище Пинк и вовсе почти никто не помнит.

– Мистер Пулитцер решил, что вы, вероятно, сможете мне помочь.

Так это заговор!

– Возьмите стул. Большинство журналистов приходят и уходят, так что любой свободный стол или стул – законная добыча. Тут вам не официальный прием.

Он тут же завладел золоченым дубовым креслом, без мягкой обивки, но одним из самых внушительных и тяжелых во всей редакции.

Холмс уселся. На нем были визитка, брюки в тонкую полоску и все как полагается. Цилиндр и трость он положил на застеленный газетной бумагой стол.

Я улыбнулась при мысли, что мои соотечественники приняли Шерлока Холмса за городского франта. Они не бывали в Лондоне и не видели тамошних жителей, которые бегают по улицам расфуфыренные, как владельцы бюро ритуальных услуг на похоронах какого-нибудь барона-разбойника[4].

– Полагаю, – сказала я, – это место грубовато для вашего утонченного вкуса.

– Ничуть, мисс Блай. – Сыщик повернулся и осмотрел комнату так же бдительно, как ястреб, сидящий на телефонных проводах. – Здесь очаровательно. А туман напоминает мне о родном городе.

Я вздохнула, когда он упомянул об облаках табачного дыма, висевших в воздухе. Редакция была в конечном счете чем-то наподобие мужского клуба. По сути, мне здесь рады даже меньше, чем незнакомому англичанину типа Шерлока Холмса. Но он-то этого не знал.

– И как, по мнению мистера Пулитцера, я могла бы помочь вам?

– Рассказать мне о ситуации в городе. Особенно меня интересуют местные аристократы, но в этой области я новичок.

– А почему этот вопрос заслужил ваше внимание?

– Назовем это чудачеством. – Глаза его были прикрыты, а выражение лица самое что ни на есть любезное. – Я доверяю фамилии и титулу.

– У нас тут нет титулов, за исключением тех, что придумывают карикатуристы, но они всегда грубые.

– Именно. Нет необходимости ходить кругом да около нужной мне информации, лучше прямо спросить у такого эксперта, как вы.

Если бы я не знала точно, то решила бы, что мы пытаемся уколоть друг дружку. Ну или флиртуем.

– Я не эксперт. Мои истории – о девушке на улицах города, о том, как ее обижают все без исключения. Мне так же далеко до четырехсот богатейших семейств Америки, как вам до королевы.

– Боюсь, вы недооцениваете нас обоих.

Прежде чем я успела расшифровать его намек касательно королевы – он с ней действительно встречался? выполнял ее поручения? вполне возможно! – Шерлок Холмс снова заговорил:

– Факт в том, что богатые американцы не боятся публичности. Должен признаться, что, как частный детектив, я аплодирую такой живительной откровенности. Многие детали их быта общеизвестны, тогда как жизнь лондонской знати публично не обсуждается. Однако для человека, только что прибывшего на ваши берега, это тайна, покрытая мраком. Я хотел бы знать ровно столько, сколько знает рядовой горожанин, не более того.

– Какие конкретно семьи вас интересуют?

– Я слышал кое-какие фамилии. Бельмонт, Вандербильт, Астор.

– Все правильно. Это святая троица нью-йоркского общества, правда, некоторые чуть менее святы, чем другие.

– Именно об этом я бы и хотел узнать поподробнее.

Я откинулась на своем деревянном стуле и напрягла мозги. Что на самом деле хочет выведать Шерлок Холмс и, что важнее, зачем? Как он вышел на моего босса, мистера Джозефа Пулитцера, и как заручился его поддержкой? Мистеру Пулитцеру нравится моя бесшабашность, но это не спасает меня время от времени от заданий вроде статьи об идиотской выставке цветов. Мне всегда приходится биться за острые темы и совершать ради интересного материала безумные поступки: например, я могу позволить запереть себя в сумасшедшем доме, лишь бы мою статью напечатали на первой полосе. Проблема в том, что все обычные сюжеты уже исчерпаны. Последний мой проект затрагивает ту самую верхушку общества, о которой спрашивает мистер Холмс.

– Значит, вы не планируете в ближайшее время покинуть Нью-Йорк? – спросила я.

– Глупо торчать неделю в океане, чтобы тут же ехать обратно. Я так понимаю, что здесь, как и в любом другом месте, совершаются преступления.

– Даже среди четырехсот богатейших семейств?

– Я бы сказал, особенно среди них. Богатство, когда его выставляют напоказ, всегда становится предметом зависти со стороны соро́к. А ястребы наблюдают за сороками.

– Без сомнения, себя вы относите к категории ястребов.

– Я просто хочу знать то, что знает большинство ньюйоркцев. Так что же такого нечестивого в этих трех семействах?

– Честолюбие, мистер Холмс.

– Это качество встречается даже среди разносчиков. – Я нахмурилась, и он быстро добавил: – Уличных торговцев.

– Но среди богатых честолюбие обоюдоострое. – Я заинтересовала его. – Мужчины жаждут превзойти друг друга в бизнесе, скупая железные дороги, лишь бы утереть нос сопернику. А женщины скрещивают шпаги в свете. Супруга Уильяма Бэкхауза Астора еще некоторое время назад бесспорно могла считаться королевой нью-йоркского общества.

– Пожалуй.

– На свои балы она каждый раз приглашала ровно четыреста гостей. И одних денег, чтобы заполучить приглашение от миссис Астор, было недостаточно.

– И кто же из людей с деньгами не смог пробиться на ее бал?

– Командор Вандербильт и его многочисленные отпрыски. Это не расстроило старика, который умер несколько лет назад, ничуть. Но зато задело жену его старшего внука Алву, и это уже другая история. Она осадила Пятую авеню, поселившись в белоснежном парижском шато рядом с суровым особняком Астор, скорее напоминавшим печально известный дом мадам Рестелл на другой стороне улицы. Разумеется, миссис Астор не признавала новую соседку, супругу мистера Уильяма Киссэма Вандербильта, пока Алва не закатила такой экстравагантный бал, что даже дочери миссис Астор изнывали от желания пойти туда. Можете вообразить, что в итоге вышло.

– Миссис Астор сдалась, чтобы задобрить дочерей, а миссис Вандербильт в настоящее время стала хозяйкой Нью-Йорка.

– Вы подозрительно хорошо разбираетесь в соперничестве нью-йоркских светских львиц, мистер Холмс.

Детектив рассмеялся. Смех его напоминал лай бульдога.

– Сомневаюсь, что оно сильно отличается от соперничества корсиканских мафиози, правда, там все заканчивается резней прямо в бальном зале.

– Ну, бал Алвы прошел шесть лет назад, а мужчины из семейств Астор и Вандербильт по сию пору спорят, кто построит яхту больше и экстравагантнее.

– А дамы?

– Продолжают обогащать модисток, портних и ювелиров Нью-Йорка и Европы. Это война миллионеров.

– Понятно. – Шерлок Холмс подхватил трость и шляпу со стола.

– Это все, что вы хотели знать?

– Да. Пока что.

– А как насчет вопросов, в которых могу быть заинтересована я?

Он помедлил, прежде чем встать и направиться к выходу.

– Вы мне дали сведений на фунт, а мне вам больше, чем на пенс, и не наскрести.

Несмотря на предупреждение, что из него особо информацию не вытянешь, я не унималась:

– Вы недавно виделись с миссис Нортон?

– Я бы так не сказал. – В его голосе гения дедукции прозвучало еле заметное сомнение.

Я продолжала:

– Дело мадам Рестелл оказалось трагичным и окутанным тайнами, которым больше лет, чем мне, но в результате оно не подарило никаких открытий, пригодных для печати.

– Подобным грязным историям не место в газетах.

– Позвольте с вами не согласиться. – Сыщик не смог бы отрицать взаимосвязь того дела с нынешними событиями. – Отголоски той несчастливой истории все еще слышатся то там, то тут. Вполне возможно, что мое нынешнее расследование взбудоражит общественность.

– Насколько я понимаю, вам, журналистам, по долгу службы положено «будоражить», а я считаю удачей, если дело разрешилось без лишней огласки, в противном случае зачем приглашать частного детектива?

– Так, значит, вас пригласили расследовать какое-то дело в Нью-Йорке, не связанное с преступлениями, окружающими тайну рождения Ирен Адлер Нортон?

Шерлок Холмс поднялся и улыбнулся со столь ненавистным мне британским апломбом, надменно задирая нос, похожий на клюв:

– Увы, я не могу обсуждать свои расследования, так же как и вы не жаждете обнародовать свои «сюжеты», мисс Блай. Единственная разница в том, что результаты ваших изысканий в конце концов на потеху публике появляются в газетах.

– Не всегда, – перебила я, тоже поднимаясь с места. – Порой мне затыкают рот.

– Тогда вы поймете меня. Я ищу не открытий, а решений, а мои клиенты не хотят огласки. Доброго дня.

Я наблюдала, как он удалился стремительной, до противного уверенной походкой. Коллеги вновь принялись хором насвистывать «Нелли Блай», и их свист оглушал сильнее, чем стрекот сверчков. Я едва не задохнулась в надвигавшемся на меня облаке табачного дыма.

– Итак, к нам с визитом наведывался некий британский джентльмен? – спросил Уолтерс достаточно громко, чтобы его услышали еще несколько человек. – Собираешься сбежать с каким-то титулованным типчиком и даже не проститься, а, Нелли?

Спекуляции на тему моей личной жизни составляли немалую толику бесед в мужской компании редакции, и я знала об этом. Я молода, вполне хороша собой и даже отчасти знаменита. Предполагалось, что я выскочу за первого же перспективного жениха, который мне подвернется. Но я как раз не собиралась этого делать.

– Я никогда не покину моих прекрасных рыцарей редакционного стола.

Они загоготали, услышав мой кроткий ответ. Коллеги понимали, что я вовсе не скромница, как понимали и то, что таких неотесанных, самоуверенных любителей виски и сигар вряд ли стала бы терпеть дама тонкой душевной организации. Однако я тонкой душевной организацией не обладала, к тому же не горела желанием проститься с независимостью, которая мне досталась с таким трудом, ради какого-то мужчины. Это поражало коллег куда сильнее, чем любая из моих диких выходок, даже когда я собралась проехаться на слоне Джимбо в цирке покойного господина Барнума[5].

– Мы никогда тебя не поймем, – напыщенно произнес старик Бродхерст, прижав руку к сердцу.

Но мне их понимание и ни к чему.

Глава третья

Полный карман смерти

Нью-Йорк страдает от того, что под шоколадной глазурью скрывается самая отвратительная начинка.

Эдит Уортон в 1882 году, когда был возведен белоснежный замок Вандербильтов

Мой дом положил конец фасадам из коричневого песчаника.

Алва Вандербильт, неопубликованные мемуары (1917)

Из заметок Шерлока Холмса

Я ожидал срочного вызова от главного коммерсанта с Пятой авеню. Это чем-то напоминало игру в вычурные шахматы эпохи Ренессанса: вроде поединок ведется в шутливой форме, но я ощущал за происходящим скрытый ужас.

Любой человек или любая сила, что играют с миллионерами и бесценным старинным артефактом, способны на куда более масштабные игры на куда более уместных досках, чем наши жизни и время.

Однако вызов пришел скорее, чем я ожидал, и исходил от другого лица.

– Мистер Холмс! Мистер Холмс!

Я услышал голос, стоило его обладателю выйти из лифта, и все это под аккомпанемент тяжелого громкого топота по толстому ковру в коридоре отеля. Пускай это и Нью-Йорк, а не Мейфэр[6], но даже здесь нестись бешеным галопом по отелю – неслыханное дело. Более того, мой гость весил по крайней мере двести восемьдесят фунтов[7] и прихрамывал на одну ногу, скорее всего от рождения, так что бежал он на пределе своих возможностей.

Я приветствовал посетителя у открытой двери номера.

Запыхавшись, он обхватил дверной косяк. Одна нога его была намного короче другой, так что носок ботинка едва касался ковровой дорожки. Увидев меня, он не смог вымолвить ни слова и просто стоял, тяжело дыша.

– Я бы пригласил вас войти, любезный, но, насколько я понимаю, у нас нет времени. Экипаж ждет?

Посетитель кивнул в ответ. Он казался неуклюжим, а его кроткое круглое лицо и педантично подстриженные усики выдавали в нем человека, ведущего малоподвижный образ жизни, но любящего порядок во всем.

– Я только возьму шляпу и трость…

– Поторопитесь, сэр, прошу вас…

Я как можно скорее сбегал в номер, а потом взял гостя под руку, опираясь при этом на трость, тем самым перенеся на себя вес с его больной ноги, чтобы он мог мчаться по коридору с резвостью зайца.

У лифта он подпрыгивал на здоровой ноге от нетерпения, пока скрипучая кабина не приехала на наш этаж. Мой спутник шумно прерывисто дышал, а потому я не задавал лишних вопросов.

Мой друг доктор Уотсон, будь он здесь, поинтересовался бы причиной молчания, но ответ очевиден: я узнал все, что нужно, по внешности и одежде посетителя.

Его вздохи превратились в сердитое фырканье, когда я провел его через фойе отеля к ожидавшей нас коляске. Это был не наемный кэб, а личный экипаж, запряженный превосходной парой одинаковых гнедых. Казалось, посланец удивился моей силе, когда я помог ему преодолеть подножку и забраться в коляску, но занятия борьбой бартитсу сделали меня куда сильнее, чем я кажусь с виду. Я улыбнулся при мысли, что не далее как неделю назад подумывал о том, не продемонстрировать ли старый трюк со сгибанием каминной кочерги моим друзьям в пансионе для актеров. Но тогда я был в ином обличье, а нынче дело закрыто, и карьера моя на американской сцене, увы, закончилась, едва успев начаться.

– Мистер Холмс. – Мой спутник доблестно брызнул слюной, когда экипаж дернулся и пришел в движение, покачиваясь на мягких рессорах. Мы присоединились к потоку поскрипывающих под цокот копыт повозок Нью-Йорка, который не особо отличался от родного Лондона.

– Не нужно лишних слов, мой друг. Я уже знаю большую часть деталей.

– Кто-то… добрался… первым?.. Не… возможно…

– Вы сами мне рассказали!

– О чем вы? Я… только сейчас… обрел способность… говорить…

– Но ваш внешний вид рассказал всю историю куда красноречивее. Хотя я и не удивлен, что на Пятой авеню произошло нечто ужасное, тем не менее меня поразило, что за мной отправили личного секретаря мистера Уильяма Вандербильта, а не слугу. Видимо, дело конфиденциальное.

За толстыми стеклами очков его зрачки, маленькие, как высушенные ягодки, стали еще меньше, а радужка стала еще сильнее выделяться на фоне белков.

– Как вы узнали? Кто нас предал?

– Вы сами, как я уже говорил.

– После того как я покинул дом, я произнес лишь ваше имя, но вы знаете, откуда я и какую должность занимаю. Мой хозяин предупреждал, что вы маг и кудесник. Вы спиритуалист, сэр?

Я не смог сдержать смех:

– Напротив. Я полагаюсь исключительно на неопровержимые вещественные доказательства. Не успев еще вас еще толком рассмотреть, я уже знал, что вам чуть за сорок, вы заняты сидячей работой, причем столь малоподвижной, что лишь серьезный кризис мог заставить вас разместить свое рабочее место в доме господина Вандербильта, секретарем которого вы служите. Боюсь, после сегодняшней гонки ваша больная лодыжка будет вас какое-то время беспокоить.

Он посмотрел на свои высокие ботинки со шнуровкой.

– Вообще-то она редко меня мучает. Но вы правы, сэр, я и впрямь мало двигаюсь на работе. Как правы и в том, что я служу у мистера Вандербильта. Но как вы узнали?

– Покидая дом, вы в спешке задели каменные перила. А это единственный памятник французской архитектуры из белого камня на всей Пятой авеню. Ваш правый карман выглядит так, будто припорошен мукой.

– Что правда, то правда. – Глаза моего спутника сузились, и он нахмурился. – Теперь, когда вы все объяснили, ваши догадки не кажутся уже такими удивительными, как я подумал сначала.

Уотсоны, Господь благослови их, повсюду. Так что я не стал добавлять, что у него есть сестра-арфистка, брат, играющий на скачках, а сам он питает слабость к пастилкам.

– А причина моего визита? – спросил мой собеседник после некоторого молчания.

– Жизнь и смерть, разумеется.

Он едва заметно вздрогнул:

– Ужасная смерть.

Я не стал вдаваться в подробности, поскольку хотел сначала взглянуть на место преступления и услышать свидетельства того, кто первый обнаружил тело.

Вскоре мы миновали суровый особняк, некогда принадлежавший несчастной мадам Рестелл. Большинство домов на Пятой авеню были столь же мрачными. Когда за окном экипажа показался замок из белого камня, скорее подобающего для строительства гробниц, я подхватил трость.

– Меня зовут Уилсон, – сказал вдруг мой попутчик.

– Мистер Чарльз Уилсон, – парировал я. Бедняга снова побледнел. – Инициалы «Ч.У.» на платке, который торчит из нагрудного кармана. Вряд ли родители с фамилией Уилсон отклонились от рекомендаций миссис Гранди[8] по выбору имени для младенцев. Только не говорите, что вас на самом деле зовут Ченс, это убьет меня.

– Ченс? Нет, что вы. Я Чарли с тех самых пор, как впервые поковылял на своей хромой ноге.

– Вы молодец, мистер Уилсон. Мы добрались в рекордное время, не сомневаюсь.

Я вышел из экипажа, не дождавшись, когда мне поможет возница, и пошел в сопровождении секретаря, который только теперь начал ровно дышать, по белой известняковой дорожке. За сверкающим шато на Пятой авеню маячили темные готические шпили массивной церкви. Другие дома на этой улице казались отталкивающими и мрачными, как если бы мы сравнивали затейливый дворец Вандербильтов с многоквартирными домами Нижнего Ист-Сайда[9].

Странно было созерцать сдержанные, облицованные коричневым песчаником особняки, которые куда более напоминали темные итальянские склепы, чем увеличенные копии лондонских домов. Разумеется, в Лондоне здания возводились начиная с шестнадцатого века, а несчастную Пятую авеню стали застраивать в лучшем случае лет сорок назад, и насколько я понял, все коммерческие здания пришлось отодвинуть дальше на север из-за упражнений миллионеров в сиюминутном расточительстве.

Мы преодолели несколько ступенек, ведущих ко входу. Услужливый дворецкий распахнул перед нами двери. Изнутри дом выглядел совсем иначе, чем представлялось снаружи, что показалось мне интересной характеристикой его обитателей. Стены из светлого камня украшала резьба наподобие бахромы. За вычурными дверьми простирался коридор футов этак шестьдесят[10], где на снежно-белом каменном полу лежали темные ковры.

– Нужно поторопиться! – подгонял меня мистер Уилсон.

– Для начала мне надо узнать, какая из комнат нам нужна.

– Вон та! Впереди! Справа.

– Первая или вторая дверь?

Мистер Уилсон бросил обеспокоенный взгляд на бесстрастного дворецкого, который взял наши шляпы и мою трость.

– Вторая.

Кивнув, я двинулся вдоль коридора прямо по камню, чтобы не оставлять на ковре лишних следов.

– А первая дверь слева?

– Зал Гринлинга Гиббонса[11], используется для небольших приемов или встреч с посетителями днем.

Стены были облицованы панелями из светлого камня, испещренными геометрическими узорами или цветочным орнаментом.

– Гринлинг Гиббсон? – спросил я. – Не он ли написал трактат о Древнем Риме?

Мистер Уилсон взглянул на меня с изрядной долей удивления, обычно присущего моему доброму другу Уотсону:

– Нет, он жил в семнадцатом веке, был прославленным скульптором и резчиком, никакого отношения к римлянам не имеет.

– Ясно. – Все эти декоративные финтифлюшки, на мой взгляд, слишком тривиальны. – А та комната, куда мы спешим?

– Бильярдная, сэр.

– Хм. – Вряд ли можно ожидать чего-то поистине ужасного в столь фривольном месте, как бильярдная. Пока что полы были неутешительно чистыми, на их поверхности не разрешалось осесть ни пылинке. Наверняка ковры в этом доме чистят одним из дьявольских электрических приспособлений, столь любимых американцами, – тех, что засасывают и заглатывают все, что могло бы оказаться уликой.

Как раз тогда, когда я обратил внимание на потрясающие размеры дома, по огромной лестнице справа спустилась крупная дама. Она была прекрасна и внушительна, как статуя Свободы в Нью-Йоркской гавани, и одета в роскошное платье по последней парижской моде, которое, однако, не скрашивало выдающуюся вперед нижнюю челюсть, говорившую о бульдожьей хватке.

Мой провожатый, увидев ее, застыл на месте, а я наблюдал за величественным приближением хозяйки с тем же благоговением, с каким придворные ожидают, когда с ними поравняется королевская особа.

Когда дама подошла к нам, ее взгляд был устремлен исключительно на моего спутника. Уилсон склонил перед ней голову. Четкий ритм шагов хозяйки не сбился, а меня удостоили лишь взглядом, скользнувшим по моей одежде.

Двери позади нас распахнулись, впустив грохот Пятой авеню. Я услышал, как дворецкий тихонько сообщил, что у входа мадам ожидает карета. Затем двери снова закрылись, и мы остались стоять в гробовой тишине. Слышно было, как мистер Уилсон сглотнул.

– Миссис Вандербильт, как я понимаю?

Он лишь кивнул. Подозреваю, мистер Уилсон не расстроился бы, если бы какая-нибудь таинственная сила унесла миссис Вандербильт прочь от всех нас. Америка гордится своим эгалитаризмом, но мне вдруг пришло в голову, что здешние светские львицы столь же деспотичны, как государыни Российской империи.

Кроме того, меня поразила разница между двумя американками – миссис Вандербильт и мадам Ирен Адлер. Миссис Нортон одевалась куда интереснее, хотя и не менее дорого, но миссис Вандербильт двигалась так, словно повелевала любым существом, попавшим в поле ее зрения, будь то человек или мышь. Ее взгляд будто низводил человека до размеров мыши. Мадам Ирен тоже умела командовать, но она не пыталась стереть с лица земли всех окружающих – достаточно вспомнить, с какой заботой она отнеслась к раненому священнику, роль которого я исполнил, чтобы попасть в ее дом, когда мы впервые встретились два года назад.

Сыграй я ту же роль в присутствии миссис Вандербильт, она села бы в свою карету, без зазрения совести наступив на меня вместо подножки.

Я начинал подозревать, что американским женщинам, как и всем женщинам в мире, нельзя доверять, но эти еще и жестоки, как росомахи.

– Сюда, сэр.

Мой провожатый вытер платком испарину с румяных щек. Пока мы шли по широкому коридору, стук наших каблуков был единственным звуком во всем этом дворце.

Когда мы миновали огромную изогнутую лестницу, по которой спустилась миссис Вандербильт, я заметил ребенка, похожего на черноволосого эльфа, – худенькую девочку-подростка, которая скорчилась на верхней площадке и задумчиво смотрела на нас. По роду деятельности мне приходилось бывать и в грандиозных залах, и во дворцах, но нигде не царила столь гнетущая атмосфера, как в особняке Вандербильтов, несмотря на всю сияющую белизну его фасада.

Мистер Уилсон остановился рядом с богато украшенными деревянными дверьми, постукивая больной ногой в нетерпении. Я сделал пару шагов назад, пока мистер Уилсон открывал двери, но потом он пригласил меня войти и, резко повернувшись, затворил за нами створки, словно запирал внутри самого сатану.

Уилсон двигался весьма проворно, и я не успел возразить, что он не дал мне осмотреть порог. В комнате витал знакомый запах – насильственная смерть в самом отвратительном своем виде. Я быстро охватил взглядом большую комнату. В центре располагался бильярдный стол на резных деревянных ножках, таких изогнутых и толстых, будто он страдал от подагры. Угловые лузы обрамляла золотистая бахрома в количестве, достаточном для пары абажуров. Позолота поблескивала с каждого изгиба резьбы.

Сейчас это сооружение напоминало скорее вычурный языческий алтарь, чем стол для игры в бильярд. Над ним висела огромная электрическая люстра из меди и витражного стекла, а на зеленом сукне, единственной вполне обычной детали во всем столе, лежал, собственно, источник запаха – труп мужчины с раскинутыми в сторону руками и…

В нескольких метрах от бильярдного стола, рядом с массивным диваном, стоял сдержанно одетый джентльмен. Я заговорил:

– Мне необходимо тщательно осмотреть все помещение снизу доверху. Начнем с порога. Мистер Уилсон, не затруднит ли вас снова открыть двери?

– Никто из домочадцев не должен знать. – Голос мужчины скрипел после долгого молчания, однако в нем все равно слышались командные нотки.

– Мистер Уильям Вандербильт, смею предположить.

Передо мной был человек невысокого роста, но с правильными, даже приятными чертами гладко выбритого лица, а самым приметным в его внешности был прямой пробор в темных волосах.

– Вы знаете, кто этот несчастный? – спросил я.

– Нет.

– И понятия не имеете, что он делал в вашем доме? Не пропал ли кто-то из слуг или рабочих?

– Я не собираюсь волновать домашних подобными расспросами, скажу одно: утром все было как обычно. Кто бы мог подумать… – Вандербильт посмотрел в сторону стола, но тут же отвел глаза. – Никто ничего не должен заподозрить. Расследование должно вестись в обстановке полной секретности.

– Тогда я потребую от вас терпения. Чрезвычайно важно, чтобы на этаже и в комнате ничего, по возможности, не трогали. Чем быстрее я проведу осмотр, тем скорее можно будет снова запереть двери на засов.

Вандербильт наконец кивнул, тогда Уилсон открыл сначала одну дверь, потом другую, беспокойно выглядывая в коридор. Но там не было ни души, а я уже опустился на четвереньки с увеличительным стеклом в монокле на правом глазу, изучая камни на предмет хоть каких-то зацепок.

– Как часто подметают пол? – спросил я.

По молчанию я понял, что оба собеседника с удивлением разглядывают мою позу.

– Со стороны может показаться, что я играю в игры, джентльмены, но вы понятия не имеете, сколько выводов можно сделать по следам обуви, оставленным на ковре или камне. Например, я вижу, что мистер Уилсон первым обнаружил тело, когда вошел в бильярдную утром перед завтраком.

– Но как вы узнали, сэр? – удивился секретарь.

– По глубине вот этих отпечатков на ковре: их оставили ботинки с каблуками, а вы, сэр, – я обратился к хозяину дома, – одеты, однако все еще в домашних кожаных шлепанцах. А вот и вытянутые овальные отпечатки практически всей стопы. Очевидно, что мистер Уилсон срочно вызвал вас прямо из-за стола, где вы завтракали и, как я понял, лакомились финдонской пикшей[12] под соусом из спаржи.

– Вы кто – шеф-повар или частный детектив, сэр? – фыркнул делец.

– На вас прекрасная домашняя куртка, господин Вандербильт, но узор пейсли[13] не может скрыть кусочки пищи, слетевшие с вилки, когда мистер Уилсон прервал ваш завтрак.

– Да уж, напугал меня до полусмерти, я чуть не попрощался со съеденными почками в тесте, – признался мистер Вандербильт. – И тут… это. – Он с содроганием бросил взгляд на бильярдный стол. – Я промышленник, яхтсмен, но не охотник и не мясник. Повезло, что грудь мне не украсила остальная часть моего завтрака.

– Верно. Господа, прошу вас оставаться там, где вы стоите, а я закончу осмотр пола. Потом можете уйти.

Мистер Вандербильт поднял бровь, когда я раздавал указания, но ничего не сказал. Я быстро понял, что он привык подчиняться командам супруги. Нужно лишь натянуть поводья, и он пойдет туда, куда я велю.

– Как вы намерены поступить с телом после того, как я закончу осмотр комнаты? – поинтересовался я.

– Ни одна живая душа не должна узнать, особенно моя жена. В противном случае ноги ее не будет больше в этом доме. Шесть лет назад он обошелся мне в три миллиона, а сейчас стоит на миллион больше.

– Необходимо произвести вскрытие тела, – сказал я, – поскольку я не медик. А затем можно будет предать покойного земле.

– Уилсон позаботится об этом. У меня связи во властных структурах, так что останки увезут незаметно. К счастью, дом огромен, в задней части целый лабиринт всяческих хозяйственных помещений. Этот несчастный покинет дом так же незаметно, как вчера один пьяница удалился с обеда, устроенного моей супругой.

Ответ меня не особо устроил, но тем не менее я вернулся к своей задаче и, снова опустившись на четвереньки, осмотрел всю комнату несколько раз, постепенно сужая круги, пока не оказался около одной из гигантских ножек бильярдного стола. Со стороны могло показаться, будто я коленопреклонен пред одним из чудес древнего мира – Колоссом Родосским. Увы, мои труды принесли мне лишь чуть больше, чем «карман, полный ржи»[14]: несколько крошечных высохших травинок, которые явно были принесены на подошве обуви из ближайшего парка.

Я кивнул хозяину дома и своим многочисленным мыслям и встал:

– Остальное я сделаю один.

Вандербильт проскользнул в своих шлепанцах к двери, стирая мои следы наряду с собственными и отпечатками подошв Уилсона, размеры которых я записал в свой блокнот.

– Секретарь подождет в коридоре, пока вы закончите, мистер Холмс, а потом проводит вас в библиотеку, где мы побеседуем. А пока я вызову тех, кто сможет тайком вывезти… мм… тело.

Я кивнул, ну или поклонился, в зависимости от того, как собеседник хотел бы расценить сей жест. Вандербильт и Уилсон покинули бильярдную и закрыли за собой дверь.

Пару минут я переваривал удивительный вывод – помимо следов господина Вандербильта и мистера Уилсона, к которым теперь добавились и мои, других отпечатков подошв в комнате не наблюдалось. Ни единого.

Я взглянул на тело несчастного на зеленом сукне.

Ноги мертвеца были босы.

Как бы Уотсон озаглавил историю о трупе в бильярдной миллионера? Может быть, «Американская головоломка»? Хотя, боюсь, о тонком вкусе остается только мечтать. Тогда, возможно, «Приключения босого мертвеца»?

Я приступил ко второй, более неприятной стадии расследования, жалея, что рядом нет моего друга доктора, чтобы привнести в монотонный процесс медицинского освидетельствования самый ужасный хаос, какой мне только доводилось наблюдать, если, конечно, не брать во внимание оргию в пещере под Всемирной выставкой в Париже минувшей весной.

Глава четвертая

Женщину встречают по одежке

Когда он тщетно попытался

Ее в объятья заключить…

Она отпрыгнула… поскольку знала:

Он ее не тронет, а потому стерпела,

Что попытался…

Элизабет Баррет-Браунинг. Аврора Ли

Стук в дверь номера застал мена врасплох. Ирен воспользовалась бы ключом. Признаюсь, я чувствовала некоторую тревогу, когда она оставила меня в одиночестве в номере нью-йоркского отеля, но подруга настояла, чтобы я «отдохнула» – правда, не могу вообразить, о какой усталости шла речь.

Потому я занималась чисткой наших платьев, изрядно измученных постоянной эксплуатацией. Содержимого каждого из наших небольших чемоданов должно было хватить на десять дней, однако наша ссылка в Америку грозила затянуться.

В дверь снова постучали. Без сомнения, это какой-нибудь лазутчик, засланный портье в поисках туфель, которые можно было бы почистить, или с предложением других мелких услуг, за которые полагалось вознаградить его неслыханной суммой в пятьдесят американских пенсов.

Я распахнула дверь, и отказ чуть было не слетел с моих уст, но тут же превратился во вздох удовольствия, за которым последовал приступ паники.

На пороге стоял Квентин Стенхоуп, а в его орехово-карих глазах плясали веселые искорки от осознания того, каким сюрпризом стал для меня его визит.

– Нелл, да ты просто сияешь, – сообщил он.

Вряд ли подобное состояние, о котором мечтают все женщины, было достигнуто благодаря тому, что я в поте лица чистила и утюжила одежду, как последняя горничная.

– Входи. – Я сделала шаг назад, взвешивая, уместно ли приглашать холостого джентльмена в номер к незамужней даме.

Но, в конце концов, мы же в Америке, а здесь вопросы приличия, похоже, постоянно сглаживались, а то и вовсе задвигались куда подальше, когда дело касалось общения между мужчиной и женщиной.

– Ирен нет, – уведомила я Квентина, когда он положил свой котелок на ближайший столик.

– Знаю, я видел ее в городе.

– В городе?

– Ну, чуть дальше на север по Пятой авеню.

– И что она сказала?

– Ничего. – Он повел бровью в сторону дивана.

– Да, присаживайся. – Мне хотелось не столько изображать гостеприимную хозяйку, сколько понять, почему Ирен так пренебрежительно отнеслась к Квентину. Возможно, она до сих пор сердилась, что он несколько дней назад любезничал с этой Нелли Блай в «Дельмонико»[15], но примадонна не из тех, кто склонен таить обиду. – Она совсем ничего тебе не сказала?

– Она не видела меня.

– Ты прятался?

– Нет, что ты. Я тут на отдыхе. Меня в этой стране никто не знает, обязанностей практически никаких, разве что сопровождать бесстрашных леди на Кони-Айленд!

– Ох, Квентин, на Кони-Айленде я вовсе не показала себя такой уж бесстрашной! – Я замолчала, смутившись до такой степени, что на мгновение утратила дар речи.

Квентин тут же ощутил мою тревогу.

– Что? Неприятные воспоминания обо мне и колесе обозрения?

– Ах нет, я просто размышляла… не могу точно припомнить, условились ли мы официально о том, чтобы общаться в неформальной обстановке.

Искорки в его глазах заплясали еще сильнее.

– В какой еще неформальной обстановке?

На меня нахлынули определенно не неприятные воспоминания о нашей увеселительной прогулке на Кони-Айленд.

– Разумеется, я говорю о встречах тет-а-тет в номере гостиницы.

– Ах да. Ты права, Нелл. Это и впрямь… э-э-э… важный шаг.

– И видимо, мы его сделали, – заметила я с ноткой раздражения.

Квентин широко улыбнулся, и мне внезапно отчаянно захотелось занять чем-нибудь руки. И похоже, лишь одна вещь требовала от меня куда большей смелости, чем поездка на чертовом колесе: мне придется воспользоваться телефоном – черным чудовищем, примостившимся на круглом столике.

– Хочешь чего-нибудь?

Взгляд Стенхоупа тут же упал на графин.

– Я имела в виду чай.

– Разумеется. Да, пожалуйста.

Я взяла в руку жуткий агрегат и принялась ждать, пока человеческий голос подтвердит, что знает о моей смелости. Через пару мгновений трубка рявкнула:

– Слушаю-с!

Я заказала чай на двоих и с облегчением бросила трубку, поскольку все десять дней после нашего приезда этой диковиной пользовалась исключительно Ирен.

– Чай. – Гость откинулся на диване и улыбнулся, закрыв глаза. – Прямо как дома.

– Но ты можешь назвать своим домом самые странные уголки этого мира, Квентин.

Он открыл глаза, в которых читался упрек в ответ на мое замечание.

– Там я работаю. Дом – это место, где подают чай горячим и сладким, а не соленым, и разливают его очаровательные английские леди, а не сидящие на корточках бедуины.

– Мне казалось, тебе нравится кочевой образ жизни.

– Да, нравится, когда хочется приключений. Но когда душа требует уюта, то ничто не сравнится с хорошим английским чаем.

– Не могу гарантировать, что «Астор» соответствует твоим стандартам, хотя кухня тут вполне на уровне…

Он рассмеялся и покачал головой:

– Нелл, ты усвоила первый урок, который все британцы получают за границей.

– Какой же?

– Англичане не умеют готовить.

– Не соглашусь. Кроме того, мне кажется, что слава французов в этом отношении сильно преувеличена.

Квентин лишь покачал головой.

– Итак, – спросила я, – что же Ирен делала, когда ты ее видел, а она тебя нет?

– Она выходила из универмага Бенджамина Олтмана.

– Неудивительно, что она не заметила тебя. Теперь, когда мы решили задержаться в Америке, Ирен, насколько я понимаю, решила пополнить свой скудный гардероб. Она чувствует себя практически нагой без полного ассортимента нарядов на каждый случай, от выхода в мужском обличье до царицы бала.

Только тут я поняла, что употребила слово «нагая» в присутствии джентльмена. Я почувствовала, что «сияние», упомянутое Квентином, превращается в румянец, который залил все лицо. Однако Квентин смотрел вниз, изучая носок своего начищенного до блеска ботинка, непринужденно закинув при этом ногу на ногу.

– Оставив сцену, которая являлась ее естественной средой, Ирен прихватила театр с собой: костюмы, реквизит – в общем, все. А иногда и статистов типа нас, Нелл.

– Мы не просто статисты, – поспешно возразила я, когда он снова посмотрел мне в лицо. Слава богу, волна румянца уже схлынула. – Я предпочитаю считать нас артистами второго плана.

– Что ж, – живо продолжил Квентин, – сама Ирен явно играет сегодня какую-то роль, поскольку на ней было очень скромное черное платье.

– Но уходила она в другом!

Мой гость пожал плечами:

– Насколько я знаю, Нелл, она пытается найти на американских берегах следы своей матери, оставившей ее в детстве. Может, это траур?

– Не могу сказать. Мы действительно посетили Гринвудское кладбище и видели могилу дамы, которая могла быть матерью Ирен. Кроме нее на эту… хм… роль претендует еще одна женщина. Но я не думала, что эти поиски настолько повлияют на Ирен, что она облачится в траур.

– Вот мы с тобой знаем, кто наши родители, причем наверняка. – Он поднялся, чтобы открыть дверь в ответ на стук, который снова заставил меня вздрогнуть. – Где уж нам понять, каково это – расти без матери. Эх.

Он впустил официанта с огромным серебряным подносом, сделанным словно бы из кружева, а не из металла. Поднос занял свое место на покрытом скатертью низком столике рядом с диваном, где сидел Квентин.

Мой гость проводил официанта до двери, проворно сунув ему монетку за хлопоты, о чем я даже и не подумала бы. Да мне и не удалось бы проделать то же самое, не привлекая внимания к жесту, который должен быть незаметным. Неужели мне никогда не стать светской дамой? Или все дело в том, что я родилась в семье приходского священника? Да, определенно, как Квентин только что отметил, отрадно знать свои корни, а ведь Ирен такого счастья никогда не знала.

Квентин взял меня за руку – еще один «неформальный» жест, насчет которого мы вроде как не договаривались, – обвел вокруг столика и усадил на диван подле себя.

Я положила ему в чашку два кусочка сахара.

– Траур, – повторила я, разливая чай. Добавив себе в чашку несколько капель молока, я не могла удержаться от мысли о горьких слезах. – Я понятия не имела, что Ирен так расстроили эти поиски. Трудно поверить, что она дочь самой безнравственной женщины Нью-Йорка, особенно теперь, когда еще одна… скажем так, могила, замаячила на горизонте.

– О чем ты, Нелл? – Квентин встал и подошел к графину с бренди, чтобы плеснуть немного себе в чай.

Не успела я удивиться, как он уже предложил графин мне:

– Немного для вкуса?

– Чай станет слаще?

– Нет, но ты перестанешь так волноваться. – Квентин без дальнейших церемоний плеснул мне бренди в чашку. – Должен признаться, что Ирен не была похожа на женщину в трауре, когда я ее видел. Напротив, она казалась чрезвычайно довольной. Если честно, она неслась по авеню во весь опор, словно старалась успеть на трамвай.

– Очень странно. Она перед уходом сказала лишь, что у нее срочное дело, а мне стоит ждать сюрпризов. – Первый же глоток заставил меня отпрянуть. – Это даже крепче пива, Квентин.

– Что ж, как гласит пословица, бренди – напиток героев. И героинь.

– Тогда это определенно не для меня. – Я нахмурилась. – Так вот зачем ты явился. Ты увидел, что Ирен ушла, и захотел узнать, носит ли она траур.

– Нет, я увидел, что Ирен ушла, и опытному шпиону хватило ума догадаться, что ты тут одна-одинешенька.

И снова раздался стук – на этот раз стучало мое сердце, трепетавшее и колотившееся в грудной клетке, словно птица. Как ни странно, я жаждала, чтобы кто-то помешал нам, по-настоящему постучав в дверь. Более опытная светская дама спросила бы, почему Квентин решил встретиться с нею с глазу на глаз.

Но я только гремела посудой, изо всех сил стараясь не закашляться.

– Я тебя расстроил?

– Как ты верно подметил, то, что мы… заперлись здесь тет-а-тет, не совсем уместно. – Внезапно ком в горле куда-то пропал, я вновь обрела голос, но обращалась скорее к себе, а не к нему. – Хотя это и смешно, как сказала бы Ирен, будь она тут. Вряд ли я сойду за молодую незамужнюю девушку, за которой нужно постоянно присматривать.

– Я поражен. Хочешь сказать, что ты замужем?

– Нет, разумеется нет! И никогда не была!

– Такое впечатление, что ты категорически против замужества. – Квентин слегка нахмурился. – Тогда ты, должно быть, собираешься признаться, что ты и не женщина вовсе. Но я в ответ должен сообщить, что ни за что тебе не поверю, даже если ты наденешь мужской костюм, в который иногда облачается Ирен.

– Конечно, я не собираюсь говорить ничего такого. Никто не станет отрицать собственный пол, даже низший.

– Тогда ты, видимо, имела в виду, что уже не молода. Если так, то я в отчаянном положении, поскольку старше тебя.

– Откуда ты знаешь?

– Я уже служил в армии, когда впервые тебя увидел, а ты тогда была гувернанткой, причем столь юной, что казалась сверстницей своих подопечных.

– Это было так давно, Квентин. Но ты тогда тоже потрясающе молодо выглядел. Я лишь хотела сказать, что незамужней женщине по достижении определенного возраста нелепо отчитываться за каждый свой шаг в ответ на сомнительную критику.

– А ты сегодня никаких шагов не предпринимала, Нелл. Я сам к тебе зашел. Ты просто открыла дверь. Но я рад, если ты пришла к выводу, что тебе… то есть нам… больше не нужна дуэнья.

Странно, как иногда приходишь к совершенно новому выводу, даже открытию, когда говоришь с кем-то другим, а себя слышишь словно бы впервые. На самом деле мне уже давно не перед кем было отчитываться… Отец-священник умер, еще когда мне не исполнилось и двадцати, а городские сплетницы и прохожие на улице знать меня не знают и никогда не узнают. А Ирен никогда и не требовала от меня соблюдения приличий.

Я глубоко вздохнула:

– Совершенно согласна, Квентин, что нам не требуется дуэнья, но почему я ощущаю, что она, несмотря ни на что, пригодилась бы?

Он наклонился ближе, и я увидела, как на загорелом лице разбежались от улыбки лучики-морщинки.

– Ты понимаешь, Нелл, что я могу счесть твое замечание комплиментом?

Кто я, в конце концов, – женщина или мышь? Я завидовала Пинк, потому что она запросто общалась с Квентином, когда ситуация того требовала, но вот сейчас он явился ко мне, причем по собственной воле, а я не понимаю, как с ним говорить.

– Уверена, ты заслуживаешь множества комплиментов, – сказала я. – И от кого-нибудь поважнее меня.

– Не могу представить, кто бы это мог быть.

Очень любезно. Квентин сел на диване так, что мы оказались вплотную друг к другу, а может, это получилось само собой. Сердце у меня бешено колотилось, будто внутри поселился испанский танцор фламенко. Лицо горело, руки, напротив, заледенели, а ноги онемели.

Чудесные карие глаза Квентина смотрели мне прямо в душу. Я чувствовала, как в сердце бушует ураган чувств, и понимала, что надо определиться, доверяю я ему или нет, поскольку он мог одинаково легко как осчастливить меня, так и уничтожить.

Словно читая мои мысли, Квентин взял меня за руку:

– Нелл, я хочу задать тебе только один вопрос.

– Странно. У меня их к тебе около тысячи.

– Я хочу спросить, чувствуешь ли ты что-нибудь ко мне? Хоть что-нибудь?

– Разумеется, чувствую. Господи, ну ты же дядя моей бывшей подопечной Аллегры. Я видела, как ты, совсем еще юный, отправлялся на войну, а теперь ты опытный агент Министерства иностранных дел, которого отправляют в разные концы света. Я горжусь тобой, Квентин, особенно тем, что ты пережил столько опасностей в ужасное время в ужасных местах и служил на благо отчизне и королеве.

– Это слова бывшей гувернантки. Я имел в виду нечто другое.

– Но что я могу чувствовать, кроме искреннего восхищения и благодарности?

– Нелл, – произнес он с упреком.

– Ну… я действительно испытываю определенное… чувство товарищества после тех опасностей, что мы пережили вместе.

– Нелл!

– И еще… я очень тебя ценю.

Я сдалась, поскольку он смотрел мне в глаза так проникновенно, что мне с трудом удавалось соображать, не то что говорить.

Момент был захватывающий, и меня обуяла такая паника, что нужно было срочно положить этому конец.

– Почему я должна открывать свои чувства, если ничего не знаю о твоих?!. – наконец выпалила я. – Так нечестно. Мы должны быть в равном положении.

Казалось, мы смотрели друг на друга целую вечность.

– Но ведь положение уже неравное, – произнес Квентин. – Меня влечет к тебе, Нелл. Ты же знаешь, так было с того самого момента, как мы встретились в классной комнате моих племянниц в Лондоне, на Беркли-сквер. Я все еще вижу в тебе ту запыхавшуюся девочку, которую обстоятельства вынудили пойти работать гувернанткой. И я хочу, чтобы эта девочка вернулась. Вернулась ко мне.

Возможно, по природе своей и из-за отсутствия опыта я не слишком разбираюсь в объяснениях между мужчиной и женщиной, но нельзя было не понять, что Квентин надеется призвать призрак той, кем я являлась много лет назад.

– То время ушло, я изменилась.

Он поднес мою руку к своим губам. Я ощущала на коже его теплое дыхание, а потом прикосновение, когда он большим пальцем провел по моей ладони.

– Квентин, есть много более подходящих женщин… – За исключением Нелли Блай, разумеется.

Теперь я чувствовала его губы и дыхание на внутренней стороне запястья. Ах, если бы рядом был кто-то, у кого я могла бы спросить, что это значит, что мне делать или чего не делать. Но тут же я поняла, что не могу рассказать о происходящем даже Ирен. Мне не хотелось, чтобы об этом узнала хоть одна живая душа. Но… что все-таки происходит? Что он будет делать? А я? К чему это приведет?

Разве могу я снова стать неопытной девчонкой, но при этом уберечь себя от того, чтобы мне причинили вред, пусть даже из лучших побуждений? У Квентина был опыт в подобных делах, а у меня никакого. Не растают ли загадка и магия? Не останусь ли я, как Элейна из Астолата[16], наедине с собственным отражением в треснувшем зеркале?

Мои чувства, о которых спрашивал Квентин, были столь необычными и странными, что я просто не могла дать им волю. Квентин поднес мою руку к своим губам, коснулся ими раскрытой ладони, и я поняла, что пропала.

Глава пятая

Кровавая игра

По мере того как улучшались условия игры, росло и мастерство ведущих игроков в ударах по битку.

Питер Эйнсворт. Краткая история бильярда и принадлежностей для бильярда

Из заметок Шерлока Холмса

В погоне за мадам Ирен и ее помощниками через континенты минувшей весной, когда я задался целью положить конец злодеяниям Джека-потрошителя, мне пришлось столкнуться с самыми отвратительными убийствами на планете.

И вот снова произошло подобное убийство.

Для начала я изучил причудливый узор на всех массивных деревянных ножках, которые поддерживали бильярдный стол. Увы, через свое увеличительное стекло я не видел ни пылинки, не говоря уж о более серьезных уликах. Затем я изучил стык зеленого сукна и деревянной панели.

Наконец я сделал шаг назад, чтобы посмотреть на тело, лежащее на обитом сукном столе красного дерева.

Огромный светильник над столом, в длину и ширину почти такой же, как сам стол, освещал каждую из кожаных луз, напоминавших кроличьи норы, провалившись в которые, можно найти путь к забвению. Теперь свет падал и на полуодетый труп, превращая его в безвкусный барельеф, этакую камею, олицетворяющую саму смерть.

Кожа мертвеца была бледной. Лицо, шея и руки стали серыми, как глина.

Мужчина лежал четко по центру с раскинутыми в стороны руками, а скрюченные пальцы касались бортов стола.

Одет покойный был в брюки столь ветхие и грязные, что трудно было определить, где их пошили. Он был далеко не молод, и этот факт усугублял жестокий характер убийства. Считается, что старики в конце жизни становятся невинными, как дети, правда, одному из самых порочных известных мне шантажистов было почти девяносто.

Трупное окоченение было уже явно выражено, но, осматривая сукно, я обнаружил под телом следы крови. Возможно, несчастный был еще жив, когда его положили на стол.

Моих привычных методов осмотра трупа в этом случае оказалось недостаточно. Руки жертвы были настолько изуродованы – кончики пальцев отсутствовали, ногти были вырваны, – что повреждения стерли все мозоли и морщины, которые в течение жизни работа и привычки выгравировали на коже.

На обнаженных ногах виднелись аналогичные раны. Пытка – вот единственный ответ, безжалостная пытка, какой цивилизованный мир не знал вот уже несколько столетий. Почему никто в доме не слышал воплей страдальца? Кричал он громко, разумеется, но длинный, отделанный камнем коридор не давал звукам вырваться из комнат.

Я осмотрел лицо со следами запекшейся крови. Уголки рта повреждены кляпом? Никогда еще я не сожалел так об отсутствии моего верного друга, опытного медика. Обычно я с головой погружаюсь в поиск улик и не вникаю в нюансы насильственной смерти, оставляя подобные детали на откуп Уотсону.

Теперь, оставшись без напарника, я испытывал незнакомое мне беспокойство. Что-то в этом убийстве относилось скорее к сфере деятельности Уотсона, чем к моему привычному репертуару. Жестокость, злоба, агрессия… Я вижу, к чему приводят эти ураганные эмоции, взвешиваю и оцениваю их, испытывая лишь любопытство и решимость поймать преступника. Уотсон же беспокоится, боится, выражает всю гамму чувств, которые, как мне кажется, слишком отвлекают от процесса расследования, чтобы фиксировать их на бумаге, а уж тем более испытывать.

Я сделал шаг назад. Что-то знакомое было в этой картине – а передо мной действительно была картина, практически живописное полотно. Что-то из прежних эпох…

Мои раздумья прервал чей-то приглушенный голос, доносившийся из смежной комнаты:

– Все горничные должны прибирать комнаты наверху. Приказ хозяина. А ты что тут делаешь?

Я слегка удивился, расслышав британский акцент в этом увещевании, но затем удивился еще сильнее, когда на замечание ответила обладательница сопрано, сдобренного ирландским акцентом:

– Хозяин велел мне протереть бильярдные шары, он же мне сам сказал. Сегодня утром. А еще приказал протереть все остальные финтифлюшки. Я просто…

– Ты просто болталась без дела на лестничной клетке, девочка моя?

– Ничегошеньки я не болталась. Я поправляла воротник и манжеты, меня как-никак господа теперича видят.

– Ну так принимайся за работу. Мистер Вандербильт особенно щепетильно относится к порядку в бильярдной.

Поскольку мистер Вандербильт стремился сохранить содержимое зловещей комнаты в тайне, я сразу насторожился. До меня донеслись шаги двух пар ног: одни, легкие, торопились в моем направлении, а вторые, потяжелее, поднимались по невидимой лестнице.

Я начал обходить бильярдный стол, чтобы загородить тело, но горничная, которой сделали замечание, влетела в комнату, словно ошпаренная черно-белая курица: облако черных юбок и пышная метелка из перьев для смахивания пыли в руке.

– Ой! Простите, сэр! – Хорошо хоть орать не стала. – Я и знать не знала, что тут жентельмен.

По коже, столь же белой, как воротник и манжеты, были рассыпаны неяркие веснушки. Копна темно-рыжих волос, какие характерны для ирландцев, выбивалась из-под белоснежного чепца.

Пытаясь выйти из комнаты, горничная повернулась и увидела во всей красе труп на бильярдном столе. Глаза ее расширились чуть ли не до размера бильярдных шаров.

– Матерь моя, да тут же мертвяк, ей-богу! – Она приложила пальцы ко лбу, к груди, а потом по очереди к плечам, осенив себя крестным знамением, и в ее голосе зазвучало благоговение. – Батюшки, его ж распяли, как в стародавние времена святых великомучеников!

Распяли! Разумеется! Увидел бы это Уотсон? Возможно, подобную деталь могла заметить лишь ревностная католичка – невежественная, суеверная и набожная горничная.

– Послушай, девочка моя. – Я сделал шаг вперед, прижав палец к губам. – Я из полиции. Хозяин не хочет, чтобы об этом кто-то узнал. Не нужно кричать.

Она перестала причитать и посмотрела на меня:

– Я не из таких, кто кричит, сэр, я…

А потом глаза ее закатились, и несчастная девица упала без чувств. Я успел поймать юную ирландку еще до того, как она с грохотом свалилась на пол, поскольку шум привлек бы внимание дворецкого, и усадил ее на длинную скамью, обтянутую бархатом, откуда проигравшие, видимо, наблюдали, как победители заканчивают партию.

Не успел я вернуться к осмотру места преступления, теперь уже держа в голове религиозную его подоплеку, как ресницы горничной снова затрепетали. Маленькие ручки вцепились мне в рукав, как зубы глубоководного морского угря.

– Прошу вас, сэр, никому не говорите, что я была здесь. Я просто пыталась скрыться от богомерзкого лакея. А этого несчастного прямо тут убили? – Она снова перекрестилась.

– Это не твое дело, милочка. А о твоей оплошности скоро узнает как минимум мистер Вандербильт. Не думаю, что ему это понравится. Все, больше никаких обмороков. Сохраняй хладнокровие и помалкивай.

Иногда необходимо проявить твердость. Разумеется, я готов заткнуть рот не только горничной, но и королевской особе, если мне необходимо сосредоточиться и завершить начатое.

Так, значит, распят. Я снова подошел к бильярдному столу. Семейство Вандербильтов не католики, это мне известно. Как же труп, лежащий в такой позе, оказался в их огромном особняке? Это дело обещает быть куда интереснее, чем расследование пропажи шахмат Астора, благодаря которому мне довелось познакомиться с самыми известными семьями Нью-Йорка.

Я изучил руки и ноги покойного еще раз, низко наклонившись с увеличительным стеклом. Центральные раны слишком малы, чтобы их нанесли толстыми старинными гвоздями, но руки и впрямь могли проткнуть чем-то острым и длинным, например узким кинжалом. Я заметил мельчайшие частицы металла в ране; это означало, что удар нанесли с большой силой. Мистер Вандербильт вряд ли обрадуется, узнав, что именно произошло под крышей его дома, но будет интересно понаблюдать за его реакцией.

Когда дверь в коридор отворилась, я повернулся. Сосредоточившись на уликах, я отвлекся от полулежавшей на скамейке горничной. А она сбежала.

Глава шестая

Снова вместе

Не могу понять, как мужчины – мужья, братья и отцы – позволяют себе высказывать столь постыдную мысль, будто их жены, сестры и дочери ищут любых возможностей и средств пойти на поводу у порока, а если и блюдут приличия, то не от врожденной добродетели, а от страха.

Мадам Рестелл

В замке скрипнул ключ, а потом в номер вошла Ирен, уже держа в руках шляпу и крепившую ее булавку. Волосы примадонны растрепал ветер; пелерина распахнулась, и под ней виднелась юбка из черного атласа, как и описывал Квентин.

Я вскочила с дивана. Подруга была удивлена не меньше моего:

– Нелл! Что вы тут делаете?

– Чай пьем. А ты что делаешь, вернее, что ты делала? И где?

Назревало патовое положение. Мы обе умудрились совершить нечто такое, что редко случалось в течение всех лет, проведенных вместе: мы одновременно удивили друг друга.

– Квентин. – Ирен двинулась к нашему… то есть к моему гостю, протягивая руку в перчатке. – Прошу, не вставай. Похоже, вы с Нелл съели слишком много пирожных, чтобы вскакивать с дивана без крайней необходимости.

– Прости, ничего не осталось. – Я повернулась к телефону. – Сейчас закажу еще.

– Не утруждай себя. – Ирен села в первое попавшееся кресло и развязала завязки на капюшоне летней пелерины. Пелерина соскользнула с черного платья, а подруга принялась снимать узкие светлые лайковые перчатки, пробормотав: – Пока я не слишком хочу есть.

– Где ты была? – Я не позволила ей сменить тему.

– Гуляла. Вела расследование.

– Что же ты расследовала, если дело «самой безнравственной женщины в Нью-Йорке» раскрыто?

– Но не до конца, правда? Помнишь, что у нас еще есть захватывающая тетрадь, написанная шифром?

Я и забыла о том адском журнале, где были закодированы все подробности внебрачного деторождения в Нью-Йорке середины века.

Квентин из вежливости придал лицу удивленное выражение, как это умеют только англичане. Мы с Ирен решили не посвящать его в это дело. Я хотела показать Стенхоупу код, поскольку он как-никак опытный шпион, но поняла, что это личное дело примадонны, и решила не вмешивать Квентина.

Ирен сидела и улыбалась, глядя на нас, поглаживая снятую лайковую перчатку, лежавшую на коленях.

– Я прогулялась. В основном по универмагу Бенджамина Олтмана и «Мейсис». Боже! Какие огромные магазины. Но я заказала пару вещичек, которые нам пригодятся во время нашего затянувшегося визита. Покупки доставят завтра.

– Отлично! – сказал Квентин. – Я очень рад услышать сочетание «затянувшийся визит».

– Это ты рад, – заметила Ирен. – Другие могут быть не настолько счастливы узнать, что мы остаемся.

Мы с Квентином обменялись взглядами. Странно, что сейчас я лучше понимала его мысли, чем соображения своей подруги. Странно и беспокойно.

Ирен сидела, погрузившись в загадочную задумчивость. Она даже не поддразнила меня, что я оставалась наедине с Квентином. Совершенно на нее не похоже. Кроме того, как бывшая оперная дива, Ирен привыкла выходить на новую сцену и тут же становиться центром внимания. А теперь она словно бы неумело играла в пьесе, где главные роли исполняли мы с Квентином, а ей и вовсе места не нашлось. Наконец Стенхоуп поднялся.

– Это было прекрасное чаепитие, – сказал он мне с поклоном. – Но мне еще надо уладить кое-какие вопросы с банком. Длительные поездки за границу весьма накладны.

Ирен кивнула мне, чтобы я проводила Квентина до двери, через которую он быстро вытащил меня в коридор.

– С Ирен явно что-то происходит, – прошептал он. Поскольку дверь была приоткрыта, то ему пришлось приблизить лицо вплотную к моему. – Как ты думаешь, в чем дело?

– Не имею ни малейшего представления, – прошептала я в ответ.

– Тогда, возможно, лучше бы тебе это выяснить.

Я ощутила теплое дыхание Квентина на своей щеке, когда его губы коснулись волос на виске. Этот прощальный поцелуй вполне можно было счесть дружеским. Или чем-то бо́льшим.

– Листок с адресом и телефонным номером моей гостиницы у тебя в кармане – на случай, если понадоблюсь.

– В кармане? – Я тут же коснулась складок на юбке и залилась краской. – Но как он там оказался?

– Шпионаж развивает многие таланты. Ирен не в себе, и после того, через что ей пришлось пройти, бедняжку можно понять. Тебе понадобится друг, которого можно позвать на помощь.

– А всё безумные поиски ее матери! Ирен ничто не тревожило, пока эта подколодная змея Нелли Блай не подняла шумиху, а теперь… Боюсь, мы разворошили осиное гнездо. Да еще этот неприятный господин, Шерлок Холмс, подлил масла в огонь. Как я хотела бы больше никогда не видеть их обоих!

Квентину хватило ума оставить без комментариев и упоминание двух ненавистных мне персонажей, и нагромождение метафор в моей речи. Он надел котелок, перчатки и кивнул на прощание.

Проскользнув обратно в комнату, я обнаружила, что подруга все так же сидит в кресле и хмурится, глядя вдаль.

– В чем дело?

Ирен стряхнула с себя оцепенение. Она подняла руки и хлопнула по подлокотникам кресла, вновь полная решимости.

– Я должна сосредоточиться на незавершенном деле, начатом Нелли Блай, только и всего.

– Мне все это не нравится. – Я присела на диван, который совсем недавно освободил Квентин. – Ты из тех, кто никогда не успокаивается. От добра добра не ищут!

– А что считать добром? – возмутилась Ирен.

– Ты знаешь, о чем речь, – ответила я, доставая из сумки рядом с диваном вышивку и принимаясь распутывать нитки. То, что я не смотрю в ее сторону, еще сильнее задело Ирен. Увещевания всегда производили на примадонну обратный эффект.

Она встала и начала мерить шагами комнату, топча прекрасные турецкие ковры гостиницы «Астор». Жаль, что не существует оперы «Венецианский купец», поскольку Ирен нравится впадать в состояние, которое я называю «ролью Порции». А еще жаль, что женщинам в наши дни не дозволено становиться адвокатами, поскольку в такие моменты Ирен могла бы соперничать с Годфри, а то и превзойти мужа красноречием в суде. Хуже всего, что сейчас таланты подруги пропадали зря, поскольку за ее выступлением наблюдал лишь один неизменный зритель – я.

– Факт в том, Нелл, что нам приходится сражаться сразу на двух фронтах.

– Нам?

– Ну ты же здесь, разве нет? Со мной? Как ты поступишь, если мои действия тебе не понравятся? Сядешь на пароход – огромный, постоянно качающийся и вызывающий морскую болезнь океанский лайнер – и вернешься во Францию? Или, может, отправишься домой вплавь?

– Я лишь хотела сказать, что ты прекрасно обойдешься и без меня. Кроме того, я вижу только один вызов, да и тот, если тебе интересно мое мнение, скорее похож на насмешку, – сказала я.

– Ты говоришь о поведении Шерлока Холмса около старой могилы на Гринвудском кладбище?

– Я говорю о том, что он следил за нами на Гринвудском кладбище!

– А я хочу напомнить тебе его слова, будто в могиле мадам Рестелл, к которой мы сначала пришли, вряд ли лежит моя потерянная мать. Разве не странное поведение?

– Еще бы. Это грубое вмешательство в чужие дела, но я ожидала чего-то подобного от этого господина. Потом он повел нас окольными тропами через все кладбище к другой могиле, что уже попахивает мошенничеством.

– Он намекал, что Элиза Гилберт с большей вероятностью приходится мне матерью. И что же теперь делать? Позволить его намекам остаться лежать там в виде надгробного камня? И пусть Шерлок Холмс знает о моих предках больше меня самой?

– Ну же, Ирен, ты как маленькая. Когда Нелли Блай пару недель назад прислала телеграмму в Нёйи, впервые подняв из могилы призрак твой матери, ты настаивала, что знать не знаешь, кем была твоя родительница, и не имеешь на малейшего желания это выяснить. И в итоге ты сорвала меня с места и приговорила нас обеих к недельному мучению на волнах Атлантики.

– Нелли Блай к тому же уверяла, что речь идет о смертельной опасности.

– И действительно, мы столкнулись с убийством, которое затрагивает прошлое и настоящее. Но в итоге ты узнала, что детство твое было точь-в-точь таким, как ты и думала: тебя, сироту, воспитала театральная труппа, – напомнила я. – Поначалу казалось, что «самая безнравственная женщина Нью-Йорка», мадам Рестелл, и была твоей матерью. Я даже подозреваю, что сейчас ты расстроена, поскольку уверилась в обратном. Но что тебя разубедило? Одно слово, намек – и от кого? От мистера Шерлока Холмса! Вряд ли он твой добрый приятель, заслуживающий доверия.

– В отличие от тебя, – лукаво добавила Ирен.

Если бы только примадонна знала, что этот господин втайне ее обожает, она осознала бы, насколько ему нельзя доверять! Впервые они скрестили шпаги два года назад в Лондоне, когда король Богемии заявил права на принадлежащую Ирен фотографию, не претендуя более на ее сердце. Позднее мне довелось увидеть неопубликованные нелепые записки друга Холмса, доктора Джона Уотсона, который вознамерился поведать миру о «Скандале в Богемии». Однако мне совсем не хотелось, чтобы подруга прочла историю в изложении доктора Уотсона и поняла, насколько ее острый ум и красота тронули бессердечного детектива, машину по распутыванию преступлений, работающую на наркотиках и табаке, человека, который недолюбливал всех женщин – кроме Ирен Адлер Нортон.

Теперь, пока решительный муж примадонны Годфри разбирался в Баварии с правовыми интересами банка Ротшильдов, мы прибыли на этот дикий континент. Прибыли, к слову сказать, одновременно с Шерлоком Холмсом. Никогда еще роль дуэньи, которую я сама себе определила, не казалось мне столь важной, хотя Ирен уже замужем, а я по-прежнему старая дева. Однако мой незамужний статус не означает, что я не могу заподозрить неладное.

– Итак, у нас в руках зашифрованные записи мадам Рестелл о том, кто делал аборты, а кто рожал детей и отдавал их потом на усыновление, – переменила тему Ирен. – Нелли Блай пошла бы на что угодно, лишь бы заполучить список всех внебрачных детей и прерванных беременностей нью-йоркского общества двадцатых – пятидесятых годов.

– Устаревшая информация, Ирен, для нынешнего восемьдесят девятого года.

– Вовсе нет, если учесть, что некоторых детей тайком отдали в приемные семьи. Ты только подумай о наследниках… Асторы, Бельмонты, Вандербильты – все они содрогнулись бы, узнав, что в их танцевальных залах рядом с полноправными наследниками таится какой-нибудь незаконнорожденный отпрыск и жаждет разделить с ними трофей.

– Я понимаю, что журнал опасен, – пришлось кивнуть мне. – Вот почему я считаю, что не следует заниматься его расшифровкой. На самом деле тебе неинтересно сотрясать устои нью-йоркского общества, ты на него плевать хотела. Ты лишь хочешь увидеть, есть ли в списке твое имя. Ты, во всеуслышание заявлявшая, что у тебя нет матери и она тебе не нужна, теперь полна решимости отыскать ее: безымянную Женщину в черном, которая приходила в театр и играла с тобой, когда ты была ребенком. Кроме того, если верить Шерлоку Холмсу, та женщина уже мертва, и ты знаешь ее имя. Элиза Гилберт. Миссис Элиза Гилберт. Этого недостаточно?

Когда бы я ни пыталась прибегать к столь же пространному красноречию, как Ирен, она всегда хваталась за папиросы или маленькие сигары, которые так ей нравились. Сама примадонна привыкла петь целые арии, а потому ей хватало дыхания на тирады раза в три длиннее.

Сейчас ее каштановые волосы, собранные в высокую прическу, опять окутывала сизая дымка. Запах серы витал в воздухе, хотя шведская спичка, от которой Ирен прикурила, уже покоилась в виде горки пепла в хрустальной пепельнице. Я не сомневалась, что к нам в номер влетел сам Вельзевул, чтобы вынудить новую Пандору открыть запретный ящик.

– Ты все правильно говоришь, Нелл. Как обычно. Но пусть меня и мало заботило собственное происхождение, больше всего мне не нравится, что кто-то осведомлен о нем лучше меня. «На вид невзрачное, но мое собственное»[17].

– Шекспир говорил о репутации, а не о прошлом. Репутация – вот все, что есть в багаже женщины. А твоя будет запятнана, если окажется, что твоей матерью была женщина, бросившая ребенка.

– Ты забыла о слове «миссис» на могильной плите Элизы Гилберт, которое так напыщенно упомянула.

– Какая замужняя дама бросит собственное дитя? – возмущенно вопросила я.

– Та, кого вынудили это сделать.

– И какая мать оставит крошечную девочку под присмотром цыганского табора артистов варьете и чудаков?

– Та, кто знает, что люди редко таковы, какими кажутся. Благодаря пусть и бессистемному воспитанию среди этих, как ты говоришь, «цыган» и «чудаков» я стала первой американской дивой, сделавшей карьеру в Старом Свете, стала европейской звездой, а не просто гастролирующей оперной певичкой из Штатов.

– Догадываюсь, что они вполне безобидны: пусть и без должного пиетета относятся к семейным узам, но действуют из лучших побуждений. Однако если Женщина в черном могла так часто бывать за кулисами, почему она не признала тебя своей дочерью?

Ирен снова начала ходить туда-сюда.

– Не знаю, Нелл. Именно это мне и нужно выяснить.

– И как ты намерена действовать?

– Самый быстрый способ – попросить о помощи Нелли Блай. Она знает этот город не хуже, чем Шерлок Холмс знает Лондон, и у нее ест доступ к подобной информации.

– Нет! – Я уронила нитки, мгновенно превратив их в спутанный клубок, и только тут вспомнила, что наш упитанный персидский кот Люцифер слишком далеко, чтобы помешать мне вышивать. Старый черный дьявол сидит себе в Нёйи и облизывает усы, глядя на попугая Казанову в клетке.

Ирен остановилась, затянулась ненавистной папиросой, вставленной в элегантный мундштук, как засохшие листья в хрустальную вазу производства «Баккара»[18], а потом выдохнула тонкую струйку дыма:

– Хорошо. Раз уж два человека в Нью-Йорке, которые могут знать о моем прошлом больше меня самой, скорее являются нашими соперниками, чем союзниками, лучше будем вести расследование самостоятельно. Как обычно. В конце концов, это мое личное дело.

Я ощутила одновременно уныние и радость. Даже не одобряя упрямую решимость Ирен разгадать все загадки, какие бы опасности за ними ни таились, я предпочитала, чтобы в своих сумасбродных расследованиях она опиралась на мою помощь, а не на чью-либо еще.

Наконец Ирен затушила папиросу:

– Кстати, а что здесь делал Квентин?

– Это же очевидно. Приходил попить чаю и поговорить. – Я вернулась к распутыванию маленького муравейника из ниток.

– Куда как очевидно, Нелл. Даже слишком.

Я проигнорировала улыбку подруги и энергично принялась за работу.

Глава седьмая

Миллионер или мышь?

Найдите обнищавшую аристократку, которая всех знает и любит тратить деньги.

Как войти в высший свет. Правило четвертое. Преподобный Чарльз Уилбур де Лайон Николс. Ультрапривилегированное сословие Америки (1904)

Из заметок Шерлока Холмса

– Бренди? – предложил мистер Уильям Киссэм Вандербильт, когда я оказался в библиотеке в передней части дома.

Уилсон проводил меня сюда так поспешно, что я сразу понял: Вандербильт надеется, что я не попадусь на глаза его супруге. Я, человек, вхожий в Виндзор[19], разозлился, ощутив себя нежеланным гостем, которого быстро затолкали внутрь, чтобы потом так же быстро выгнать взашей, будто какого-то торговца.

Меня удивило – нет, не бренди с утра пораньше после серьезного потрясения, – а расположение библиотеки, которая выходила на шумную городскую улицу. Однако ряды позолоченных корешков вдоль идеально прямых книжных полок подсказали, что главной целью обустройства помещения была отнюдь не функциональность, а декоративность.

Ну и еще удивил графин с янтарным бренди посреди блеска серебра и хрусталя.

Вандербильт перехватил мой взгляд:

– Да, обычно бренди подают в бильярдной, но… сейчас это не самое подходящее место. Могу предложить вам еще и сигары.

– Я курю исключительно трубку, мистер Вандербильт, и захватил с собой все необходимое.

Я вытащил старую вересковую трубку, которую берег специально для поездок за границу, и закурил от спички, предложенной хозяином.

Он плеснул себе добрую порцию бренди, а потом жестом пригласил сесть в кресло, в то время как сам устроился за длинным столом в стиле рококо. Атмосфера кабинета явно оказывала на дельца успокаивающее воздействие.

Эти американские строители империи – довольно интересное племя. Признаюсь, мне всегда любопытно, когда ко мне на Бейкер-стрит попадает новенький персонаж. Как жаль, что здесь нет Уотсона, который сразу схватился бы за перо, чтобы описать моего собеседника. Для богатейшего человека Америки – да что уж там, богатейшего человека на двух континентах, – Вандербильт казался поразительно моложавым.

Пусть я и не знал деталей, но мне не стоило труда догадаться по его внешности, кто он такой. Определенно это настоящий американский набоб[20]. Он обладал всеми атрибутами делового человека. Под столом я видел отполированные до зеркального блеска ботинки, чуть потертые: левый в области мизинца, а правый возле большого пальца. Обычно те, кто сидит за столом, скрещивают ноги за стенкой письменного стола, и даже скрупулезная чистка не может замаскировать потертости, возникшие вследствие многолетней привычки.

Правый рукав пиджака и край манжеты блестели от частого трения о бумаги и красное дерево. Даже делец, ворочающий миллионами, не может менять костюмы и рубашки настолько часто, чтобы не были заметны следы от истирания.

Что же до характера, то я счел моего собеседника крайне дружелюбным для человека, обладающего такой властью. Без сомнения, он безропотно терпел все экстравагантные выходки супруги.

– У вас отличные рекомендации, мистер Холмс, – сказал Вандербильт после двух глотков бренди, – но я не планировал привлекать вас к расследованию резни в моей бильярдной.

– А почему вы вообще решили, что вам требуется частный детектив?

– Не просто частный детектив. У нас в Нью-Йорке полно агентов Пинкертона, хотя их головной офис находится в Чикаго. Нет, дело очень… деликатное, особенно теперь, после того, что произошло.

Я ждал, не желая перебивать, чтобы хозяин в едином необдуманном порыве обрушил на меня все свои мысли.

Вандербильт взял перьевую ручку и принялся крутить ее между указательным и большим пальцами. Да, определенно правша.

– Мы, Вандербильты, третье поколение нью-йоркских богачей, но лишь недавно оказались приняты в высшее общество, мистер Холмс, – объяснил он. – Миссис Астор с ее знаменитыми балами царствовала на Пятой авеню много лет. Вандербильтов не было в списке четырех сотен семей, представители которых, по ее мнению, заслуживали приглашения.

– Нам в Англии знакомы подобные препоны со времен Вильгельма Завоевателя.

– У нас теперь своя эпоха завоевателей. В нашем столетии здесь и сейчас сколачиваются огромные состояния, а этот город – драгоценность в короне американских промышленных королевств. Мы основываем собственные феодальные владения. Мы – это Вандербильты, Асторы, Морганы, Бельмонты, Гулды, Фиски. Этот участок на Пятой авеню между Пятьдесят первой и Пятьдесят восьмой улицами известен как ряд Вандербильта, с тех пор как мы в прошлом десятилетии начали возводить здесь особняки. Вы знали об этом?

– Теперь знаю, но еще я знаю о покойнике в вашей бильярдной, и на самом деле я лучше разбираюсь в покойниках, чем в американских миллионерах.

Он вяло отмахнулся:

– Я просто ввожу вас в курс дела, поскольку скандал такого рода – только подумайте, какого-то несчастного зарезали в бильярдной на Пятой авеню! – разрушит все, ради чего так усиленно трудилась моя жена и на что годами тратила немалые деньги. Этот особняк – архитектурное чудо Нью-Йорка. Кроме того, Алва съедет отсюда в ту самую минуту, как узнает, что́ лежит в бильярдной.

– Значит, вы просите о конфиденциальности, чтобы не расстраивать жену?

– Женщины могут вести себя очень странно, когда речь заходит о подобных вещах, вы же знаете.

– В устройстве женской души я не разбираюсь.

– А какой мужчина разбирается? Слава богу, Алва планировала уехать почти на весь день. Уилсон сообщит нам, когда… приедут из морга. Я понимаю, что вам необходимо тщательно выяснить все, что происходило до и после совершения преступления. Так сказал Астор, который мне вас рекомендовал.

– Подделку старинных шахмат, которые приобрел мистер Астор, вряд ли можно отнести к аналогичным преступлениям. Его совершили в Кремоне триста лет назад. Я лишь обнаружил крошечные, но узнаваемые следы, оставленные преступниками, когда изготавливали фальсификацию, принесшую огромные барыши. Миллион долларов, только подумайте! Вы тут на Пятой авеню буквально швыряетесь деньгами, хотя, как я понимаю, в этой игре главное, кто кому поставит мат.

– Миллион? Астор заплатил миллион за подделку, которая ничего не стоит?

– Ну, не совсем уж ничего, – улыбнулся я, оставив собеседника недоумевать по поводу моего замечания. – Возможно, позже он будет завидовать вашему интереснейшему трупу.

– Боже упаси! Хотя мысль о том, что кто-то из Асторов завидует Вандербильту, весьма приятна, но никто не должен узнать об этом досадном инциденте.

– Похоже, за вашими словами кроется нечто большее, чем просто беспокойство насчет возможного отречения супруги от этого дома.

Вандербильт положил сигару в огромную хрустальную пепельницу и наблюдал, как дымок поднимается вверх от горящего кончика, а я с удовольствием попыхивал трубкой. Сейчас я вполне мог бы ночевать на скамейке в Центральном парке, но все равно был бы счастлив и там своей скромной махорке. Большие богатства приносят большие тревоги.

– Почему вы решили прибегнуть к моим услугам?

– Простите, мистер Холмс, что проблема, с которой я столкнулся, стала настолько очевидной еще до нашей встречи, назначенной на более поздний час, и приобрела форму, о которой я даже помыслить не мог. Мне казалось, что это лишь абсурдные, пусть и тревожные угрозы. А теперь появился труп, который, возможно, тоже является частью головоломки. Когда Астор упомянул о вашем визите в Нью-Йорк и я написал вам, что хотел бы воспользоваться вашими услугами, я понятия не имел, что какого-то незнакомца так жестоко убьют в стенах моего дома.

Я жестом пресек поток извинений. Мне хотелось услышать, что сам хозяин считает первопричиной, только тогда я смогу приступить к выяснению смысла произошедшего. Ведь Вандербильт может оказаться причастным.

– Мне присылали послания с угрозами, мистер Холмс. Я понимаю, всем миллионерам угрожают. Но это не было делом рук обычного психа. Меня предупредили, что если я не выполню требования шантажиста, ну или шантажистов, то это повлечет за собой ужасные последствия.

– Состояние вашего бильярдного стола и впрямь ужасно. Однако я должен взглянуть на эти, как вы выразились, «послания».

Он подошел к высокому шкафу, отпер его и вытащил зеленую кожаную коробку для писем, потом снял крышку и поставил коробку на стол передо мной.

Я достал из кармана пинцет. Темные брови Вандербильта поползли вверх, когда я принялся орудовать пинцетом, переворачивая листы бумаги, которых в общей сложности оказалось семь.

– Хм. – Я пролистал всю коллекцию. – Ха! И еще раз – ха!

– Что вы нашли? Нечто уличающее в преступлении?

– Нечто абсурдное. Эти угрозы весьма расплывчаты, а форма их смешна.

– Не вижу ничего веселого.

Я поднял лист дешевой желтой бумаги пинцетом. Пусть коллекция и ребяческая, но любая улика заслуживает уважительного отношения.

– Телеграмма. На самом деле, мистер Вандербильт, выяснить, когда и откуда послали телеграмму, легче всего на свете. Время, дата и место отправления зашифрованы в ряде цифр над посланием. А вот тут у нас… записка на обычной бумаге; слова составлены из букв, вырезанных из газеты… «Нью-Йорк геральд», если я правильно помню тип шрифта. А теперь взгляните на это! Тут уже вряд ли мы имеем дело с дилетантом, и я по-настоящему улавливаю нечто зловещее. Столь продуманная буффонада может оказаться исключительно серьезной. Шрифт изысканный, даже с претензией на художественность. Скорее всего, тут буквы вырезались из какого-то еженедельника или ежемесячного журнала, такого, на который рядовые шантажисты не стали бы подписываться, да и вообще вряд ли о нем знают. А послания были адресованы вам, не вашей супруге?

– Алва ничего о них не знает, и пусть так будет и дальше.

– Я заберу их для изучения.

Стук в дверь прервал наш разговор.

– Войдите, – неуверенно промямлил Вандербильт, а когда вошел дворецкий, велел ему зайти попозже.

Ясно как божий день, что он не чувствовал себя настоящим хозяином в собственном доме, но как может во дворце властвовать человек, чьи шлепанцы едва касаются ковра?

– В доме есть гимнастический зал? – спросил я. Мне бросились в глаза следы канифоли на шлепанцах, которые были на Вандербильте.

Он удивился неуместности вопроса:

– Э-э-э, да. На третьем этаже. Для детей. А как вы узнали?

– Ваша спальня где-то поблизости?

– По соседству.

Я кивнул. Миссис Вандербильт, без сомнения, отвела себе царские хоромы на втором этаже. Непонятно, зачем богатому человеку жениться, если в итоге его ссылают в каморку Золушки.

– Почему в вашем собственном доме необходима такая секретность? – спросил я Вандербильта.

Из-за тяжелых драпированных штор доносились нескончаемые звуки проезжающих мимо экипажей и цоканье копыт, и у меня снова мелькнула мысль: как же глупо располагать библиотеку в помещении, выходящем окнами на улицу.

Очевидно, что помещение не было задумано как место уединения, но хозяин, видимо, чувствовал себя здесь куда спокойнее, чем в любой другой комнате в доме, включая и мужское святилище, бильярдную.

– Необходима? Разумеется, жизненно необходима, мистер Холмс. Рынки переменчивы. Мы богатейшая семья в Америке. Стоит поползти слухам, что в семье не все гладко, и удача отвернется от нас. И не только от нас, но и от сотен, а то и тысяч людей, которые зависят от нашей фамилии. Это огромная ответственность.

– И давно ли приходят письма с угрозами?

– Месяца два-три.

Я снова взглянул на содержимое коробки:

– Кто держал послания в руках?

– Только я. Сначала мне показалось, что это шутка. Различные интриги среди первых семей Нью-Йорка обычное дело, а потому вполне можно ожидать и подобных безумств. Кажется, судьбы финансовых королевств зависят от того, какой из грандиозных балов, которые устраивают светские львицы, сочтут наиболее успешным.

Я разложил коллекцию записок, писем и телеграмм в хронологическом порядке. Первой оказалась телеграмма, в которой лишь говорилось: «Отдай мне, что должен»[21].

– Первое послание довольно банально для угрозы, – заметил я.

– И я так подумал. Эта фраза – краеугольный камень любого дела.

– Вторая телеграмма углубляется в эту тему, но лишь немного: «Отдай мне, что, по разумению твоему, должен». Отправлена через две недели после первой, судя по дате. Тогда вы уже забеспокоились?

Вандербильт пожал плечами и открыл ящик из бразильского сандала, стоявший на столе. По комнате разнесся запах табака, такого же выдержанного, как и бренди. Теперь хозяин уже знал, что мне предлагать сигары бесполезно, а потому неспешно закурил сам, прежде чем ответить. После первой затяжки Вандербильт сказал:

– Я, видимо, сразу же почувствовал некоторое беспокойство, поскольку положил первую же телеграмму в ящик. Не могу сказать, что удивился, получив и третье послание в том же духе.

Я взял конверт, который был прислан по почте три недели назад. Из Парижа.

– Бумага изготовлена в Германии. Называется «дрезденский фарфор». Ее производят уже лет сорок.

Я развернул лист бумаги, который лежал в конверте. На нем от руки было написана еще одна фраза: «Поступай согласно воле своей, но отдай мне, что должен».

– Ваш корреспондент явно любит библейские проповеди, как я вижу. Впрочем, авторы большинства писем с угрозами предпочитают подобный тон.

– Я поражен. – Вандербильт чуть наклонился вперед, все еще дымя сигарой. – Вы уверены, что бумага немецкая?

– Разумеется. Что не означает, будто письмо пришло из Германии, хотя намек явно на это. Первое личное послание может оказаться как ключом к разгадке, так и умышленной попыткой пустить нас по ложному следу.

Я подцепил пинцетом четвертое послание. Еще одно письмо, в этот раз на тонкой бумаге, какой пользуются пассажиры трансатлантических рейсов. На этом конверте красовалась марка из Лондона; отправлено две недели назад.

– Почта вокзала Виктория, – прокомментировал я. – Из самого сердца Лондона, где каждую неделю проходят миллионы пассажиров. Отправитель сообщает о своих передвижениях, но при этом плевать хотел на обычные средства, которые позволяют отследить его путь. Нельзя его недооценивать.

– Вы считаете, что это мой личный враг?

– Я считаю лишь, что кто-то жаждет получить то, что ему якобы причитается. У вас есть долги сомнительного толка?

– Разумеется нет. При нестабильном деловом климате любой намек на финансовую несостоятельность равноценен самоубийству.

– А вы работаете при нестабильном деловом климате?

– Как и все мне подобные, мистер Холмс, но правительство Соединенных Штатов особенно уязвимо сейчас, когда спор о выборе между серебряным и золотым стандартом находится в самом разгаре. Вот почему дальнейшие послания стали более зловещими.

На этот раз письмо прибыло с местной маркой в безобидном маленьком конвертике, в каком могли бы отправить приглашение хозяйке дома, однако внутри лежало отнюдь не приглашение. Я прочел записку: «Отдай, что должен, или последствия будут ужасными».

– У вас есть какие-то соображения, что требуется отдать? – спросил я у Вандербильта.

Тот покачал головой. Глядя на прямой пробор и темные волнистые пряди волос, спускающиеся к вискам, я не мог отделаться от мысли о скользких артистах варьете, с которыми успел мимоходом соприкоснуться, когда знакомился с довольно мрачным американским прошлым мадам Ирен Адлер Нортон. Я чуть было не улыбнулся, но, разумеется, Вандербильт в подобной ситуации неверно истолковал бы мою улыбку.

– Следующее послание напоминает любовное письмо, написано на довольно фривольной бумаге, и наконец-то речь идет о конкретных требованиях – «золото и драгоценности». У вас есть идеи, о каком золоте и каких драгоценностях здесь говорится?

– О наших, я думаю. Мое золото и драгоценности жены, на которые ушла внушительная сумма.

– Они хранятся в надежном месте?

– Что-то в банках, что-то в наших личных сейфах.

– Сколько золота у вас имеется?

Магнат беспокойно поерзал на большом кожаном кресле, так что оно пискнуло в знак протеста, как декоративная собачка, когда ей наступают на хвост.

– Теперь, мистер Холмс, вы подошли вплотную к тому, что можно назвать государственной тайной. Есть трое или четверо… миллионеров, которые владеют огромными запасами золота. Не только Вандербильты. Никто не может указать точное количество, поскольку это вызовет на рынке либо резкий взлет, либо обвал. К счастью для финансистов, правительство тоже чрезвычайно заинтересовано, чтобы конкретных цифр никто не знал.

– Вы хотите сказать, что финансовое положение Соединенных Штатов лучше сохранять в тайне?

– С моей точки зрения и с точки зрения правительства, да.

– Хм. Даже ваш безымянный корреспондент, похоже, не настроен раскрывать информацию. Это последнее письмо? Больше ничего не приходило вплоть до сегодняшнего дня, когда вам оставили наглядный урок на столе в бильярдной?

– Да.

– Очевидно, что шантажист или шантажисты намеревались убить беднягу уже давно, поскольку его присутствие в вашем доме говорит лишь о том, что этим людям дорогу лучше не переходить.

– Вы считаете, что злоумышленников несколько?

– В одиночку было бы тяжело притащить тело в такой огромный дом, как ваш. Тут нужны по крайней мере двое, да и сами послания говорят в пользу подобного предположения. Вот эти написаны разным почерком. Меня больше всего беспокоит не бедняга, оставленный на бильярдном столе, а размытость требований. Словно бы шантажист ожидает, что вы сами знаете, чего он хочет: сколько конкретно золота и какие украшения. Как вы это объясните?

– Никак, мистер Холмс. Я миллионер. Всем известно, что я накапливаю средства, а лучшая форма хранения денег – золотые слитки. Золото не сгниет. А моя жена верховодит в нью-йоркском обществе, и потому мой долг – осыпа́ть ее драгоценностями.

– По вашим данным, ничего из драгоценностей или золота не пропало?

– Ни единого слитка, ни одной бриллиантовой броши. Может показаться, что требования столь расплывчаты, поскольку шантажисты хотят заполучить все. Разумеется, это невозможно. Перед тем как вызвать сюда все полицейское управление Нью-Йорка, я счел целесообразным сначала поработать бы с вами, агентами Пинкертона или собственными сотрудниками службы безопасности.

– Вы правы. Это очень интересные преступники. Они угрожают, не предъявляя вам своих требований. Подозреваю, что тут действует целая банда. Думаю, последуют и другие предупреждения, возможно куда более пугающие, чем труп, который можно быстро вынести из дома. Они зачем-то пытали несчастного и дали вам понять, что напали на след некоего имущества, на которое заявляют свои права.

– Все мое имущество – это средства, которые я унаследовал от деда, Командора, и которые мой отец значительно преумножил за те восемь лет, на которые пережил моего деда. Он оставил все мне, моим братьям и сестрам. Кто может претендовать на состояние Вандербильта?

– И правда. Преступник или преступники, которые находятся на верхушке криминального мира, так же как Вандербильты – на верхушке мира финансового? Предполагаю, что мы столкнулись с дьявольским замыслом, и это дело рук людей, которые готовы пойти на любую жестокость для достижения собственных целей. Если бы мы были в Лондоне, то я знал бы, кого подозревать. Здесь, в Америке, вариантов бесчисленное множество.

– Тогда это безнадежно, – вздохнул хозяин. – Нужно превратить дом в крепость и запретить моим домашним покидать стены особняка.

– Увы, ваш особняк не предназначен для того, чтобы держать здесь оборону, мистер Вандербильт, хотя его и называют иногда замком. Единственное решение – выяснить, кто эти люди и чего конкретно они хотят, ну и почему они предъявляют требования к Вандербильтам. По дороге наверх вашим родным приходилось идти по головам? Использовать других?

– Думаю, много раз.

– Тут речь не о многих. За подобной загадкой должны стоять несколько безжалостных людей, которыми движут желания столь темные, что их невозможно предугадать. И они должны быть как-то связаны с историей вашей семьи.

– Откуда вы знаете? Промышленные магнаты живут в условиях жесткой конкуренции, что в конечном итоге может приводить к беспорядкам в среде рабочих, но никогда еще борьба среди простонародья не затрагивала правящие семьи.

– Да, это, безусловно, так, мистер Вандербильт.

Американский миллионер не уловил язвительности в моем голосе, как когда-то и король Богемии. Абсолютная власть не только развращает, но, очевидно, делает облеченных ею людей глухими и слепыми.

– Господи, мистер Холмс! Я бы сказал, что наши злейшие враги – карикатуристы в газетах. И хотя они безжалостно разделывают нас при помощи пера и чернил, не думаю, что они стали бы пытать стариков ножами.

– Не вижу особого артистизма в том, каким унижениям подвергли покойного, хотя в самом методе есть что-то от ритуала.

– Ужасная и бессмысленная смерть.

– С первым, пожалуй, соглашусь, но не со вторым. Часто говорят о бессмысленной жестокости, но я нахожу, что тут дело совершенно противоположное. Это жестокость осмысленная! Просто мотив преступления нам пока не ясен.

Глава восьмая

Семейная тайна

В любом рассказе об американском ренессансе, как иногда называют период с 1870-х годов до Первой мировой войны, – эпохе, когда страна отошла от республиканской непритязательности и изоляции и вкусила все великолепие европейской культуры и искусства, – необходимо упомянуть о Вандербильтах.

Луис Очинклосс

Из заметок Шерлока Холмса

Я закурил свою старую вересковую трубку и встал, чтобы размять ноги. Я пытался связать мысли воедино, чтобы достучаться до мозга миллионера, который забит черт знает чем, как и у всех, кто занимается куплей-продажей.

В определенном смысле мне пришлось выйти на сцену, чтобы завладеть вниманием этого поразительно дремучего человека. На его фоне старина Уотсон сиял бы, подобно истинному Аристотелю.

– Мистер Вандербильт, меня приглашали расследовать дела разные люди, от скромных клерков до коронованных особ Европы. Каждый из них говорил о загадке или дилемме, которая заставляла их бояться за свое состояние, жизнь или собственное психическое здоровье. Обстоятельства, которые приводили их ко мне, всегда были странными, пугающими и противоречивыми. Во всех делах, во всех без исключения, причины происходивших событий коренились в прошлом моих клиентов. Я не читаю повести или драмы, но если бы меня спросили о лозунге, под которым я веду расследования, то это были бы слова, написанные Уильямом Шекспиром четыреста лет назад: «Все, что случилось с нами, лишь пролог»[22]. Не помню, в какой пьесе и какой персонаж их произносит, но и не важно. Чтобы помочь вам, мне нужно знать все о прошлом, вашем и ваших предков.

– Мой отец умер четыре года назад, а деда, Командора, нет с нами уже двенадцать лет.

– Можно обнаружить интересную деталь в любой саге о том, как человек, не имевший ничего, добился успеха. Полагаю, это случай Командора или же он родился в знатной семье?

Итак, я вызвался выслушать очередную сказку о том, как кто-то выбрался из грязи в князи. В этот раз все происходило в декорациях американской глубинки, которая в ходе рассказа превратилась в мировую силу.

Приветливый Уильям Киссэм Вандербильт, красивый мужчина лишь несколькими годами старше меня, взял еще одну гаванскую сигару и жестом пригласил вернуться в удобное кресло.

– Командор – это не официальный титул, как вы могли догадаться, – начал он. – Деда прозвали так, поскольку он владел множеством судоходных компаний, ну и, как я полагаю, любил отдавать приказы.

Магнат кивнул на черно-белый рисунок в широкой позолоченной рамке, которая затмила бы портрет, если бы не изображенный на нем худощавый старик с военной выправкой. В руках он держал шляпу и трость, одет был в сюртук, застегнутый на все пуговицы, с мягким воротником и галстуком, завязанным по моде середины, а то и первой половины века.

– Внушительный человек, насколько я вижу, мускулистый и атлетичный. В юности, видимо, был колонистом, как и ваш президент Эндрю Джексон, – заметил я.

Щеголеватый хозяин удивленно вытаращил глаза. Все же приятно время от времени встретить замену Уотсону.

– Ради всего святого, как вы узнали, мистер Холмс? В Англии мало осведомлены о моей родословной.

Я кивнул на рисунок:

– Все это я узнал, глядя на портрет вашего деда. Рост я определил по длине рук и размеру шляпы в пропорции к телу, поскольку мы видим его от коленей и выше. Он крепко держит трость, что дает повод предположить, что перед нами человек, который бывал у руля, у руля настоящего, а не метафоричного. Костяшки пальцев увеличены, это примета боксера или разнорабочего.

– Дед родился на ферме на Стейтен-Айленде.

– В бедной семье, как я полагаю.

– В очень бедной. У него не было образования, но как-то раз один журналист сказал, что «он смог бы разбогатеть даже на необитаемом острове».

Я кивнул, глядя на сильное лицо Командора. Не хватало только бородки клинышком и шляпы с американским флагом, и вышел бы идеальный Дядя Сэм[23], скажу я вам.

– К сожалению, ваши заключения правильны, мистер Холмс, включая и тяжелую работу, которой деду пришлось заниматься в начале века. Командор никогда не стыдился своего прошлого, однако факт остается фактом: в обществе его не принимали.

– Почему же?

– Он сквернословил, как пиратский попугай, во весь голос, щипал служанок до кровоподтеков, жевал табак и верил в оккультные силы. Но никогда не был настоящим бароном-разбойником, как Фиск или Гулд. Он не охотился за чужими инвестициями, просто строил огромные транспортные концерны для развивающейся страны… судоходные линии по всему миру, железные дороги, которые пересекли континент вплоть до Никарагуа, где он зарабатывал миллион в год, экономя старателям шестьсот миль пути по Центральной Америке к золотым приискам Калифорнии. Когда он умер четвертого января семьдесят седьмого года, его состояние превышало наличный резерв всего правительства Соединенных Штатов.

– И как он разделил наследство?

Вандербильт положил сигару в хрустальную пепельницу. Ее аромат пропитал воздух, заглушив запах моей скромной трубки.

– А вот тут возникли трудности. У него выжили десять детей. Мой отец, Уильям Генри, старший сын, стал, по сути, единственным наследником состояния в сто миллионов долларов.

– Что обозлило остальных наследников?

– Обозлило, мистер Холмс? Это вызвало целую бурю. На самом деле никто из сыновей не остался совсем уж обиженным, они получили от двух до пяти миллионов каждый. Однако бездельник дядя Джерри, Корнелиус Джереми, не получил ничего, как и папины многочисленные сестры. Они оспаривали завещание в суде.

– На каком основании, сэр?

Вандербильт впервые занервничал и скорчился в кресле.

– Неприглядная история, мистер Холмс. Мой отец был робким парнем, которого дед при жизни и в грош не ставил, считая пустомелей. – Вандербильт посмотрел на дымящуюся сигару в пепельнице, и лицо его на мгновение оживилось. – В нашей семье рассказывают одну историю. В пятьдесят третьем году Командор вывез весь клан в Европу на «Северной звезде», самой большой частной яхте в мире. Отцу моему в ту пору было уже тридцать лет, он был женат, но когда Командор застукал его с сигарой на палубе, то заявил, что это «грязная привычка», и предложил папе десять тысяч долларов, если он больше никогда не дотронется до сигар. Отец тут же выкинул великолепную гаванскую сигару за борт. Ему не нужны деньги, сказал он Командору. Он просто хотел порадовать деда.

Я кивнул:

– А в ответ старик достал свои гаванские сигары, широко улыбнулся и закурил.

Вандербильт покачал головой:

– Моего отца сильно недооценивали. Он чуть не довел себя до нервного срыва, работая в поте лица на Уолл-стрит, напрасно пытаясь порадовать Командора. Но когда его сослали с глаз долой на ферму на Стейтен-Айленде, он превратил ее в столь доходное предприятие, что даже старик наконец воспринял его всерьез. Это мой отец расширил наши железнодорожные компании, даже за пределы Соединенных Штатов, и при этом платил достойные зарплаты. Когда завещание Командора попытались оспорить, то в суде отца обвиняли во всяких гнусностях, что отнюдь не помогло нашей семье войти в список четырехсот семейств Америки. Возможно, по этой причине отец пережил деда всего на восемь лет, но за это время он умудрился удвоить состояние.

– «Все, что случилось с нами, лишь пролог», – снова процитировал я.

Интересно, удалось бы мне при желании быть таким властным, как Командор. Младшие Вандербильты, как мне казалось, сделаны скорее из низкосортной латуни, чем, как Корнелиус, из стали, пусть и грубого сплава.

– Дядя Джерри и тетушки обвинили отца в том, что он манипулировал Командором, «подкладывая» – так они это назвали – ему служанок. Якобы отец приглашал еще и лжеспиритологов, которые убедили деда оставить деньги ему. Его даже обвинили в подкупе второй молодой жены Командора, которая будто бы помогала в этом фарсе. Моя матушка про происхождению была дочерью скромного пастора, и происходящее подкосило ее здоровье. Газетчики и карикатуристы дали волю фантазии.

– Хм-м. И что потом?

– Процесс длился несколько месяцев, до начала семьдесят девятого. В итоге мой отец все уладил. Он лично отправился к каждому из спорщиков домой и передал ценные бумаги больше чем на миллион долларов дяде Джерри и на полмиллиона каждой из теток.

– Предполагаю, что и в вашем случае старший сын стал наследником.

– Да, речь о двух старших сыновьях: мой брат Корнелиус и я разделили состояние и обязанности по управлению капиталом. Когда отец умер, он был самым богатым человеком в мире.

– А что стало причиной его кончины?

– Нервное истощение, мистер Холмс, нервное истощение. Семь лет назад он допустил непростительную ошибку в присутствии прессы. Для богатых коммерсантов была устроена увеселительная поездка по железной дороге. Один чикагский журналист брал у отца интервью, и отец сказал, что осуществляет пассажирские перевозки между Нью-Йорком и Чикаго себе в убыток, лишь бы не пустить на рынок конкурирующую компанию «Пенсильванские железные дороги», даже если обслуживание оставляет желать лучшего. Ему задали вопрос: разве он не обязан предоставлять пассажирам хороший сервис? Отец, который в тот момент расслабился и думал только о конкурентах, сказал: «К черту пассажиров!» За это его поноси́ли до самой смерти, которая настигла его спустя три года, и в этом, без сомнения, повинны злобные карикатуры, изображавшие его бессердечным бароном-разбойником. Вскоре после того случая отец отошел от дел и начал строить мавзолей на Стейтен-Айленде, как некогда обещал Командору. По иронии судьбы, он и сам слишком быстро отправился на тот свет. Он умер почти четыре года назад, во время обеда в собственном доме, чуть дальше по улице. Президент железнодорожной компании «Балтимор и Огайо» пришел к нему, чтобы выяснить отношения, велел нам с братом сходить за отцом, а у того случился удар в тот момент, когда он поднялся из-за стола встретить гостя.

– Жаль. Мне кажется, у вашего отца была светлая голова, но вот сердце недостаточно выносливое для ведения бизнеса. Кому он оставил свои миллионы? Было ли очередное скандальное слушание в суде?

– Отец бы скорее умер, чем допустил подобное. – Вандербильт нахмурился, когда до него дошел смысл сказанного. – Он часто говорил, что состояние Вандербильтов стало «слишком большим, чтобы возложить его на одни плечи», и добавлял, что никому из детей не пожелал бы такого бремени. Мы, старшие сыновья, были основными наследниками, но отец создал два трастовых фонда по сорок миллионов, к которым имели доступ все восемь его отпрысков, правда, претендовать они могли только на проценты.

Я кивнул, поразившись, какими огромными деньгами ворочают современные магнаты.

– А в обществе Вандербильты все так же остаются изгоями?

– Разумеется нет. Моя супруга Алва устроила несколько лет назад такой шикарный бал по случаю новоселья, что даже дочери миссис Астор умоляли матушку раздобыть им приглашения.

– И что? – спросил я, хотя благодаря мисс Блай уже знал ответ.

Вандербильт засмеялся:

– Перемирие. Миссис Астор сдалась и приняла Алву в лоно нью-йоркского общества.

Он кивнул на другую стену, где висела фотография в рамке. Я узнал властную даму, которую видел утром. На фотографии она была облачена в изысканное, словно для коронации, платье с длинным шлейфом, который волнами лежал у ее ног. Пухлые голубки сидели у нее на запястье и на ковре перед ней, как льстивые царедворцы. Шею, запястья и декольте украшали жемчуга и бриллианты. На голове красовалась тиара. Мне вспомнились изображения римской богини Юноны и павлина, ставшего ее атрибутом, а также статуя Свободы в лучистой короне.

Я поднялся, чтобы изучить поподробнее изображение, которое привело мне на память другую фотографию, стоявшую на каминной полке на Бейкер-стрит, – куда более простую, но неизмеримо прекрасную. Лицо же Алвы напоминало в своей решительности морду бульдога, страдающего от несварения желудка.

– Супруга в зените славы, – сказал Вандербильт.

– А украшения…

– Это мой последний подарок на тот момент. Жемчуга принадлежали российской царице Екатерине Великой, а позднее французской императрице Евгении.

– Да, драгоценности достойны королевы. Они в надежном месте?

– Разумеется, в нашем сейфе… Ох, я понял, к чему вы клоните, мистер Холмс. В свете недавнего… инцидента, возможно, лучше будет поместить их в банковское хранилище.

– Драгоценности упомянуты в письмах. Сложно сказать, что безопаснее: увезти их или оставить, даже, возможно, в качестве приманку.

– А что вы рекомендуете?

Я повернулся с готовностью покинуть это гнетущее место, но оставалась еще одна задача.

– Мне предстоит выкурить пару трубок, размышляя над вашим вопросом, мистер Вандербильт, да и над всем делом, чего уж греха таить. Это очень интересная, пусть и трагическая, головоломка. Полагаю, Командор был бы счастлив поставить передо мной такую задачу. Как и многие люди, добившиеся всего сами, он, должно быть, получал особое удовольствие, когда заставлял других прыгнуть выше головы. В этом деле присутствует и еще одна загадка калибром поменьше – почему преступники так скромны в своих требованиях? Но для начала я должен попросить разрешения уединиться на какое-то время в бильярдной, чтобы убедиться, что не упустил никакие улики.

– Мистер Холмс, вы прошлись по бильярдной с куда большей энергией и скрупулезностью, чем наша армия поломоек. Учитывая привычку Алвы ходить по дому в длинных белых лайковых перчатках и тут же увольнять любую служанку, которая оставила хоть пылинку, это не пустые слова!

– Мне, как и вашей жене, трудно угодить. Я должен еще раз осмотреть комнату перед уходом.

– Попрошу Уилсона дождаться вашего отъезда, когда бы он ни состоялся – в три часа дня или в три ночи. А сам я буду с нетерпением ждать ваших предположений и – с еще большим нетерпением! – разгадку истории.

Уилсон вошел и закрыл дверь за собой:

– Приехали за… телом, сэр.

Вандербильт потушил сигару, а я трубку. Хозяин встал и допил свой бренди:

– Надо проследить за тем, как его будут выносить. Но для начала найдите для мистера Холмса пустой конверт.

Удивленный Уилсон открыл верхний ящик маленького стола и достал большой конверт. Он наблюдал, как я пинцетом складываю туда бумаги. Должно быть, со стороны казалось, будто я имею дело с засушенными насекомыми, а не с пачкой писем с угрозами.

Мы с Вандербильтом пожали друг другу руки, а потом я покинул библиотеку, чтобы вернуться к загадкам бильярдной. Мне предстояло много о чем подумать, и в номере отеля меня никто не ждал, чтобы докучать вопросами о первых, пока еще незрелых, выводах.

В этом деле появились интригующие детали. Среди них, без сомнения, личность несчастного, которого собирались тайком увезти на вскрытие, а потом похоронить в могиле для бедняков. Я сожалел, что все происходит в обстановке секретности. Только в Америке у состоятельного человека вроде Вандербильта хватает связей или наглости попытаться обойти формальности, предусмотренные законом. Но готовность пойти на такой шаг, как и потребность обратиться к иностранному сыщику, подсказывали, что Вандербильт не так уж безупречно ведет свой бизнес.

Хотя, возможно, он просто с ужасом думает о том, что́ предпримет супруга, если узнает о происходящем в ее легендарном особняке. Похоже, леди представляет для мужа куда большую угрозу, чем любой безвестный проходимец. Как я часто говорил Уотсону, дамам нельзя доверять, даже самым лучшим из них. А уж когда речь заходит о худших… Тут даже я содрогаюсь, Уотсон. Содрогаюсь.

Глава девятая

Убрать со стола

Общее правило таково… чем страннее случай, тем меньше в нем оказывается таинственного. Как раз заурядные, бесцветные преступления разгадать труднее всего, подобному тому как труднее всего разыскать в толпе человека с заурядными чертами лица.

Шерлок Холмс (Артур Конан Дойл. Союз рыжих)[24]

Из заметок Шерлока Холмса

Как только тело вынесли, я вернулся в комнату, которая пока что не открыла мне своих тайн. Вандербильт был прав: я прочесал бильярдную дюйм за дюймом, каждую ворсинку, каждую шерстинку.

Уилсон закрыл за мной двери и велел лакею сторожить вход. Я встал прямо у дверей и окинул взглядом все помещение, как если бы изучал декорации.

Дело не только в том, что произошло убийство. Я сомневался, что оно произошло здесь. Убийца, как это часто бывает, тщательно подготовил сцену смерти, руководствуясь пока еще неясными мне личными целями.

Бильярдный стол уже привели в порядок. Я вспомнил реакцию суеверной горничной, то, как ее сложенные пальцы касались лба, потом груди и плеч, совершая крестное знамение.

Теперь я ходил кругами по комнате, подбираясь с каждым разом все ближе к внушительному столу, а мой мозг воспроизводил неумолимую спираль мыслей и воспоминаний.

Я никогда не подумал бы о распятии, хотя поза трупа сразу же привлекла мое внимание. Пусть Уотсон частенько меня отчитывает за это, но я далек от религии в общепринятом смысле слова. Вы не найдете Холмса у алтаря: меня манит химическая лаборатория.

Возможно, это упущение, по крайней мере в этом случае, поскольку я убежден, что девушка права в своих невежественных инстинктах. Но в какой религии приносят в жертву старого, больного и потрепанного временем человека, а не молодого, здорового и невинного? Вот еще одна причина, по которой я не одобряю религиозные культы: они кажутся мне кровожадными.

Да и зачем преступнику нужно было не просто совершить преступление, но и оставлять послание?

Поверхность стола простиралась предо мной – огромная лужайка со следами высохшей крови. Если на ковре вокруг стола не осталось никаких следов волочения…

Я резко подпрыгнул, опершись на резной деревянный борт, и вскочил на стол, словно обезьяна.

Подобные прыжки убедили бы случайного наблюдателя, что я безумен, но здесь не было свидетелей, даже моего дорогого Уотсона.

Я стоял на краешке бильярдного стола мистера Вандербильта и мысленно представлял покойника, распростертого передо мной.

Если на ковре нет никаких отметин…

Я стал рассматривать огромный светильник, освещавший всю поверхность стола и висевший теперь вплотную к моей голове. Это был купол из витражного стекла с ободом около полуметра и целым лабиринтом электрических лампочек внутри – современный канделябр, настолько большой и яркий, что его света хватило бы на собор, если бы его подвесили повыше, чем над бильярдным столом.

Даже скрытые крепления протирали от пыли, но не так часто, как комнату. Через увеличительное стекло я увидел кое-где участки яркого металла, тогда как по всей поверхности люстра была покрыта едва заметным слоем пыли.

Вандербильт и Уилсон были бы удивлены, поскольку я скакал с одного края стола на другой, пока не обнаружил на люстре четыре участка без следов пыли. Затем я спрыгнул на ковер и торопливо прошел вдоль обшитых панелями стен. Пришлось перетащить один из тяжелых готических стульев к дальней двери, откуда недавно вошла любопытная горничная. Использовав стул в качестве лестницы, я проинспектировал панели и обнаружил небольшую дырку от крюка, к которому привязывали прочную веревку.

Я снова взглянул на светильник над столом. В его декоративных хитросплетениях я увидел смертельную паутину из стекла и металла, где бедная жертва, обездвиженная, ждала своей участи. Нет, не смерти, поскольку та уже коснулась несчастного костлявой рукой, обратив в прах, – но своего появления на сцене.

Что за злой умысел! Преступники дождались, пока в комнате приберут, и лишь потом продемонстрировали свое изуверство – так по команде режиссера открывается занавес в начале пьесы. Как только следы их пребывания стерли, они ослабили веревки, которые удерживали тело подвешенным на светильнике. Кто за бильярдным столом будет поднимать голову, если все смотрят вниз?

Использовался ли стол вчера вечером по назначению? Игроки склонили головы и сосредоточились на ударах шаров из слоновой кости друг о друга, не подозревая, что над ними нависает покойник. Его привязали за запястья и лодыжки, поверх брюк и рукавов, но как убрали веревки? Ведь надо было отвязать их, не касаясь пола, и тем самым заставить меня ломать голову над девственно-чистым ковром внизу. Я снова прокрутил в голове сцену. Дрессированная обезьяна или мальчик-акробат. Что-то примитивное. Похоже, я имею дело с фокусниками и трюкачами.

И богохульниками.

Очень интересное сочетание.

Надо еще раз осмотреть тело и одежду покойного. Запах жадности перебивает тонкий аромат преступного сговора и мести.

Все, что случилось с нами, лишь пролог.

Глава десятая

Красноречивее всяких слов

…любезный и простодушный священник-нонкомформист.

Артур Конан Дойл. Скандал в Богемии

Весь остаток дня и следующее утро Ирен пребывала в задумчивости. Я не могла решить, связано ли это как-то с неожиданным визитом Квентина (касательно которого подруга не проявляла особого любопытства, что меня даже задело) или же с какими-то подробностями ее причудливого детства, которые мы только что узнали.

После обеда в ресторане гостиницы мы вернулись в номер. Ирен вынесла зловещий рукописный фолиант, который в прямом смысле достала из-под земли в ту ночь смертельного ужаса и опасности в доме, расположенном всего в миле отсюда на Пятой авеню.

Мы сбежали из этого дома, где произошло два самоубийства, мнимое и настоящее, и нам еще повезло, что мы оттуда вообще унесли ноги, по крайней мере без посторонней помощи.

Ирен прихватила с собой журнал, ради которого Нелли Блай, автор нашумевшего бестселлера «Десять дней в сумасшедшем доме», согласилась бы провести в психушке и все двадцать дней, лишь бы заполучить записи.

Бумага была разлинована, как в конторской книге или в журнале учета. Цифры и буквы, написанные старомодным почерком потускневшими чернилами, складывались в страницы тарабарщины.

– Настоящая фамилия мадам Рестелл была Ломан, урожденная Троу. Она англичанка, Нелл.

– Не напоминай мне! Больно сознавать, что женщина, которой посчастливилось родиться в столь замечательном месте, могла иммигрировать в Америку и вскоре после этого прославиться как самая безнравственная женщина Нью-Йорка.

– Может, у тебя получится разгадать шифр?

– Я не хочу иметь с этой женщиной ничего общего, кроме страны происхождения…

– Но ведь ты такая умная, щелкаешь загадки как орешки!

– …более того, она мертва уже более десяти лет. – Тут я спохватилась: – Я? Умная? Щелкаю загадки как орешки?

– Ну уж поумнее меня. Возможно, все дело в том, что у тебя острый взор и ты набила руку на вышивке со всеми этими узорами…

– Но…

– Раз ты можешь следовать сложнейшей схеме для вышивки крестиком и не сбиваться, то наверняка сможешь распутать и то, что зашифровано с помощью цифр и букв.

Да, мои скромные рисунки пригодились нам в прошлом расследовании… Нет! Теперь я думаю об этом проклятом журнале с шифром как о части очередного расследования.

– Не волнуйся, Нелл. Это не единственная наша ниточка. Я имела в виду, что теперь, когда у тебя есть журнал, тебе будет чем заняться в свободные часы.

– А когда это у меня бывают свободные часы, скажи на милость?

– Не знаю. Наверное, их в самом деле не будет, если мистер Стенхоуп станет у нас завсегдатаем.

– После одного визита – еще не завсегдатай, – отрезала я.

– Он будет захаживать, вот увидишь.

Ирен грациозно поднялась, чтобы взять летние перчатки и единственную соломенную шляпку, которую позволила себе захватить с собой в нашу, как предполагалось, короткую поездку на берега Америки.

– Ты куда-то собираешься? – удивилась я.

– Да. И ты можешь пойти со мной, если захочешь.

Хотя мое вчерашнее уединение в отеле и закончилось приятным сюрпризом в виде чаепития с Квентином тет-а-тет, не могу сказать, что мне нравилось сидеть в номере и получать сведения о перемещениях и приключениях Ирен из вторых рук.

– И очень даже захочу, – сказала я, поднимаясь, дабы продемонстрировать всю серьезность своих намерений. Может, Ирен желала, чтобы я отпустила ее бродить по улицам Нью-Йорка одну, без сопровождения? Коли так, то она такой вольности не дождется.

Я присоединилась к подруге у зеркала и приколола шляпку к подушечкам для увеличения объема прически. Надо сказать, я быстро выучилась у примадонны ее сценическим приемам, да и новомодные шляпы с широкими полями, которые в ветреную погоду служили «парусами», требовали объемной прически. Ирен не выказала никаких признаков раздражения из-за моего желания сопровождать ее. Напротив, ее золотисто-карие глаза, напоминавшие по цвету черепаховый панцирь, блестели, как отполированные.

– Ты почти не ела за завтраком, – с подозрением заметила я.

– Но быстрый обед в ресторане отеля вернул мне девичий аппетит.

– Эти американцы так быстро поглощают пищу, – посетовала я, доставая зонтик: кожа у меня намного светлее, чем у Ирен, и склонна к появлению веснушек. Почему-то теперь считается, что даже редкие веснушки хуже смерти.

– Им есть зачем спешить. Как и нам. – Ирен распахнула настежь дверь.

– И куда же мы собираемся?

– И правда – куда же? – В коридоре нарисовалась чья-то темная фигура.

Я ахнула от страха. Даже Ирен отпрянула, словно бы столкнулась с… скажем так, с тем отвратительным типом, с которым были связаны наши последние безрассудные приключения.

Однако это оказался всего лишь Шерлок Холмс. Я испытала некоторое облегчение: ведь на его месте мог быть и кое-кто другой, а именно Джек-потрошитель. Но Ирен, казалось, рассердилась, увидев детектива.

– Что вы делаете в нашем коридоре, сэр? – спросила она.

– Такой же вопрос я собирался задать вам касательно другого коридора. Однако вижу, вы уходите. Можно я сначала зайду?

Это, разумеется, не было вопросом, и Ирен явно едва сдерживала себя, чтобы не сказать в ответ какую-нибудь грубость. Странно, что встреча с единственным и неповторимым лондонским частным детективом так раздражала ее. Обычно подобная реакция свойственна мне. Поэтому… мне пришлось сегодня выступить в роли Ирен.

– Да, конечно, входите, мистер Холмс. Беседовать в коридорах отеля – это дурной вкус.

Он одарил меня легкой улыбкой:

– Но никого из присутствующих даже в малой мере не отличает дурной вкус, мисс Хаксли.

Ирен бросала в мою сторону возмущенные взгляды. Как приятно для разнообразия исполнять ведущую партию! Я могла позволить себе проявить великодушие к мужчине, после того как провела вчера благословенный час наедине с Квентином, что было совершенно неприлично, но очень… ободряюще.

Мы вернулись в номер, который великий сыщик тут же обвел внимательным взглядом.

– Итак, мистер Холмс. – Ирен накинулась на нашего гостя, стоило двери закрыться. – Как видите, мы уходим. Видите или нет?

– Еще бы.

Она пропустила мимо ушей его замечание и продолжила:

– Не могу вообразить себе, зачем вам понадобилось нас задерживать.

Холмс ничего не ответил.

– Нам придется присесть, чтобы обсудить цель вашего визита? Стоит снять шляпки?

Ирен при желании могла быть высокомерна, как царица, но за бравадой ее выступления преданный и хорошо осведомленный зритель в моем лице уловил невероятный аромат… волнения.

Каким образом этот тощий равнодушный механизм по расследованию преступлений заставил Ирен Адлер Нортон, примадонну, выступавшую на самых известных оперных сценах мира, нервничать в собственном номере отеля?

– Я пришел предупредить вас, мадам, – сказал Холмс. – В нашу первую встречу мне пришлось облачиться в чужую одежду и примерить на себя чужую личину, чтобы ввести вас в заблуждение.

Я перенеслась мыслями к событиям двухлетней давности, в очаровательный особняк в Сент-Джонс-Вуд, который мы с Ирен занимали тогда в Лондоне, откуда ей и ее новоиспеченному мужу Годфри пришлось бежать в Европу, спасаясь от короля Богемии и нанятого им Шерлока Холмса.

Я тогда осталась в особняке. Ирен загримировала меня под пожилую служанку. Я своими глазами видела, с какой горечью король переживает побег женщины, которую любит, но на которой никогда не женится. Кроме того, я заметила, что Шерлок Холмс не испытывает к королю уважения, как и я. Это единственное, за что я могла бы похвалить несносного сыщика.

Так что сейчас его признание было весьма отрадно слышать. Ах, хитрюга! Он нарядился в тот день пожилым немощным священником, совсем как мой покойный отец, глава прихода англиканской церкви. В этом обличье Холмс симулировал обморок на улице прямо перед нашим домом. Ирен, с ее чуткой душой актрисы, бросилась на помощь несчастному старику и велела отнести его в дом и положить на диван в приемной… Таким образом Холмс занял выгодное положение, когда его сообщник, доктор по фамилии Уотсон, бросил дымовую шашку в открытое окно комнаты.

Все это представление разыграли ради того, чтобы заставить Ирен выдать, где находится потайная ниша в стене, в которой спрятано фото будущего короля Богемии в ее компании, причем по его просьбе Ирен надела монаршьи регалии и драгоценности. Чем не основание для международного скандала – ведь эта нескромная фотография продемонстрировала бы миру, что кронпринц Вильгельм пригласил на роль королевы простолюдинку из Америки, будучи помолвленным с Клотильдой, принцессой по крови.

Я вновь ощутила негодование, вспомнив того якобы невинного старика, которого Ирен впустила в наш дом: белый как лунь, ссутулившийся, на некрепких ногах, с болтающимися на длинном крючковатом носу очками.

Сейчас я смотрела на стоявшего передо мной во весь рост крепкого мужчину тридцати пяти лет от роду. Есть ли у него совесть? Изображать беззащитного старика, чтобы отвлечь двух усталых женщин, бежавших ради спасения репутации, а то и жизни?

Теперь на лице Холмса застыл укор, а Ирен явно нервничала, хоть и продолжала стоять на своем. Она крутила в руках перчатки, напомнив мне крошку Бо-Пип[25], которая беспокоится о своих потерянных овечках.

– Вы превзошли себя, – сказал он.

Руки Ирен замерли.

– Не тогда, в Сент-Джонс-Вуде, – продолжил Холмс, – а уже позже, в Лондоне. Вот уж и впрямь: «Доброй ночи, мистер Холмс!». Прошли буквально мимо моего порога в мужском платье, говорили баритоном, опознали меня и рисковали всем исключительно из дерзости.

Ирен опустила руки и задрала подбородок.

– И что с того? В любом случае на следующее утро вы опоздали и не смогли поймать меня, остальное не имеет значения.

Он пожал плечами:

– Мне никогда не нравились погони. Положение обязывает меня откликаться на приглашения августейших особ, и даже наша королева обращалась ко мне за помощью время от времени. Учитывая ту тонкую политическую грань, на которой балансирует Европа, не лишним будет распространить мое влияние за пределы отечества.

– И вот вы в Америке. Почему?

– Это никак не связано с вами, мадам.

– Вы уверены? Вам постоянно что-то нужно от меня после нашей встречи в Сент-Джонс-Вуде. Может, это вошло в привычку?

– Или даже стало страстью, навязчивой идеей, – строгим голосом добавила я, воспользовавшись тайным источником знаний о множестве личных слабостей нашего гостя.

Сыщик пронзил меня острым взглядом. Полагаю, глаза у мистера Холмса серые, но сейчас они показались мне холодными и гипнотическими, как гладь воды. Ледяной воды, которую так любят американцы.

– В том, что касается страстей, – сказал он высокомерным тоном, не сводя с меня глаз, – то здесь вы, мисс Хаксли, без сомнения, опираетесь на личный опыт.

– Я? У меня нет привычек подобного свойства.

Но Холмс уже снова повернулся к Ирен:

– Я лишь сегодня понял, мадам, что за прошедшие два года мы с вами поменялись ролями. Теперь уже вы преследуете меня в скромном обличье, умудряетесь вторгнуться в дом, где я работаю, и разыграть обморок, чтобы узнать все, что вам хотелось. Что за цирк? И главное, зачем это вам?

– Чушь! – воскликнула я. – Вы себе льстите, сэр, даже больше обычного. Ирен не снизошла бы до слежки за вами в любом обличье.

Подруга кашлянула, но я еще не закончила:

– Более того, вы правы как минимум в одном своем предположении: не вижу ни одной причины, зачем Ирен стала бы этим заниматься.

– Ха! – Его орлиные глаза смотрели то на меня, то на примадонну. – Согласен, мисс Хаксли, вот почему я выкроил время и зашел спросить саму леди. Тогда, в Сент-Джонс-Вуде, ей удалось увернуться, но здесь не получится.

Я готова была приказать заносчивому наглецу убираться прочь, прогнать его, как злодея в мелодраме, но тут Ирен пожала плечами, подняла руки в элегантном жесте капитуляции и приняла, надо сказать, весьма красивую позу, усевшись на диван.

– Нелл, будь добра, закажи чай. Думаю, мистер Холмс останется выпить чаю.

– У меня нет времени рассиживаться. – Детектив по-прежнему стоял.

– Ох, садитесь, прошу вас, – предложила Ирен с апломбом ведущей актрисы, снимая шляпку. – Вы не имели возможности допросить меня в Сент-Джонс-Вуде, но вы можете теперь потратить на это весь день. Я в ловушке, разве нет? В собственном номере. Есть ли у меня иной выбор, кроме как ответить на все ваши вопросы?

Подобная очаровательная капитуляция на некоторое время лишила дара речи даже Холмса. Ирен взглянула на него снизу вверх с такой притворной невинностью, что я в мгновение ока очутилась у чудовищного аппарата (слава богу, мы видели такие адские машины в американском павильоне на Всемирной выставке в Париже прошлой весной, в противном случае я ни за что не взялась бы сражаться с ним сейчас), чтобы заказать чай и булочки, хотя американцы предлагают к чаю лишь то, что у них называется печеньем.

Мистер Холмс наконец снял перчатки и положил их в перевернутый вверх дном котелок. Как только шляпа и трость оказались на столе подле двери, Холмс взял стул, развернул его и сел лицом к дивану.

Чай определенно был лишь предлогом, чтобы облечь в более привлекательную форму допрос, ну или словесную дуэль, поскольку с виду Ирен казалась слишком хладнокровной, чтобы играть роль кроткой кающейся грешницы.

Я наблюдала за ними в зеркало, пока развязывала свою шляпку. Без головного убора мистер Холмс казался старше. Линия волос открывала высокий выпуклый лоб и обрамляла угловатое лицо, как темный капюшон. Возможно, из-за моей неприязни к этому господину каждая его черта казалась мне неприглядной. А может, я сравнивала его с Годфри, которого ценила за благодушие и легкость в общении.

Но присутствие Холмса благотворно влияло на мою осанку: я села, вытянувшись в струнку, на свободный стул и почувствовала себя чем-то средним между официантом, подносящим чай, и рефери.

Итак, мы сидели и обменивались пустыми замечаниями касательно погоды в разгар лета в Англии и во Франции по сравнению с Нью-Йорком. Наконец стук в дверь возвестил о том, что принесли чай, и мы отвлеклись от разговора. Я велела официанту поставить тяжелый сервиз и подносы на высокий столик подле дивана.

– Я сама налью, – сказала Ирен, слегка подавшись вперед и приняв такую же позу, как я.

Я подняла бровь.

– Оскар Уайльд всегда говорил, что за чайным столом зачастую происходят более кровавые события, чем на поле боя, – заметила она.

– Как и в бильярдных, – добавил Холмс.

Ирен, услышав его комментарий, чуть замешкалась с чайником в руке, но лишь на миг.

– Молоко? Сахар? – спросила она у нашего гостя.

– Ни того ни другого.

Ирен налила и мне чашку, щедро плеснула молока и выбрала солнечный ломтик лимона, в который была вставлена гвоздика, чтобы положить в свой чай с сахаром.

– Бильярдные… – произнесла примадонна, сделав осторожный глоток. – Надо сказать об этом Оскару Уайльду, когда он вернется в Париж. Он всегда ищет какие-то невероятные декорации, чтобы дать волю своему остроумию.

– Кстати, о невероятных декорациях, – перебил ее Холмс, – что вы забыли в доме Уилли Вандербильта на Пятой авеню в одиннадцать утра?

– А вы что забыли? – парировала Ирен. – Кроме того, вы явно ошиблись. Я в это время прогуливалась по универмагу Олтмана, покупала всякие безделушки для нас с Нелли. В этом городе после моего отъезда появилось столько новых магазинов.

– Так, значит, планируете задержаться в Нью-Йорке?

– Возможно. Мне намекнули, что я могла бы найти здесь родных.

– И поэтому вы следили за мной.

Ирен отхлебнула из чашки и ничего не ответила, оставив меня защищать ее честь или, по крайней мере, истину.

– С чего бы ей следить за вами? – спросила я.

– Видимо, ваша подруга решила, что мои перемещения по городу как-то связаны с ее утраченными корнями.

Ирен прервала нас:

– Мы еще не установили точно, что я была там, где говорит мистер Холмс.

Сыщик отставил нетронутую чашку на столик.

– Нет смысла отрицать. Как только эта идея мелькнула у меня голове, я проследил всю цепочку событий. Если бы я не был так сосредоточен на изучении… злосчастного бильярдного стола Вандербильта, то раскрыл бы ваш обман.

– Если бы я не отвлеклась на несчастного священника, упавшего рядом с моим домом в Сент-Джонс-Вуде, я бы тоже сразу, а не полчаса спустя раскрыла ваше намерение использовать дымовую шашку, чтобы заставить меня выдать расположение тайника.

Я переводила глаза с Ирен на Холмса и обратно.

– То есть мистер Холмс намекает, что ты спряталась в засаде у дома Вандербильтов и следила за ним, а потом пробралась внутрь? Вандербильты – одна из богатейших семей, Ирен. Вломиться в их дом – это все равно что… проникнуть в Виндзорский замок. Как тебе удалось?

– Для умной женщины нет ничего невозможного. – Казалось, мое удивление доставляет мистеру Холмсу удовольствие, и он только рад просветить меня. Чувствуя себя как рыба в воде, он повернулся к Ирен. – После того как вы весьма кстати упали в обморок, а потом исчезли, я навел справки на кухне. В прачечной каждый желающий может взять белые манжеты, воротнички и чепцы. В то утро на вас было черное платье, но не в память о Женщине в черном, которая появлялась в варьете, когда вы были ребенком, – просто так легче всего слиться с пейзажем в огромном доме на любом континенте. Вы добавили к образу непокорные рыжие кудри, зная, что две трети слуг, работающих в этом городе, – ирландцы, не так ли? Единственное, чего вы не приняли во внимание, – что меня позвали осмотреть в бильярдной труп бедняги, убитого чудовищным способом, сопоставимым со зверствами Джека-потрошителя в Уайтчепеле и за его пределами. Мне любопытно, мадам, неужели зрелище жестоко умерщвленного человека и впрямь вызвало у вас приступ головокружения? Или это была очередная уловка, чтобы я отвлекся от вас на мгновение и вы могли сбежать, прежде чем меня позвали к хозяину?

– Лично у меня другие вопросы, – вставила я. – Ирен, зачем тебе вообще вздумалось следить за мистером Холмсом?

Детектив хотел было ответить, но сильный, хорошо поставленный голос примадонны заглушил его.

– Все очевидно. На кладбище он мимоходом намекнул, кем могла быть моя мать, и тем самым свел меня с ума. Очевидно, кто-то, с кем мистер Холмс общался в этой стране, предоставил информацию касательно этой темы, которой пока нет у нас, и я стала следить за ним, чтобы выяснить, кто же это был.

– Но… Ирен… ты же сама водила меня гулять по Пятой авеню и показала на «ряд Вандербильтов», высокие величественные здания, которые построили многочисленные представители этой фамилии. Как я понимаю, ты под видом горничной оказалась в особняке Уильяма Вандербильта, самом роскошном из всех? Зачем, ради всего святого, ты вошла внутрь, когда увидела, что мистер Холмс направился туда? Его дела, возможно, не имеют к тебе никакого отношения!

Холмс разразился смехом, что с ним редко бывало.

– К вашей логике не подкопаешься, мисс Хаксли, но наша исследовательница руководствовалась отнюдь не логикой, правда? Она вошла в дом, поскольку думала, что мое дело очень даже с ней связано.

Я снова уставилась на подругу, которая на миг замолкла и старательно отворачивалась от нас обоих, словно кот Люцифер, когда его застукаешь за тем, что он уронил кувшин со сметаной и жадно лакомится содержимым.

– Ирен! – Я была поражена. – Ты решила… ты решила, что связана узами родства с Вандербильтами?

– Но их же так много, Нелл. У отца-основателя, Командора, который на самом деле в море выходил разве что на собственных яхтах, было девять или десять детей, а то и целая дюжина. Вполне возможно, что один ребенок потерялся, особенно если он незаконнорожденный.

– Да как ты могла подумать о таком! Я не говорю уже о том, на что ты решилась! Ты выглядишь как охотница за состоянием.

– Ха! – Холмс смотрел на нас, как зритель смотрит занимательную пьесу. – Мадам хорошо знакомо слово «авантюристка», – сказал он мне, – но полагаю, она заявила бы о своих правах, только будучи уверенной в их законности. Хотя мистера Вандербильта не составило бы труда убедить, что мадам – его давно потерянная двоюродная сестрица. А вот миссис Вандербильт – совсем другое дело.

– Это правда, – сказала я. – Ирен превосходная актриса.

Примадонна с грохотом поставила чашку на блюдце, чтобы привлечь наше внимание.

– Вопрос не в том, могла бы я поступить так или нет. Я никогда не опущусь до обмана, пусть даже речь идет о таких людях, как Вандербильты. Вот почему я покинула дом, как только поняла, что ваши с хозяином дела касаются лишь очередного ужасного убийства.

– Хм-м. – Мистер Холмс посмаковал это междометие, а потом встал. – Тогда я полагаю, что в дальнейших расследованиях мне не придется быть настороже, ожидая конкуренции со стороны детективов-любителей. Я готов поклясться на могиле вашей матери, если та женщина ею является, что мое нынешнее дело никоим образом не касается вас лично.

– Разумеется. – В голосе Ирен, когда она поднялась, чтобы проводить Холмса, звучало негодование. – Могу заверить вас, что теперь, когда я знаю, что вы лишь преследуете очередного безумного убийцу, я не стану утруждать себя слежкой за вами. Хотя мне представляется интересным, что столь страшным пыткам подвергли мужчину преклонных лет…

– Это не интересно, а ужасно, – вставила я, последовав за ними к дверям.

– Да, Нелл. Конечно. – Ирен улыбнулась мне. – Хватит с нас ужасов. Мы остаемся в Соединенных Штатах исключительно ради генеалогических изысканий. Я не думаю, мистер Холмс, что вы так уж искренне жаждете, чтобы я нашла другое занятие помимо слежки за вами… а не то дали бы мне какую-то более реальную зацепку, чем незнакомое мне имя на могильной плите, а?

Наш посетитель надел перчатки и шляпу и лишь промолвил на прощание:

– Вы обещаете не лезть больше в дело Вандербильтов?

Ирен кивнула:

– Насколько я поняла, семейство довольно вульгарное. Нувориши. Я не хотела бы заявлять о своем родстве с ними, даже если бы имела на это право.

– Тогда смею предположить, что вы и мисс Хаксли в поисках информации о загадочной Женщине в черном для начала, что само собой разумеется, опросили всех ваших старых знакомых женского пола. Однако, возможно, джентльмены знают о ней больше.

При этих словах глаза Ирен блеснули, как камни, которые в народе называют кошачьим золотом[26].

– Как щедро с вашей стороны поделиться этими соображениями. Вы спасли бы меня от неприятного путешествия по Пятой авеню, если бы сказали это на кладбище.

– На кладбище я еще не понимал, на что вы готовы пойти.

– Да, как и в Сент-Джонс-Вуде. Может быть, это урок, мой дорогой мистер Холмс?

– Пожалуй, хоть и сомневаюсь, что вы его усвоите, дорогая мадам. Хорошего дня. До свидания, мисс Хаксли.

Ирен закрыла дверь и тут же прислонилась к ней спиной и закатила глаза. Затем она зажала рот рукой. Я не понимала, довольна она или злится.

– И? – потребовала я объяснений.

Ирен быстро приложила палец к губам, потом прижала ухо к деревянной двери и прислушалась. А затем схватила меня за запястье и подвела к окну, выходящему на Пятую авеню. Мы уставились вниз и наконец увидели, как макушка шляпы мистера Холмса свернула налево по авеню.

– Ушел, – сказала я.

– Ох, это может быть двойник в шляпе и плаще с его тростью.

– Неужели он действительно станет следить за тобой?

Ирен пожала плечами:

– Возможно нет. Сейчас Холмс расследует весьма загадочное убийство, а потому слишком занят, чтобы совать свой нос в мелодрамы, касающиеся родословной оперной певички, выросшей на подмостках.

– Он говорил правду? Ты следила за ним вчера? Ты действительно под видом горничной проникла в дом Вандербильтов? Тот огромный белый замок рядом с церковью? Сразу и не поймешь, какой из шпилей принадлежит собору, а какой дому дельца.

– Да, – ответила Ирен сразу на все мои вопросы.

– Поверить не могу! Ты решила, что можешь быть урожденной Вандербильт? Это еще хуже, чем мнить себя будущей королевой Богемии.

– Но куда более вероятно, Нелл. По крайней мере, я родилась здесь, в Америке. У меня была некая мать, та самая Элиза Гильберт, что похоронена на Гринвудском кладбище. По крайней мере, мистер Холмс пытается меня убедить, что эта женщина, вероятно, и есть моя мать. Гринвуд не простое кладбище, Нелл, там не хоронят всех подряд. Она должна была что-то собой представлять.

– Так можно сказать про любого. – Даже я сама заметила, насколько чопорно прозвучала моя реплика.

– Конечно, но я говорю о положении в обществе. Несчастная Энн Ломан помогла многим женщинам из высшего света Нью-Йорка, когда они, не будучи в браке, обнаруживали, что беременны.

– Меня смущает то, что ты записала себя в число… незаконнорожденных детей. Но на плите значится «миссис», «миссис Элиза Гилберт».

– Желанных детей не так уж часто отдают на воспитание незнакомцам. Я всегда считала себя незаконнорожденной, и меня это не пугает. Насколько я понимаю, большинство отцов и матерей вовсе не носятся с детьми как с писаной торбой.

– Мой отец…

– Твой отец был святым, я знаю. Тебе повезло, Нелл, но ни мне, ни Годфри не довелось воспитываться в обычной семье. Наши отцы отказались от нас, оставив нас матерям, а те были вынуждены препоручить нас заботам чужих людей. Мы не должны страдать от этого сейчас, как страдали в детстве!

– Боже, я не хотела сказать… Разумеется, это ничего не значит. Я говорю о происхождении. Мистер Холмс, наверное, родился в благополучной семье, а посмотри, что из него выросло!

– И что же?

– Властный, докучливый и ужасно надменный тип.

– Как и добрая половина Англии. – Ирен вернулась к столику и налила себе чашку чаю, который, наверное, уже совсем остыл. Она присела на стул и сделала глоток с таким видом, будто это прекраснейшее французское вино из тех, что доставляют в Виндзорский замок, и лучшего ей пробовать не доводилось. – Шерлок Холмс – типичный представитель своего пола и класса. По крайней мере, этот унизительный допрос дал мне подсказку касательно единственной цели моего пребывания в Нью-Йорке – найти мать, которой у меня никогда не было, женщину, которая оставила меня, и не важно, лежит ли она сейчас в могиле на Гринвудском кладбище, или до сих пор шатается где-то по улицам.

– Значит, тот труп на бильярдном столе тебя не интересует?

– Разумеется интересует! Никто не в состоянии оставаться равнодушным при виде столь гнусного злодеяния. Но нам уже доводилось рисковать жизнью и здоровьем в поисках такого же умалишенного убийцы. Пусть мистер Холмс попробует теперь поймать этого. Мы же будем заниматься исключительно моим давно почившим прошлым, а потом вернемся домой.

– Обещаешь?

– Торжественно клянусь.

Ирен говорила очень убедительно, но она всегда знает свою роль назубок.

Глава одиннадцатая

Налет на морг. Акт I

Строить предположения, не зная всех обстоятельств дела, – крупнейшая ошибка.

Шерлок Холмс (Артур Конан Дойл. Этюд в багровых тонах)[27]

Из заметок Шерлока Холмса

В полночь за мной заехал экипаж мистера Вандербильта. В целях конспирации я ждал его перед отелем.

– Мистер Холмс? – спросил кучер, сидящий на козлах.

Я кивнул и забрался внутрь, отметив, что боковые фонари прикрыты шторками.

Даже не каждому королю карликового европейского государства удается обеспечить такую секретность ради сохранения трона.

Поездка была короткой. Как только я увидел вдалеке фонари, освещавшие комплекс зданий, то понял, куда мы направляемся, – в Бельвью, старейшую больницу Нью-Йорка наподобие лондонского госпиталя Святого Варфоломея.

Могущество Вандербильта впечатлило меня еще сильнее. Он устроил так, что мешавший ему труп перевезли из особняка прямо в городской морг при Бельвью, и при этом в обстановке полной секретности. Это значило, что к его услугам чиновники всех мастей.

Преступники, что досаждают ему, возможно, сотрудничают с врагом магната, который не только сделан из того же теста, что и они, но и намного превосходит их в размахе и власти.

Я прогуливался в районе Бельвью днем. Пешие прогулки – единственный способ по-настоящему оценить город, и, разумеется, такое огромное учреждение привлекло мое внимание. Именно в госпитале Святого Варфоломея я впервые узнал о квартире на Бейкер-стрит и повстречался с доктором, который хотел бы снимать жилье в складчину с другим холостяком. Увы, сам Уотсон недолго оставался холостяком, так что скоро я стал единственным жильцом в квартире на Бейкер-стрит, в доме 221-б.

Больничные корпуса Бельвью занимают несколько акров на углу 26-й улицы и Первой авеню в излучине Ист-Ривер, совсем как парижский морг на берегах Сены. Как и многие учреждения, Бельвью за несколько десятилетий разрослась – рядом одно за другим появлялись двухэтажные и четырехэтажные здания, разношерстные в архитектурном плане, что лишь служило доказательством того, насколько мощные корни у этого учреждения в обществе.

Бельвью – первая больница в мире, где стали использовать шприцы для подкожных инъекций. В итоге поселенцы смогли убедить и британских медиков, что это полезно, а иногда, как в моем случае, и приятно. Однако сегодняшнее мое дело особых удовольствий не сулило. Я не знал точно, где конкретно остановился экипаж, но не успел выйти, как ко мне уже поспешил еще один провожатый.

– Мистер Холмс? – спросил он.

Я начал ощущать себя желанным гостем на вечеринке в загородном доме, где я никого не знаю.

– Он самый.

– Сюда, пожалуйста.

Он показал, куда конкретно, посветив фонарем, хотя дорогу освещало несколько электрических ламп, закрепленных на стенах. Те, кто привык к мерцающему очарованию пламени или газовым горелкам, считают электрическое освещение довольно навязчивым, но мне нравятся эти ровные лучи, которые не допускают ошибочного толкования.

Меня провели по коридору, настолько простому, что сомнений не оставалось: эта часть здания предназначена для тех, кто не в состоянии заметить аскезы, – для мертвых. Войдя в комнату, я почувствовал искусственный холод мертвецкой. Мой провожатый поднял свой фонарь. Холодный электрический свет хлынул на стол из бетона и стали. На нем, обнаженный, лежал тот самый старик, что недавно покоился на зеленом сукне в особняке миллионера.

– У нас пятнадцать минут, пока ночной сторож не вернется туда, где стоит наш экипаж.

– Десяти будет достаточно. Поднимите фонарь выше, пожалуйста.

– Но электрического света…

– …много, однако мне нужно дополнительное освещение.

Мой провожатый, молодой ирландец, чья жена и дети наверняка были удивлены его отсутствием в столь поздний час, с неохотой приблизился к импровизированным дрогам.

Он поднял фонарь, и я ощутил тепло на своем лице. А вот лицо человека, лежащего на столе, обескровленное и серое, словно гранит, уже ничто не согреет.

Я и прежде осматривал искалеченные руки и ноги, но теперь снова согнулся над каждой из конечностей. Раны были сухими, как древний папирус, кровь смыли, а кожа вокруг ран истончилась, будто пергамент.

Теперь я понял. Мне было ясно, что искать. Я двигался вдоль тела, а мой проворный помощник носил за мной фонарь.

Ага! Следы от веревки на запястьях и лодыжках. Еле заметные, поскольку старик умирал или только-только умер, когда его подвесили на светильнике в доме Вандербильта.

Вот что творит Эдисон![28] Без этих холодных источников света подобных огромных светильников не существовало бы. А тогда несчастного старика не использовали бы в качестве deus ex machina[29], как в какой-то древней пьесе, резко сбросив вниз, чтобы поразить или напугать зрителей. Да и зритель был лишь один – Уильям Киссэм Вандербильт.

Что должен был натворить этот кроткий миллионер, чтобы нажить себе таких врагов?

Ответ просто обязан был ставить в тупик и интриговать.

Глава двенадцатая

Налет на морг. Акт II

В любой большой газете чрезвычайную ценность имеет ее «морг», или архив. И часа не проходит, как возникает ситуация, которая требует ссылки на предыдущие статьи… Это сокровищница нужных сведений.

Стэнли Уокер, редактор отдела местных новостей «Нью-Йорк геральд трибьюн» (1934)

Геральд-сквер определенно получила название в честь газеты «Нью-Йорк геральд», чье симпатичное сдержанное двухэтажное здание с элегантными арками в итальянском стиле выходило фасадом на 35-ю улицу. Неподалеку шумела надземная железная дорога на Шестой авеню; поблизости располагались знаменитые театры, танцевальные залы, рестораны и оперные сцены.

– Пинк работает на «Нью-Йорк уорлд», – повторила я в третий раз, когда мы стояли на оживленной улице и смотрели, задрав головы, на ничем не примечательное здание.

– Да, Нелл. Но я не хочу, чтобы мисс Элизабет Джейн Кокрейн по прозвищу Пинк, известная под псевдонимом Нелли Блай, получила очередную возможность использовать мое прошлое как материал для сенсационной газетной статьи.

Я надела новое выходное платье, которое Ирен купила для меня в универмаге Олтмана перед тем, как пробраться в дом Вандербильта в обличье ирландской горничной. Для готового платья оно было довольно сносным: кремовая и зеленая клетка, рукава в три четверти по новой моде, к которым идут длинные перчатки, и буфы на плечах. Ирен тоже выбрала наряд, подходящий для выхода в город, правда ее ансамбль имитировал костюм для верховой езды по моде восемнадцатого века: щегольская куртка цвета меди с большими лацканами и манжетами и юбка, напоминающая по цвету оперение павлина из-за смешения зеленого и медного. В руках у Ирен была большая черная кожаная сумочка, а не ридикюль, как обычно. В сумочке лежало какое-то письмо в длинном конверте из плотной линованной бумаги, которое я впервые увидела утром в нашем номере.

– Что это? – спросила я, когда она остановилась, чтобы спрятать конверт в новую сумочку.

– Мера предосторожности, Нелл.

– Мера предосторожности – это действие, а не предмет.

– Это и то и другое. – Рука, обтянутая перчаткой, взмахнула конвертом, после чего подруга защелкнула сумочку. – Перед отъездом из Парижа я попросила барона Альфонса написать рекомендательное письмо от имени агента Ротшильдов в Нью-Йорке. Оно ждало нас в отеле.

– Ты мне ничего не говорила.

– Ну, как ты помнишь, день выдался безумный. Кроме того, я им пока не воспользовалась.

– А сегодня как планируешь воспользоваться?

– Представить нас с его помощью мистеру Джеймсу Гордону Беннету-младшему, чтобы он позволил нам посмотреть газетные вырезки за шестьдесят первый год.

– Это тот год, когда умерла миссис Элиза Гилберт?

– Именно, Нелл. Я устала от того, что посторонние люди намекают на мое происхождение. Я узнаю правду, всю правду.

– Ты имеешь в виду то, что сказала мистеру Холмсу?

– Ты о чем?

– Что у тебя нет ни малейшего намерения вмешиваться в его дела с Вандербильтами.

– Ах да, конечно. Я выясню, кем была эта Гилберт, узнаю, могла ли она быть моей матерью, а потом мы развернем паруса и поплывем обратно в Париж к Годфри так быстро, как только позволит нам океан.

– Вообще-то Годфри не в Париже.

– И напрасно. – Ирен покачала головой, словно пыталась сбросить вуаль, свернутую на широких полях шляпки. – Что может быть такого захватывающего в Баварии, что занимает английского адвоката больше двух недель? Если Годфри в скором времени не отпустят, я намерена отправить телеграмму барону.

Ирен говорила совершенно серьезно. Для меня эта новость была одновременно и радостной, и, как ни странно, грустной. Мы проследим всю историю жизни покойной Элизы Гилберт и представим нашим знакомым из театра (тем самым, что растили Ирен) факты, которые нам удастся раздобыть, чтобы подтвердить или опровергнуть вероятность того, что эта женщина действительно мать примадонны. А потом мы устремимся домой, чего я так искренне желаю… вот только я оставлю здесь Квентина Стенхоупа. А вместе с ним, возможно в прямом смысле слова, и Элизабет-Пинк-Нелли. Вот этого не хотелось бы ни при каких обстоятельствах.

Поэтому я довольно уныло взирала на мрачное офисное здание перед нами. Квентин ясно дал понять, что проживает в Нью-Йорке по заданию Министерства иностранных дел. Он не имеет права уехать, пока не закончит дела. А я не могла избавиться от убеждения, что, как бы обворожительно он ни вел себя за чаем, его работа во многом связана с этой неприятной, но привлекательной юной выскочкой по прозвищу Пинк.

– Она всего на пару лет моложе нас, Нелл, – заметила Ирен за моей спиной.

– Что? – Новая привычка подруги комментировать мои неизреченные мысли начинала раздражать, как сама Пинк.

– Наша подруга Нелли. Она солгала тогда, в Париже. Ей около двадцати пяти, а мы только что отметили тридцатилетие.

– А как ты…

– Ты сжимаешь мертвой хваткой бедный розовый ридикюль, который я купила тебе в «Мейсис», с тех самых пор, как мимо прошла девочка в большой розовой шляпке с розочками.

– Правда? Я ее и не заметила.

– В любом случае, – продолжила Ирен, – нам лучше оставить Пинк с ее собственными проектами и заняться своими. Надеюсь, это письмо откроет перед нами двери в пещеру с сокровищами.

С этими словами она поднялась по небольшой лесенке, а я последовала за ней.

Редакция газеты располагалась на самом верхнем этаже. Лифта в здании не было, и мы с Ирен с трудом поднялись наверх, чувствуя при этом, как ступени вибрируют под ногами, в то время как невидимые огромные печатные станки делали свою шумную работу.

Весь этаж был заполнен дымом, как сцена варьете. Женщины редко сюда заглядывали, а потому полы были покрыты пеплом и темными отвратительными островками, возникшими из-за того, что омерзительный табак, который американцы привыкли жевать, промазал мимо цели с неблагозвучным, но говорящим именем, – я о плевательницах.

Мне подумалось, что нам не стоило сюда соваться даже с письмом Ротшильда.

Ирен маневрировала посреди грязи по относительно чистой траектории, а я шла по ее следам. Наше необычное явление в итоге вдохновило какого-то парня в рубашке с закатанными рукавами и фетровой шляпе (в помещении!) снять ногу в ботинке со стола и поинтересоваться:

– Ищите кого-то, леди?

– Нам нужен мистер Беннетт, – улыбнулась Ирен.

Парень вынул изо рта толстый окурок сигары и указал им на закрытую дверь:

– Вам повезло. Он редко бывает в Штатах, но только что вернулся ненадолго из Парижа. Он там.

Мы пошли в указанном направлении. Ирен постучала.

– Входите, черт возьми! – скомандовал чей-то голос.

Кабинет оказался настолько же цивилизованным, насколько дикими мне показались внешние помещения, хотя и сюда просачивались дым и шум.

Мистер Беннетт стоял подле большого стола из красного дерева, нахмурившись, взирал на листы газетной бумаги и вгрызался в окурок сигары, как мастиф в косточку.

– Мистер Беннетт, – произнесла Ирен во второй раз.

– Не я, – ответил человек, жующий сигару. – Он.

Мы повернулись и увидели хорошо одетого мужчину, сидящего в кожаном кресле за письменным столом. В его волосах виднелись серебристые пряди, как у многих людей средних лет, однако большие заостренные усы все еще были черными как сажа.

Он тут же поднялся:

– Это я. Чем могу помочь, мадам?

– О, вы действительно можете помочь. Барон Ротшильд и его агент мистер Бельмонт будут весьма благодарны вам, если вы поспособствуете нам.

Ирен протянула письмо. Собеседник переводил взгляд с нее на меня и обратно.

– Простите, а вы…

– Миссис Годфри Нортон, а это мисс Хаксли.

Мистер Беннетт развернул письмо и пробежал его глазами, затем положил листок обратно в конверт и передал Ирен.

– Так как же я могу вам помочь?

– Мне нужна ваша консультация касательно статей в вашей газете. Меня интересуют определенные даты.

– И что это за даты?

– Боюсь, довольно давнишние. Январь тысяча восемьсот шестьдесят первого года.

– Ого, времена гражданской войны.

– Это создает трудности?

– Напротив. Эта газета ведет историю с начала века, но репортеры охотятся за будущим, а не за прошлым, и не все экземпляры сохраняются должным образом. Однако выпуски военного времени, скорее всего, сохранились. Дэвис, – обратился он к парню, который суетился за столом, заваленным газетными текстами. – Выпиши дамам пропуск, чтобы дракон, который охраняет старые номера внизу, позволил им посмотреть наш архив. – Затем он повернулся к нам. – Газеты можно только просматривать, уносить с собой нельзя.

– Мы ищем исключительно информацию, – заверила его Ирен.

– И что же две такие элегантные леди хотят найти в забрызганных типографской краской старых газетах почти тридцатилетней давности?

– Кое-какие родственные связи.

– Потеряли родственников в войну? Вряд ли найдете через столько лет. Мой совет – обойдитесь без перчаток. Да, спасибо, Дэвис. Можешь и дальше ломать голову над первой полосой.

Ирен держала пропуск между пальцами в белоснежных перчатках.

– Спасибо вам огромное за помощь и совет.

– «Морг», как мы называем наш архив, находится в подвале. Передавайте привет мистеру Бельмонту. Надеюсь увидеться с ним в Париже в ближайшее время. Я теперь живу за границей, с тех пор как основал еще одно издание «Интернэшнл геральд». Доброго дня.

– Возможно, я смогу ответить на ваше гостеприимство как-нибудь в Париже. Мы тоже там живем, – проворковала Ирен.

Брови Беннета встали домиком от удивления, придавая ему слегка дьявольское обличье, а мы невнятно попрощались и снова вышли в шумную комнату, заполненную клубами дыма.

– Подвал, – поежилась я. – С меня хватило подвалов, погребов, катакомб и прочих ужасных подземелий прошлой весной.

– Дракон, – процитировала Ирен мистера Беннетта. – Это должно быть увлекательно.

Архив и впрямь оказался в подвале, таком глубоком и сыром, словно он соседствовал с самой преисподней.

Веревки электрических проводов, которые висели на высоте десяти футов над каждой оживленной улицей Нью-Йорка, словно гигантские нотные станы, несли свою службу и в этом «морге». Голые электрические лампочки болтались над проходами между рядами картотечных шкафов. Водянистый свет, который они давали, создавал столько же тени, сколько освещения, а прямолинейное пространство и геометрический порядок и правда навевали ассоциации с кладбищем.

– Пропуск от мистера Дэвиса? – потребовал согбенный высохший старик, у которого очки так плотно сидели на переносице, что нос стал ярко-красным. Или же дело было в том, что Дракон любил выпить. –  Дамы, – заметил он, бесцеремонно осмотрев нас сверху донизу. – Нечасто сюда спускаются леди. Думаю, будете искать свое фото на последнем балу миссис Астор, которое вы не сохранили, а теперь надо рыться в моей картотеке, чтобы заполучить его. Учтите, отсюда нельзя уносить газеты, ни одну, никому.

Он выдернул гигантскую сигару из белой фарфоровой мыльницы и принялся ее раскуривать, пока нас не окутала плотная завеса дыма.

– Наши поиски не столь легкомысленны, как вы надеетесь, – спокойно сказала Ирен, словно собиралась сообщить хранителю архива и по совместительству нашему провожатому дурные вести. – Мы ищем некролог.

Старик посмотрел на нас сквозь облако дыма.

– Но вы не в черном.

– Речь идет о человеке, умершем в шестьдесят первом году. Полагаю, традиционный период ношения траура давно прошел.

Он хмыкнул, признавая, что зря укорил нас, и выпустил еще струю дыма. Если бы он был большим серым волком, а мы домиками поросят, то нас бы уже сдуло.

Но Ирен табачный дым не устрашил, да и я привыкла к подобному, хотя и деликатно, как бы с намеком покашливала. Однако намека моего старик не понял, а то и не заметил вовсе.

– Шестьдесят первый год. – Его глаза за стеклами очков сузились, но скорее от едкого дыма, чем от претензий на глубокомысленность.

Ирен назвала ему дату.

– Я покажу нужную секцию, но вам, дамочки, придется выпачкать свои изящные белые перчаточки, поскольку рыться в газетах вы будете сами.

– Мы можем снять перчатки, мистер?..

– Уимс. А я-то думал, вы прямо в перчатках и родились.

Он повернулся и повел нас по лабиринту проходов: прямо, налево, направо и снова прямо.

В мертвой тишине наши юбки шуршали так, словно волочащиеся хвосты стаи крыс в подземелье. Поверьте, уж я-то знаю этот отвратительный звук.

– Вам повезло, дамы! – Наш провожатый остановился. – Вот та коробка, которая вам нужна.

Мистер Уимс обдал искомую коробку несколькими струями дыма и взглянул на нас. Очевидно, что такой сгорбленный и иссушенный старик не мог сам снять коробку с полки, особенно учитывая, что во рту у него торчала сигара, которую нельзя выронить. Поэтому Ирен взяла коробку за угол, и мы вдвоем сняли ее с полки.

– А здесь есть стол? – спросила я.

– Это вам не публичная библиотека на Пятой авеню, – напомнил нам Дракон, хоть и излишне. – Тут львы у входа не сидят. Стол есть за углом, в конце этого прохода. Поставьте коробку обратно, когда соберетесь уходить.

Последнее наставление старик выкрикнул через плечо в уплывающем вместе с ним дымном облаке.

– Ирен…

– Я знаю, Нелл. Это дурная привычка, я планирую от нее отказаться.

– И когда же?

– Ну, не сейчас, когда я на другом берегу Атлантики роюсь в газетах тридцатилетней давности.

Мы с пыхтением добрались до противоположного конца прохода и нашли обещанный стол – неряшливую шаткую конструкцию с облупившейся краской, щелями между досками, торчащими гвоздями и… паутиной на ножках.

– Фух. – Ирен опустила свою половину коробки на стол, который ответил жалобным скрипом старого дерева. – Старые газеты пахнут плесенью!

– Перчатки погибли смертью храбрых, – сказала я, поставив коробку на ненадежную поверхность и посмотрев на перепачканные пылью руки.

– Ничего, перчатки мы отстираем, Нелл. Прошлое так редко открывает нам свои ворота. Элиза Гилберт должна хотя бы упоминаться в этих газетах в день погребения, а может быть, она заслужила и отдельный некролог.

Мы сняли перчатки и взяли первую газету.

– Ах! – Ирен прочла первую страницу. – Похороны состоялись девятнадцатого января. Хорошо, что газеты разложены в хронологическом порядке. Иначе пришлось бы копаться дольше.

– Ну, ненамного. – Я закашлялась, когда подруга вытащила первый экземпляр, подняв при этом облако желтой пыли вперемешку с вредными частицами типографской краски и запахом плесени. – Боже, неужели что-то на земле может сравниться с дешевым табаком мистера Уимса.

Ирен была слишком увлечена просмотром одного номера за другим, чтобы ответить.

Я складывала просмотренные газеты в аккуратную стопку, глядя на узкие старомодные колонки и заголовки над статьями во всю ширину абзаца.

– Ага, вот она! За девятнадцатое число!

Газета слегка подрагивала в руках примадонны, когда она раскрыла и положила ее на груду уже просмотренных номеров и начала изучать разворот за разворотом.

– Некрологи, – предположила я, – обычно печатают ближе к концу.

– Кто знает, где их печатали тогда, а миссис Элиза Гилберт, возможно, удостоилась и более пространного упоминания.

– Ирен, ты всегда нагромождаешь сказки вокруг простейших фактов. Возможно, это вообще шутка, которую Шерлок Холмс задумал, чтобы убрать нас с дороги, а у тебя привычка ко всему относиться серьезно.

Ирен остановилась и посмотрела на меня:

– Ты считаешь, что Шерлок Холмс умеет шутить?

– Нет, увы, не умеет. Но это могла быть злая проказа. Он, должно быть, принадлежал к тому типу мальчиков, которые жить без них не могут.

– А ты, дорогая моя Нелл, имеешь привычку считать всех нас озорниками, которые вырвались из-под твоей нежной опеки. – Она нахмурилась и принялась листать газету в другую сторону. – Некрологи на последней странице первого раздела, но Элиза Гилберт не упомянута. Вот бы взять газету с собой и изучить при нормальном освещении!

– Но мы не можем.

– Вообще-то очень даже можем. – Примадонна приподняла подол и выразительно посмотрела на меня. – Можно ее аккуратненько свернуть и положить в карман нижней юбки[30].

– Это кража, Ирен.

– Нет, мы просто одолжим ее на время.

– То есть ты хочешь снова пообщаться с Драконом Уимсом, уговорить его снять ту же коробку и тайком вернуть недостающую газету во время следующего визита?

– Возможно. Я могла бы сказать, что мне нужно уточнить информацию.

– Ложь вдобавок к воровству.

– Но мне нужна эта газета, Ирен.

– Я не понесу ее в своей нижней юбке.

– Что ж, хорошо, тогда я понесу ее в своей. А от тебя потребуется лишь молчание.

Я посмотрела в потолок. К несчастью, мой взгляд упал на одну из адских электрических лампочек мистера Эдисона. Прогресс утомляет.

– Молчание, – повторила Ирен.

Это всего лишь одна несчастная газетка, но, возможно, единственный уцелевший номер.

– Я ни за что не пойду снова в это неприятное место, – сообщила я. – Тебе придется возвращать газету одной.

– Хорошо, Нелл. На самом деле мне и сегодня стоило прийти одной.

После этого мы потащились, шурша юбками, по множеству проходов, поставили разграбленную коробку на место, а потом наконец нашли маленькую конторку мистера Уимса.

Он уставился на наши руки, которые выглядели так, будто мы копали ими уголь.

Ирен улыбнулась так, будто перед ней был президент Гаррисон:

– Мы сообщим мистеру Дэвису, что вы нам всячески помогали. Вероятно, я приду сюда еще раз кое-что посмотреть, если можно.

– Если мистер Дэвис выпишет вам пропуск, то можно, а если нет, то нельзя.

Ирен не стала утруждать себя объяснениями, что мистер Дэвис предоставил ей карт-бланш, стоило помахать перед ним письмом от мистера Бельмонта. Она сумеет снова пробраться в архив, не сомневаюсь, даже если ей придется надеть мужской костюм и вломиться сюда поздно ночью.

Как только мы выбрались на первый этаж, а потом вышли на улицу, Ирен принялась оглядываться по сторонам, пока не увидела поблизости кондитерскую.

– Пойдем! Мы сможем сесть у окна и изучить эту ужасную газету при дневном свете.

Так мы и сделали. Мы могли читать раздел некрологов вдоль и поперек столько раз, сколько нам заблагорассудится, но так и не нашли в нем имени Элизы Гилберт.

Мемуары опасной женщины. Графиня Ландсфельд

Я говорю о лицемерной иезуитской лжи… Якобы я приручала диких жеребцов, хлестала плетками жандармов, стреляла по мухам из пистолета прямо поверх лысых голов членов муниципалитета, дралась на дуэлях… и еще много чего такого. Господа, вы видите все лицемерие и постыдность этих лживых заявлений? Цель их одна – лишить меня признаков пола, оставить тем самым без благородной рыцарской защиты, которую традиционно предоставляют женщинам в этой стране.

Из письма Лолы Монтес[31] в «Бостон ивнинг транскрипт» (1852)

Меня называли по-разному, порой очень грубо: потаскуха, шлюха, республиканка. Когда я оказалась здесь, то была известна как Мария, графиня Ландсфельд. Советники Людвига прожужжали ему все уши, пытаясь воспрепятствовать дарованию мне баварского титула, но я победила. Я победила всех этих иезуитов и ультрамонтанов[32] с таким разгромным счетом, что они прибегали к любым уловкам, лишь бы настроить против меня народ. Их оружием стали клевета и ложь. Я решила, что меня ничто не заставит покинуть Баварию: ни обидные прозвища, ни сама смерть. Шеститысячная толпа, штурмовавшая окна моего дворца в ту ночь в Мюнхене, выкрикивала самые обидные из прозвищ, какими меня наделяли, и много чего в придачу. Я ценю фантазию в своих противниках, пусть даже это шесть тысяч глоток.

Мои верные алеманы[33] – молодые, смелые красивые парни, маленькая армия солдат-студентов, провозгласивших себя моим почетным караулом, – находились внутри вместе со мной, готовые защищать свою госпожу от нападающих. Сколько из них, интересно, живы по сей день?

Хотя события, врезавшиеся в память, произошли на другом континенте более десяти лет назад, но некоторые продолжают посещать меня в снах и поныне. Особенно бедный старый Вюрц, которого убили таким бесчестным образом.

Я увидела его труп, перед тем как покинуть место, которое некогда любила, как никакое другое. До сегодняшнего дня эта страшная картина всплывает перед глазами, будто освещенная магниевой вспышкой. Только это убедило меня покинуть дворец. Я уже сказала, что видела труп Вюрца? Проклятые предатели ультрамонтаны пытали его и оставили истерзанное тело в моих элегантных апартаментах. Кто знает зачем – возможно, чтобы остудить мою горячую испанскую кровь.

Теперь я сама если и не умираю, то близка к тому. Я живу не во дворце, а арендую квартирку в скромном районе шумного города. Некогда я приказывала. Ныне прошу – не стану писать «умоляю». Теперь, после всего, я не так уж многого хочу.

Когда-то я была известной танцовщицей варьете и славилась тем, что среди моих любовников были люди, занимающие высокое положение, – Лист, Дюма, всевозможные мелкие принцы. Мой самый задушевный друг теперь – месье Кашель, который часто заходит без предупреждения. Кашель сотрясает меня с такой силой, что перо трясется над бумагой и приходится остановиться. Левый бок изуродован ударом. Я могу лишь держать ручку в правой руке и писать между бесконечными приступами кашля. Даже папиросу теперь не взять.

Я говорила, что была первой женщиной, которую сфотографировали с папиросой? Почему бы и нет? Меня фотографировали и рисовали всю мою жизнь. Раньше я надеялась, что мои достижения будут подробно описаны, поскольку я еще и первая женщина, которую сфотографировали с индейцем. Я улыбаюсь, глядя на портрет, сделанный в 1852 году. Тогда я все еще была красива, лицо обрамляли черные кудри, ниспадающие на белый круглый воротник. Такая скромная, такая опасная. Левой рукой, тогда еще рабочей, держу под руку индейца по имени Свет В Облаках, но он смотрит вперед, словно изваяние, а по сторонам темного лица свисают длинные черные пряди.

Я всегда была авантюристкой и впервые сбежала, когда другие пытались за меня решить, какой будет моя жизнь. Тогда я была еще совсем подростком: подумайте только, четырнадцатилетнюю девочку решили отдать отвратительному старику. Уж лучше быть любовницей какого-нибудь юноши, которого не слишком уважают в обществе. Надо сказать, этой цели я добивалась несколько раз в жизни.

Свет В Облаках ничего не знал о моей истории и репутации, как и я о нем. Мы встретились в фотостудии в Филадельфии, он еще не пришел в себя после визита к Большому белому отцу в Вашингтоне, а я не опомнилась после приключений и разочарований в Европе.

На этой фотографии мы полны надежд, но нас обоих предадут через несколько лет после того, как эта фотография будет снята.

Люди в конце жизни всегда отвлекаются от темы? Я ощущаю себя старой, как Лилит, хотя мне нет и сорока.

В комнате холодно. Зима в студеном климате способствует моему закату. На дворе осень 1860 года. Когда звук камней, разбивающих стекла и ударяющихся о другие камни, эхом звучит в моих воспоминаниях, кто-то из соседей входит и стучит ночным горшком по ножке детской кроватки. Будем считать, что это звук треугольника в похоронном марше.

История всегда приводит к такому итогу? Когда-то я сама творила историю. Разбивала сердца, фигурировала в заголовках газет и даже пошатнула королевство, а теперь… теперь у меня нет сил дописать эту маленькую страницу, даже просто держать ручку, не говоря уж о кнуте или пистолете.

Господи боже мой, я так отчаянно хочу курить. Всего одна последняя папироса перед последним салютом. Но Кашель, мой верный спутник, говорит «нет».

Глава тринадцатая

Чай и предательство

Ревность – зависть души.

Драйден

Ирен удалилась в уборную, чтобы снова положить в карман нижней юбки газету, добытую нечестным путем, которую оказалось намного легче достать, чем вернуть.

Я потягивала чай с бергамотом. Такое впечатление, что американцы боятся подавать нормальный, горячий чай. Я лениво разглядывала улицу, поскольку кондитерская – одно из немногих мест, откуда дама может вволю поглазеть на прохожих. У меня вызвала улыбку мысль, что мы с Ирен впервые встретились в кондитерской, и тогда она тоже прибегла к воровству… спрятала во вместительную муфту оставшиеся пирожные и сэндвичи. Разумеется, тогда мы были полуголодными юными девицами: Ирен – честолюбивой оперной певицей, а я – безработной гувернанткой, а потом такой же безработной продавщицей в магазине тканей.

Газета – это еще ерунда, и мне было радостно видеть, что подруга расследует свою историю, а не страшное убийство, раскрытием которого занимается Шерлок Холмс.

Я должна быть благодарна Ирен за то, что она совершила лишь мелкую кражу, а не таскается за этим несносным господином, расследуя чудовищное преступление.

Я сделала еще один глоток чаю, а потом широко открыла глаза, узнав шляпку, обладательница которой проходила по той стороне авеню. Пинк Кокрейн! Теперь эта девица выставляет напоказ шляпки с чересчур широкими полями и осиную талию!

Я прочла в «Таймс», что для «Нью-Йорк уорлд» строится какое-то непомерно высокое здание рядом с «Геральд» и «Таймс». Двадцать шесть этажей! Новый владелец, венгерский иммигрант по фамилии Пулитцер, будто бы намерен сделать из второсортной газетенки прямого конкурента более крупных изданий.

Видимо, мисс Блай инспектирует новые владения, которые якобы будут увенчаны золотым куполом наподобие собора Святого Петра в Риме, разве что чуть меньше. Римские католики и газетчики готовы на все для пущего эффекта.

Упражняясь в англиканской неприязни ко всему показному, я снова взглянула в окно и чуть не пролила остатки чая на блюдце. Пинк прогуливалась по Пятой авеню не одна, а в сопровождении… Квентина Стенхоупа! Сейчас он поднял трость, чтобы показать на здания, принадлежащие «Сан» и «Таймс». Я привстала, чтобы получше рассмотреть эту парочку, и опрокинула блюдце с чаем прямо на колени. На новой клетчатой юбке образовалось пятно.

Ирен обнаружила меня отчаянно промакивающей юбку салфеткой и вытягивающей шею, чтобы еще раз увидеть удаляющуюся парочку.

– Нелл, ты расстроена!

Не то слово!

– Я повернулась, чтобы выглянуть в окно, и, видимо, зацепила манжетой чашку.

– Ничего. Ткань высохнет, а в отеле, когда вернемся, прикажем почистить и погладить твою юбку.

– Надо вернуться немедленно. Я не хочу гулять по Пятой авеню и выглядеть при этом так, будто какой-нибудь пекинес по ошибке принял меня за дерево.

– Но я собиралась отправиться в деловой район: мне не терпится уже похоронить дело Элизы Гилберт.

– Элиза Гилберт и без тебя давным-давно похоронена.

– Нелл! – упрекнула меня примадонна за нехарактерную раздражительность.

– Прости, Ирен, мне очень жаль, что я все испортила.

– Это всего лишь юбка из универмага. Можем завтра купить тебе такую же, если эта испорчена.

– Ты права, Ирен. Пролитый чай вряд ли может нарушить планы или положить конец надеждам. Но в таких перчатках ходить нельзя и…

– В августе в Нью-Йорке достаточно тепло, чтобы обойтись без перчаток. Мы будем не первыми дамами, кто от них отказался.

Я фыркнула, но была не в настроении спорить о приличиях в гардеробе. Да и имело ли теперь значение, куда я пойду и что на мне надето?

Глава четырнадцатая

Прогулка по Пятой авеню

Общеизвестно, что женщины-репортеры лучше справляются со своей работой, чем их конкуренты-мужчины, когда речь идет о сплетнях и новостях моды. Нелли Блай продемонстрировала, что женщины могут иметь успех в качестве специального корреспондента. Тем не менее создается общее впечатление, что женщины в газетах загнаны в узкие рамки. Возможно, это ошибка.

«Атланта конститьюшен»

Из дневника Нелли Блай

Я посмотрела на голое пятно на Парк-Роу, а потом снова перевела взгляд на возвышающиеся фасады зданий «Нью-Йорк трибьюн» и «Таймс» справа. Я с трудом подавила в себе возглас восторга от впечатляющего вида, известного как «газетный ряд». Затем я снова взглянула на моего спутника. Он вел себя очень галантно, хотя, будучи англичанином по рождению, принадлежал к нации противных напыщенных типов.

Меня теперь частенько узнают на улицах, и не только потому, что девушки-репортеры теперь сами становятся темами статей: просто моя повесть «Загадка Центрального парка» вышла с портретом на обложке – я в огромной, но приличествующей событию шляпе.

Должна признаться, что я одной из первых отказалась от крошечных шляпок и взяла на вооружение новую моду – головные уборы с безрассудно широкими полями и плюмажем. Поскольку женщин в нашем деле все еще очень мало, то неплохо иметь отличительный знак (если только я не маскируюсь), а такую шляпу не заметить нельзя.

Разумеется, всем было любопытно, с кем из джентльменов я общаюсь. Странно: как только женщина становится известна благодаря своей работе, окружающие первым делом хотят выдать ее замуж.

Я удостоверилась, что объекты моей привязанности не имеют отношения ни к каким скандальным историям, да их, привязанностей, практически и не существовало. Пускай уж лучше судачат о Нелли Блай. Чем больше обо мне говорят, тем более интересные темы мне будут давать и тем прочнее я закреплю свое положение.

Я посмотрела оценивающим взглядом на англичанина, идущего рядом, поскольку знала, что так же на него посмотрят и те, кто кивает мне при встрече.

Разумеется, лучше англичан никто не умеет шить, и в выборе одежды Квентину Стенхоупу не было равных даже среди соотечественников. Никаких мешковатых пиджачных пар: на нем был легкий летний шерстяной костюм в серо-кремовую клетку, хотя он и уступил жаре, надев соломенную шляпу. Несмотря на теплую летнюю гамму одежды, Квентин казался твердым как сталь, возможно, потому, что его светлые глаза сужались всякий раз, когда он на что-то смотрел, словно бы мгновенно оценивая все и вся вокруг. Загорелое лицо выглядело необычно привлекательным на фоне этого летнего костюма; Стенхоуп непринужденно размахивал тростью, и мне подумалось, что с таким же успехом он мог воспользоваться ею как дубинкой. На самом деле он был ходячим противоречием: цивилизованный до мозга костей англичанин, с которым могли соперничать лишь немногие американцы, но при этом такой опасный. Сейчас он был само очарование, но я прекрасно понимала, что его очарование готово истощиться.

– Ты говорила, – напомнил он мне монотонным голосом, – что прогулка несет просветительский характер.

Ой-ой-ой, неужели прославленное британское терпение истончилось донельзя? Я с раздражением подумала, что он недоволен необходимостью сопровождать меня, но охотно согласился бы пройтись с этой дурочкой Нелл Хаксли.

– Взгляни только, как внушительна эта яма под фундамент, – сказала я. – Видишь, как здания, принадлежащие «Трибьюн» и «Таймс», возвышаются над парком.

– Очень впечатляет, – пробурчал Квентин, но по голосу стало ясно, что он нисколько не впечатлен. – В них должно быть этажей пятнадцать или что-то около того, а вместе со шпилем «Трибьюн» дотягивает и до двадцати. Думаю, в Нью-Йорке в скором времени чудеса света начнут вырастать одно за другим.

– И я намерена войти в их ряд.

Его блуждающий взгляд остановился на мне в довольно угрожающей манере.

– Ты шутишь?

– Я ме́чу высоко и не стесняюсь в том признаться. А здесь вырастет новое здание редакции «Уорлд». Двадцать шесть этажей и золотой купол.

– Прямо как собор Святого Петра в Риме.

– Но ничего похожего в Нью-Йорке, разве что ратуша по соседству, однако купол «Уорлд» будет намного больше и выше. Когда его достроят в следующем году, это будет самое высокое здание в мире. О мистере Пулитцере ходят легенды. Раньше на том самом месте, где вскоре будет владычествовать «Уорлд», стоял элегантный отель, пока мистер Пулитцер не выкупил участок и не снес гостиницу до основания, чтобы расчистить место под строительство нового здания редакции «Уорлд».

– Удивительно небрежное отношение, – покачал головой Квентин. – Мы не спешим сровнять с землей старый Лондон, чтобы построить новый. Подождем по крайней мере пару сотен лет.

– Но это еще не вся история. Чуть больше двадцати лет назад, когда мистер Пулитцер только-только иммигрировал из Венгрии и пошел добровольцем в армию Севера во время гражданской войны, его выкинули из этого самого отеля, поскольку истрепанная в боях униформа раздражала модную публику. Что это говорит об Америке?

– Что кругом одни снобы?

– Не ехидничай, Квентин! Это страна безграничных возможностей. Всего за пару лет мистер Пулитцер смог превратить «Уорлд» в прямого конкурента «Геральд» Джеймса Гордона Беннетта. А теперь новое здание «Уорлд» в прямом смысле слова затмит редакцию газеты «Сан», хозяином которой является Чарльз Генри Дана. Короче говоря, мистер Пулитцер планирует превзойти «Трибьюн» и «Таймс», самые важные печатные издания Нью-Йорка, а я намерена стать частью этого процесса.

– К чему ты клонишь, Пинк?

Должна признаться, что мое прозвище, слетевшее с этих четко очерченных губ, волновало гораздо больше, чем те сладкие слова, что американские джентльмены нашептывали в мое невосприимчивое ухо. Но раз я покорила их, и он тоже не устоит.

– К тому, что мое молчание касательно поимки Джека-потрошителя минувшей весной – незаурядное требование. Чтобы подчиняться ему, мне потребуется поддержка.

– Я не могу надолго задержаться в Америке и опекать тебя, – предупредил Квентин.

– Меня никогда никто не опекал, да мне это никогда и не требовалось. Я говорю лишь о том, что мне нужна сенсация. Сенсация, которая поразит весь мир. Мне плевать, в каком странном уголке земного шара она отыщется, а я знаю, что ты знаком с самыми странными местами. Мне нужна хорошая тема, в противном случае придется выдать мистеру Пулитцеру единственную имеющуюся у меня историю – о Джеке-потрошителе.

Все, долой любезности. Квентин выглядел рассерженным и наверняка мечтал поколотить меня своей тростью. Хотя он, разумеется, ничего подобного не сделал бы.

– Не смей так поступать: это вызовет вражду правительств нескольких европейских держав, а королева и премьер-министр ополчатся против тебя.

– Не говоря уже о Шерлоке Холмсе. – Мне не удалось сдержать смешок. – Я никого из них не боюсь. Так что, возможно, тебе стоит подумать о другой истории, которую я раскручу и которая получит всестороннее одобрение правительств европейских держав.

– Я и те, чьи интересы я представляю, не имеют дела с шантажистами.

– А в этой стране свободная пресса, Квентин. Настолько свободная, что даже общедоступная. Я прошу всего лишь об одной маленькой сенсации. Определенно в твоем шпионском багаже найдется история о махарадже, который обезглавливал своих жен… современная версия сказки о Синей Бороде. Для начала.

– Вы, американцы, очень кровожадный народ.

– Мы не притворяемся «цивилизованными», поскольку таковыми не являемся. Ну что, найдешь для меня еще одного Джека-потрошителя?

– Моя дорогая Пинк, – сказал он тихо.

Думаю, Нелл Хаксли упала бы в обморок, если бы Квентин Стенхоуп прошептал ее имя с той же интонацией прямо на ухо. Я выдержала его вызывающий взгляд. Англичанин чуть сильнее, чем нужно, сжал мой локоть и увел меня от потрясающей ямы, вырытой под фундамент здания, которое станет вскоре моим новым профессиональным пристанищем, единственным домом, что меня по-настоящему волнует.

– Моя дорогая Пинк, – повторил он. – Я сделаю все, что в моих скромных силах, чтобы найти для тебя историю, которая переплюнет рассказ о поимке Джека-потрошителя, дай только время.

– Конечно же. Здание будет построено лишь через несколько месяцев. Я хочу оказаться на первой полосе, когда редакция обоснуется на новом месте. А пока можете якшаться со своими подругами Ирен и Нелли – полагаю, они не возражают.

Его пальцы на моем локте сжались в знак предупреждения.

– То, чем я занят, в восточной половине мира называют Большой игрой, но смею тебя заверить, Пинк, что это далеко не игра. А со мной играть небезопасно. Просто пока руки у меня связаны, но они не навсегда останутся таковыми.

– Но и со мной шутки плохи. Я никогда не отступала ни перед кем, даже перед этой грубой скотиной, моим отчимом, и потому имя Нелли Блай гремит на весь город. А теперь я хочу, чтобы обо мне узнали во всем мире. Разве это плохо?

– Не хуже, чем то, чего хотел гунн Аттила, – ухмыльнулся Квентин, и веселость замаскировала железные нотки в его голосе. – Позволь мне поразмыслить над твоим требованием. А пока прошу уволить меня от дальнейших прогулок по авеню. Я буду слишком занят, разыскивая сенсацию, достаточно громкую для Нелли Блай.

Я отстранилась от своего сопровождающего и хлопнула в ладоши:

– Вперед! Уверена, другие будут рады твоему обществу больше меня.

Квентин сдержался и ничего не ответил, лишь приподнял шляпу, а потом свистом подозвал двухколесный экипаж, заплатил извозчику вперед, помог мне подняться, как сказочный принц, и слегка поклонился, когда экипаж тронулся.

Глаза Квентина сузились, превратившись в два стилета, и я понимала, что он желает мне провалиться в глубины преисподней.

Я не возражала, лишь бы он нашел для меня историю, которая мне так нужна.

Глава пятнадцатая

Похищенная газета

Как прекрасна она была, с этими чудесными глазами, которые то и дело сверкали, глядя на мужчин из-под длинных ресниц. То был скрытый обстрел страстью. Темные густые волосы, зачесанные назад и открывавшие низкий лоб, были собраны в роскошные сияющие локоны, украшенные каким-то ярким тропическим цветком. Но мне почудилось что-то печальное в ее страстном, дерзком и далеко не кротком лице.

Грейс Гринвуд (1853)

Итак, мы вышли из кондитерской и взяли экипаж, чтобы он отвез нас в деловой центр города. Ирен восприняла мою покорность ее желаниям, как кошка, которая в любой момент ожидает, что мопс нападет и покусает ее.

Я не разбирала дороги, хотя и посматривала на улицы и пешеходов. Но нигде не видела ни элегантной темно-синей шляпки, увенчанной малиновыми розами, ни знакомого мне франтоватого соломенного канотье.

Постепенно менялись возраст и внешний вид прохожих. Люди были или старше, или младше тех видных горожан, что прогуливались по авеню на севере. Банды оборванных детей шныряли в толпе. Тележки торговцев балансировали между проезжей частью и тротуаром. Пожилые дамы в платках, напоминавшие пражских бабушек, медленно двигались в оживленной толпе. Большинство мужчин были или старыми и дряхлыми, или же молодыми, но какими-то мрачными и нечесаными.

Все трудоспособные или законопослушные женщины и мужчины в этих районах или работали в поте лица в лавках при многоквартирных домах, на верфях и скотобойнях, или хворали в комнатушках дешевых пансионов, которые растянулись на целые кварталы.

Неприглядный вид улиц заставил меня отвлечься от чувства досады. Мне самой не нравился внутренний раздрай, я скучала по прежним денькам, когда мне было наплевать, что мои знакомые делают… ну пока они не делали чего-то совсем уж дурного. Однако в том, что Квентин Стенхоуп сопровождает мисс Нелли Блай по Пятой авеню, нет ничего плохого, правда ведь?

– Где мы? – поинтересовалась я у Ирен.

– На юге твоего любимого района, – весело сообщила она. – В театральном квартале!

Последнюю фразу подруга произнесла нарочито напыщенно. Она намеревалась вывести меня из себя. Но я решила сохранять спокойствие и не позволять никому и ничему меня потревожить.

– Зачем? – только и спросила я.

– Расследование зашло в тупик, но гордость не позволяет мне обратиться с вопросами к Шерлоку Холмсу, а потому я решила воспользоваться его намеком. Мы навестим Чудо-профессора.

– Ох. – На душе у меня потеплело. Мне нравился старик, несмотря на его странную профессию. Он напоминал мне о безобидных пожилых обитателях деревень в Шропшире, которые всегда рады выпить пинту пива и посплетничать, в отличие от бедовых представителей молодого поколения. – Почему ты думаешь, что он сможет помочь нам?

– Он ведь все знает. Так даже на рекламной афише написано.

– Ну, своими энциклопедическими знаниями он обязан тысячам карточек и памятных вещиц в потайных карманах его сюртука, а не реальной, обыденной жизни.

– Но ведь и мы расследуем вовсе не события «реальной, обыденной жизни», мы изучаем прошлое.

Ирен заплатила извозчику положенные пятьдесят центов, взяла меня за локоть и повела в мрачный особняк из красно-коричневого песчаника. Она сегодня пребывала в прекрасном расположении духа (потому что не видела ничего такого, что могло бы ее расстроить) и готова была пуститься на поиски.

Я часто задумывалась: а что, если напряжение и волнение на сцене – это своеобразный наркотик, но совершенно противоположного свойства, чем навевающий сны наяву кокаин, которым увлекается мистер Холмс? Странно, что такой умный человек выбрал в качестве спасения грезы, а женщина, привыкшая к буре чувств и фантазий на сцене, гонится за непредсказуемыми опасностями, расследуя преступления.

Однако сейчас речь шла об одном-единственном преступлении – мать бросила ребенка. Глядя на лицо Ирен, которая рассматривала фасад особняка и предвкушала открытия, которые ждут ее внутри, я подумала, что она, от рождения красивая и столь безразличная к этому сказочному подарку судьбы, никогда не выглядела более оживленной и привлекательной.

От примадонны не укрылся мой удрученный вид, поскольку она сжала мне локоть и, наклонившись ближе, прошептала:

– Смелее, Нелл. По крайней мере мы выясним, имеют ли почву подозрения мистера Холмса, а возможно, и разгадаем загадку Женщины в черном. Тогда я смогу написать роман в пару к произведению «Женщина в белом» мистера Уилки Коллинза и стану известной писательницей. Как тебе идея?

– Мне кажется, ты и так пишешь собственные пьесы, в которых потом сама же и играешь. И я сомневаюсь, что Чудо-профессор сможет показать даже нужную остановку трамвая, не говоря уж о родословной. Но чем бы дитя ни тешилось…

– Благодарю, мисс Гувернантка.

Мы вместе поднялись по лестнице, причем быстрее, чем мне хотелось бы, и вскоре уже стучали в дверь самопровозглашенного профессора.

– Вряд ли он дома, мы же явились без предупреждения, – сказала я.

– Чушь, сейчас только полдень. Актеры никогда не покидают своих гнезд раньше обеда.

– Ну да, ты до сих пор придерживаешься этой привычки, позволяя бедняжке Годфри рано утром, сразу после завтрака уезжать в Париж, когда о нем некому позаботиться, если не считать нашей служанки Софи.

– Зато я во всеоружии встречаю его вечерами, когда он возвращается, и если ты спросишь Годфри, то он предпочитает именно такое положение дел и считает, что я о нем очень даже забочусь, как ты это назвала, Нелл.

Разумеется, я не стала бы задавать Годфри подобные вопросы. Но почему-то мне стало легче. Возможно, утренняя прогулка по Пятой авеню вовсе не путь к сердцу мужчины.

– Может быть, пригласим Квентина пообедать? – предложила я.

Ирен испуганно повернулась:

– Неплохая идея, Нелл, но почему ты вдруг об этом заговорила?

– Просто пришло в голову. Он чужой в этом городе, как и мы. Так что речь о простой вежливости. О заботе.

– Очень проницательно. Я отправлю записку к нему в отель, когда вернемся к себе. Ты можешь надеть новый жакет из баттенбергских кружев, который я купила тебе в универмаге Олтмана. Он подчеркивает все, что нужно, и хорош в летнюю жару.

– Это всего лишь готовый наряд, Ирен.

– Но он определенно тебе пойдет. Ты должна позволить мне приодеть тебя. Это смягчает горечь от утраты сцены.

– Ох.

Вообще-то я знала, насколько примадонна скучает по театральным подмосткам, которые превращают серые будни в безумство красок и требуют постоянного внимания к костюмам. Поскольку я не обладала таким чутьем на шляпки, как Пинк, то приходилось надеяться на неутоленное желание Ирен побыть костюмером. Я решила принимать любые безделушки, какие только она ни попытается на меня нацепить. Та синяя с малиновым шляпка на Пятой авеню была объявлением войны. А солдатам нужна красивая и эффектная униформа, чтобы поразить врага.

– Не могу дождаться, когда увижу, что ты мне купила, – сообщила я с большим энтузиазмом, чем обычно.

Подруга снова бросила на меня смущенный, но подозрительный взгляд.

В этот момент обшарпанная дверь отворилась, и пред нами во всем своем величии предстал Финеас Ламар, Чудо-профессор.

– Ирен, деточка моя! Всегда радостно видеть, в какую цветущую женщину ты превратилась. И милая мисс Хаксли здесь. Входите же! Я только что встал и завершил водные процедуры, так что готов принять гостей, раз вы здесь.

Ирен прошла вперед меня в скромную, но загроможденную вещами приемную профессора и бросила на меня многозначительный взгляд поверх модного рукава с буфами.

Мы не успели усесться на изношенном диване, как в дверь кто-то постучал. Оказалось, пришла Эдит, дочь Леди Хрюшки, пяти лет от роду.

Сложно поверить, что эта аккуратно одетая девочка на самом деле ютится в комнатушке на верхнем этаже многоквартирного дома, где мы побывали всего неделю назад. После того как мать малютки перестали приглашать в цирк давать представления в качестве «уникальной женщины с поросячьим рылом», Леди Хрюшка зарабатывала на хлеб шитьем от рассвета до заката подле маленького грязного оконца. Она неизменно носила капор с широкими полями и вуаль, в тени которой нельзя было разобрать черт ее лица. Благодаря тому, что у Ирен была возможность воспользоваться кредитом в банке Ротшильдов за границей, Эдит и ее мать перебрались в пансион к профессору.

– Входи, дорогая, – проворковал Ламар ласковым голосом, каким разговаривают с застенчивыми детьми. – Посмотри, кто к нам пришел. Миссис Ирен Адлер, прославленная во всем мире дива, и мисс Нелл Хаксли, одна из первокласснейших секретарш в мире, насколько я могу судить.

Эдит стояла, цепляясь за косяк в робкой манере, свойственной ее возрасту. Захламленный, но все же благородный пансион был совершенно не похож на тесный чердак, где мы впервые увидели малютку.

– Эдит, – поприветствовала я девочку, протягивая руку. – Как я рада снова тебя видеть. Как тебе идет это платьице! Мама сшила? Подойди поближе, дай я взгляну!

Комбинация ласки и приказа заставила девочку подойти ко мне робкими шажками. От того боязливого, сжавшегося в комочек ребенка, какой мы ее увидели в первый раз, ничего не осталось. Блестящие черные кудряшки были перехвачены прелестным клетчатым бантом.

– Анна Брайант обшивает теперь всех постояльцев, – сказал профессор, ласково улыбаясь ребенку. – Никаких больше рубашек по дюжине за пару пенни. У нее просторная квартира наверху, поэтому очаровательная мисс Эдит навещает меня каждый день, но вскоре она пойдет в школу, и уж я прослежу, чтобы она не пропускала занятия. В моем возрасте очень приятно сопровождать такую милую маленькую леди.

Малышка Эдит вспыхнула, услышав комплимент, но я ощутила, что сама идея пойти в школу пугает ее.

– Там будет очень интересно, – пообещала я, беря девочку за руку. – Я преподавала в школе!

На самом деле я была гувернанткой, так что моя «школа» ограничивалась одной классной комнатой и двумя-тремя учениками, пока к мальчикам не стали ездить гувернеры, а к девочкам преподавательницы словесности, живописи и хороших манер.

– Это правда, мисс Хаксли? Учителя будут говорить, как вы, и выглядеть тоже?

Тут вмешалась Ирен:

– Ну, у них не будет английского акцента, но они станут тебя обучать. Образование – великая вещь.

Эдит серьезно кивнула, а потом предложила профессору накрыть стол для чая.

– Она обожает чаепития, – признался старик, когда девочка скрылась за занавесками, где находилась крошечная кладовка. – У нас есть ягодный джем и мармелад. Правда, боюсь, мисс Хаксли, чай холодный, но не настолько, чтобы назвать его ледяным. Просто я не могу позволить малышке управляться с плитой.

– Разумеется. Холодный чай очень… бодрит.

– Я рада, что вы поселили ее мать наверху, – сказала Ирен, понизив голос. – Слава богу, что они переехали с того отвратительного чердака.

– Слава богу, что вы отыскали ее после стольких лет. Мы понятия не имели, что она живет в такой нищете, и про Эдит ничего не знали…

– Да, в любом большом городе много беспризорных детей, – вздохнула примадонна, – и я такой же ребенок, только повзрослевший.

– Думаю, расти под присмотром бывших звезд варьете – это не подарок.

Ирен взяла старика за руку:

– Напротив. Я всем вам обязана. Меня научили петь, играть, танцевать. Я была профессиональной русалкой и гипнотизером-любителем. И стреляла почти так же метко, как Энни Оукли[34].

– И была при этом даже младше Эдит, – согласился профессор. – Я рад, что все эти фокусы пригодились тебе в жизни, но пение всегда было твоим величайшим талантом.

Мы все замолчали, поскольку с пением Ирен пришлось проститься в силу обстоятельств. Из-за преследований короля Богемии более двух лет назад она бросила карьеру оперной певицы на взлете, и ее былые заслуги померкли, как половина радуги скрывается за облаками.

– Но помимо бывших артистов рядом со мной был и еще кое-кто, – сказала Ирен, и по голосу было слышно, что она с трудом справляется с меланхолией. – Я говорю о Женщине в черном, которая навещала меня за кулисами в первые годы жизни, пока не исчезла навеки. Похоже, я обречена расследовать загадку своего рождения. Надеюсь, что вы сможете подсказать мне, где искать потерянную мать.

– Я? С чего ты так решила?

– Вы все знаете, – сказала я.

Добродушное лицо Ламара вспыхнуло, но больше всего зарделись нос, уши и пухлые щеки.

– Так написано на афишах, мисс Хаксли, но вы же знаете, что театр – это на девять десятых мошенничество, и на одну десятую – удача.

– Вы забыли о шести десятых таланта, – заметила Ирен. – Может быть, ваши знания и не так пространны, профессор, но их нельзя недооценивать.

Мистер Ламар пожал плечами, но вид у него был довольный.

– Чем же я могу помочь? – спросил он у Ирен.

– У вас энциклопедическая память. У меня есть основания подозревать, что женщина по имени Элиза Гилберт, похороненная на Гринвудском кладбище в январе шестьдесят первого года, может иметь отношение к моему рождению. Но в «Геральд» за то число нет некролога с ее именем.

– Не хотелось бы так говорить, но в Нью-Йорке газет как грязи. Может быть, стоит просмотреть их все.

У меня вырвался стон.

– Больше никаких драконов и никаких подземелий! – взмолилась я.

Профессор нахмурился, не уловив смысл моего замечания, но Ирен все поняла.

– Человек, которого хоронят на Гринвудском кладбище, занимает достаточно видное положение, чтобы его смерти уделили внимание все газеты, да и «Геральд» не второсортная газетенка, она была основана в начале века.

Чудо-профессор пробежал пальцами по многочисленным карманам невидимого сюртука, пародируя собственное представление, в ходе которого он извлекал факты из воздуха.

– Элиза. Отчаявшаяся мать, которая бежит прямо по льду реки, спасаясь бегством от жестокого рабовладельца в романе Гарриет Элизабет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома». Сэр Уильям Швенк Гилберт, британский композитор, автор комических опер. Хамфри Гилберт, который открыл остров Ньюфаундленд во времена королевы Елизаветы Первой. Но Элизы Гилберт нет, Ирен. Прости. Я хотел бы извлечь волшебную карту, настоящую, осязаемую, которая помогла бы тебе воссоединиться с матерью, но это имя ничего мне не говорит.

Примадонна предъявила украденную газету:

– Ее могила существует. Мы с Нелл… и еще кое с кем видели ее. Там написано, что она умерла семнадцатого января. Я проверила все близкие даты, но не обнаружила упоминаний об Элизе Гилберт.

Профессор взял газету и просмотрел ее на открытой странице, ведя очками по тексту, как увеличительным стеклом.

– Ты такая же внимательная, как и была, дорогая моя. Прости, но мне нечем тебе помочь, я лишь притворяюсь, что все знаю.

– Вы почти все знаете, – сказала Ирен с улыбкой, за которой скрывалось разочарование.

Примадонна сделала карьеру в театральном мире, где все зиждется на притворстве, но в ней еще жила детская вера в то, что чудеса могут случиться в любой момент. Именно так произошло в жизни малютки Эдит, которую спасли от одиночества и нищеты во многом благодаря нашим усилиям, чем мы очень гордились. В жизни Ирен, моей взрослой подопечной и дорогой подруги, чудеса случались реже и не такие значительные, а потому я болела за ее поиски всем сердцем.

Пожалуй, было бы лучше всего, чтобы этот добрый старик, который знал ее с младенчества, положил конец навязчивой идее Ирен. Она, по крайней мере, нашла кого-то из своего прошлого, пусть и не кровных родственников.

– Боже, взгляни на этот заголовок. – Старик фыркнул, вчитываясь в статью на странице, следующей после списка некрологов. – Эту историю я помню, хотя и забыл, вот такой оксюморон. Как все вокруг изменилось и при этом осталось тем же. Взгляни на историю ареста Рози Лайковые Перчатки, которая воровала в магазинах. Святые и грешники всегда были среди нас, и часто они становились героями новостей, причем грешники чаще, чем святые.

– Интересно, есть ли какие-то упоминания о театре?

– Да, было время. Помнится, я тогда занимался телепатией…

Взгляд печальных глаз Ирен встретился с моим. Наша «улика», добытая смехотворным образом, стала тропинкой воспоминаний стареющего друга.

Эдит вынесла тарелку пирожных с малиной… как вкусно! И мы принялись угощаться сластями, пока профессор разбирал выцветшие чернила прошлого, а мы вежливо ждали, когда же он вспомнит о нашем присутствии. Со стариками всегда так, и я увидела, что даже Эдит это понимает. Она улыбалась нам и ждала благоприятного времени, чтобы предложить сладкое и профессору.

– Вот ведь мошенник! Самый большой вор у власти в истории!

Ламар листал страницы, находя новые источники для негодования или ностальгии, а потом вдруг замер.

– А я ведь слышал имя Элизы Гилберт! – прогремел он на всю комнату. – Но лишь однажды и так давно, что уже позабыл. Я и весь свет знали ее много лет под другим именем. Многие даже пошли на погребение, там собралась целая толпа. Позднее, когда поставили могильный камень, я посетил ее последний приют. Пришлось заходить в администрацию кладбища, чтобы найти могилу, а оттуда меня отправили к захоронению Элизы Гилберт, но я вскоре забыл этот ничем не примечательный псевдоним. Почему ее похоронили под другим именем, не знаю, но благодаря этому ее могила затерялась среди прочих.

Ирен вскочила, уронив пирожное на пол. На лице у нее застыло удивление. Но дальнейшие слова профессора и вовсе ошеломили ее.

Ламар заглянул на первую страницу пожелтевшей газеты и уверенно ткнул пальцем:

– Да тут полно всего про эту женщину, вот, прямо на первой полосе.

– На первой полосе? – Я тоже взглянула. – Но там только статьи о политиках и их портреты.

– Да, я и говорю о портрете, хоть и не видел его ранее.

Чудо-профессор поднес к нашим глазам первую полосу газеты. Иллюстрации были не крупнее отпечатка пальца взрослого человека, и на всех красовались сплошь мужчины – и лишь одна женщина.

Глава шестнадцатая

Мать-самозванка

Женщины так жестоки

К себе подобным.

Альфред Теннисон. Принцесса

Ирен помахала газетой, которую вырвала из рук профессора, у него перед лицом:

– Но в заголовке говорится «Иностранная танцовщица умерла в Нью-Йорке». Это не Элиза Гилберт.

– Однако это женщина, – мягко сказал Ламар, – о которой я могу кое-что тебе поведать. Жалкая газетная иллюстрация не дает представления о том, как она выглядела, но взгляни на портрет на той стене. Умерла она как раз в тот день, который ты упомянула. Кроме того, – добавил Чудо-профессор, – карикатура из газеты, изображавшая эту женщину, в середине века лежала в одном из многочисленных карманов моего Сюртука Всезнания.

Ирен взглянула на указанную стариком стену, где пестрели театральные афиши и фотографии. Затем подошла поближе, все еще держа в руках свернутую газету.

Я вскочила и последовала за подругой, поскольку еще не видела первую полосу и умирала от желания узнать, что же это за женщина, которую мы просмотрели.

Практически выпрыгивая из-за плеча Ирен, чтобы увидеть газету в ее руке, я наблюдала, как примадонна изучает каждый женский портрет на стене. Их было довольно много, некоторые в скандальных трико телесного цвета, какие носят артистки варьете. Костюмы напоминали одеяния знатных господ в Средние века – обтягивающие лосины и пышные панталоны. Меня привел в замешательство вид современных женщин в корсете и трико вместо юбки.

Наконец Ирен перестала осматривать стену вдоль и поперек, остановившись перед одним портретом, что не могло не радовать, поскольку у меня уже закружилась голова, а я так и не рассмотрела иллюстрацию в газете.

– Должно быть, это она. – Примадонна кивнула на фотографию в центре: вполне благопристойный портрет, как я увидела с облегчением, поскольку были обнажены лишь кисти рук и лицо женщины. Никаких трико; никаких босых ног. Дама на фотографии сидела у основания большой классической колонны; плечи прикрывала темная накидка с бархатными рукавами и капюшоном, объемная, как шатер. Я почти не видела ее волос, поскольку они прятались под бархатной шляпкой с большим пером. Только белые манжеты и воротник контрастировали с темным величием ее фигуры. Лицо дамы было довольно кротким, а в белоснежных пальцах правой руки она сжимала самую неуместную вещь – тонкий хлыст.

Фотография заинтересовала Ирен, а я вспомнила американского учителя пения примадонны, маэстро Штуббена. Он буквально загипнотизировал ее, чтобы помочь справиться с ужасным шоком, из-за которого она даже на время потеряла голос. Однако в итоге заодно стерлись и почти все воспоминания из ее детства.

Однако сейчас совсем иная сила завладела всем существом Ирен. Портрет очаровывал; на нем вполне могла быть изображена сама примадонна. Женщина на фотографии была одета так, как моя подруга одевалась когда-то для оперной роли. Бурная фантазия Ирен позволяла ей сочинить несколько томов истории из ничтожного намека, и я полагаю, она уже видела в своей потенциальной матери звезду сцены, возможно шекспировскую актрису.

Определенно даже такая осмотрительная девушка, как я, дочь скромного приходского священника, с радостью записала бы безмятежную женщину на портрете в свои матери, пускай даже она выбрала не слишком пристойную профессию актрисы.

Профессор встал у нас за спиной:

– Это мой любимый портрет, хотя на нем она, как ни странно, на себя не похожа. У нее было такое лицо, что она могла отправить в море тысячи кораблей, но всякий раз она выглядела по-новому. Самая обворожительная женщина моей эпохи.

– Вашей эпохи? – Ирен повернулась, чтобы расспросить старика. Хотя поиски носили семейный характер, моя подруга была собранной, как гончая, взявшая след.

Профессор пожал плечами и одернул воротник.

– Ну, я имел в виду то время, когда был молод или мог считаться молодым, сороковые – пятидесятые годы.

– Значит, она умерла молодой? – Ирен снова посмотрела на фотографию.

– Ну, если верить ей самой. – Улыбка Ламара была одновременно таинственной и нежной.

– По вашим сведениям и отчетам «Геральд», это случилось в январе шестьдесят первого года, мне тогда было года два или три.

– Если ты действительно родилась в пятьдесят восьмом, как тебе сказали, – заметила я.

Ирен нахмурилась, глядя на меня через плечо. Она не хотела слышать более ни о каких сомнениях касательно и без того зыбкого дела.

– И вот она, – сказал профессор, указывая рукой, покрытой старческими пигментными пятнами, на еще один портрет в рамке. – Это рисунок из газеты, он был сделан, когда она впервые приплыла на наши берега.

Мы смотрели на портрет женщины в балетной пачке, едва прикрывающей колени. Красавица стояла на одной ноге в лодке с носом в виде головы лебедя, на которой восседал еще и Купидон, целившийся в собравшихся на берегу коронованных особ Европы. Подпись гласила: «Прощай, Европа! Америка, я иду!»

Ирен тут же взглянула на крошечную выцветшую иллюстрацию на пожелтевшей газетной странице, а потом вслух прочла первое предложение:

– «Некоторые знаменитые жители Нью-Йорка прокомментировали сегодня уход женщины, чье имя было на слуху» – так как же ее звали? – «но лично знали ее немногие». – Ирен выхватывала из текста самые яркие фразы: – «Многие любящие друзья», «чрезмерное великодушие», «заслуживает лишь сожаления и сочувствия».

Я кивала в знак одобрения.

– «Ко многим была добра, особенно к беднякам». – В голосе Ирен росло недоверие, а я все сильнее радовалась. – «Щедрая, всепрощающая и любящая». Да кто она такая, актриса или святоша? И как, черт побери, ее звали? А вот, нашла. Тут целая цепочка имен. «Мария Долорес Элиза Розанна Гилберт».

– Она была испанка? – Мой энтузиазм тут же испарился.

– Ну да, а потом, видимо, вышла замуж за какого-то Гилберта.

Профессор хихикнул у нас за спиной.

– Ага, вот здесь говорится о ее положении в обществе, – одобрительно заметила Ирен. – «Ее природные таланты были высочайшего свойства… достижения разнообразны», – примадонна торжествующе посмотрела на меня: дескать, я же тебе говорила, – «а в некоторых отношениях и вовсе поразительны».

Профессор уже не хихикал, а откровенно зашелся стариковским смехом. Ирен нахмурилась и прекратила читать вслух, хотя взгляд быстро скользил по строчкам. Далее она высыпала на меня целую гору цитат из текста:

– «Из Ирландии… не делает чести родной стране… бесполезна для общества… англичане заявляют, что не стоит пересказывать все похождения девушки легкого поведения, какими бы увлекательными они ни были…»

– Легкого поведения? – вырвалось у меня. – Ирен, в Лондоне так называют…

– Я прекрасно осведомлена, что это значит, – отрезала подруга и смерила профессора стальным взором. – Так кто же эта Мария Долорес Элиза Розанна Гилберт, о которой я никогда не слышала, но зато о ней, похоже, знает весь мир, включая и лично вас?

Старик снова пожал плечами:

– Она широко известна под своим сценическим псевдонимом. Я думаю, вы его слышали. Лола. Лола Монтес.

Ирен сделала шаг назад от стены. Ее рука безвольно упала, как у дуэлянта, который сделал свой единственный выстрел и теперь ожидает ответного. Я смогла вытащить газету из ослабевших пальцев и наконец прочесть текст статьи своими глазами.

– Лола Монтес, – повторила примадонна полным презрения голосом.

С таким же успехом ей могли сказать, что ее мать черная вдова. Недаром же загадочная женщина из детских воспоминаний всегда приходила в черном.

– Имя смутно знакомо, – сказала я, внезапно поняв, что размышляю вслух.

Подруга и профессор проигнорировали меня. Ирен развернулась лицом к Ламару, словно они были оппонентами в суде.

– Вы же знаете, что я ищу свою родную мать, и понимаете, что на эту роль не годится Лола Монтес.

– Разумеется нет, – вставила я. – Особенно если она и впрямь «девушка легкого поведения». Ни одна представительница этой бессмертной профессии не может быть твоей матерью.

– Еще как может! – рявкнула Ирен. В ее голосе звенело нечто похожее на ярость. – У таких девушек масса причин родить ребенка вне брака и потом бросить его. Но никто из них и в подметки не годится Лоле Монтес. Ты знаешь, кем она была?

– Аморальной особой?

– Хуже!

– Хуже?

– Поправьте меня, если я преувеличиваю, профессор, но Лолу Монтес считают высокомерной, себялюбивой эгоисткой, бездарной танцовщицей и еще более ужасной актрисой. Ее освистывали на всех сценах Европы за явный непрофессионализм. Она не могла быть моей матерью: появись я на свет из ее утробы, я не обладала бы и малой толикой таланта. Как, профессор, вы могли восхищаться такой женщиной, даже в пору невежественной юности?

Черты лица старика разгладились от нахлынувших воспоминаний.

– Она была потрясающая красавица, Ирен. Ты бы ее видела! Ни рисунки, ни фото не в состоянии передать ее прелесть. Она излучала энергию. Черные блестящие волосы, яркие темно-синие глаза, сверкающие, словно молнии богов с Олимпа. Изящные маленькие ножки, которые легко ступали по деревянным подмосткам. И при этом кипучая энергия, которой хватало, чтобы воспламенить любовь в самом диком жеребце. И не важно, хорошо она танцевала или плохо, Ирен. Она во все вкладывала сердце и душу… это было как электричество.

– Но на камне значится «миссис Элиза Гилберт», – тихо сказала я.

– Насколько я знаю, у нее было сразу два мужа! – внезапно воскликнула обличительным тоном Ирен. – И чем больше я вспоминаю, тем страшнее мне становится.

– У нее было сложное детство, – сказал профессор.

Однако Ирен не слышала слов Ламара в защиту Лолы Монтес:

– У меня тоже было сложное детство. Но я попадаю в ноты. Могу сыграть драматическую роль. И танцую лучше даже во сне, не сомневаюсь.

– Ты умеешь танцевать? – спросила я, чтобы как-то разрядить обстановку.

– Да. И фехтовать. Но меня никогда не освистывали.

– А жаль, – вздохнул профессор. – Нельзя понять, что такое подлинное унижение, пока не столкнешься с поистине жестокой ситуацией.

У него подобный опыт определенно наличествовал.

– Мне не нужно знать, что такое подлинное унижение, – парировала Ирен.

– Ты заговорила как покойная Лола Монтес, – улыбнулся профессор.

Я тем временем быстро просматривала статью на первой полосе, в которой цитировали как восторженные, так и негодующие отзывы о жизненном пути скандальной танцовщицы.

– У нее был роман с королем Баварии Людвигом? – спросила я с некоторым недоумением.

– Это ее самый известный, вернее сказать печально известный, роман. Оба клялись, что дружба между ними носит чисто платонический характер, ведь Людвиг как-никак женат на королеве. Но он даровал ей титул графини Ландсфельд и гражданство Баварии, якобы против ее воли. Ее вынудили бежать из страны в конце сороковых годов, когда грянула революция, стоившая Людвигу его трона. Многие винили в этом Лолу…

Я посмотрела на подругу.

– Ах, как интересно. Кстати, Ирен была… знакома с королем Богемии.

Профессор просиял:

– Яблоко от яблони…

– Ах вы, хитрый лис, – напустилась на него Ирен, забыв о приличиях. – Сравниваете меня с этой жалкой женщиной! Но у меня нет синих глаз, излучающих электричество, или что они там излучали.

– Думаю, в процессе участвовал еще и отец, – заметил профессор.

– И она тоже выступала, – медленно произнесла я.

– Нелл, – сказала Ирен с угрозой и начала мерить шагами комнату, роясь при этом в ридикюле в поисках портсигара и спичек.

– В газете говорится, профессор, – продолжила я, – что у нее сначала случился удар, а потом она умерла от пневмонии, которую заработала из-за сырости. Но ей не было и сорока!

– Некоторые довольно грязно намекают, что Лола умерла от болезней, которые связаны с аморальным образом жизни, но на самом деле у нее всегда были слабые легкие.

– Слабые легкие? Тогда она точно не смогла бы петь.

– Вдобавок она курила.

Ирен замерла, а папироса выпускала такие дымовые сигналы, что любой индеец прочел бы их в воздухе над ее шляпкой.

– Курила?

– Беспрерывно, – подтвердил профессор, когда Ирен поспешно затушила папиросу о блюдце. – Она обладала взрывным характером, – продолжил он, кивнув на фотографию. – Этот забавный хлыст Лола часто брала с собой и использовала против обидчиков, будь то нахал, посмевший публично приставать к ней, или толпа в Баварии, жаждущая ее крови. Она была бесстрашной, как кавалерист.

– Ирен, – многозначительно сказала я профессору, – как-то раз использовала хлыст, чтобы охладить сплетниц в Париже.

– Да что вы?

Профессор вместе со мной изучал примадонну, которая ходила перед нами туда-сюда.

– Лола периодически переодевалась в мужское платье, – сообщил он. – Ну, чтобы сбежать из Баварии, к примеру, или когда путешествовала по Панаме, направляясь к золотым приискам Калифорнии.

– Ирен проделывала то же самое, – ответила я, обнаружив, что у нас с профессором много общего. – И довольно часто. Она билась на шпагах в мужском костюме, и сам Шерлок Холмс, к его огорчению и профессиональному стыду, смог убедиться, насколько хорошо Ирен маскируется под мужчину…

– Не будь смешной, Нелл! – воскликнула примадонна. – Такие люди, как Шерлок Холмс, не ведают стыда, и я тоже. Вы оба испытываете удовольствие, задевая мое самолюбие, но это все простые совпадения. Любая независимая женщина в таком возрасте будет находчивой и волевой в своих привычках и действиях. Прежде чем я поверю, что эта самозванка может быть моей матерью, мне нужно увидеть другие доказательства.

– Тебе повезло, – сказал профессор. – Я думаю, что о Лоле написано больше, чем о любой другой женщине, жившей в середине века, за исключением разве что вашей королевы. Лола даже сама написала книгу. Она удалилась со сцены и, вернувшись из Калифорнии, нашла пристанище тут, в Нью-Йорке. После нескольких поездок в Европу она стала читать лекции. Я не видел ее сценических работ, но в лекционном зале Лола очаровывала слушателей. Увы, вскоре здоровье ее пошатнулось. Думаю, в последние годы жизни она стала очень религиозной.

– Профессор, – спросила я, – ваше «увы» относилось к пошатнувшемуся здоровью или к укрепившейся вере?

Ламар долго не сводил с меня водянистых глаз.

– Я имел в виду только первое, мисс Хаксли, поскольку считаю правильным, когда человек покидает этот мир, примирившись с Господом.

Ирен взмахнула руками и наконец села на стул около чайного столика.

– Сущий вздор, – сказала она уже спокойнее. – Это все глупости, которые вы с Шерлоком Холмсом выдумали, чтобы отвлечь меня от поисков настоящей матери.

– Я не знаком с вашим мистером Холмсом, – возразил профессор.

– Удивлена, что, приехав в Америку, он не явился к вам. Он собственник, и наши дорожки несколько раз пересекались.

– Ах да. В юности ты работала на Пинкертона здесь, в Нью-Йорке. Продолжаешь заниматься этим и в Европе?

– Я временами веду частные расследования. Однако тот факт, что Шерлок Холмс привел меня к могиле на Гринвудском кладбище, вовсе не значит, что ниточки от женщины, которая там лежит, тянутся ко мне.

Ирен опять схватилась за портсигар и зажгла папиросу нарочито медленно, словно бы хотела выдохнуть дым в лицо нелепой теории. Потом она заговорила снова, обращаясь к стене с фотографиями и портретами:

– Кстати, я подумаю о том, чтобы использовать хлыст. Намного практичнее, чем зонт, который носят современные женщины. – Она смерила взглядом профессора. – Эта женщина взбудоражила ваше воображение в юности. Я продолжу исследовать ее жизнь и дальше, чтобы лишить вас иллюзий раз и навсегда. Может, посоветуете, с чего начать?

Профессор распростер руки:

– Весь Нью-Йорк наполнен призраками Лолы Монтес. Начни с коллекционеров, найди книги и афиши тридцатилетней и более давности.

– Здесь, в отличие от Парижа, нет Левого берега, где полно книжных развалов, на которых можно приобрести старинные тома и мемуары.

– Нет, – согласился профессор. – Зато у нас есть Риальто[35], где много книжных лавок и особенно Дом книги Брентано – прекрасное место. Начни оттуда.

Мемуары опасной женщины. Панамский переход

Лола Монтес появилась… однажды, в зените своей дурной славы, по пути в Калифорнию. Привлекательная дерзкая женщина с прекрасными и опасными глазами и решительными манерами, нарочито щеголяющая в мужском костюме… В руках она держала красивый стек, которым с успехом пользовалась не только во время верховой езды, но и на улицах Крусеса или в городах Европы.

Из мемуаров миссис Сикоул, английской дамы (1851)

Никогда не бывала в Крусесе и ехала через Никарагуа.

Сама печально известная авантюристка

Впервые я облачилась в черное в Париже, когда в 1849 году Александр Дюжарье[36] погиб на дуэли, а я опоздала всего на несколько минут. Это случилось сразу после того, как Людвиг потерял престол в Баварии, и на этот раз шум был не из-за меня, а из-за политики и гордости. Париж создан для трагедии, и Александр помог написать сценарий собственной гибели, выбрав пистолеты, а не шпаги, тогда как его оппонент был прославленным стрелком.

Однако я носила не сплошной траур. В волосы я вставляла алый цветок, чтобы он напоминал мне о единственной настоящей любви в моей жизни. Александр оставил мне кое-какое театральное имущество и акции в своей газете, но вскоре я тоже подхватила золотую лихорадку, которая иссушала Париж, и инвестировала несколько тысяч в калифорнийский золотой прииск под названием Эврика.

В 1849 году это имя вторило самой золотой лихорадке. Калифорния! Эврика! Сами слова излучали авантюризм и оптимизм. Вскоре весь Париж гудел: компании, которые продавали долю на прииске, оказались мошенническими. Мне пришлось перебраться в квартирку подешевле.

Но никто не заставлял меня искать общества мужчин попроще. Я возобновила знакомство с принцем Бахадуром, выпускником Оксфорда, который служил послом Непала. Парижане называли его образованным варваром, но в своей стране он принадлежал к самой высшей касте. Мы развлекались тем, что пугали ехидных парижан, начиная болтать на индийском диалекте. Забавно, что о культурном молодом человеке иностранного происхождения и оклеветанной женщине спорных талантов упоминают в одних и тех же сплетнях… и приглашают их всюду.

Мы с принцем посетили постановку «Африканки» Джакомо Мейербера в оперном театре, который отремонтировали, правратив в подобие театра в Сан-Франциско… красный бархат на сиденьях, красный шелк на стенах.

Я сидела в вихре музыки, а мысли мои кружились вокруг Африки – и Калифорнии!

Публика с презрением посматривала на нас с принцем, но разве может чье-то явное неодобрение остудить внутренний огонь?

В антракте зрители перешептывались, ругая актрису, закурившую на сцене сигару. Я же аплодировала ей, хотя сама отказалась от этой привычки, которую подхватила у Жорж Санд. На время отказалась.

Принц вернулся в Непал, а весь Париж злорадствовал. Якобы он бросил меня, я без гроша в кармане и надломлена. Принц прислал мне «в знак признательности» шкатулку, инкрустированную драгоценными камнями, и шаль, украшенную золотом и бриллиантами.

Париж не унимался. Якобы я раздавлена и каюсь, а в скором времени собираюсь удалиться в монастырь кармелиток в Мадриде.

Сплетни злили меня. Непальский принц не был единственным членом королевской фамилии, к кому я могла обратиться. Я написала Людвигу, и он снова назначил мне содержание. Я ходила по магазинам, скупая ковры, картины и мебель для нового дома на рю Бланш. Парижане прозвали меня Лолой Нуар и утверждали, что слава моя пошла на убыль. Но возрождение было лишь вопросом времени.

И вскоре графиня Ландсфельд разослала приглашения на grande soiree[37]. Ко мне съехалась вся парижская знать. Я отложила траурный наряд, облачившись в платье того цвета, что дал название улице, где я теперь жила[38]: белое шелковое платье с орденской лентой от короля Людвига, – украсив белой камелией смоляные волосы.

Париж признал меня знатной дамой и шумно требовал еще одного званого ужина. Похоже, я вошла в моду.

А потом весь город, включая и меня, охватила инфлюэнца. Я провела дома три месяца, и в бреду ко мне являлся Дюжарье. Он сжимал мне руки, нашептывал что-то. Когда спустя несколько недель я очнулась, его уже не было. Судьба отнимала у меня многих любовников, но лишь однажды отняла настоящую любовь.

Париж оправился от эпидемии, словно от страшного сна, и снова зажил веселой безрассудной жизнью. Я поднялась с постели и обнаружила, что меня все еще считают феноменом, хотя сама я чувствовала себя скорее фантомом. Лошадь, которую назвали в честь меня, выиграла Гран-при на скачках в Шантийи. А у меня едва хватало сил дойти до угла дома.

Пскольку у меня появились новые долги, я отыскала на вечеринке Мабиль[39] балетмейстера. Я была по-настоящему слаба, хотя пока и не думала каяться. Балетмейстер три месяца муштровал меня, как солдата на плацу. Я поставила три новых танца, получила прекрасные отзывы от нескольких друзей и возвратилась на сцену. Мне хотелось думать, что это триумф, но призрак Дюжарье танцевал со мною. Разумеется, поползли слухи, что я приняла покровительство новых любовников. Ах, если бы потрудиться собрать все кривотолки обо мне, то гора получилась бы выше Чимборасо в Эквадоре.

«Лола Монтес купается в лавандовой воде и вытирается розовыми лепестками», – написал один журналист из Сан-Франциско для «Пасифик ньюс».

Я узнавала обо всех этих сказках от своего агента, месье Ру, который сам же их и распространял в надежде получить двадцать пять процентов с каждой страницы.

Мне в ту пору было за тридцать, хотя я могла бы сойти за двадцатипятилетнюю, что с успехом и делала. От болезни волосы вылезали пучками, пришлось надеть парик. Как-то раз одна актриска в опере отправилась покурить за кулисы, ворвалась в гримерку и, увидев меня без парика, воскликнула:

– Только представь, ты носишь волосы другой женщины!

Мерзавка. Я взглянула на ее кашемировую шаль и парировала:

– Только представь, ты носишь шерсть другой овцы!

Я снова начала курить, причем беспрестанно, поскольку нервы мои были в столь же плачевном состоянии, что и волосы.

Я побывала в других города Европы, где мне оказывали теплый прием, и танцевала, танцевала, танцевала, пока не избавилась от горячечных галлюцинаций о том, как я очаровала короля и освободила страну, ну и… о Дюжарье. И тогда я уехала в Америку и наконец попала в Калифорнию.

Новый Орлеан – самый европейский из всех городов Америки, а потому может считаться царь-градом. Он стал сценой как для моих театральных триумфов во время турне по Новому Свету, так и для самых громких скандалов в суде и за его пределами.

Итак, расставшись с пятью сотнями долларов в качестве залога, но не с расположением местного населения к моим потугам, я отправилась в плавание от Джексон-сквер 22 апреля 1853 года на почтовом судне «Филадельфия», направлявшемся в Аспинуол на берегах Панамы, а оттуда к золотым приискам в Калифорнии.

В те дни существовало лишь три способа добраться до Калифорнии. Путь по суше занимал несколько месяцев. Можно было плыть морем, огибая мыс Горн и попадая в бесконечные шторма в Южной Америке; так часто отправляли грузы, и тогда дорога тоже занимала месяцы. Поскольку я и сама отличаюсь ураганным характером, такой вариант привлекал меня, хотя мне и не нравилась идея, чтобы меня грузили вместе с багажом. Ну и третий путь – по Центральной Америке через Панаму или Никарагуа по железной дороге, на лодках или вьючных мулах, которых часто использовали для перевозки людей и поклажи. В этом случае на дорогу уходило несколько недель.

Как я сказала в суде Луизианы о том джентльмене, что ввязался со мной в театральную стычку, я предпочту, чтоб меня лягала лошадь, а не осел. Центральноамериканский маршрут со всеми этими мулами манил меня, несмотря на истории о влажных джунглях, населенных насекомыми и лихорадкой.

В конце концов, мне доводилось выбираться из дебрей и раньше. Только тогда это были дебри, созданные руками человеческими, а именно мужскими, и лишь однажды женскими. У меня было много причин поехать в Калифорнию. Во-первых, артисты шли по следу золота, так что мои собратья по сцене уже обосновались на золотых приисках. Во-вторых, я просто устала от всех этих судебных баталий: не только от последнего суда в Новом Орлеане, но и от мерзкого процесса, положившего конец моему браку с Джорджем Хилдом. После того как я сбежала из Баварии в Швейцарию, а потом вернулась в Лондон, этот молодой обаятельный офицер выразил готовность защитить меня, дав свою фамилию. Его ретивая тетушка не позволила нашему браку продлиться и месяца, написав донос с требованием арестовать меня за двоемужие! Мы бежали в Лондон, а потом в Испанию, где супруг оставил меня. Вот что бывает, когда выходишь замуж за юнца двадцати одного года от роду, как бы очарователен и предан он ни был. Хотя я и заверила дорогого Людвига в письме, что это брак по расчету, он ужасно рассердился и урезал мне содержание наполовину. Увы, он был королем и не мог понять, что женщине самой нужно как-то устроиться, даже если ее сердце разбито и особенно если пуст ее банковский счет.

Средства иссякли, я вынуждена была вернуться под свет парижских софитов, где меня всегда тепло принимали. Налет на Пруссию закончился, когда начальник полиции запретил мой выход, заявив, что присутствие графини Ландсфельд может вызвать демонстрации либералов, социалистов и коммунистов. Разумеется, это снова было дело рук треклятых иезуитов.

К счастью, в Париже я познакомилась с очаровательным господином, братом Джеймса Гордона Беннетта, владельца «Нью-Йорк геральд». Он очень мной увлекся и предложил последовать примеру Фанни Эльслер[40] и Йенни Линд[41] и завоевать американских зрителей.

Я размышляла над этим. Меж тем мистер Беннетт и его брат подняли такую шумиху вокруг моего возможного приезда в Нью-Йорк, что «Таймс» прокомментировала это так: «Мы будем премного разочарованы, если эта женщина добьется хоть какого-то успеха в Штатах. Она вовсе не является танцовщицей, а известна миру как бесстыжая, падшая и покинутая женщина».

Да, меня бросил мой муж Хилд, и «эта женщина» действительно могла быть бесстыжей, если требовалось дать в зубы ее врагам. Я решилась ехать, поскольку «Таймс» не могла создать рекламу лучше, даже если бы я заплатила.

Мои нью-йоркские представления собирали много зрителей и приносили доход, но после года турне, во время которого я посетила большинство крупных городов на северо-востоке и в центре Америки, мне хотелось новых приключений. Мелкая тяжба с управляющим варьете в Новом Орлеане заставила меня встать на собственную защиту в деле о рукоприкладстве и попытке насилия. Зрители в суде аплодировали мне, словно я танцевала перед ними. А я, в самом деле пританцовывая, вышла из зала суда и села на пароход до Калифорнии.

«Филадельфия» целую неделю плыла по аквамариновым водам Карибского моря, прежде чем пришвартоваться в Аспинуоле. Первые два дня потенциальные золотодобытчики провели, свесившись через поручни из-за морской болезни. Когда они пришли в себя, то снова перегнулись через поручни и разрядили обойму новеньких кольтов в стаи дельфинов, резвившихся рядом с пароходом. Казалось, этих огромных улыбчивых рыб защищает вода, но я без колебаний вытащила и свой пистолет – с которым обращалась более умело, чем мои попутчики, поскольку уже много лет метко стреляла, – и разубедила молодчиков беспокоить морских обитателей.

Эти парни рвались на золотые прииски, услышав или прочитав одну и ту же песнь сирен, а потому напоминали нечесаную банду братьев: все в одинаковых красных фланелевых рубашках и надвинутых на глаза шляпах, у каждого с собой как минимум один револьвер и длинный охотничий нож, а на подбородке начинает пробиваться борода.

Нельзя было даже прогуляться по палубе, поскольку ее загромоздили всякими идиотскими агрегатами для быстрой добычи золота, которые доверчивые парни купили на последние деньги.

Разумеется, цены по пути следования были чересчур взвинчены, а со мной ехала большая компания: я, мой импресарио, новая горничная, которую я прозвала Васильком за голубые глаза, и собачка Флора.

Разумеется, я не поддавалась на вымогательство, которое процветало на каждом шагу.

Дамы, надо сказать, редко отправлялись в это тяжелое путешествие. Не говоря уж о дамах со свитой. Или дамах с кинжалом за голенищем сапога, пистолетом в кармане и хлыстом в руке.

Аспинуол оказался хилым городишком, построенным на сваях, прямо на болоте. В отеле могли содрать две сотни за обед, но условия были такими стесненными, что большинство постояльцев влажными ночами спали прямо на балконах под жужжание насекомых.

Меня поразили нависавшие над головой кокосовые пальмы и воздушные виноградные лозы, которые переплетались кружевом поверх спутанных растительных дебрей.

Даже самая скромная постель здесь была призом. Я же потребовала отдельную спальню и дополнительную кровать для бедняжки Флоры. Управляющий гостиницы заявил, что люди спят на полу и он не может освободить постель для собаки.

– Сэр, – сказала я, не выпуская изо рта папиросу, которая мне нравилась куда больше, чем споры с трусливыми и жалкими хозяевами гостиниц, – не знаю, где и как ютятся ваши гости, но моя собака спала во дворцах. Так что раздобудьте кровать, и больше ни слова.

Разумеется, на следующее утро этот жалкий червь представил мне счет на пять долларов за постель для Флоры. Пришлось достать пистолет, чтобы в ходе переговоров достичь разумного компромисса.

В этом путешествии многие люди вели себя хуже паршивых псов. Я говорю обо всех этих полных надежд дураках, которые закладывали любое имущество, лишь бы отправиться к сказочным приискам.

Пистолеты на их поясе бросались в глаза, как и шляпы от солнца и бравада. Но ни у кого не было смелости Лолы, чтобы воспользоваться ими.

В Калифорнию направлялись не только незадачливые золотоискатели. Сенаторы и журналисты тоже толпами рвались на запад; кто-то уже возвращался с «золотого побережья», другие же ехали туда, чтобы отметиться в поселениях, выраставших повсеместно, как грибы после дождя.

Здесь я впервые облачилась в мужские шаровары а-ля Амелия Блумер[42]. Когда поезд остановился, нас вместе со всеми пожитками загрузили в ненадежные местные каноэ и повезли по мутной реке в Горгону, откуда предстояло преодолеть на мулах двадцать миль до Панама-Сити на побережье Тихого океана. Я не хотела, чтобы насекомые заели меня до смерти, пробравшись под тонкие женские платья, которые я везла с собой в многочисленных сундуках.

В Горгоне каждый сам искал себе проводника и мула для нелегкого путешествия.

Усталые переселенцы ощущали новый прилив сил, глядя на длинный караван мулов, растянувшийся с востока на запад. На каждом животном были навьючены огромные мешки с самородками и золотым песком. Караван из пятнадцати мулов охраняли только двое вооруженных людей. Я с удивлением поинтересовалась, почему стражей так мало. Мне объяснили, что лишь безрассудному человеку может прийти в голову завладеть такими тяжелыми коробками. Но даже если подобное случится, этого дурака убьют одним выстрелом, раньше чем он сделает несколько шагов. Да и мулы с увесистой поклажей движутся слишком медленно, чтобы их могли угнать разбойники.

Правда, многие все же крали все, что плохо лежало.

Я не расставалась с хлыстом. Вскоре мои многочисленные сундуки с платьями тоже навьючили на мулов. Я убедилась, что животные тащат столько, сколько им по силам, и угостила руганью и хлыстом жадного болвана, который при мне плохо обошелся с мулами.

В итоге покорный караван тащил на своей спине вдоль Панамского перешейка несметные богатства и потрясающий гардероб Лолы Монтес. Эта новость вскоре достигла Сан-Франциско, легендарного города баснословного «золотого побережья».

Наконец с узкой тропы, по которой шли мулы, открылся вид на суету Панама-Сити. Здесь цивилизация обосновалась на границе с еще одним могучим океаном. Тут нам предстояло ждать среди многих других посадки на корабль до Сан-Франциско.

В то время Лола Монтес начала оставлять свой след в умах, сердцах и истории этого региона. Никогда еще после Баварии я не была столь уверена в собственном предназначении. О дивный новый мир![43] Ты мой!

Отель «Какао грув» был единственной сносной гостиницей в городе. Я сняла номера и оказалась среди политических деятелей из администрации Франклина Пирса[44], только что прибывших из Нью-Йорка, и владельцев нескольких видных изданий Сан-Франциско. Боже! Когда я не ругаюсь с газетчиками за распространение гнусной клеветы о моих талантах и жизни, мне удается неплохо ладить с их хозяевами, например с мистером Беннеттом из «Геральд».

Пока мы ждали места́ на следующем пароходе до Сан-Франциско, я с легкостью организовала салон прямо в отеле. Грубоватые репортеры, ожидавшие увидеть неуклюжую амазонку, размахивающую кнутом, уходили, воспевая мою «утонченную фигуру, правильные и красивые черты лица, яркие и выразительные глаза и великолепное чувство такта».

Ха! Скоро они узнали подлинный характер Лолы.

Пока мистер Миддлтон из «Панама стар» и другие ему подобные общались со мной возле входа в отель, один из их числа поднялся, чтобы пройтись по окрестностям, и исчез в темноте за воротами. Затем мы услышали два торопливых щелчка револьвера, но выстрела не последовало. Любитель ночных прогулок заверещал, что его убивают. Снова щелкнул револьвер, но, видимо, всегдашняя тропическая влажность сослужила оружию недобрую службу.

Я поднялась со стула, велела своим собеседникам сбегать за фонарем и нырнула в темноту. За мной бросились и остальные, включая того, кому удалось раздобыть лампу. Мы увидели спину убегающего злодея. Один из моих напарников выстрелил, но от влажности порох отсырел. Вот почему я считаю идеальным оружием хлыст. Он никогда не подводит, в отличие от пистолета, и позволяет держать дистанцию, в отличие от ножа.

Мистер Милн дрожал как осиновый листок, когда мы поравнялись с ним. Я отвела его обратно на веранду, расспросив о том, кто желает ему зла. Поскольку он не мог назвать ни одного врага (а это, на мой взгляд, признак бесхарактерности), то я пришла к выводу, что это владельцы гостиниц «патрулировали» территорию, тем самым вынуждая людей искать убежища в принадлежащих им отелях.

– Как вы могли, сэр, – спросила я трусливого Милна, – стоять там, словно мишень. Когда слышите выстрелы, нужно юркнуть в темноту, потом поймать нападающего за волосы и звать на помощь, не переставая при этом порицать преступника. Именно так поступила бы я, и он сбежал бы сразу.

Мистер Милн не нашелся что ответить, кроме как умолять меня остаться в Панама-Сити и выступать в здешнем театре.

Но я уже достаточно сыграла в этой сцене неудавшегося убийства.

Джентльмены пели мне дифирамбы по кругу.

Два дня спустя я села на колесный пароход под названием «Северянин», принадлежавший компании «Пасифик мейл» и направлявшийся – куда же еще? – на север, в Сан-Франциско. Героиня в поисках еще одной территории, которую намерена завоевать. Из атлантической мощи Нью-Йорка я направлялась к тихоокеанскому величию Сан-Франциско на другой стороне континента, в город, где кипела промышленность и блестело золото.

Я затянулась свежей сигариллой на палубе. Теперь я курила, наверное, по пятьсот штук в день, но делала лишь пару затяжек. Мужчины ходили за мной хвостом, собрались вокруг меня, чтобы предложить облегченные сорта табака – отличительный знак такой «дикой и волевой, но не безнравственной женщины», как я. Но кто я такая, чтобы пренебречь хоть кем-то из моих обворожительных ухажеров?

Глава семнадцатая

Боевое дежурство

Ибо земля эта наполнена кровавыми злодеяниями, и город полон насилий.

Иез. 7: 23

Из заметок Шерлока Холмса

Задумчиво покуривая трубку, я изучал свое местоположение и его преимущества: пересечение Пятой авеню и 42-й улицы, напротив печально известного особняка мадам Рестелл. В том темном доме лишь несколько дней назад получило ужасающую развязку одно из дел, в котором участвовали ваш покорный слуга и Ирен Адлер Нортон. Какую мелодраму состряпал бы из этих событий Уотсон, не узнаю ни я, ни любители подобного чтива, ко всеобщему душевному спокойствию. Я отвлекся от недавнего прошлого и с мрачной улыбкой созерцал настоящее – белую каменную конструкцию, триумфальный замок Уилли К. Вандербильта. Рядом с самыми богатыми домами облюбовали местечко мальчишки, торгующие газетами, а Пятая авеню стала прибежищем для множества торговцев разного пошиба, как и в любом из соседних нью-йоркских районов.

Бездомных уличных сорванцов можно найти в любом большом городе. К несчастью для них, но к счастью для меня. Нью-Йорк достаточно велик, чтобы в нем расплодилась эта оборванная братия. Многие из них распространяют газеты, потому они прекрасно осведомлены о самых важных событиях и отлично запоминают всех и вся.

Прибыв с утра пораньше на угол Пятой авеню в арендованном экипаже, я одним махом сменил внешность и род деятельности, превратившись в Джимми Крэкорна, продавца скобяных изделий. Уличный торговец одолжил мне тележку вместе со всем содержимым за десятидолларовую монету и тут же удалился в ближайшую пивную.

Все утро я ввязывался в беседы с местными мелкими коммерсантами, раздавая им по десять центов. К полудню на дом Вандербильта были устремлены взоры множества внимательных глаз целой компании бродяг, на которых никто не обращает внимания. Их верность мне удалось заполучить, пообещав двадцать пять центов, а то и доллар тому, кто опишет самого интересного посетителя особняка Вандербильта. Замок был обложен со всех сторон.

Разумеется, у меня не было времени создать армию таких же верных и хорошо обученных помощников, как беспризорники с Бейкер-стрит, которых я называл Нерегулярной армией, но я прибегнул к тому псевдовоенному тону, который вдохновляет мальчишек где угодно, а еще к помощи звонкой монеты, а деньги говорят на одном языке во всех странах.

В Нью-Йорке меня знают немногие, так что маскировка прошла на ура. Я сменил английский акцент на резкий ирландский, и прохожие стали смотреть на меня сверху вниз, как и на любого из босоногих мальчишек.

В Америке намного терпимее относятся к людям разных классов на улицах. Я вскоре познакомился с другими собратьями, которые слонялись вокруг с намерением обобрать честных горожан, сновавших туда-сюда. Только эти опознали во мне новенького и предупредили, чтобы я не замахивался на их кусок хлеба.

Сначала ко мне подошла полная матрона лет шестидесяти среднего роста, вся в трауре – от черной шляпки до длинного плаща по новой моде. Серые глаза, седые волосы, почти серый цвет лица, а заодно и ирландский акцент – проверка для моего собственного.

– Добрый день, сэр. Как я понимаю, вы только-только начали торговать в нашем районе.

– Да, мэм, едва с корабля, недавно ступил на американскую землю.

– У вас слишком огромный нос для нашего брата.

– Вероятно, наследил кто-то из немцев, когда на остров вторгались все кто попало.

– Ну, немцы – это ничего, главное, чтоб не англичанин.

– Боже упаси, – благочестиво ахнул я.

– И какую игру ты тут затеял, парень?

Я кивнул в сторону грандиозного дома Вандербильтов, испытывая прилив вдохновения, как всегда, когда вхожу в новую роль.

– Не стану отрицать, что я тут не просто так, но отнюдь не играю, а с самыми серьезными намерениями сердечного свойства. В том доме работает девушка, очень порядочная, а в проклятый замок таким, как я, путь заказан.

– Похоже на сказку, – загоготала старая леди. – Что ж, удачи, парень. Здесь меня величают Матушкой Хаббард[45], но родители назвали меня именем Маргарет, к которому прилагалась еще и пара фамилий.

– А я Лайам, а вот Келли или Кейси, зависит от дня недели, времени суток и того, кто передо мной.

– И как же выглядит девчонка, из-за которой весь сыр-бор?

– Волосы под белым чепцом пламенеют, как неопалимая купина, а еще у нее яркие глаза и голосок, как дрозд весной.

– Да ты втюрился, парень. Лучше будь поосторожнее. Эти фифы, кто работает в богатых домах, быстро задирают нос.

Пока Матушка Хаббард болтала со мной, к нам присоединились еще двое парней из армии карманных воров, разбойников, менял и аферистов.

– Это лорд Кортни, – указала Матушка Хаббард на одного из них.

Парень был больше шести футов[46] ростом, как и я, а это скорее исключение для городских улиц, но он был худощавым, с бронзовой кожей, темными волосами и небольшими усиками. К сожалению, он не мог похвастаться таким волевым подбородком, как у меня, но это придавало пущей убедительности его роли английского вельможи.

– Милорд, – сказал я с легким поклоном.

– Один из наших, – быстро пояснила Матушка Хаббард.

– Элегантный поклон для уличного торговца, – сказал фальшивый лорд надменным тоном представителя верхушки общества.

– Кто ты у нас на этот раз? – поинтересовалась Матушка Хаббард.

– Сэр Гарри Вэйн с корабля ее величества «Лайтс». Дамочки отрывают позолоченные пуговицы с униформы британского королевского флота, когда я являюсь на балы. Американские леди довольно бесцеремонны, и их легко сбить с толку.

– Верно, – поддакнул я. – Надеюсь, это не касается ирландских девушек, живущих в Америке.

– Ты вроде недурен собой, мой мальчик, – сказала Матушка Хаббард. – Почему же не пригласишь эту девчонку прогуляться?

– Увы, я ее видел только издали. Боюсь, что какой-нибудь другой парень, которого пускают в замок, меня обскачет.

– Понятно, – кивнула старая леди. – Так вот почему ты расставил вокруг шпионов. Ты знаешь имя или род занятий своего соперника?

– Если бы знал, разве интересовался бы всеми, кто слоняется возле дома или приходит туда без видимой причины.

– Это недавно отстроенный особняк Вандербильтов, мой бедный друг, – объяснил сэр Гарри. – Разумеется, я мог бы вальсировать в первых рядах, но вот рассказать, кто из торговцев туда ходит, не смогу. – Он уставился на дом с видом знатока, изучающего бирманские рубины. – В таких домах всегда задают кучу вопросов. Но стоит притвориться английским аристократом, и все претензии снимаются. Меня знают под разными титулами от Монреаля до Индии, но как сэр Хью Лесли Кортни, офицер британского военно-морского флота, я почти год прожил в кредит в Балтиморе: мужчины и женщины давали мне деньги по первому же кивку, по первой же просьбе.

– Ты слишком высоко метишь, – сказал второй парень, присоединившийся к нашей компании. Он был молодым и видным, а представился кличкой Голодный Джо. – С тех пор как я стал шулером, я не притворяюсь никем, кроме как самим собой, а я чертовски хорошо умею заговаривать зубы.

Ему тоже было около сорока, он был прилично одет и тут же начал энергично демонстрировать свои таланты.

– Я успел отметиться во всех больших городах Соединенных Штатов Америки. – Голодный Джо говорил быстро, чуть нараспев, что оказывало гипнотическое воздействие на собеседников, в данном случае нас. – Нет такой щели, куда я не смог бы влезть, будь то пауза в разговоре или банковское хранилище. Я изучаю списки пассажиров всех крупных судов. Именно так я выследил Оскара Уайльда, когда он путешествовал по Америке, и проследовал за ним до отеля. Мы очень поладили в отеле «Брансуик» и ради наших переговоров даже закрыли кафе. В итоге я получил от него пять тысяч зеленых, но этот скряга выписал мне чек и обанкротился раньше, чем я смог обналичить вексель. Так что я предпочитаю старых простофиль вроде того манчестерского коммерсанта, на которого я будто бы случайно натолкнулся, когда тот гулял по Бродвею. Я назвал его по имени и поклонился. Он был очень удивлен, и тогда я объяснил, что я племянник капитана парохода и дядюшка много мне рассказывал о нем вчера за обедом. Лесть – вот оружие, которое заставляет людей легко расставаться с деньгами. Мы обменялись адресами, а потом я залучил в контору своего союзника и приступил к игре в карты, однако у меня быстро кончилась наличка, и тогда старый дурак так вошел в раж, что дал мне в долг. Что ж, я взял пять сотен и был таков. – Он похлопал себя по карманам. – Что бы ты сделал, если бы твое очарование не действовало на дам, а, сэр Гарри?

Псевдолорд взглянул на меня:

– Ну, наверное, как этот парень, стоял бы снаружи и заглядывал внутрь. Но пока что я могу попасть внутрь и смотреть наружу, чем и займусь, покуда это возможно. Я изучил генеалогию англичан и сложное правовое устройство. Тут полно потомков британских иммигрантов, которые надеются найти родственников в Англии, а я тут как тут, всегда готов к такой афере.

Я вспомнил об одной американке, которая давеча надеялась узнать о родственниках в Америке, и закашлялся, чтобы скрыть смех.

– Ты куришь, Лайам? – спросила Матушка Хаббард с материнской заботой.

– Курю, мэм.

– Табак сведет тебя в могилу, – покачала она головой. – Смотри-ка, один из твоих пацанят.

И правда ко мне подбежал мальчишка, чтобы сообщить, что в дом вошел, а потом вышел разносчик льда.

– Молодой? – спросил я, зная, что нас слушают мои новые друзья и мне надо продемонстрировать, что я пылко влюблен.

– Нет, сэр, очень жирный и лет шестидесяти.

– Отлично, мой мальчик. Вот тебе десять центов, наблюдай дальше.

– Столько трудов из-за какой-то горничной. – Сэр Гарри покачал головой. – Ты не сможешь многого добиться в Америке.

– Принц трижды поднимался на стеклянную гору и трижды соскальзывал, прежде чем добиться любви прекрасной дамы. – Матушка Хаббард ущипнула меня за щеку. – А теперь идите-ка займитесь делом, пусть Лайам сам тут разберется.

Мы расстались, но троица продолжала курсировать по Пятой авеню, пока я стоял возле своей скромной тележки.

До наступления темноты мне сообщили обо всей обслуге, что в течение дня наведывалась в дом, – поразительное количество мясников, зеленщиков, пекарей и работников прачечной.

Доллар достался юному Арчи, который рассказал мне о типе, наблюдавшем за черным входом.

К этому времени улицы освещали уже газовые горелки и электрические фонари, а мимо туда-сюда сновали экипажи, запряженные породистыми лошадьми: нью-йоркская знать принарядилась и отправилась в свет.

Все тележки торговцев разъехались, кроме моей, а место мальчиков с газетами, заняли девочки, продающие спички или цветы.

– Он простоял там весь день, в тени дома напротив, – поведал Арчи. – Я его заметил около полудня, и он не отлучался даже поесть.

– Респектабельный джентльмен?

Мой юный осведомитель нахмурился:

– Не то чтоб респектабельный, но и не бродяга, если вы понимаете, о чем я.

– Без особых примет?

Чумазое личико повернулось ко мне, и я понял, что мы говорим на разных языках.

– Бедный? Богатый?

– Не то и не другое. Очень тихонький, я его долго не замечал. На такого дважды и не взглянешь.

– А когда он ушел?

– Он все еще там…

Я сунул доллар в худенькую руку, не обращая внимания на испуганный взгляд и невнятные слова благодарности.

– Завтра. Рано утром. В то же время, на том же месте. Еще один доллар, если отгонишь мою тележку в какое-нибудь безопасное место.

– Но тогда мне придется сторожить ее всю ночь.

– Еще один доллар.

Радужки глаз мальчика стали такими же большими и блестящими, как долларовые монетки.

– Слушаюсь, сэр!

Я быстро обрету свою Нерегулярную армию и здесь.

Но для начала нужно найти человека без особых примет, который несет дежурство возле дома.

Темнота спустилась, словно черный театральный занавес. Я поднял воротник потрепанного плаща и надвинул шляпу на глаза.

Через две минуты я был уже позади дома Вандербильтов, наблюдая за человеком, который, в свою очередь, наблюдал за домом. Это напомнило мне о долгих часах, проведенных в одиночестве в Уайтчепеле, правда, здесь не было тумана и убийств прямо на улице. Чтобы следить за кем-то, нужны сообразительность и спокойствие, и я определенно собирался сопровождать этого типа, когда он покинет пост.

Он ретировался в начале четвертого утра.

В это время карета Вандербильта с яркими боковыми фонарями задержалась перед входом, чтобы высадить пассажиров, а потом под цокот лошадиных копыт двинулась за дом, чтобы кучер распряг лошадей и поставил их в стойло.

____

Я скучал по лондонскому туману, но Нью-Йорк полон огней, а не мрака. Это усложняет задачу и преступникам, и детективам. Объект моего внимания был точь-в-точь такой, как описывал мальчик: ничем не примечательный, ни рыба ни мясо. На незнакомце были длинное черное пальто и мягкая шляпа, надвинутая на глаза.

Пока я наблюдал за ним, он ни разу не закурил, хотя руки у меня чесались, желая воссоединиться с трубкой. В Уайтчепеле трубка служила реквизитом, подходящим для той атмосферы. Здесь она отвлекала бы меня и выдала мое присутствие на пустой ночной улице.

Звуки транспортного потока на Пятой авеню почти стихли, пока не начали прибывать подводы с продуктами для просыпающегося города.

И вот наконец соглядатай покинул свой пост. Темное пятно отделилось от окружающей тьмы и двинулось прочь от Пятой авеню. Как и я, он был на резиновых подошвах.

Пульс у меня участился.

Кто бы ни доставил записки с угрозами и мертвое тело в дом Вандербильта, этот человек просто обязан следить за своей жертвой. А раз слежка продолжается, значит, игра далеко не окончена, и, возможно, труп в замке миллионера не был последним.

Я пробирался от одного фонаря к другому, прятался в подворотнях, прикидывался тенью, игрой лунных бликов, не привлекающей внимания.

Я видел и другие тени впереди, некоторые собирались в бесформенные кучи в нишах зданий: бездомные, а среди них, без сомнения, и мои маленькие помощники.

Эти тени не двигались, забывшись усталым сном людей, которые слишком утомились, чтобы заботиться о безопасности.

Шаги человека, за которым я следил, были мягкими, как туман. Видимо, он знал толк в шпионских делах. Он постоянно плутал, часто останавливался, чтобы прислушаться, но не улавливал ничего, кроме поскрипывания колес вдалеке и лая бродячей собаки.

Наконец мы добрались до улицы столь же сонной, как и весь Нью-Йорк в этот час. Шпион скрылся в пятиэтажном темном доме. Я присел на крыльце, чтобы меня не было видно с улицы, и закурил трубку.

Через два-три часа, когда бедняки, которые поддерживают жизнь огромного города, начнут приходить и приезжать, я расспрошу их, что это за дом.

Со стороны он напоминал один из бесчисленных пансионов, в которых живет основная масса ньюйоркцев. Но, как сообщил мне седой осведомитель, растягивая слоги на американский манер: «Это Епископальный клуб Нью-Йорка, сэр, там полно всяких важных церковников: епископов и тому подобных личностей».

Епископов и тому подобных. Королей и королев. Возможно, рыцарей и пешек, а еще ладей[47].

Глава восемнадцатая

Паутина

Пауки наступали, и балерина давила их ногой.

Они появлялись целыми тучами, волосатые чудовища с проворными лапками, расползались во все стороны по сцене, пытаясь забраться под нижние юбки миледи. Лола против пауков – вот что это было.

«Сан-Франциско виг» (1853)

В ту ночь я проснулась еще до того, как потухли огни на улицах. Обрывки снов все еще плавали по краям темной комнаты, словно духи на спиритическом сеансе. Я видела Женщину в черном в центре огромной липкой паутины, но лицо ее скрывала вуаль.

Мне снилось, будто я смотрю из окна номера и вижу стаи пауков, которые спешат по нью-йоркским улицам, а в углу комнаты Квентин пойман в серебряные нити, напоминающие жемчужные ожерелья или паутинки с капельками росы. Женщина-паук в темном платье приближается, и у нее оказывается лицо Нелли Блай!

После такого парада ужасов я не могла снова уснуть.

Я тихонько зажгла керосиновую лампу и прислушалась, не разбудила ли своим шебуршанием Ирен в соседней комнате. Видимо, нет. Моя неуклюжая попытка не выдать себя принесла плоды.

Я не настолько себялюбива, чтобы нарушать чужой покой лишь потому, что сама лишилась сна. Кроме того, я хотела понять, что не дает мне уснуть и что можно с этим сделать. Я давно уже выучила, что лучшее лекарство от любой болезни – заняться чем-то полезным.

К несчастью, почти все мои вязальные крючки и нитки остались во Франции, в нашем доме, который мы на время оставили на попечение пары французских слуг.

Поэтому я села, облокотившись на подушки и сложа руки, и стала думать.

Для начала, я не могу ничего поделать с тем, что Квентин настойчиво ищет компании нашей знакомой Пинк. Он сказал нам с Ирен, что работа на Министерство иностранных дел потребовала от него прибыть в Америку и не спускать с нее глаз. Я вынуждена была согласиться, что обещание Пинк не распространяться о деле Джека-потрошителя в угоду правительствам сразу трех стран – штука весьма ненадежная. Но за годы службы Квентин научился перенимать обычаи туземцев даже в столь экзотических странах, как Индия и Афганистан. Нянчиться с сумасбродной журналисткой в полуцивилизованном городе вроде Нью-Йорка, должно быть, настоящее унижение для бедного Квентина. Но через некоторое время инстинктивное желание Пинк раздобыть какую-нибудь сенсацию возобладает над любыми разумными доводами. Единственное, что отвлечет дерзкую репортершу от недавней охоты за Джеком-потрошителем по всей Европе, – это сенсация на родных берегах, нечто такое, что само упадет в руки.

Если бы я смогла предоставить ей подобный дивертисмент, как говорят французы, то Стенхоупу не пришлось бы больше сопровождать ее в прогулках по Нью-Йорку.

Станет ли он тогда ухаживать за мной, я не могла предугадать, но моим величайшим желанием было освободить Квентина, чтобы он мог позволить Пинк действовать по своему усмотрению.

Маловероятно, что я смогу предложить сенсацию, достаточно интересную для девицы, которая по собственной инициативе проводила время в психушке или в борделе еще до того, как ей исполнилось двадцать пять, просто ради «сюжета». Да, о шокирующих условиях в подобных заведениях пора рассказать всю правду, но современные «женщины новой формации» обожают устраивать «крестовые походы», в то время как их гражданская сознательность приправлена стремлением к величию.

Я знаю, на что способна, и сенсации – последнее, что мне удастся обнаружить или спровоцировать.

Пока я ворочалась на прекрасном постельном белье, словно бы сама барахталась в паутине, в мозг пауком прокралась совершенно недостойная идея. Настолько недостойная, что я даже громко ахнула, а потом прихлопнула рот ладонью в надежде, что подруга меня не услышала. Поскольку Ирен такое слышать нельзя, ни за что на свете.

Я выскользнула из кровати, на цыпочках подошла к бюро, потихоньку, буквально миллиметр за миллиметром, открыла ящик и достала зашифрованный журнал, который мы с Ирен добыли в доме покойной мадам Рестелл.

Примадонна не хотела, чтобы этот приз достался Шерлоку Холмсу, но я сомневаюсь, что его заботят истории тридцатилетней давности о незаконнорожденных детях в семьях нью-йоркской знати. С другой стороны, с тех пор, как мы сюда приехали, я вскользь просматривала некоторые из статей мисс Пинк в «Уорлд», написанные под псевдонимом Нелли Блай. Как оказалось, она публикует не только «шокирующие» статьи, которыми славится, например, о своем аресте и о том, каким унижениям подвергаются женщины в тюрьме.

Недавно она поведала, как ездила на новомодном велосипеде, навестила боксера Джона Салливана[48] на тренировках и донимала его дерзкими (и тривиальными) вопросами: принимаете ли вы холодный душ? сколько вы зарабатываете?

Должна признаться, боксеры меня почему-то волнуют, хотя я никогда не признаюсь в этом вслух, да и неприятно думать, что у нас с мисс Пинк есть общие интересы. Помимо Квентина, как я могу предположить.

В любом случае, изучая журналистские приключения нашей бывшей союзницы, я отметила, что в последнее время ее часто отправляют на модные курорты вроде Ньюпорта, Наррагансетта, Бар-Харбора или Саратога-Спрингс, чтобы осветить «веселое времяпрепровождение» тех, кто мог похвастаться только деньгами.

Все эти названия были для меня пустым звуком, понятно, что туда ездили богачи, как в Бат[49]. Определенно мисс Блай и там с удовольствием нашла бы скандал… Если бы я только могла подкинуть ей пикантную историю, главные герои которой уже мертвы (чтобы не навредить живым)! Она отвлекла бы Пинк от наших дел.

Но для начала надо расшифровать проклятый журнал. Керосиновая лампа поблескивала в темноте, едва освещая страницы с непонятными буквами и цифрами, расползающимися по бумаге, словно черви. Ирен сказала, что у меня глаз наметан. Но хватит ли мне ума распутать узор?

Я с жаром взялась за работу.

Глава девятнадцатая

Вылазка за книгами

Агосто Брентано, сицилийский иммигрант, много лет держал газетный киоск перед отелем «Нью-Йорк»… Сколотив состояние на продаже американских и иностранных газет, он стал торговать книгами и пьесами, открыв в 1876 году «Дом книги Брентано». Магазин стал популярным местом встреч у театральной элиты.

Готэм[50]: История Нью-Йорка до 1898 года

Если ночью я намеревалась распутать загадку мадам Рестелл о тайных рождениях, которые имели место от тридцати до пятидесяти лет назад, то днем стало ясно, что нам с Ирен предстоит много работы, чтобы найти следы Лолы Монтес и ее скандальной истории.

Сначала мне показалось, что Ирен ищет не столько предков, сколько доказательства, будто одиозная авантюристка не имеет к ней никакого отношения, и это говорит о ее моральных принципах. Однако подругой руководили совсем иные интересы.

Это стало ясно, кода на следующий день мы поспешили в газетные лавки и книжные магазины Риальто, театрального района вокруг Юнион-сквер и Мэдисон-сквер.

Миссис Элизу Гилберт тут никто не знал, зато Лолу Монтес помнили все. В Доме книги Брентано, магазине, продававшем помимо прочих иностранных изданий газеты из Лондона и Парижа, мы обнаружили клерка, горевшего желанием показать нам всю коллекцию письменных сведений о мисс Монтес – или, на испанский манер, Ля Монтес.

Юноша не носил пиджака и был обладателем белоснежного целлулоидного воротника[51], броских подтяжек и неуемной энергии, свойственной этому огромному и изнуряющему городу.

– Лола Монтес? Вы натолкнулись на золотую жилу, леди! Кстати, о золотых жилах: у нас представлено и много книг о золотой лихорадке сорок девятого года, в которой Лола Монтес также фигурирует как старатель, неизменно яркий персонаж. Поскольку наш магазин располагается в самом сердце театрального района, у нас есть еще много текстов пьес, включая несколько рукописей, которые напрямую связаны с театральной карьерой леди, которую вы упомянули.

– Однако, – голос Ирен звучал холодно, как у вдовствующей герцогини, – не думаю, что она играла в театре.

– Еще как играла, во многих пьесах, мэм, включая историю ее собственной жизни, которая в те дни пользовалась особой популярностью. – Юноша остановил словесный поток, чтобы изучить выражение лица потенциальной покупательницы. – А, понятно. Вы прочли критику. Боюсь, у нас нет таких старых газет, в которых содержались бы отзывы о выступлениях Лолы Монтес, но книги обильно цитируют издания того времени. У Брентано вы найдете все, что вам нужно, обещаю. Хотите написать биографию этой потрясающе интересной дамы?

Он выжидающе посматривал то на меня, то на Ирен и, подозреваю, видел на обоих лицах одно и то же выражение ужаса, а то и отвращения. Неутомимый юноша пожал плечами:

– О ней пишут книги раз в пять лет, так что есть из чего выбрать. Кроме того, у нас имеются и ее собственные сочинения.

– Она писала книги? – В голосе примадонны слышалось такое же изумление, какое испытывала я.

– Да, а еще целые тома писем в газеты. Она вынуждена была защищать себя от того, что сама называла клеветой. Да, в старые времена использовали высокопарные слова. Она так же умело обращалась с пером, как и с хлыстом.

– Почему Америка в таком восторге от этой Лолы Монтес? – спросила я.

– Она поднимала шум всюду, где появлялась, а американцы тогда не были столь космополитичны, – объяснил клерк. – Приезд европейских знаменитостей всегда вызывал восторг. Ну, когда приезжал поэт Оскар Уайльд, я был еще ребенком, но помню, его турне с Востока на Запад всколыхнуло тогда всю страну.

– Он вообще-то не из Европы, – заговорила я тем же холодным тоном, что и Ирен. – Он из Британии. Англия – это отдельный остров, а не часть Европы.

– Но довольно близко, мэм, да и Европа – огромный континент. Что же тогда Британия, по-вашему, – форпост?

– Ах, если бы, – ответила я. – К несчастью, не настолько прочный, чтобы в тысяча шестьдесят шестом году сдержать французов[52].

Юноша с удивлением нахмурился:

– О чем вы, мэм? В любом случае прошло всего около десяти лет с тех пор, как Оскар прошелся по Бродвею, но я подозреваю, что говорить о нем и его бархатных панталонах мы будем не меньше, чем сплетничаем о Лоле и ее хлысте.

Я вздохнула. Тяжело вздохнула.

– Мы возьмем все, что у вас есть про нее, – сказала Ирен другим тоном, который я бы описала как мученический.

Клерк без оглядки умчался в подсобку. Вот это мне больше всего нравится и одновременно не нравится в Америке: если у вас в руках ридикюль или сумочка, то можете смело зайти в любое учреждение, и везде к вам отнесутся с полной серьезностью. Деньги решают всё.

Когда спустя полчаса мы покинули магазин, наши кошельки стали намного легче, избавившись от довольно большого объема монет и банкнот, зато обе руки были нагружены завернутыми в бумагу свертками.

На лице примадонны застыло мрачное выражение.

– Придется потрудиться. Из всех этих книг вполне получился бы парус, как мне кажется.

– Не волнуйся, Ирен. – Стопка была такой огромной, что пришлось прижимать ее подбородком за неимением третьей руки. – Такая знаменитость, как Женщина в черном, вряд ли могла остаться незамеченной за кулисами варьете.

– Будем надеяться. Но существуют же вуали. Надо нанять экипаж.

– У меня руки заняты, да и извозчики никогда не обращают на меня внимания.

– Я могу попробовать частично высвободить правую, – сказала Ирен и помахала рукой в перчатке над пачкой завернутых в бумагу книг, которые тоже прижимала подбородком.

Логично было рассчитывать, что кто-то из джентльменов заметит наше затруднительное положение и предложит помощь, но все спешили мимо с озабоченным видом, словно мальчишки газетчики, которым надо распродать свежий выпуск.

Ирен сунула два пальца в рот и свистнула во всю силу своих оперных легких, так громко, что остановились все экипажи в радиусе сотни ярдов.

Один из извозчиков подъехал первым, и мы сначала свалили на сиденье наши свертки, а потом уже забрались сами. А в поездке посвятили время тому, чтобы разделить добычу на стопки, которые можно нести в руках. Нам едва хватало места в экипаже на самом краешке сиденья, но едва мы успели все разложить, как уже выехали на Бродвей и оказались у входа в «Астор».

Ирен порылась в сумочке.

– Мне нечем заплатить извозчику.

Тут дверца экипажа открылась и коричневые свертки высыпались прямо к ногам портье. Пока я давала указания прислать носильщиков, чтобы перетащить книги в номер, Ирен сбегала в отель и достала деньги из сейфа.

К тому моменту, как экипаж освободили от нашей поклажи, она уже вернулась и сунула в неряшливую перчатку извозчика целый доллар.

Следующую пару дней нам предстояло провести наедине с литературным наследием Лолы Монтес, самой известной куртизанки века.

Для Ирен это было мрачное путешествие в прошлое, проливающее свет на жизнь женщины, которой моя подруга, возможно, была обязана своим рождением.

Для меня же не слишком приятное времяпрепровождение гарантировало ценную возможность удержать Ирен как можно дальше от Шерлока Холмса, вычурного дворца Вандербильтов на Пятой авеню и изуродованного трупа, который она увидела там в бильярдной.

С тех пор как Брэм Стокер много лет тому назад продемонстрировал Ирен тело утонувшего матроса на столе в своей столовой, она проявляла неестественное любопытство к подобным отвратительным вещам.

Я надеялась, что чудовищные преступления Потрошителя, по следам которого примадонна мчалась недавней весной, хоть как-то охладят ее неподобающее любопытство, но, боюсь, Ирен не из тех, кого останавливают приличия.

Это была еще одна общая черта, помимо курения и театральной карьеры, роднящая мою подругу с презираемой ею Лолой. Оставалось только надеяться, что настоящая мать Ирен умерла при родах или же была чахоточной домохозяйкой, чей овдовевший супруг вынужден был отдать единственную дочь тем, кто лучше умеет управляться с детьми. Почему в качестве воспитателей он выбрал бродячих артистов варьете, я понятия не имела. На самом деле, если бы семья Вандербильтов не фигурировала в деле, которым занимается ненавистный мне Шерлок Холмс, то я была бы счастлива поощрять надежды Ирен на то, что она давно потерянная наследница многомиллионного состояния. Быть незаконнорожденной дочерью промышленного магната куда как перспективнее, чем потомком дамы с сомнительным прошлым.

Глава двадцатая

Танец паука

Первые чувства всегда остаются нашими последними воспоминаниями.

Лола Монтес

Могла ли я подумать, что время, которое мы провели с Ирен, роясь в груде бумаг в поисках информации о Лоле Монтес, будет самым замечательным? Наверное, оно лишь представлялось таковым по сравнению с тем, какие катаклизмы ждали нас в дальнейшем.

Но в этот период затишья перед бурей страшный телефонный аппарат стал нашим новым союзником, поскольку мы сначала заказали в номер ужин, потом завтрак и обед, устроив пикник прямо на берегу моря книг, рассыпанных по ковру, разложенных на стульях и столе.

Нам ничего не оставалось, кроме как слоняться по номеру прямо в халатах, поглощая пирожные, фрукты, вино, сарсапарель (безалкогольный шипучий напиток, к которому я очень пристрастилась) и изрядные порции невероятных приключений этой необыкновенной женщины.

С радостью отмечу, что Ирен всегда первой зачитывала вслух какой-нибудь особенно нелицеприятный пассаж. Дошло до того, что я вопреки первоначальному своему настрою сочла должным как-то смягчить неприглядную картину жизни той, кого мы практически оживили.

Однако я с готовностью бросила первый и самый тяжелый камень в Лолу:

– Посмотри сюда! Она была ирландкой, Ирен, а вовсе не испанкой!

– Ирландкой? Тогда ей не стоит претендовать на роль моей матери. – Выражением лица примадонна попыталась как-то смягчить свои слова. – Прости, Нелл, но я считаю ирландцев прекрасными и смелыми людьми. В моей книге о ней такого не говорится. Ищи дальше!

– Ага! Я нашла, откуда на могиле взялось такое имя. При рождении ее назвали Элизабет Розанна, но мать всегда звала ее Элизой.

– Странно. Зачем указывать на надгробии уменьшительное имя? В этой книге написано, что она ненавидела мать за то, что та собиралась выдать дочь в возрасте четырнадцати лет за шестидесятичетырехлетнего генерал-майора, командира ее нового мужа. Боюсь, здесь я целиком и полностью на стороне юной Элизы. Собственная мать продает дочку начальнику отчима!

– Но такой брак дал бы Элизе статус в обществе и гарантии.

– Нелл! Четырнадцатилетняя девочка и старик шестидесяти четырех лет? Неужели ты не понимаешь, что это огромная разница в возрасте. Четырнадцатилетняя девочка, юная, пусть и рано созревшая, младше на… – Математика никогда не была сильной стороной Ирен, а потому она сосчитала на пальцах. – Боже, на целых пятьдесят лет! Подросток и старик, приближающийся к семидесятилетию! Это противоестественно!

– Ну да, – вяло согласилась я, хотя меня и саму неприятно удивило, что столь юную девушку сватали за старика. – Поэтому она сбежала с молодым солдатом?

– Но даже если бы ему было почти тридцать, он был бы вдвое старше ее.

– Но не могла же она выйти за четырнадцатилетнего!

– Если бы только жила в Средние века, когда дети из благородных семей были помолвлены едва ли не с пеленок. Может, ты и не видишь опасности в такой огромной разнице в возрасте, но, поверь моему опыту, нет ничего хорошего, когда у мужчины куда больше знаний и власти, чем у женщины.

– Но ведь у всех мужчин больше знаний и власти, разве нет? – спросила я, подумав о Квентине, который намного искушеннее меня, хотя и не настолько старше, разумеется. Кстати, сколько ему лет? Надо выяснить.

– Никакой справедливости! – воскликнула Ирен. – Однако именно такой порядок стремится поддерживать большинство мужчин.

– Ты говоришь как суфражистка!

– Но ею не являюсь. Я не столь смела.

– Ты-то? Да ты самая смелая из знакомых мне женщин.

Она покачала головой:

– Я признаю, что голодовка в определенных случаях – это отважный шаг, но не смогла бы пережить насильственное кормление[53]. Только представь отвратительный аппарат, который расширяет горло, разрывая нежные ткани, голосовые связки растягиваются… нет, я не смогла бы!

– Это все потому, что ты в силу профессии начала заботиться о связках с двадцатилетнего возраста, хоть и куришь мерзкие сигары и папиросы, которые определенно не идут на пользу голосу. Во всем остальном ты вполне могла бы сравниться с суфражистками в мужестве. Даже Шерлок Холмс считает тебя удивительно дерзкой.

– Дерзкой? – Она явно была польщена. – Откуда ты знаешь, Нелл?

Боже, откуда я знаю! Да оттуда, что заглянула в неопубликованные записки, в которых доктор Уотсон рассказывал о своем друге. Но в этом я признаться не могла, а потому просто сказала:

– Ну, он говорил нечто подобное, когда мы блуждали в подвалах трансильванского замка с Годфри и Брэмом Стокером.

– Ты нашла время остановиться и обсудить мой характер?

– Нет, ситуация была довольно… серьезная. Короче, я уже не помню, Ирен, возможно, я это придумала. Смотри! Я нашла в автобиографии Лолы рассказ о ее замужестве, послушай: «Итак, сбежав от брака с дряхлым стариком, страдающим подагрой, она потеряла мать, зато обрела мужа, у которого, как позже выяснилось, не было ни ума, за который она могла бы его уважать, ни сердца, за которое могла бы его любить. Сбежавшие жених с невестой, как лошади, закусившие удила… почти всегда разбиваются вдребезги».

– Определенно она написала этот пассаж, стоя по ту сторону телескопа, – заметила Ирен, – когда поступки молодости с высоты лет кажутся мелкими и глупыми.

Впрочем, примадонну больше интересовали не юношеские проделки Лолы, а ее репутация актрисы. Она снова принялась увлеченно читать.

– Вот, похоже на правду. Я что-то об этом слышала. Послушай отзыв о появлении Лолы на сцене парижского оперного театра: «Мадемуазель Лола Монтес очень красивая девушка, обладающая прекрасной фигурой и самыми потрясающими глазами в мире, однако она не умеет танцевать и не знает даже азов хореографии. Тело и глаза, которые она воинственно демонстрирует зрительному залу, не обезоружили зрителей – публика снисходительно поаплодировала первому выходу, но освистала второй танец с такой страстью, что решено было убрать имя мадемуазель Лолы Монтес с афиш».

– Какое унижение! – воскликнула я, поскольку для меня появиться на сцене все равно что летать – одинаково недостижимо. – Я бы больше и носа в театр не показала, после того как все газеты раструбили о моей неудаче. А у французов особенно злые языки. Как назывался тот скандальный танец?

– Какое-то личное изобретение Лолы. Как и вся ее биография, – пробурчала Ирен, с жадностью листая коллекцию купленных нами книг. – Невероятная женщина! Какой потрясающий обман! Какое нахальство! Ты только послушай, Нелл. Перед своим дебютом она знакомится в поезде из Саутгемптона в Лондон не с кем иным, как с графом Малсбери, и представляется вдовой испанского республиканца, который пытался сбросить с трона королеву Изабеллу Вторую и был убит.

– Но зачем изображать жену предателя?

– Потому что Лондон потерял голову от этого юного революционера, который отказался бежать и спасти свою жизнь. Лола заявила, что является его вдовой, оставшейся без гроша в кармане, и граф организовал для нее в собственном доме благотворительный концерт, где она продавала испанские веера и вуали. Именно граф познакомил Лолу с импресарио театра ее величества в Лондоне по фамилии Ламли, а тот в свою очередь представил подопечную лондонскому журналисту, ставшему ее хроникером.

– То есть ты хочешь сказать, что благодаря случайной встрече в поезде с графом о Лоле заговорил весь Лондон?

– Случайность – это первый акт в пьесе длиною в жизнь, Нелл. Все дело в том, как предприимчивые люди используют свой шанс. К примеру, мы с тобой встретились в Лондоне тоже по чистой случайности, и посмотри, что из этого получилось.

К счастью, подруга тут же вернулась к книгам, не дав мне возможности что-то ответить.

– Ты представляешь, что творила эта Лола Монтес сорок лет назад? Она была политической силой! Она вовсе не стремилась к интеллектуальной жизни, но была одной из самых просвещенных женщин своей эпохи. Что же до ее танцев, то она явно пошла против классического балета, когда начала исполнять фламенко, считавшийся танцем простонародья. Неудивительно, что критики не знали, что с ней делать, а потому старались перевести все в шутку. Послушай, вот статья о том, как Лола «впервые представила испанский танец английской публике».

– Ага, вот только эта самая английская публика не испытывала никакой потребности в знакомстве с испанским танцем.

Однако Ирен так увлеклась отчетом о премьере выступления Лолы, что вскочила и начала бурно жестикулировать.

– «Французская танцовщица, – декламировала она, подражая голосу Сары Бернар, – делала па лишь ногами и бедрами».

– Уже одно это кажется мне неприличным.

Однако Ирен мои возражения не остановили, как и всегда.

– «Испанцы танцуют всем телом; участвовали и губы, и глаза, и голова, и шея, и вся ее душа. Танец превратился в историю жизни. Лола Монтес – чисто испанская танцовщица и настоящая испанка. Нельзя превзойти ту страсть, что воплощена в танце паука[54], – томность, развязность, любовь, гордость, презрение, Один из шагов в этом танце, который называют „смертью паука“, – это поэзия мести. Голова танцовщицы откинута, глаза горят, а ступни яростно топчут воображаемое членистоногое – эта картина достойна кисти художника, и подобное зрелище вряд ли скоро позабудется».

Примадонна, изобразившая все описываемые движения и эмоции, ожидала моей реакции. Или, возможно, аплодисментов – с нее станется.

– Если бы ты исполнила подобные па в Шропшире, то окружающие решили бы, что у тебя припадок, и упекли в психушку до конца жизни.

– Именно поэтому в Шропшире и окрестностях нет Королевского театра. Но ты не услышала главного. Лола была такой же испанкой, как твоя левая нога! Это был потрясающий обман! Подделка! А вот что пишет престижная газета «Лондон таймс»: «Мы рады наконец увидеть испанский танец в исполнении настоящей испанки».

– Я вообще не думаю, что англичане нуждались или нуждаются сейчас во французских и испанских танцовщицах.

– А в ирландских мошенницах? – лукаво спросила подруга. – Я могла бы исполнить такую роль не хуже.

Это меня успокоило. Ирен развлекается, а не сожалеет о похождениях Лолы Монтес. Я попыталась соотнести дерзкую молодую особу, выдававшую себя за испанку, и одинокую женщину без гроша в кармане, которая становилась эпицентром скандала везде, куда бы ни направлялась, и при этом охотно тратила деньги на тех, кому повезло еще меньше, чем ей, и закончила свои дни в лоне Церкви, пусть и епископальной, но хоть не католической.

– Лола всегда заявляла, что иезуиты оклеветали ее и подвергли гонениям. Уверена, они и со мной проделали бы то же самое, если бы знали о моем существовании, или я о них.

Видимо, Ирен начала поддаваться чарам авантюристки. Судя по рассказам о последних годах жизни Монтес, некоего отца Хокса тоже очень тронуло преображение Лолы в конце жизни.

Но как мне самой оценить Лолу Монтес? Я не знала. Я привыкла иметь четкую точку зрения относительно любого предмета, но Лола Монтес поставила меня в тупик. Она раздавила мою врожденную уверенность в собственной правоте под топот мелькающих под юбкой ног, глядя сквозь вуаль десятилетий своими потрясающими синими глазами прямо мне в душу, требуя освободить ее на свой страх и риск.

Мемуары опасной женщины. Калифорнийские мечты

Танцовщица в поисках паука задирала свои юбки много выше, чем это приличествует в общественном месте.

Газета Сан-Франциско

Она была самой смелой и отчаянной женщиной из всех, что ступали на землю, но при этом чрезвычайно умной и редкостно образованной.

Венгерский скрипач Мишка Хаузер

Сан-Франциско, приют для пятидесяти тысяч душ, был построен лишь за четыре года до моего приезда. Здесь перед человеком открывались любые возможности. Дома из кирпича и камня росли как грибы. Новый театр вмещал три тысячи зрителей, и все они слышали о графине Ландсфельд.

Несмотря на отсутствие контракта и на то, что по прибытии мне пришлось уволить импресарио (снова!), я спустя пять дней дебютировала на сцене в «Школе злословия» Шеридана. Я знала роль леди Тизл, а местная труппа помнила пьесу.

Билеты по скандально высокой цене в пять долларов, то есть в пять раз дороже, чем в любом самом изысканном театре Нью-Йорка, разобрали мгновенно. Одна лишь премьера принесла в театральную кассу почти пять тысяч. Калифорния поистине была сказочной страной быстрого обогащения, и деньги за выступление тут платили немалые.

Пока труппа разучивала роли в моей фирменной пьесе «Лола Монтес в Баварии», я развлекала публику ролью немой русской сироты в водевиле Скриба «Ольга» и своей тарантеллой.

Калифорнийские критики сочли, что мои юбки ниже, а таланты выше, чем они ожидали, и баварская пьеса прошла на ура. Один критик даже сказал… так, где у меня эта вырезка из газеты… «Пьеса показывает Лолу игривой, капризной и безрассудной женщиной с добрыми намерениями, а не хитрым дипломатом и циничным лидером, каким ее обычно считают. Она увещевает короля с энтузиазмом республиканца-недоучки. История делает ей куда больше комплиментов, чем собственная пьеса».

Но разве не такой все хотели меня видеть? Флиртующей с революцией, в танце прокладывающей себе путь по опасному льду дипломатии. Достойная история не обещает хорошей пьесы. Ну или хорошей выручки. «Лола Монтес в Баварии» принесла мне шестнадцать тысяч долларов за первую неделю, и я обрела почти столько же друзей.

Да здравствует Калифорния!

Я пыталась уговорить дорогого Мишку, очаровательного скрипача, которого даже одно время поддерживал Финеас Барнум, организовать труппу для сольных выступлений, чтобы поехать в городки поменьше и на прииски, где пьесу в полном объеме просто невозможно поставить. Мишке я призналась, что собираюсь выйти замуж за Патрика Халла, с которым познакомилась на «Северянине» по дороге сюда. Злые языки сказали бы, что я привожу новых любовников и мужей из каждой поездки. Возможно; просто на суше я постоянно перемещаюсь с места на место, и у меня нет возможности подольше пообщаться с каким-то одним мужчиной.

– Зачем тебе замуж? – спросил Мишка. – Мне кажется, ты нашла источник молодости, который в разгаре лета плещется под чудесным светом твоих неповторимых глаз, напоминающих утренние звезды. По-моему, никто из мужчин никогда не сможет тебе соответствовать.

– Он потрясающий, мой дорогой Мишка, – ответила я ему. – Огромный, рычащий лев-ирландец. Красивый, и с ним мне весело. Честно говоря, я наслаждаюсь компанией мужчин, даже если они не придают особого значения любви. Халл сделал из меня настоящего Бенджамина Франклина, взял меня в редакцию «Сан-Франциско виг» и научил набирать газетный текст. (Я потом еще поражу своих друзей в Нью-Йорке этим талантом.) Я устала от постоянных переездов. Эта страна закатов представляет собой нечто большее, чем просто обилие золотых жил в земле. Я могу здесь поселиться, родить детей! Не смейся, Мишка! Не вечно же мне вести кочевую жизнь театральной актрисы!

Я прибыла в Сан-Франциско в начале мая, а к началу июля уже вышла замуж. Католическая церемония началась с того, что я поднесла две вазы с белыми шелковыми розами Деве Марии. Итак, Мария Долорес Элиза Розанна Ландсфельд Хилд (как я стала себя именовать после того, как вышла замуж во второй раз, за Джорджа Хилда, красивого, но слабого молодого человека, прижатого тетушкой к ногтю), сочеталась браком в третий раз и стала миссис Халл. Мы отпраздновали наш союз тортом, пирожными и сигарами! Мы с супругом перебрались к подножию сьерры, поскольку горные цепи напоминали мне о Гималаях, которые в детстве я видела в Шимле, и о прекрасных Альпах в любимой мною Баварии. Я не могла пожелать лучшего места для рождения ребенка.

К сожалению, счастье продлилось лишь два месяца, поскольку вскоре после того, как новоиспеченный супруг продал свою газету, стало совершенно ясно, что Халл намерен жить на мои деньги, а потому я вынуждена была выставить его за дверь. Развод? Я не могла в это поверить и, путешествуя инкогнито, снова подписывалась фамилией второго мужа, Хилда.

Разумеется, я сказала отцу Фонтейну, который проводил церемонию нашего бракосочетания, что мне двадцать семь, и ни словом не упомянула о нерасторгнутом браке с лейтенантом Джеймсом. По законам Англии меня, возможно, упекли бы за решетку навечно, но тот брак давно уже потерял всю законную силу в моих чувствах и мыслях. Дело давно минувшее!

Я не призналась, что мне тридцать два года и что я старше жениха. Мужья приходят и уходят, а факты официально протоколируются. У газетчиков есть пренеприятная привычка рыться в прошлом, отыскивая компрометирующие сведения, а вопрос возраста их всегда интересует…

Глава двадцать первая

Слишком много Поттеров

Я с большим нетерпением жду возвращения в Нью-Йорк, поскольку это единственный город в Америке, где я хотела бы жить…

Из письма Лолы Монтес

Если бы кто-то сказал мне, что однажды я приеду в Нью-Йорк, чтобы отыскать мать моей подруги Ирен Адлер Нортон…

И если бы этот человек поведал мне, что в ходе расследования придется идти к епископу местной церкви и задавать ему вопросы о самой безнравственной авантюристке в мире…

Если бы тот же самый человек сообщил, что желание навестить священника епископальной церкви будет продиктовано необходимостью уточнить сведения, найденные в «морге», то есть в архиве одной из нью-йоркских газет… что ж, я бы трижды назвала его лжецом.

Увы, никто не предупреждал меня о грядущих злоключениях, а потому винить мне некого, кроме как саму себя и мою беззастенчивую компаньонку, которая готова была ввязаться в любую самую абсурдную ситуацию и превозмочь ее с помощью одной лишь напускной храбрости.

После этого вполне благопристойного визита мы совершили еще одну экспедицию к дракону, охранявшему архив «Нью-Йорк геральд». Он приветствовал наше возвращение в его тусклые подземные владения с некоторой дьявольской радостью.

Когда Ирен сказала, что мы ищем сведения о епископе Поттере, который служил в епископальной церкви в 1861 году, мистер Уимс снова провел нас по лабиринту проходов, не переставая кудахтать:

– Епископом теперь интересуетесь? Это вам в церковный отдел, где все конфессии соседствуют бок о бок, что в жизни редко увидишь. На одной, так сказать, церковной скамье.

Когда мы наконец остановились, его морщинистая рука, усеянная пигментными пятнами, махнула в сторону ряда полок, который казался длиннее, чем неф огромного собора. Сердце у меня екнуло, потом я чихнула.

– Будьте здоровы, мэм. Это все бумажная пыль. Ну, еще и всякие долгоносики, пауки и прочая гадость, что здесь обитает. Не удивлюсь, если вы вдохнули лапки дохлого паука. Да и сами газеты та еще дрянь. Типографская краска осыпается. Страницы гниют и крошатся, и это привлекает грызунов.

Теперь меня затошнило.

– Это не подходящее место для леди – я про газеты вообще, – даже редакция наверху, не говоря уже о подвале. – Он заговорил пронзительным голосом странствующего проповедника, жаждущего предостеречь свою паству.

– Чем раньше мы найдем то, что нужно, тем скорее уйдем отсюда, – проворковала Ирен, и если ласковый голос может отвращать гнев, то ее тон был сладок, как теплый мед.

– Думаю, да. Следите за юбками, а то будете мне тут подметать мышиный да крысиный помет, – предупредил нас Уимс и повел по середине прохода. – К счастью для вас, Поттер – очень почитаемая фамилия вот уже тридцать пять лет, и все еще таковой остается.

Мы переглянулись, и сердца наши радостно заколотились.

– То есть он все еще прелат[55] в Нью-Йорке? – уточнила Ирен.

– Наверное, – проворчал наш проводник. – О нем постоянно пишут в газете.

«Слава богу, он жив!» — забилась у меня в голове непрошеная мысль. Если мы хотим изучить жизнь и смерть этой возмутительницы спокойствия, то было бы здорово, если бы почтенный священник поделился своими личными воспоминаниями вдобавок к сенсационным историям, которыми пестрели газеты.

Возможно, епископ Поттер навещал Лолу на смертном одре лично, но, судя по записям о ее кончине, в последние часы у ее постели декламировал отрывки из Священного Писания некто преподобный Фрэнсис Листер Хокс. Когда я читала о смерти Лолы, то на глаза наворачивались слезы. Ирен же фыркнула и сказала, что разговоры у постели умирающего хорошо разыгрывать на сцене, а вот в жизни она им особо не доверяет.

Я думаю, если Лола окажется кающейся грешницей, примадонна будет разочарована не меньше, чем когда узнала, что ее возможная мать вызывающе вела себя на сцене.

– Вот, – мистер Уимс достал внушительную папку с полки. – Где стол, вы знаете, леди.

Вообще-то мы уже потерялись в лабиринте ярких электрических огней, светивших с потолка и отбрасывавших тени крупнее нас самих. Ирен не преминула сообщить об этом старику, и он отвел нас к рахитичному столу, на котором мы в первый раз раскладывали газеты. Вся пыль и грязь, которая осталась после нашего предыдущего визита, дожидалась нас.

Теперь мы имели дело с вырезками из статей, сложенными в один большой конверт с надписью «Поттер, епископ».

Как только шаркающие шаги мистера Уимса стихли вдалеке, превратившись в еле слышный шорох, Ирен начала доставать пожелтевшие вырезки из огромного конверта. Я выразила солидарность с нашим провожатым по поводу прискорбного состояния старых газет, чихнув еще несколько раз кряду.

Подруга бережно отодвинула газеты подальше от меня с видом матери, спасающей ребенка из пожара, и прошипела:

– На, возьми мой платок; мы же не хотим, чтобы чернила расплылись.

Она стала рассматривать коллекцию.

– Так, вот эти уже из последних… Посмотрим… Епископ Поттер, адрес – Епископальное собрание… Датируется весной. «Генри Кодман Поттер унаследовал кресло епископа Нью-Йорка…» Но этому объявлению всего два года! – Ирен нахмурилась и посмотрела на меня с удивлением. – Как он мог быть «епископом Поттером» в новостях за шестьдесят первый год и при этом стать епископом в восемьдесят седьмом? Не лошадь впереди телеги, а епископ вперед священника… – Ирен снова принялась рыться в пыльных вырезках. – Нашла! Генри Кодман Поттер был секретарем у своего дяди Хораса Поттера, епископа Нью-Йорка.

Мне не верилось в такое совпадение.

– Епископов Поттеров целых два. Должно быть, в новостях шестьдесят первого года говорится о Хорасе. Он умер всего два года назад, вот ведь незадача! – Примадонна топнула ногой по голому кирпичному полу, забыв о том, что может отправить пару пробегавших грызунов прямиком к их создателю. – Но ведь племянник может быть в курсе… как это у них называется в церковных кругах, Нелл?… того, что происходило в правление его дяди?

– Мне кажется, ты зациклилась на королях и монархах, – сказала я. – Вообще-то епископов выбирают или назначают, поэтому больше подходит слово «служба».

– Видимо, племянник оказался самым подходящим преемником. Попахивает династией. В любом случае если верить газетным статьям, то наш… то есть ныне здравствующий епископ Поттер своего рода реформатор, он поддерживает рабочие клубы, миссии, детские сады и облагороженные питейные заведения…

Я нахмурилась, услышав последние слова:

– Не понимаю, как можно облагородить питейные заведения.

– Ну, я вообще-то тоже, – наморщила носик примадонна. – Они и без того отлично работают уже несколько веков.

– А я про то, что столь безнравственные места невозможно облагородить. Они порочны по природе!

– Чего, видимо, не скажешь о нашей Лоле Монтес, судя по елейным рассказам о ее последних часах на этой земле. – Подруга ткнула указательным пальцем в имя Поттера в соответствующем заголовке. – Надо навестить нашего доброго епископа.

– Но как? Нельзя же просто позвонить и назначить встречу без серьезного повода.

– У меня есть очень серьезный повод.

– Какой, скажи на милость? – всплеснула я руками.

– Пожертвование на один из проектов епископа. Интересно, приюты Магдалины[56] все еще работают? Это подведет нас к разговору о покойной Лоле, которую мы горячо оплакиваем, поскольку она все завещала этому учреждению.

– Ирен, этот план не просто бесчестный и недостойный, но и потребует от тебя и впрямь внести некую сумму.

Примадонна пожала плечами:

– Ну что ж, нужно временами жертвовать чем-то во имя добра, а иначе какая польза в этом чудесном письме к агенту Ротшильда в Нью-Йорке. Уверена, милый мистер Бельмонт сможет перевести несколько сот долларов с моего парижского банковского счета в Нью-Йорк.

– Несколько сот долларов? Ирен, это слишком большая цена, чтобы поговорить с человеком, который, возможно, не знает ничего важного о Лоле Монтес.

Ирен засунула вырезки обратно в конверт:

– Это ради благого дела, Нелл, не забывай. Ничтожное пожертвование позволит нам получить аудиенцию у епископа.

– Нам? Я не собираюсь присутствовать при том, как ты обманываешь прелата!

– Не будь занудой, дорогая. Он даже не принадлежит к Англиканской церкви.

– Разве?

– Да, изначально принадлежал, но теперь они полностью американизировались, вот почему церковь называется Епископальной, так что они покинули лоно Английской церкви.

– Ох.

– И тебе не придется насмехаться над верой своего отца и все такое. Кроме того, причина у нас благородная.

– И какая же?

Ирен ответила, особо не задумываясь:

– Мы хотим открыть новое общество Магдалины, вдохновленные удивительным преображением Лолы Монтес и… убедительным репортажем мисс Нелли Блай о жизни девочек из бедных семей.

Она зашелестела юбками по проходу, возвращая собрание вырезок о епископах Поттерах, Первом и Втором, на место.

Я стояла как вкопанная, размышляя, как это примадонне удалось сделаться эмиссаром двух столь разных женщин, как Лола Монтес и Нелли Блай. Да уж, дерзости ей не занимать. На сей раз наши с Шерлоком Холмсом мнения совпали.

Но только об Ирен и только в Нью-Йорке.

Глава двадцать вторая

Американская жестокость

Довольно давно мы дали Вам совет расследовать, что происходит в сумасшедшем доме, и полагаем, результатом стало появление Нелли Блай.

Из письма Джозефу Пулитцеру после публикации журналистского расследования Нелли Блай «Десять дней в сумасшедшем доме»

Из дневника Нелли Блай

Дело о коттедже Нолл прогремело в Нью-Йорке 26 августа 1889 года, как наводнение в Джонстауне[57], но в отличие от весеннего потока, унесшего жизни тысяч человек, это бедствие затрагивало лишь семейные интересы, хоть и было не менее разрушительным.

Никогда не забуду тот день. По счастливой случайности шокирующее событие, о котором говорил весь город, сочетало в себе черты скучных светских новостей, которые мне недавно предписали освещать, с элементами самой оглушительной мелодрамы, какую только видел театральный район Риальто.

Окровавленный кинжал!

Плачущий младенец!

Две истеричные женщины.

Жена, ребенок, вероломная няня и муж, занимающий высокое положение в обществе.

Разумеется «Уорлд» смаковал каждую подробность, от которой перехватывало дыхание.

Только представьте себе завтрак в фешенебельном коттедже в Атлантик-Сити. Разумеется, Нолл был таким же «коттеджем», как загородные дворцы Вандербильта, Дюпона или Астора в Ньюпорте или на Род-Айленде.

Гости, мужчины и женщины, освещенные мягкими лучами уходящего лета, расселись за столами, накрытыми скатертями пастельных тонов; кругом стоят цветы и блещет столовое серебро.

Вдруг в этой тишине откуда-то сверху доносятся истеричные крики женщины, а потом становится слышно, как изысканная мебель разлетается в щепки.

На первом этаже мужчины в летних костюмах и женщины в платьях из шелка и канифаса[58] отодвигают стулья от стола, отставляют дынные шарики, мясное ассорти и мороженое и поднимают головы.

Предпринимает что-нибудь лишь официант.

Он бежит наверх и находит в детской своих хозяев в луже крови. Муж не кто иной, как Роберт Рой Гамильтон, да-да, из тех самых Гамильтонов. Внук Александра Гамильтона, который погиб на дуэли. Жена – Ева Гамильтон; красавица, как и все дамы высшего света, но сейчас ее волосы всклокочены, и она тычет во все стороны окровавленным кинжалом. Шестимесячный ребенок орет в кровати, а на полу лежит без сознания окровавленная няня младенца.

Разумеется, мне не позволили освещать преступление, которое стало темой для передовицы. Я прочла об этом событии в газете, как и все простые смертные. Однако мне вполне разрешалось сформулировать собственную точку зрения и, к счастью, мне уже случалось проводить расследования. Я даже забыла о том, что Квентин Стенхоуп велел мне помалкивать относительно личности Потрошителя.

Итак, я шла по следу настоящей местной сенсации.

История оказалась достаточно скандальной. Ложь и ухищрения, что скрывались за фактами, можно было изобличать несколько недель, и это попахивало еще большей сенсацией.

«Уорлд» опубликовала эти факты уже на следующий день, но к тому моменту я уже тянула за новую ниточку. Оказалось, что младенец в кроватке не был ребенком Гамильтона. Его жена Ева долгое время являлась любовницей богача, но, узнав о ее беременности, Гамильтон женился на ней, превратив в честную женщину ту, с кем несколько лет развлекался в борделях.

Как позднее выяснилось, этот ребенок был уже четвертым фальшивым отпрыском, которого Ева и ее пособники пытались подсунуть одурманенному Гамильтону. Первый ребенок погиб, как и второй, занявший его место. Третий был настолько не похож на первого, что даже простофиля Гамильтон заметил бы это, поэтому в колыбельку положили нового младенца.

Только одна няня знала о подменах и открыла хозяину правду в тот злополучный августовский день. Она рассказала ему обо всем прямо в присутствии вероломной супруги, и та схватилась за кинжал и набросилась на девушку. Удивительно, что у бедной маленькой Евы вообще оказался кинжал, как у какой-нибудь горячей испанской танцовщицы. Мне казалось, что такой дар предвидения свойствен лишь грозной Ирен Адлер Нортон.

Однако я заподозрила, что афера организована отнюдь не Евой. Я прочла всю историю в «Уорлд» и особенно заинтересовалась сомнительным другом Евы по имени Джошуа Манн и его так называемой матушкой, миссис Анной Суинтон, которая и поставляла Еве бесконечную череду фальшивых младенцев.

Эта история напомнила мне скандальную ситуацию, в которой замешана так называемая мадам Рестелл, занимавшаяся подпольными абортами в Нью-Йорке в середине века. В некоторых случаях она принимала роды и отдавала незаконнорожденных детей в чужие семьи.

Деяния мадам Рестелл уже не были новостью, да и сама она умерла двадцать лет назад. Хотя я получила сенсационные сведения об этой женщине благодаря расследованиям Ирен Адлер Нортон в Нью-Йорке, состряпать что-то приемлемое для современных читателей мне не удалось.

Совсем другое дело с Гамильтонами. Вот он, мой сюжет, который я стала раскручивать по-своему. Разумеется, втайне. Я могу написать ошеломляющий материал об этой местной сенсации, а потом завоюю и весь мир. Со страниц «Уорлд». Квентину Стенхоупу, который мне безумно мешал, но при этом был столь же безумно привлекателен, придется подождать.

Британец и его когорта еще заплатят мне за то, что препятствуют моим лучшим журналистским порывам.

Глава двадцать третья

Изменившаяся женщина

Самой великой, кажется, была Лола Монтес, единственная, кто мог вызвать нескончаемую бурю оваций и волнений своим появлением, когда она впервые встала перед аналоем церкви Хоуп. На самом деле она, похоже, заткнула за пояс всех своих прославленных конкурентов.

«Нью-Йорк геральд» о величайших лекторах (1859)

Даже Ирен Адлер неподвластны время и пространство. Только через два дня в банк Нью-Йорка перевели достаточную сумму денег и нам назначили встречу с епископом Поттером, опять же при содействии офиса мистера Бельмонта.

– Хорошего банкира, – заявила примадонна после всех подготовительных хлопот, – можно определить по тому, сколько весит его цепочка для часов.

– Особенно если он барон де Ротшильд, – съязвила я.

Действительно, именно барон Ротшильд нанимал нас для расследования деликатных дел по всей Европе. Даже сейчас Годфри в основном представлял интересы барона в Баварии, а это напомнило мне…

– Вот скажи мне, Ирен, в Баварии сейчас новый король Людвиг. Та же история, что и с епископами Поттерами?

– Ну да, наследование. Я думаю, что Людвиг Второй – внук того самого Людвига Баварского, связью с которым прославилась Лола Монтес.

– Ты полагаешь, что Годфри смог бы найти там какую-то информацию о ней?

– Уверена, что смог бы, но тот период жизни Лолы подробно освещен в имеющихся у нас книгах. Кроме того, я не хочу вмешиваться в дела супруга. Это самая большая ошибка, какую совершают жены.

– Если ты не будешь вмешиваться, Годфри это встревожит больше, чем если бы ты вмешивалась.

– Ну же, Нелл! Думаю, я знаю, как сделать наши жизни интереснее. Недаром пословица гласит, что разлука обостряет чувства. Разумеется, я ужасно скучаю по Годфри и не сомневаюсь, что и он тоже тоскует по мне, но я предвкушаю самое… бурное воссоединение. Когда я поделюсь тем, что узнала о своем происхождении, это заставит его взглянуть на меня другими глазами. В жизни, как и на сцене, важно, чтобы окружающие постоянно узнавали тебя с новой стороны. То, чего Годфри обо мне не знает, бесконечно интереснее уже пройденного. Это основа взаимоотношений между мужчиной и женщиной.

– Правда? – Я тут же подумала совсем о другой паре.

– А теперь, – сказала Ирен, – надо отправиться за покупками.

– Зачем?

– У нас нет нарядов, которые подошли бы для визита к епископу.

– Но… все наши средства ушли на пожертвование.

– Не все, – лукаво улыбнулась Ирен, натягивая перчатки. – Я позаботилась об этом. Нам прислали достаточно денег, чтобы мы могли безбедно прожить в Новом Свете, сколько нам заблагорассудится, и хватит даже на непредвиденные расходы вроде визита к епископу.

Я едва успела воткнуть булавку в шляпку и подхватить перчатки, как она уже открыла дверь.

Епископальное собрание, или, как его называли, Епископальный клуб, как рассказала мне Ирен, открыли для высших представителей духовенства. Туда редко заглядывали женщины, за исключением прислуги.

– Тогда почему мы не оделись как горничные? – спросила я, пока нанятый экипаж трясся по Пятой авеню.

– Я убедилась на личном опыте несколько дней назад, что роль горничной накладывает ограничения: тебе могут в любой момент приказать убраться с дороги. Это неблагодарная роль на сцене, а в реальной жизни и подавно. Я лишь говорю о том, что мы внедряемся на мужскую территорию.

– Ну, для тебя это не ново, как и для Лолы Монтес, если на то пошло. В ее салонах часто присутствовали гости исключительно мужского пола, она курила сигары и пила вино с лучшими и худшими из них.

– Да, она была мужественной женщиной, особенно если вспомнить ту эпоху, когда Лоле довелось жить, – сороковые и пятидесятые годы. Но сегодня мы будем среди куда более рафинированных и пожилых мужчин. Я просто предупреждаю, Нелл, что они могут растеряться, не зная, как нас воспринимать.

– Должна сказать, мы нарядились как исключительно богатые, но добродетельные дамы.

Ирен просияла, услышав мою похвалу, поскольку мне редко случалось обращать должное внимание на одежду. Однако я относилась к Ирен как к самому очаровательному ребенку на светском приеме в саду: нельзя хвалить прелестное личико или платьице, иначе избалуешь дитя.

– Сложно подобрать что-то в достаточной мере «добродетельное» летом. – Ирен погладила темные рукава с буфами. – Жаль платить такую кучу денег за столь скучные платья.

Скучные платья! Да, краски, конечно, не такие буйные, как у петуний, но в честь благотворительного проекта я разрешила подруге нарядить меня по последней моде. Кроме того, я, возможно, держала в голове стильную штучку Нелли Блай с ее экзотическими шляпками и осиной талией.

Для себя Ирен выбрала шелковое платье стального цвета с пышными рукавами до локтя. Черный кружевной воротник и вырез платья подчеркивал целый водопад блестящих черных бусин, ниспадавший на грудь. Юбка была расшита такими же бусинами, словно бы простегана. Кроме того, примадонна надела черную соломенную шляпку с широкими полями и плюмажем из серых страусовых перьев.

На мне тоже была черная соломенная шляпка, но с зелеными перьями, под цвет моей амазонки. Наряд украшали белый стоячий воротничок, как на мужской рубашке, и тонкий черный атласный галстук. В кои-то веки я была одета более модно, чем Ирен. Мне собственный ансамбль казался что ни на есть деловым, поэтому я не могла пожаловаться, хотя и выбирать не пришлось.

Мы вышли из экипажа перед сдержанным коричневым зданием. На окошке над дверью поблескивал золотистый номер дома, других элементов декора не наблюдалось. Вскоре дворецкий, державшийся с достоинством члена парламента, пустил нас внутрь. Когда тяжелая дверь закрылась за нами, ее стук нас буквально оглушил. Шум улицы растаял, словно все внезапно решили лечь спать пораньше.

– Чем могу помочь, дамы? – тихо поинтересовался дворецкий.

– У нас, – с той же осмотрительностью сказала Ирен, – назначена встреча с епископом Поттером. Я миссис Нортон, а это моя компаньонка мисс Хаксли.

Он кивнул и проводил нас в приемную.

Как и в прихожей, на полу здесь лежал темно-красный ковер. Плотные бархатные портьеры защищали от солнечного света и шума улицы. По комнате было расставлено несколько маленьких бронзовых ламп (никакого яркого электрического света!) из витражного стекла такой же тонкой работы, как окна-розетки в соборе.

На стене, обитой парчой, висела картина в золотой раме, изображающая Христа в Гефсиманском саду. Непонятно откуда доносился запах свечного парафина.

Ирен примостилась на черном канапе, обтянутом саржей, которая поблескивала, как атлас. Затем она воткнула металлический наконечник зонтика в густой ворс ковра, словно копье на рыцарском турнире. Мне пришло в голову сравнение с Виндзорской Вдовой[59]. Правда, примадонна напоминала молодую и миловидную королеву Викторию, которая собирается приветствовать министров. Хотя вместо министров в нашем случае был епископ.

Интересно посмотреть, как Ирен, обычно далекая от христианства, словно дитя язычников, будет вести себя с князем церкви[60]. И наоборот. Я же отцепила маленький карандаш от шатлена[61] и достала крошечный блокнотик из кармана амазонки.

– Ах да, – прошептала я Ирен. – Только что вспомнила. Она ездила верхом.

Подруга бросила на меня взволнованный, но невразумительный взгляд.

– Лола. Научилась ездить верхом в Индии в детстве. Говорят, ездила, как амазонка.

– Вряд ли это ценный совет для меня, я вообще не держусь в седле.

Дверь предупреждающе скрипнула, и мы снова приняли изящные позы, словно находились на чаепитии в высшем свете.

Вошел мужчина лет шестидесяти в темно-сером костюме с белым воротничком вокруг шеи. В волосах лишь наметилась седина, а морщины на лице появились скорее из-за привычки часто улыбаться, чем хмуриться.

– Рад вас видеть. Миссис Нортон? – Ирен кивнула и улыбнулась, тогда он обратился ко мне: – И мисс Хаксли? Могу я предложить вам что-нибудь?

– Я не отказалась бы от чая, – сказала я.

– Увы, мисс Хаксли, у нас подают по утрам кофе, а по вечерам шерри. – Видимо, он заметил мою презрительную гримасу, поскольку сразу же предложил: – Лимонад? И печенье? У нас есть отличное имбирное печенье.

Уж не знаю, что это за имбирное печенье, но непритязательный епископ был так рад предложить его нам, что я поняла: придется съесть хоть одно из вежливости. Вежливость – то бремя, которое с годами все труднее нести.

Сам же Поттер уселся на гобеленовый стул с ручками под знакомым образом Господа, молившегося на коленях перед алтарем в виде огромного камня. Это являло странный контраст между корнями религии и современными послаблениями для последователей Иисуса.

– Я так понимаю, – сказал епископ, – что вы явились источником щедрого пожертвования, миссис Нортон.

– Кто здесь щедр, так это вы, – ответила Ирен. – Мое пожертвование ничтожно по сравнению с вашим согласием принять нас, но я хотела бы в ответ получить кое-какую информацию, простите за прямоту.

– Не стесняйтесь выражаться так, как изволите. Вы удивитесь, когда узнаете, какие условия иногда ставят жертвователи.

– О, у меня нет условий, лишь небольшая просьба. Мне… нам хотелось бы передать деньги приюту Магдалины, но существует ли он сейчас?

– Да, существует, хотя и не под первоначальным именем, к которому в последнее время относятся предвзято. А почему вы хотите помочь именно этому учреждению?

Ирен сделала вид, что взволнованно сжимает ридикюль. Волнение незнакомо ни одной фибре ее существа, по крайней мере видимое волнение, но в некоторых случаях она находила полезным подражать ужимкам менее храбрых сестер. Выуживание информации из ничего не подозревающих епископов – как раз такой случай.

– Дело в том, что я пытаюсь выяснить, кто моя мать, и, возможно, ею была миссис Элиза Гилберт.

Епископ еле заметно вздрогнул, что лично я сочла обнадеживающим знаком.

Ирен была не менее наблюдательна, чем я.

– Вы знаете это имя? Должна признаться, что мне оно известно не так давно, сначала…

Епископ отвернулся (с облегчением?), когда вошла горничная с серебряным подносом. Через несколько мгновений она уже разлила лимонад в высокие охлажденные стаканы. Епископ не стал пить, а я не отказалась: в комнате было довольно душно из-за теплой погоды и тяжелых портьер, не пускающих в помещение свежий воздух.

– Очень освежает, – сказала Ирен, отставляя свой стакан после первого же глотка. – Правильно ли я поняла, что вам знакомо имя Элизы Гилберт?

– Да, это так. – Епископ сложил руки и печально улыбнулся. – Честно говоря, я услышал его после долгого перерыва лишь несколько недель назад. Что натолкнуло вас на мысль, что миссис Гилберт приходится вам матерью?

– Во-первых, – сказала Ирен, – вы должны понимать, что у меня не было настоящей семьи. Я даже привыкла к мысли, что никогда не узнаю, кем рождена, но недавно довольно известная в Нью-Йорке Нелли Блай прислала мне в Париж телеграмму, в которой сообщила, что якобы выяснила, кто является моей матерью. Я приехала сюда, и мне показали могилу Элизы Гилберт на Гринвудском кладбище.

– Миссис Элизы Гилберт, – вставила я, чтобы священник не подумал, что Ирен незаконнорожденная.

Епископ Поттер задумчиво кивнул:

– Если вы знаете о приюте Магдалины, тогда вам известно и другое имя, которое носила эта женщина, я прав?

– Лола Монтес. – Ирен позволила имени прогреметь как фанфары.

– Вы замужем? – Поттер чуть подался вперед.

– Да. За английским адвокатом, живущим за границей. Все в рамках приличий.

Я заметила, как Ирен прикусила язык, удержавшись от того, чтобы продолжить: это единственный в ее жизни факт, попадающий в рамки приличий.

– Адвокат, – повторил епископ с одобрением. – Возможно, если бы ваш супруг был тут, он отговорил бы вас продолжать поиски матери, которую вы никогда не видели. Быть сиротой сложно, но куда сложнее быть дочерью женщины, которую во всем мире признают авантюристкой, как Лолу Монтес.

– Мать – это мать, – Ирен резко изменила свое мнение всего за неделю или же просто притворялась, – и о ней стоит знать.

Епископ несколько минут внимательно рассматривал мою подругу, и пауза вскоре стала неловкой.

– Вы очень красивая женщина, миссис Нортон, но я не вижу сходства.

– Значит, вы ее видели? – Ирен с жаром подалась вперед.

– И слышал.

– Слышали? Но она танцевала, а не пела.

– Когда Лола Монтес жила в Нью-Йорке в конце пятидесятых – а именно наш город дал ей пристанище в последние, как потом оказалось, годы жизни, – то уже не танцевала. Но зато она читала лекции и, надо сказать, производила глубокое впечатление. Я был тогда молод, недавно посвящен в духовный сан и только что стал приходским священником церкви Пенсильвании. Меня избрали епископом провинции, так что время от времени я наведывался в Нью-Йорк. Признаюсь, я во всеуслышание возражал против того, чтобы женщина с подобной репутацией читала лекции под сенью церкви, но был покорен, когда посетил лекцию мисс Лолы Монтес о Католической церкви. Она очень сердилась за мое былое отношение к ее персоне, но простила, и лекции проводились в епископальной церкви.

– Насколько я понимаю, танцевала она комично.

– Я могу оценить лишь ее красноречие, миссис Нортон. Говорила мадам Монтес превосходно, проповедники краснели от зависти. Тогда она еще была здорова, по крайней мере внешне, и совершенно покорила публику, сидевшую на церковных скамьях. Я помню ее стройную фигуру, темные волосы, убранные за уши, выразительные черты и неземные темно-синие глаза, которые излучали свет и энергию жизни. Я был, признаюсь, очарован сильнее, чем пристало священнослужителю.

Ирен нахмурилась. Это был вовсе не тот образ Лолы Монтес, который рисовали в книгах, хотя мы пока не прочли их все.

– У вас тоже живые и яркие глаза, – продолжал священник, – но определенно карие.

– Но ведь своим существованием я обязана еще и отцу, – заметила Ирен.

– Его личность вы тоже пытаетесь установить? Надеетесь на наследство?

– Нет, предпочитаю не быть ни перед кем из мужчин в долгу.

Епископ поднял глаза с удивлением и даже толикой личной обиды.

– Но, разумеется, я понимаю, что вклад мужчин в коммерческую деятельность в нашем мире неоценим. – Самая привлекательная из улыбок Ирен снова растопила сердце Поттера. – Я удивлена, что вы находите Лолу Монтес столь значительной фигурой. Если честно, то я ожидала отыскать следы ограниченной, поверхностной женщины, склонной к импульсивным поступкам и инфантильной.

– Она убедительно говорила, и говорила правильные вещи. Вот почему я никогда не верил в рассказы о ее выходках. Мне казалось, что слишком много скандалов для столь недолгой жизни, ведь ей не было и сорока, когда она умерла.

– Но на могильной плите написано, что ей было сорок два, – вмешалась я.

– Это неправда, мисс Хаксли. Отец Хокс посещал могилу и очень волновался из-за ошибки. Вот так ложные факты остаются в истории, высеченные в камне. Я не апологет Лолы Монтес, – он снова обратился к Ирен, – но ту женщину, которую я видел за кафедрой, когда был двадцатисемилетним юнцом, вы могли бы назвать матерью без стыда.

Ирен остолбенела. Епископ словно высказал тот скрытый страх, в котором она не признавалась даже себе.

– Разумеется… – Поттер подавил улыбку, вызванную нахлынувшими воспоминаниями, – дядюшка, к сожалению, запретил ей выступать в церкви Доброго пастыря. И Лола пылала негодованием, узнав об этом. Однако, когда она смертельно заболела два года спустя, то, несмотря на болезнь, искала утешения у отца Хокса и умерла, уже примирившись с епископальной церковью и имея хорошую репутацию. Ее уход тронул даже моего дядю.

– А вы бы разрешили ей выступать, если бы занимали тогда должность епископа?

Священник на минуту задумался:

– Наверное. Газетчики умеют поливать грязью, а нам нужно думать о добром имени Церкви. Мы с радостью приняли бы ее в наши ряды как обычную прихожанку, но не как знаменитость.

– Иногда говорят, что Церковь в некоторых отношениях довольно лицемерна.

– Мы обещаем адские муки, миссис Нортон, но давайте назовем это не лицемерием, а политикой.

– Тогда вы в хорошей компании. Но я не намерена спорить о событиях тридцатилетней давности, мне хочется понять, что тогда случилось. Как вы считаете, возможно ли, чтобы у Лолы Монтес около пятьдесят восьмого года родился ребенок, о котором никто не знал?

– Она много путешествовала, провела несколько лет в Калифорнии, а потом курсировала между Европой и Америкой. Женщины умеют скрывать такие вещи. Это возможно, хотя на смертном одре она не упомянула об этом ребенке и не сделала никаких распоряжений.

– Мне известно, что она оставила двенадцать сотен долларов…

– Вполне приличную по тем временам сумму.

– Я знаю. Все пошло на благотворительность и на нужды церкви. Ее матери ничего не досталось.

– Как я понял, у них с самого начала были непростые отношения.

– И никому из мужчин.

– Никто не пережил ее, кроме первого мужа, лейтенанта Джеймса, с которым она разорвала все отношения. Он не только обвинил ее в адюльтере после расставания, но и, подав на развод, гарантировал, что оба они не смогут вступить в повторный брак. Никогда. Отец Хокс тщательно выяснял, кто может быть ее наследником, но первый муж не имел прав на наследство. Отец Хокс не хотел, чтобы Лола оставила все Церкви, не взвесив все должным образом.

– Вы это знаете наверняка?

– Мы говорили об этом с отцом Хоксом. Мадам Монте покорила меня на той лекции. А когда вскоре она слегла после удара, то я принимал уже личное участие в ее судьбе.

Ирен скептически подняла брови.

– Меня потрясла ее судьба. Я помнил полную энергии женщину, а тут вдруг ее замечательный голос умолк, выразительные руки скованы, а ум заперт в темнице тела. Я был молод и не знал тогда о мучительных парадоксах жизни и смерти.

– Меня удивляет, как она за столь короткое время успела произвести на вас такое сильное впечатление, епископ. Я ожидала узнать о ней нечто иное.

– Мы не всегда являемся тем, чем кажемся.

– Да, даже епископы.

Поттер помолчал, прежде чем снова заговорить:

– Не хочу вводить вас в заблуждение. Сама Монте считала, что изрядно нагрешила в жизни. Последние свои годы она провела в добрых делах, а раскаяние на пороге смерти так тронуло отца Хокса, что с возрастом он даже слегка помешался на этой идее.

– Что вы имеете в виду?

– Он считает, что покаяние в конце жизни сделало ее… святой.

– Святая Лола?

– Именно. Вы поняли, о чем я, миссис Нортон. До сих пор Монтес преследует дурная слава, но почти никто не знает о последних ее месяцах и об истинном религиозном пыле. Я так и сказал отцу Хоксу, но он настаивал не только на искренности ее обращения к религии, но и на том, что Лола накопила достаточно большое количество драгоценностей, полученных от воздыхателей, и намеревалась оставить все Церкви. Он считал, что они были украдены, когда несчастную хватил удар. Святость Лолы и похищенные драгоценности стали манией несчастного отца Хокса, особенно после того, как в силу преклонного возраста он оставил службу.

– Он жив? – Ирен вскочила на ноги, не скрывая больше свою властную натуру, с жаром, достойным ангела мести.

– Да. Он очень стар, даже дряхл. Он был здесь на прошлой неделе, требовал причислить Лолу к лику блаженных[62], спрашивал о тех, кто дал ей приют во время последней болезни.

– Я должна с ним увидеться.

– Конечно. – Убежденность веры заставила и епископа подняться с места, он порылся в верхнем ящике ближайшего к нам стола. – Вот его визитная карточка, мы оставляем такие членам паствы.

Я выглянула из-за плеча Ирен, чтобы посмотреть на простой бумажный прямоугольник, который вручил ей епископ.

Это была новомодная визитка. На карточке имелась даже фотография ее владельца, а также адрес и телефонный номер клуба.

Ирен пошатнулась. Я ощутила это, поскольку стояла совсем рядом. Ее лицо стало таким же белым, как бумага, на которой была напечатана визитка.

– Благодарю, епископ, – пробормотала примадонна. – Это очень ценные сведения, а теперь нам пора…

– Идти, – сказала я, взяв ее за локоть. – Благодарю за гостеприимство и за… имбирное печенье.

Я вывела Ирен из комнаты по короткому коридору прямо к двери. Когда мы стояли на лестнице, вдыхая теплый летний воздух Нью-Йорка, подруга стряхнула мою руку.

– Ты будто увидела привидение, – заметила я.

– К сожалению, так и есть, Нелл.

– К сожалению для привидения, я полагаю.

– Для него и для нашего расследования. – В ее голосе вновь появились язвительные нотки. – И для твоего душевного покоя. Отец Хокс и есть тот самый искалеченный бедняга, тело которого я видела распростертым на бильярдном столе Вандербильтов, когда его осматривал Шерлок Холмс.

– Нет!

– Да. Как это ни прискорбно. Думаю, мы должны немедленно сообщить об этом мистеру Холмсу. Держись, Нелл, ты же не хочешь рухнуть в обморок прямо с лестницы – учти, что придется падать на нью-йоркский мусор. А на тебе новенькое модное платье из универмага Олтмана. Пусть хоть Квентин на тебя в нем посмотрит.

Иногда Ирен может привести в чувство лучше, чем интенсивное вдыхание нюхательных солей.

Глава двадцать четвертая

Пропавшее состояние

…Обладает бесчисленным обученным и организованным войском, укомплектованным офицерским составом, как никогда раньше, и опирается на собственную непогрешимость вопреки всем резонам, на инквизицию в попытке сломить волю или изменить ее, и на исповедь, чтобы отпирать сердца и овладевать самыми потаенными секретами наших душ. Такой была и остается могущественная Римская церковь.

Лола Монтес о католицизме (1858)

– Ты осознаешь, Нелл, какую важную информацию нам открыл епископ Поттер среди прочих сведений, которыми он сыпал как из рога изобилия?

– Помимо гнусного факта, что на бильярдном столе мистера Вандербильта лежал несчастный отец Хокс?

– Да, помимо. Я думаю, прилагательное «гнусный» в твоих устах относится скорее к тому, что на месте преступления оказался мистер Холмс, а не к ужасному состоянию тела отца Хокса.

Я прикусила язык и посчитала про себя до двадцати, прежде чем ответить. Беседы с Ирен всегда требуют больше самоконтроля с моей стороны, чем общение с кем бы то ни было на этой планете.

– Нехорошо так говорить, – признала я, – но очень обидно, что человек, который мог бы пролить свет на последние недели жизни твоей возможной матери, умер, опередив нас на один шаг.

– Да, обидно, но сам факт очень многообещающий и, должна сказать, крайне зловещий.

– Не люблю, когда ты используешь это слово.

– Какое? «Многообещающий»?

– «Зловещий». Ты же знаешь, что не можешь устоять перед подобными событиями.

Примадонна развалилась на диване; струйка дыма поднималась от маленькой папиросы, вставленной в перламутровый мундштук с золотой змейкой, и обвивала ее высокую прическу, делая Ирен похожей на роковую женщину в стиле Сары Бернар.

– Вини в этом мое театральное детство, – сказала она. – Ты не упомянула самое важное из того, что мы узнали, помимо шокирующих сведений о личности погибшего на бильярдном столе. Бедный мистер Холмс! Сомневаюсь, что ему удалось выяснить, чье искалеченное тело он видел.

– Во время ваших прошлых встреч он был достойным противником.

– Не надо говорить так резко, Нелл. Я понимаю, ты не хочешь, чтобы я забегала вперед. Не важно, кто кого обскачет в этой игре с перевесом в одно очко. На самом деле цель «игры» – остановить преступников, особенно когда речь идет о таком жестоком и запутанном преступлении.

Я сделала глубокий вдох:

– Меня удивило, что отец Хокс предлагал причислить покойную Элизу Гилберт к лику блаженных. На мой взгляд, любой благоразумный князь церкви совершил бы какое угодно количество грехов, лишь бы скрыть эту скандальную идею, не говоря уже о воплощении ее в жизнь.

– Святая Лола – уже само имя крайне противоречиво. Представляю себе пьесу о жизни Монтес. Потрясающая роль, говоря без преувеличений.

– Пьеса о жизни Монтес существует, она сама ее написала и сама сыграла в ней.

– Но там отсутствует последний, самый трогательный акт и нет упоминаний о потомстве, например обо мне. – Ирен так резко вскочила, что у нее потухла папироса. Потом примадонна покачала головой. – Ты совершенно права, Нелл, кто-нибудь из церковников мог прийти в ужас от идеи превратить грешницу мирового масштаба в пример спасения души в последнюю минуту. Но я сомневаюсь, что сегодня церковная власть станет прибегать к таким средневековым способам разрешения споров в вопросах веры, как пытки и убийства.

– Почему бы и нет? Особенно если в дело вовлечена Католическая церковь – не забывай, как сильно Лола ненавидела иезуитов. Должна признаться, что в этом отношении нахожу ее очень благоразумной. Ты помнишь об инквизиции?

– Да, и об охоте на ведьм тоже. Такие гонения были во всех религиях.

Я вздрогнула:

– Это убийство в доме Вандербильтов попахивает Средневековьем.

– Да и религиозным фанатизмом тоже, – наконец призналась подруга, снова усаживаясь. – Могу вменить себе в заслугу, что я указала мистеру Холмсу на сходство с распятием. Однако ключевым во вчерашнем разговоре с епископом Поттером было упоминание о краже драгоценностей Лолы Монтес. Судя по тому немногому, что мы прочли, драгоценностей было много и они стоили целое состояние. Уже в середине сороковых годов в ее багаже был целый сундук, набитый деньгами и дорогими украшениями. Это до того, как король Людвиг осыпал ее новыми подарками. Возникает резонный вопрос: а что с ними стало? Деньги – куда более универсальный мотив, толкающий в наши дни на преступления, чем религиозные противоречия.

– Если ты и впрямь ее дочь, причем единственная, то по закону являешься наследницей всех этих богатств.

– Тут целых два больших «если». Хоть я и не отказалась бы от принадлежащих мне по праву сокровищ, но куда больше меня беспокоит, что драгоценности и религиозные убеждения давно почившей авантюристки привели этим летом к смерти скромного священника, отошедшего от дел.

– Очевидно, он знал нечто такое, что убийцы хотели сохранить в тайне.

– Нет… Боюсь, кто-то пытался выяснить, что ему известно. Полагаю, смерть его стала случайностью, скажем так, неожиданным результатом столь изуверского обращения в силу почтенного возраста. Хотя в любом случае вряд ли мучители даровали бы ему потом свободу.

– Какая разница? Смерть его своей жестокостью потрясает воображение. Я бы хотела вернуться домой и забыть обо всем этом.

– Я тоже, Нелл. – Ирен встала и подошла к окну, выходящему на Бродвей. – Не верится, что в наши дни кто-то мог так безжалостно обойтись со стариком, да и просто с человеком. Однако еще в Париже мы получили неопровержимые доказательства того, что зло процветает на всей планете, причем такое, какое, казалось бы, должно кануть в Лету вместе с варварами. Вот почему я должна рассказать Шерлоку Холмсу обо всем, что мы услышали.

– Я так и знала! Ты хочешь под любым предлогом вмешаться в его расследование.

– Но кто-то вмешался в наше! Я не хочу, чтобы убийство отца Хокса осталось нераскрытым и безнаказанным, а ты?

– Разумеется нет… мне просто не нравится этот господин.

Ирен отошла от окна и подошла ко мне.

– Нелл, ты предана мне до неприличия, но должна простить детективу ту второстепенную роль, которую он сыграл, когда король Богемии преследовал меня два года назад. Ты осталась тогда в Сент-Джонс-Вуде, чтобы «приветствовать» моих преследователей, между тем как мы с Годфри покинули дом в предрассветный час. Ты сама рассказала мне, что говорили мистер Холмс и доктор Уотсон. Ты ведь признала: сыщик явно сожалел, что работает на короля. По твоим сведениям, он отказался принять дорогой подарок и предпочел портрет, который я оставила на память королю Вилли.

– Да, но ты когда-нибудь думала, почему он так поступил, Ирен?

На лице подруги появилось удивление, что случалось редко.

– Разумеется, чтобы выразить свое презрение к своему нанимателю, богемскому монарху. Я ведь оставила портрет вместо той официальной фотографии, где мы с королем позировали вместе и которую Вилли так хотел вернуть. Недостойно было позволить мне надеть королевские регалии и драгоценности, пусть даже в частном порядке, если он не собирался жениться на мне. Я достаточно хорошо знаю мистера Холмса, чтобы понять: он не выносит глупости.

– Но он сам был глупцом в той ситуации! Отказался от перстня с огромным изумрудом ради твоего портрета!

Ирен задумалась на пару секунд, а потом наморщила носик:

– На его месте я поступила бы точно так же. У короля Вильгельма тевтонские вкусы. Кроме того, изумруды часто бывают с дефектами, да и вообще они очень хрупкие. Короче говоря, то кольцо было слишком кричащим для элегантного джентльмена, особенно английского, особенно такого серьезного, как мистер Шерлок Холмс. Я сама предпочитаю сапфиры и рубины, если на то пошло. Может быть, мистер Холмс тоже.

– Ирен, ты ничего не понимаешь.

– Спасибо, Нелл, за твой намек, что я должна хотя бы изображать, что ничего не понимаю. – Она улыбнулась, присела рядом и взяла меня за руку – жест редкий в нашем общении, причем скорее по моей вине, чем по ее. – Моя дорогая, дорогая Нелл. Я знаю, чего ты боишься, и должна сказать: ты была прилежной ученицей в том, что касается женских страхов, но плохо усвоила те свободы, которые доступны нашему полу.

– У женщин нет свобод, – возразила я не задумываясь.

– Именно. Пока они сами их не получат. Я рано поняла, что какая-то добрая фея-крестная – может быть, даже Лола Монтес, кто знает? – даровала мне проклятие и благословение в виде хорошенького личика. Мне прекрасно известно, какой эффект оно производит на людей. В общении с незнакомцами у меня появляется больше свободы, и они оказывают мне различные знаки внимания. Что касается знакомых, то женщины завидуют мне, а мужчины принимают по ошибке за ту, кем я не являюсь. Это чаще становится поводом для слез, чем для улыбок, поскольку я не знаю, кому доверять. Как ты видела в Богемии… Но скажу тебе, если мистер Холмс и относится ко мне по-особому, то не из-за личика или фигуры. Он не из тех поверхностных людей, кто судит по внешности.

– Но он мужчина.

– Он в первую очередь гений дедукции, а потому я с радостью приму его восхищение. Не нужно волноваться, Нелл. – Подруга пожала мне руку в знак доброго увещевания, как это делают гувернантки, и этот жест был мне знаком. – Я не слишком восприимчива к воздыхателям, даже тем, кто ценит мой ум, а не красоту. Тебе не о чем беспокоиться.

– Мне?

– Ты из страха склонна делать поспешные выводы. Это не твоя вина, ты родилась такой и была так воспитана. Но верь мне, Нелл, мир никогда не укусит тебя, а если это и произойдет, то ты всегда можешь укусить его в ответ.

– Правда?

– Конечно. И пару раз ты уже пыталась сделать это. Нужно получать удовольствие, глядя в лицо своим страхам, поскольку только так ты сможешь покорить их.

– То есть никакие мои слова не удержат тебя от того, чтобы рассказать Шерлоку Холмсу об отце Хоксе?

– Нет, и это единственно правильный поступок.

В голосе примадонны звучала твердая уверенность, которая эхом отозвалась в моем сердце, и я не стала больше спорить.

Глава двадцать пятая

Примечание к безрассудной эпохе

Прибыв в эту страну, она обнаружила, что та же устрашающая сила, которая преследовала ее в Европе, даже здесь находила способы снабдить американскую прессу тысячей анекдотов и сплетен. Среди прочего она якобы имела честь выпороть хлыстом сотню мужчин, которых никогда не знала и не видела. Единственное утешение этой лжи состояло в том, что все они заслужили бы порку, если бы она их знала.

Лола Монтес. Автобиография (1858)

На записку Ирен, которую она отправила днем, вечером пришел ответ: «Чай в четыре. Вы знаете, где меня найти».

Я изучила буквы, написанные черными чернилами безо всяких росчерков:

– Ни тебе приветствий, ни вежливых фраз. С таким же успехом это могла быть телеграмма. Он даже не потрудился подписаться.

– Уверена, – сказала Ирен, заглядывая мне через плечо, – он больше привык к телеграммам, чем к запискам.

– Здесь даже не говорится, встретимся ли мы с ним в ресторане отеля или… где-то еще.

– Чай накроют в его комнате. Он не хочет, чтобы нас подслушали.

– А что ты написала в своей записке?

Подруга улыбнулась, стоя посреди комнаты, а потом сложила перед собой руки, прочитав содержание наизусть, как школьница стихотворение:

– «Дорогой мистер Холмс. Мы с Хаксли получили шокирующие новости касательно инцидента в доме Вандербильтов и считаем своим долгом довести их до Вашего сведения при первой же возможности. С искренним уважением, Ирен Адлер Нортон». – Она взглянула на меня. – Ну как?

– Слишком утонченно для частного сыщика. А мы, правда, хотим обсуждать эту ужасную новость за чаем?

– Мистер Холмс, без сомнения, считает, что ты скучаешь здесь по этой очаровательной английской традиции.

Я фыркнула, хоть это и грубо. Очевидно, я провела в Америке уже слишком много времени.

– Мистеру Холмсу так же много дела до моей скуки, как до жителей Луны.

Ирен пожала плечами:

– Ну, я же четко дала понять, что ты будешь присутствовать на встрече.

– Обязательно ждать до завтра? Мне кажется, вопрос не терпит отлагательств.

– Возможно, у мистера Холмса есть и другие срочные дела. Думаю, перед ним стоит задача посложнее, чем копаться в прошлом Лолы Монтес.

– Неужели? – Я ни за что не хотела признавать правоту этого господина.

– Мы ищем всего лишь одну-единственную женщину, которая оставила огромный след в своей эпохе. Он же должен ворошить прошлое всего семейства Вандербильтов. Их отец-основатель по прозвищу Командор имел двенадцать детей, Нелл, десять из которых выжили. Можешь себе представить следующее поколение, где старшим из наследников является Уилли Вандербильт? А количество их отпрысков? Запутанный клубок, я полагаю.

– Боже милосердный! Кажется, американские миллионеры так же одержимы продолжением рода, как и личным обогащением.

– Давным-давно, когда я жила в Нью-Йорке, все жарко обсуждали, как же Командор разделит свои миллионы. Он умер, когда я только-только перебралась в Англию, и в процессе составления завещания не проявил, к прискорбию, никакого воображения.

– В смысле?

– Он отписал все старшему сыну, который поступил точно так же. Денег было достаточно, чтобы другие отпрыски не голодали, но они наверняка остались недовольны. Короче говоря, есть целый выводок обиженных наследников.

– Не говоря уже, – добавила я, – о неизвестных наследниках, которые могли быть упомянуты в журнале мадам Рестелл. Кстати, мы скажем о нем мистеру Холмсу?

– Нет, – отрезала Ирен. – Я не хочу, чтобы он рылся в моей личной истории.

– Но, возможно, он лучше меня расшифровывает коды и все подобное.

– Не хитри, Нелл. Я намерена нанести визит мистеру Холмсу исключительно из чувства долга, чтобы помочь опознать человека, труп которого нашли на бильярдном столе Вандербильтов, но я не собираюсь помогать ему в расследовании.

Я была довольна. Журнал останется в моих руках вместе со всеми своими секретами, и я смогу воспользоваться им, чтобы отвратить Пинк от дальнейших контактов с Квентином Стенхоупом. В конце концов, это долг Квентина «пасти» Нелли Блай, чтобы она не совала нос куда не следует, но не мой. Любые средства, которыми я могу отвлечь от нее Квентина, хороши. Кто-то сочтет мои желания эгоистичными и недостойными. Но можно расценить это и иначе: я помогаю другу избавиться от утомительных обязательств, которые держат его в Новом Свете, и от властной неприятной репортерши, ведь он наверняка хочет… вернуться в Старый Свет и жить на загадочном Востоке.

Мы явились в отель без пятнадцати четыре, а потом поднялись в лифте на тот этаж, где находился номер Холмса.

Я посетовала, что Годфри сейчас не с нами, а на другой стороне планеты. Чем может так увлечь пасторальная Бавария, чтобы он застрял там еще на пару бесконечных недель? А потом я вспомнила революцию 1848 года, причиной которой в определенном смысле стала Ля Монтес. Революция привела к тому, что король Людвиг отказался от трона в пользу сына, который вскоре умер, оставив царствовать своего внука – очень странного, надо сказать, внука. Да вообще-то, и сам Людвиг был довольно странным; достаточно вспомнить его портретную галерею, увешанную изображениями прославленных красавиц, и страстные, якобы платонические отношения с Лолой, длившиеся два года и едва не стоившие обоим жизни.

– Мы пришли, Нелл.

Я чуть вздрогнула, увидев, как ручка зонтика Ирен замерла после того, как она постучала в закрытую дверь, а я даже не помню стука!

– О чем это ты размечталась? – спросила подруга. – Ты даже не волновалась в лифте.

– Задумалась о женщине с богатым прошлым.

– Надеюсь, не обо мне.

– Нет. У тебя самое неуловимое прошлое из всех моих знакомых.

Дверь открылась внезапно, и весь дверной проем занял мистер Шерлок Холмс: высокий и по-своему очень элегантный, он взирал на нас, как ястреб на пару павлинов.

– Леди. – Детектив сделал шаг назад, впуская нас внутрь.

На круглом столике у окна стоял поднос с чайными принадлежностями.

– Ох, – посетовала я, – надеюсь, вода еще не остыла.

– В отеле уже знают, что ее надо доставлять кипящей, – сказал он, любезно отодвинув сначала один стул, а потом и второй, проволочив их по тяжелому ковру.

Первый стул Ирен проигнорировала и уселась спиной к окну, пробормотав:

– Я уже насмотрелась на Пятую авеню в этой поездке.

Я села на оставшийся стул, а рядом со мной устроился и Шерлок Холмс, который выглядел довольным.

– Возможно, – сказал он Ирен, – вы просто устали от света софитов в лицо.

Я тут же принялась делать то, что умею лучше всего: греметь посудой, чтобы мы могли как можно скорее получить по чашке хорошо заваренного чая.

Я помнила, что мистер Холмс пьет чай, ничего в него не добавляя. В некоторых отношениях он как монах. Ирен не доливает молоко, но любит лимон. А я пью чай с молоком и без сахара.

Пока я выполняла привычные обязанности, Ирен положила себе на тарелку несколько штучек твердого, крошащегося и неудобоваримого американскго печенья. Мы с мистером Холмсом воздержались, так что ничто не мешало ему говорить.

– Ваша записка заинтриговала меня.

– Так и было задумано, – ответила Ирен. – Одна горничная, которая работала в доме Вандербильтов, шепнула мне, что знает, кем был человек на бильярдном столе.

– Неужели? – Сыщик подскочил, как марионетка на ярмарочном кукольном представлении.

– Значит, вы еще не знаете ни его имени, ни рода занятий? – Ирен жеманно попивала чай, что на нее совсем не похоже. Она играла с Холмсом.

– Никаких зацепок, – признался хваленый гений дедукции, расхаживая туда-сюда, как будто в комнате и не было двух дам. – Это преступление лишено мотива. Кто-то шантажирует Вандербильта, пытается запугать, но не предъявляет четких требований. Злоумышленники думают, будто он понимает, что означает эта смерть.

– А мистер Вандербильт не понимает?

– Нет, как и никто из его домашних. – Он пристально посмотрел на Ирен. – И как же вы узнали, кто жертва?

– Случайно, – встряла я, – уж вы поверьте. Если бы не упрямое чувство долга, которое подталкивало Ирен, нас бы тут не было.

– Долга? – Его серые глаза превратились в стальные знаки вопроса.

– Я проникла в дом и увидела убитого, – объяснила Ирен. – Как я могла позволить ему остаться безымянным и неоплаканным, если мне известно, кто он.

Сыщик замер, а примадонна вытащила из ридикюля визитную карточку:

– Я видела его лицо лишь мельком, но оно никогда не сотрется из памяти, даже несмотря на то что оно было обезображено. – Ирен положила карточку лицевой стороной вверх и пододвинула к мистеру Холмсу.

Он медленно следил за ее движениями, как наша питомица, мангуст Мессалина, следила бы за змеей, вторгшейся в ее владения, в ожидании, пока та подползет поближе, чтобы вступить в бой. Тут Холмс схватил карточку так же стремительно, как Месси накинулась бы на противника в смертоносном прыжке.

– Отец Фрэнсис Листер Хокс. Как вы о нем узнали?

Пришлось сказать с некоторой ноткой самодовольства:

– Мы получили эту карточку от епископа Нью-Йорка, у которого побывали вчера.

– Зачем вы к нему ходили?

Я с раскаянием посмотрела на Ирен. Возможно, она не хотела открывать мистеру Холмсу наш источник информации. Мое хвастовство дорого нам обошлось.

Однако примадонна казалась невозмутимой: навыки театральной актрисы очень помогают в жизни.

– Я сделала пожертвование на благое дело, – ответила она благочестиво, перехватив у меня инициативу.

– Хватит уже, – раздраженно бросил этот господин. – Не поверю, будто вы переплыли океан, чтобы сделать пожертвование священнику, которого знать не знали раньше. Должно быть, вы…

– Ага! Попались! – воскликнула она с издевкой. – Разумеется, мы шли по тому следу, который вы нам дали. Остается только догадываться, была ли та тропинка столь же полезна вам, как и мне.

– Нет. – Шерлок Холмс снова начал мерить шагами комнату, и когда он остановился, солнечный свет упал на его лицо. Сейчас соперник Ирен выглядел именно таким, каким она его хотела видеть: удивленным и не имеющим возможности скрыть недоумение. – Я надеялся, если можно со всей откровенностью сказать такое дамам, которые в прошлом уверяли меня, что готовы столкнуться с неприглядной действительностью…

– Ну же, мистер Холмс, – сказала Ирен, – продолжайте, хотя когда, скажите на милость, вы не говорили со всей откровенностью?

– Так вот, я надеялся, – и, судя по голосу, надежда сыщика умерла, как и отец Хокс, – что ваши поиски предков позволят мне свободно вести любые расследования в Нью-Йорке.

– Так вот почему вы показали нам могилу миссис Элизы Гилберт. Вы надеялись, что мы бросимся по горячему следу за призраком женщины, похороненной под именем, которым она в жизни даже никогда не пользовалась. Вы хоть знаете, кем она была на самом деле?

– Разумеется. Она не смогла бы отвлечь ваше внимание, если бы у меня не было оснований считать ее пресловутой Женщиной в черном. Я видел стену в доме Чудо-профессора с портретами красавиц, когда расследовал прошлое дело.

– Вы правда считаете, что Монтес была моей матерью?

– Вы не слишком похожи, но встречаются вещи и куда более странные. Например, нас с моим братом Майкрофтом редко принимают за родственников.

Я тут же начала бешено размышлять, чем же загадочный брат детектива, который, по словам Квентина, работает в Министерстве иностранных дел, так отличается от него самого? Майкрофт Холмс маленького роста? Коренастый? Белокурый? С бородой и усами?

Но отвлечь Ирен было не так просто.

– Не слишком-то любезно с вашей стороны, мистер Холмс, играть с женщиной, которая ищет свою мать.

– Любезности – это не ко мне, не стоит их от меня ожидать.

– А я вообще ничего от вас не ожидаю, как мне кажется.

– Но вам только кажется, – улыбнулся он. – К примеру, сейчас вы ожидаете, что, воспользовавшись визитной карточкой как отмычкой, получите от меня информацию о том, как бедняга оказался на бильярдном столе Вандербильтов. Боюсь, этого я вам не могу сказать.

– Не хотите.

– Не могу, но не стал бы, даже если бы мог. Это конфиденциальное дело.

– Вы не думаете, что первопричиной могла стать Лола Монтес?

– Ха! Сцена потеряла не только актрису, но и сценариста. – Холмс рассмеялся коротким резким смехом. – У меня на Бейкер-стрит есть специальная картотека, биографии всех лиц, которые потенциально могут быть преступниками и вызывают даже мимолетный интерес. К сожалению, не могу заглянуть в нее отсюда, но Лола Монтес там есть, как и вы.

– Я? И эта запись… дает основания для судебного иска?

– Моя дорогая миссис Нортон, эта запись не содержит ничего предосудительного. Вы являетесь – вернее, являлись – одной из величайших звезд оперной сцены. Несмотря на… запятнанную репутацию многих актрис, я знаю совершенно точно, что ваше поведение, будь то в частной жизни или в профессиональной карьере, всегда было безукоризненно, просто вас слегка сбил с пути истинного один иностранный аристократ. В конце концов, я же сам расследовал то дело.

С другой стороны, Лола Монтес была кочевой натурой. Она агитировала против государства и церковных властей в Баварии и за либеральные реформы, из-за которых ее спонсор король Людвиг лишился трона. Она рано вышла замуж и потом часто это делала, а еще чаще не делала. Не расторгнув первый брак, она вступила во второй и стала двоемужницей. Третий ее супруг был жителем Калифорнии. На корабле, возвращавшемся из Австралии, она соблазнила и возможного кандидата на место четвертого мужа, но он упал – или прыгнул – за борт. Она оставила в мире такой след, мадам, какого не заметит разве что слепой. Но известна она скорее благодаря знаменитым мужчинам, которых на короткое время околдовывала, чем собственным достижениям. Она обладала силой, которой не умела пользоваться, и в итоге саму себя разрушила. Лола не представляет интереса для будущих поколений, разве что как смешной курьез, скандальное примечание к безрассудной эпохе.

Ирен внимательно слушала эту речь, начавшуюся с комплимента ей за счет женщины, которую она из принципа презирала. Но что-то случилось за те несколько дней, пока мы собирали по кусочкам историю бурной жизни Лолы, особенно после того, как мы прочли о ее трагической смерти в одиночестве и безвестности. Теперь я тоже это ощутила. Мы стали видеть в ней не карикатурный персонаж из газеты, а человека, молодую Элизу Гилберт, которая сбежала от неприятного мезальянса навстречу многим превратностям судьбы, но создала из единственного посильного для нее занятия и себя самой мировую сенсацию.

Ирен протянула руку, медленно стянула со стола карточку и убрала ее в ридикюль. Молчание затягивалось.

– Осмелюсь не согласиться, – наконец сказала примадонна хозяину номера, – по крайней мере с вашими выводами касательно моей возможной, пусть и не слишком благородной предшественницы. Женщина должна делать все, что в ее силах, чтобы выжить, и часто ее за это еще и поносят.

Я поднялась с места вслед за подругой. Мистер Холмс выглядел слегка расстроенным, словно бы сказанное возымело противоположный эффект, чем было задумано. В любом случае продолжать разговор не имело смысла. Мы не попрощались, и он даже не проводил нас до двери.

Мы молча прошли по коридору, и Ирен нажала перламутровую кнопку вызова лифта. Ждать пришлось довольно долго.

Она прикусила губу.

– Ты права, Нелл, – сказала она мне. – Репутацию слишком легко потерять.

– Но она же тебе самой не нравилась, Ирен.

– Это не важно. Важно, что люди рисуют картину, которую воображают в меру собственной испорченности, невзирая на факты. Лола Монтес, которая развесила цитаты из Библии вокруг кровати перед смертью, вовсе не та девушка, которая в четырнадцать сбежала с капитаном.

– Но ты ведь не веришь в религию.

– Верю я или нет, это тоже не имеет значения. Если отца Хокса настолько потрясли набожные речи Монтес, что он тридцать лет спустя уговаривал епископов причислить ее к лику блаженных, значит, она изменилась. Или же просто никогда не была такой, какой ее видел мир.

– Ну, вообще-то мистер Холмс сделал тебе комплимент этим сравнением. Признаю, он был грубоват и категоричен, но…

– Я не хочу подняться в общественном мнении лишь потому, что другая женщина пала. Если с Лолой Монтес все не так безнадежно, а я начинаю подозревать, что это именно так, то я выясню, что же происходило на самом деле!

– И что потом?

– Потом я буду знать. Мы обе будем знать!

– А если смерть отца Хокса стала частью какого-то тайного заговора, который может подвергнуть нас опасности?

Ирен взглянула на меня. Озорной взгляд лишь подчеркивал решимость, застывшую на ее лице.

– Тогда мы опередим мистера Холмса в раскрытии этого заговора, да?

Я подумала о священнике, распятом на бильярдном столе в доме на Пятой авеню, и решила, что в данном конкретном случае обогнать мистера Холмса не так уж здорово.

Глава двадцать шестая

Что осталось от Лолы Монтес

Лола сидела в прекрасном саду, ее ввалившиеся щеки, запавшие глаза и мертвенная бледность резко контрастировали с яркими цветами… На самом деле она выглядела просто дико, а вела себя как тихая сумасшедшая и явно утратила всякий интерес к окружающей действительности. Такой бесславный конец богатой на события истории!

Миссис Бьюкенен через два месяца после того, как Лолу хватил удар (август 1860)

Увы, Ирен отозвалась на случившееся так, как она обычно реагировала, когда мистер Холмс оказывался несговорчив: взялась за собственное расследование с утроенной силой.

– Ты права, Нелл, – объявила она мне в экипаже по дороге в отель. – Он просто несносный тип. Его нанял для расследования самый богатый человек Америки. Мы назвали ему имя жертвы. Можно было ожидать, что подобный поступок оценят как минимум взрывом аплодисментов. Хотя бы из вежливости.

– Если только он сам не установил личность жертвы, – заметила я ради справедливости.

– Тьфу ты! Полагаю, он мог это сделать и не сказать нам, а мы пытались бы продать ему вчерашние газеты. Или он просто решил отбить у нас охоту вмешиваться в его дела. Но это не сработает!

– У меня лично он и впрямь отбил охоту.

– Ну-ка прекрати немедленно! Поиски стали такими интригующими, особенно теперь, когда к общей картине добавилось убийство! Зачем кому-то умерщвлять старого праведного клирика таким образом?

– Я полагаю, кто-то не хочет, чтобы Лола была канонизирована, и готов воспрепятствовать этому любой ценой. Я бы причислила и себя к этому благородному собранию.

– Люди больше не убивают из теологических соображений, по крайней мере в Америке.

– Разве сама Лола не говорила, что стала объектом религиозных гонений?

– Да, она выступала против иезуитов, или же они против нее. Она даже заявляла, что иезуиты последовали за ней в Америку, чтобы донимать ее.

– Боюсь, Ирен, что ее личные свидетельства были своекорыстны или, как это часто бывает у профессиональных актеров, сильно преувеличены.

– Я приму на заметку твое мнение касательно персональных актеров, – поддразнила меня подруга.

– Но ты же все равно себя не переделаешь. Должна сказать, что и мы в Англии без особого трепета относимся к иезуитам. Во время Реформации англичане казнили многих иезуитов, когда они проникли в наши графства и города и плели заговоры против короны и страны.

– Тогда, возможно, Лола не выдумывала, когда обвиняла иезуитов в заговоре с целью подорвать ее либеральное влияние на короля Людвига.

– Скорее всего, нет. Я выросла на историях о шпионах-иезуитах и тех вероломствах, что они учиняли на нашей земле десятки, а то и сотни лет. Они маскировались под миссионеров, но были очень образованны и хитры и всегда помышляли сбросить правительство. На самом деле меня смущает, что Лола, которую все считали падшей, была столь политически дальновидна. Если иезуиты строили козни в Баварии, как они это делали на протяжении поколений в Англии, то она являлась национальной героиней и верным другом короля, поскольку противостояла им.

– Признаюсь, религия и политика – два предмета, от которых мне хочется плакать, но я вижу, что многое упустила в своем образовании в этом аспекте. – Ирен выглянула из окна на сутолоку Бродвея. – И все же почему исконно европейские проблемы теперь переместились в Америку? Наша форма правления слишком светская и многогранная, чтобы дрогнуть из-за каких-то религиозных интриг. Строгое разделение власти и Церкви не подходит для осуществления коварных замыслов вероломных клириков. У нас никого не сбросишь с трона, как короля, будь то Англия или Бавария.

– Да, но Англией все еще правит королева, а Баварией – потомок того самого Людвига, с которым у Лолы были близкие отношения. Вряд ли кто-то станет утруждать себя, чтобы сбросить такое ничтожество, как президент Бьюкенен[63].

– Бьюкенен. А помнишь старую школьную подругу Элизы Розанны Гилберт, которая встретилась с Лолой в Америке незадолго до ее болезни и смерти? Ее фамилия Бьюкенен. Интересно, она или кто-то из ее потомков все еще живут в Нью-Йорке? Правда, ей должно быть уже семьдесят.

– А как мы отыщем конкретных Бьюкененов среди этой шумной галдящей толпы?

– Я вижу, ты взираешь на прохожих с неодобрением, Нелл, но лично меня энергия даже самых жалких улиц за пределами Вашингтон-сквер всегда воодушевляла. Лучше всего отправиться по последним адресам Лолы, которые так любезно упомянуты в книгах о ней. Кто-то из соседей может помнить ее или миссис Бьюкенен.

Я ничего не сказала, поскольку не хотела терять хладнокровие на людях.

___

На следующее утро мы снова отправились в Епископальный клуб. Накануне Ирен позвонила Поттеру, и тот, как мне ни прискорбно сообщить, с радостью согласился всячески ей потворствовать. Полагаю, нет границ тому, что можно приобрести за триста долларов под маской благотворительности.

Нас приняли в той же самой мрачной комнате, в которой мы встречались с епископом, но на этот раз он прислал эмиссара. Это был молодой клирик с оттопыренными ушами, поразительно похожий на конопатого помощника приходского священника, который стал предметом моих девичьих грез задолго до того, как я покинула дом отца-священника в Шропшире. Я давно забыла о Джаспере Хиггенботтоме, но теперь, вспомнив его, да еще в таком контексте, едва не залилась краской.

Я была взволнована, пока он передавал Ирен список и объяснял его содержание. Молодость и невзрачная внешность проигрывали в сравнении с искушенностью Квентина. С чего я вообще взяла, что дочь простого сельского священника пара для джентльмена из хорошей семьи, который путешествует по всему миру?

Тем временем молодой отец Эдмонс предупредил Ирен, что районы, которые мы намерены посетить, не самое подходящее место для леди.

– Бедный отец Хокс, – сказал он, – собрал большое количество записей о мисс Монтес. Он перечислил все ее последние адреса в Нью-Йорке, но за тридцать лет все сильно изменилось; я даже не могу гарантировать, что улицы называются, как раньше.

– Сведения важны не гарантиями, а тем, что они могут открыть, – заметила Ирен.

– В конце пятидесятых она снимала квартирку на Клинтон-Плейс к северу от Вашингтон-сквер в Гринвич-Виллидже, – сказал отец Эдмонс. – Это более или менее респектабельный район. Отец Хокс отмечает, что в тот момент она жила под именем миссис Хилд, а потому вряд ли соседи запомнили ее. После того как с ней случился удар в июне шестидесятого, заботу о ней взяла на себя подруга детства миссис Бьюкенен, которая увезла Монтес в летнюю резиденцию в Астории, напротив Восемьдесят шестой улицы. В октябре Лола перебралась в пансион в западной части Семнадцатой улицы, всего в трех кварталах от дома Бьюкенен на той же улице близ Бродвея. Отец Хокс навещал ее там вплоть до самой смерти, наступившей семнадцатого января. Я не могу сказать, что последние адреса расположены в респектабельных районах: там во времена Лолы Монтес были трущобы.

С этими словами отец Эдмонс протянул бумаги Ирен и одарил меня широкой улыбкой:

– Вам очень к лицу эта шляпка, мадам.

– Мисс, – поправила я.

Он приподнял тонкую бровь, уши его зарделись.

– Не мог ли я где-то встречать вас раньше, мисс…

– Хаксли. Нет, не могли. Я из Британии и англиканка.

– Тогда мы двоюродные родственники.

– Я одна в этом мире, у меня нет родственников.

– Я говорю метафорически, об общности наших церквей.

– Ах да.

Ирен наблюдала за нашим диалогом с вежливым удивлением, затем поднялась, еще раз поблагодарила молодого человека, и мы ушли.

– Думаю, ты его покорила, – сказала она мне, когда мы снова очутились на улице.

– Не могу представить чем. Я не сказала ни слова, пока он сам ко мне не обратился.

– Без сомнения, его поразили твои манеры и внешний вид.

– Смешно! Ничего особенного ни в том, ни в другом.

Ее смех зазвенел так весело, что привлек к нам ненужное внимание многих мужчин на улице.

– Боюсь, тут не все с тобой согласятся, Нелл. Подозреваю, что он рассмотрел в тебе добрую душу, скромную девушку, благочестивую, подходящую на роль супруги…

– Не хочу, чтобы ты обсуждала меня в такой манере.

– Ничего страшного, если Квентин немного поревнует.

– Что за инфантильная и бесчестная идея!

– Тем не менее этот трюк многократно опробован, и он работает. Ревность – это симптом глубокой привязанности и кнут, чтобы эту самую привязанность подогнать.

– Да?

Я размышляла об этом молча, поскольку определенно чувствовала, что ревную Квентина к Пинк. Мне хватило ума не говорить об этом Ирен, иначе она настояла бы, что это симптом моей симпатии к Квентину, и тогда я бы выглядела полной дурой в глазах человека, чье расположение мне дороже всего.

Ирен уже позабыла о моем потенциальном воздыхателе и изучала список, который он ей дал.

– Давай начнем с пансиона, где она окончила свои дни. Люди склонны помнить смерть; возможно, среди тогдашних соседей ходили какие-нибудь слухи.

– Сомневаюсь, что вообще ее кто-то заметил, Ирен. Если она называла себя миссис Хилд, а похоронили ее как миссис Элизу Гилберт, то Лола Монтес поистине отринула свое прошлое. Она ушла со сцены собственной жизни тихо и анонимно.

– Печальный конец одной из самых драматических хроник середины века. Интересно, не помогли ли ей уйти, как бедному отцу Хоксу?

– Ирен, ты думаешь, ее убили? – ужаснулась я.

– Ей не было и сорока, Нелл. Она якобы простыла, когда вышла на прогулку, немного оправившись от удара. Она снова говорила и писала дневник. Некоторые признаки выздоровления могли и правда сделать ее опасной.

– Она была опасной всю свою жизнь.

– И я о том же. Лола часто заявляла во всеуслышание, что все эти ультрамонтаны и мстительные иезуиты добрались до нее в Америке. И они могли ускорить ее конец. Она читала лекции о католицизме, как и о женской моде.

– Довольно глупо думать, что скандальная и заурядная испанская танцовщица заслуживает того, чтобы ее вероломно убили.

– Ты забыла, какой фурор она произвела в Баварии. Несколько раз толпа чуть было не растерзала ее.

– Толпа, а не какой-то отдельный человек.

– Да, но мы все знаем, что наемникам платили за подстрекательство толпы к бунту. Об этом пишут в газетах, а буря в стакане воды может лишить монарха трона.

– Лола Монтес – это не буря в стакане воды, а настоящий ураган. – Мне не удалось удержаться от осуждающего тона.

– Рада, что ты согласна с этим.

– Я говорю о ее детских вспышках гнева – ей не помешала бы хорошая гувернантка. Она была избалованной, дикой, своенравной, а иногда приходила в такое бешенство, что удивительно, как ее не заточили в тюрьму.

– Мужчинам нравится думать, будто женщины – слабые существа, которым требуется защита. Если бы Лолу преследовали по закону за то, что она ведет себя как тигрица, легко выходит из себя и ловко орудует кнутом, кинжалом и пистолетом, мужчины выглядели бы жалко в собственных глазах. Поэтому она могла и дальше поступать как ей вздумается. И не сомневаюсь, что все, что она говорила и делала, было сказано и сделано всерьез.

Мы взяли двухколесный экипаж до пересечения Бродвея и 17-й улицы, а оттуда прошли пешком несколько кварталов до последнего приюта Лолы Монтес. День выдался теплый. По обеим сторонам улицы стояли четырех– и пятиэтажные здания с коричневыми фасадами. И без того тоскливый вид дополняли высокие деревянные шесты, с которых свисали пучки электрических проводов.

Не могу сказать, что меня восхитила изнанка Нью-Йорка. Париж как-то веселее и интереснее, даже в более бедных кварталах.

По нужному нам адресу мы обнаружили здание, которое столь же мало отличалось от соседних, как одна ягода от другой на поляне.

Ирен казалась почти испуганной, когда мы изучали перепачканный сажей фасад. Даже яркая индивидуальность Лолы Монтес не смогла бы разбавить заурядность этого строения.

– Надо войти и спросить, остались ли те, кто жил здесь тридцать лет назад.

– Ирен, это же пансион. В Нью-Йорке их полным-полно. В пансионах жители постоянно сменяются. У нас нет ни единого шанса.

– У меня не было шансов найти свою мать, и вот я иду по следам Лолы Монтес. Мы ведь можем попробовать.

Я заглянула в глаза подруги, жалея, что не могу увидеть прославленные синие очи Ля Лолы. Думаю, в них отразилось бы упрямое выражение лица Ирен и пламя решительности, горящее во взгляде.

– Да, так или иначе, но можно попробовать, – согласилась я.

Мы поднялись по наружной лестнице, вошли, и нас обдало вечной вонью солонины и капусты, которую ирландцы привезли в Нью-Йорк вместе с рыжими волосами.

– Один этот запах для ирландской девушки был как пармские фиалки, – заметила я, пока мы замешкались в темном узком коридоре.

Ирен повернулась ко мне. Я не могу описать выражение ее лица.

– Она осталась одна, только школьная подруга и ирландские соседи. Это худший способ умереть.

Я подумала о несчастном отце Хоксе и лишь кивнула в знак согласия.

Слева от нас была приемная, справа – столовая, обе пусты. Комнаты были грязными, запущенными и зловонными. Ирен прошла через столовую в кухню, и там мы нашли полную женщину в клетчатом домашнем платье и переднике, которая вымешивала тесто на присыпанной мукой доске.

Рукава ее были закатаны до локтей, а седоватые кудряшки прилипли к вспотевшему раскрасневшемуся лицу. Неудивительно, что столько взрослых и детей сидят, развалившись, на лестницах многоквартирных домов: летом внутри жарко, как в печи.

Моя хлопковая блуза прилипла к коже, а щеки начинали гореть.

– Вы пришли комнаты посмотреть? – Толстуха убрала волосы с лица перепачканной рукой, оставив на них следы белой муки. Она смерила нас с ног до головы одним быстрым взглядом. – Тут квартиры слишком простые.

Видимо, мы показались ей чересчур «расфуфыренными».

– Мы ищем сведения… о родственных связях, – объяснила Ирен.

– Родичей ищете? Тут некоторые не особо-то хотят, чтобы их нашли, готова поклясться. Я спрашиваю у них имена, беру деньги, а если они не платят, то прошу мужа выкинуть их на улицу. Вот и все, что я о них знаю.

– А давно ли вы являетесь домовладелицей?

– А вы как думаете? – Женщина фыркнула, услышав подобный вопрос. – Я и раньше не выступала в цирке у мистера Барнума и теперь вроде не гожусь. Мы с мужем Келли приехали на эти золотые берега, когда наши земляки тут сдулись, а мы наскребли достаточно денег, чтоб купить это здание, с тех пор так и живем, готовим и убираем для незнакомцев, а дети наши тоже здесь, зарабатывают кто чем может.

– Так вы жили здесь и в конце пятидесятых?

– А то. В Нью-Йорке, но не в этом месте. Простите, дамы, но у меня нет времени стоять тут с вами весь день и рассказывать о своих делах посторонним.

– Да. – Ирен прикоснулась к руке толстухи. – Но мы не совсем посторонние. Я ищу свою мать. Она здесь жила. Ирландка.

Подруга бросила на меня предостерегающий взгляд. Элиза Гилберт действительно была ирландкой (хотя лично для меня национальность не имеет значения), но потом она утверждала, что в ее венах течет испанская кровь, а позже даже стала баварской графиней.

– Да, ирландка, – продолжила Ирен. – Родилась в Лимерике, хотя некоторые говорят, что в Слайго. В любом случае она прожила здесь недолго. Мне сказали, что она умерла в этом доме.

– Недавно? – Казалось, домовладелицу оскорбила сама идея, хотя смерть, должно быть, наносила визит на 17-ю улицу так же часто, как и по любым другим адресам Манхэттена.

– Нет, – призналась Ирен, – это случилось тридцать лет назад, в январе.

– Тридцать лет? – Женщина вытерла пальцы о передник. – Так бы сразу и сказали. Вы не первые, кто спрашивает об этой леди.

– Неужели? – Я впервые подала голос.

– Да, мэм, – ответила женщина, переводя взгляд с меня на Ирен и обратно. – Какое совпадение. Всего пару недель назад о ней расспрашивал святой отец.

– Святой отец? – В звонком голосе Ирен послышалась точно отмеренная нотка волнения или даже беспокойства.

– Да. Разумеется, я рассказала все, что могла, а знала я немногое, но он в тот вечер опросил всех жильцов. Утомительное занятие для людей его возраста, надо сказать. Я налила ему немного виски на дорожку, чтобы он восстановил силы.

– Он выяснил что-нибудь? – поинтересовалась Ирен.

– Не знаю. Он сказал, что это дело очень важное и касается Церкви.

– Именно так, – сказала Ирен ханжеским тоном. – Мы с мисс Хаксли тут тоже по делам Церкви. Я хочу сделать существенное пожертвование в честь покойной матери, и епископ направил меня к этому самому святому отцу, но он… переведен в другое место и, увы, сейчас не может встретиться с нами.

– И что же это за дело?

Ирен наклонилась поближе:

– Не имею права раскрывать все детали, но епископ упомянул, что речь идет о сборе доказательств. Для канонизации.

– Матерь Божья! Святой отец сказал, конечно, что леди была весьма набожна, но чтоб такое! Неудивительно, что он искал комнату, которую она занимала и где умерла. Святую обитель! Боже, святая обитель прямо в моем доме.

– Вполне вероятно, но не говорите никому, пока это не станет фактом.

– И эта леди была вашей матерью?

– Возможно. Нас разлучили при рождении. Волнения[64], вы же знаете.

– Да, жестокие были годы, когда ирландцы дошли до того, что ели дрок в канавах, как какие-то овцы, спасибо чертовым англичанам. Неудивительно, что в те гнусные времена среди нас появилась святая.

Я порадовалась, что лишь раз вставила реплику, да и то слишком короткую, чтобы толстуха могла опознать мой акцент. В любом случае обсуждение кандидатуры Лолы Монтес на канонизацию показалось мне столь возмутительным, что я слишком злилась, чтобы говорить.

Ирен эксплуатировала религиозные предрассудки этой бедной женщины так же безжалостно, как мошенник, злоупотребляющий доверием.

– Вы знаете, – снова спросила примадонна, – где благословенная обитель? Нашел ли святой отец то, что искал?

– На первом этаже, в конце коридора направо. Но первый этаж несколько раз переделывали. Мы расширили столовую и установили газовые горелки.

– Могу ли я взглянуть на комнату? Я искала мать всю жизнь.

– Разумеется, мадам. А как звали эту святую женщину?

Ирен помолчала, а потом назвала испанские имена, которые Элиза присоединила к собственному:

– Мария. Долорес.

Миссис Келли закрыла глаза с благоговением:

– Мария. Долорес. Святая Дева Мария. Матерь Скорбящая. Хорошее имя ей дали.

«Сама себе дала», – чуть было не выпалила я, но удержалась, опасаясь обнаружить свое родство с «чертовыми англичанами».

– Я отведу вас в комнату. Сейчас ее занимает коммивояжер, но теперь, когда я знаю, какая важная персона жила в ней давным-давно, попрошу его перебраться в другую, а эта пусть пустует. А скоро Церковь примет решение касательно Марии Долорес?

– Подобные вещи требуют много времени и сбора доказательств, – мягко ответила Ирен, – а пока что, если можно…

– Конечно-конечно. – Толстуха тщательно вытерла руки о передник. – Я не прибирала комнату, как она того заслуживает, но ведь я не знала, Господи помилуй…

Мы проследовали за ней из столовой по темному коридору к дверям, жавшимся друг к другу у лестницы. Ключи домовладелицы звенели в такт нашим шагам. Она метнулась вперед, чтобы открыть дверь по правую руку.

– Мистер Бернсайд старый холостяк, понимаете? Не самый аккуратный малый, возможно, но добродушный и платит вовремя. А я не могу уследить за состоянием всех помещений.

Меня поразила бедность комнаты. Пол деревянный, наскоро оштукатуренные стены выцвели, запылились и напоминали по цвету картон. Единственным фимиамом в так называемой святой обители оказался запах застарелого табака. Мебели было немного: старая кровать, дубовое кресло с потрепанной обивкой, деревянный стул, стол, на котором стоял таз и лежало полотенце, а над ним висело маленькое круглое зеркальце. Еще имелся секретер, ящики которого не задвигались до конца, и покосившийся шкаф у стены.

Мне стало любопытно, какой вид открывается из окна, но я тут же пожалела, что выглянула: передо мной предстали переулки, по обеим сторонам которых стояли мусорные корзины, и ряды черных крылечек. Нигде ни миллиметра дерна, ни травинки, ни цветочка, лишь миазмы городской жизни и бумажный хлам.

Над улицами тянулись не уродливые электрические провода и телефонные кабели, которые, как чума, поразили даже Пятую авеню, а веревки для белья, хлопавшего на ветру.

– У нас тут газовое освещение, – с гордостью заметила миссис Келли, подходя к стене и протянув руку к металлическому выключателю.

– Отлично, – кивнула Ирен, – но нам оно пока не понадобится. Можно мы проведем здесь какое-то время одни? – Она склонила голову. По крайней мере, она хотя бы не заявила, что мы будем молиться.

– Разумеется, дорогая моя. Можете оставаться здесь сколько пожелаете во имя вашей святой матушки. Моя маменька тоже была ангелом Божьим, но она умерла во время голода.

Я прикусила губу. Разумеется, я слышала о Великом голоде, но он казался мне сухим фактом из древней истории маленького непокорного клочка суши к западу от «королевского острова», который нам с Уильямом Шекспиром в разные эпохи повезло называть своим домом. При виде ирландской женщины, чья мать умерла от голода в наше время, в душе что-то сжалось. Возможно, французы не так уж неправы в своей неприязни к англичанам.

Стоило хозяйке оставить нас, как я напустилась на Ирен, поскольку не могла обрушить гнев на саму себя.

– Как ты могла обманывать эту бедную малограмотную женщину и говорить о набожности, когда не веришь в Бога? – прошипела я.

Но Ирен меня не слышала. Она стояла около большого голого окна, на котором виднелись засохшие потеки грязи, и смотрела на мрачный монотонный пейзаж и на оборванных ребятишек, которые играли под грязными бельевыми веревками. Их возгласы доносились еле слышно, приглушенные стеклом и кирпичной стеной, но малышня кричала так же весело, как дети в Гайд-парке, хоть и выглядела совсем иначе.

Ирен протянула сначала одну руку в сторону, а потом другую, не догадываясь, что ее фигура напоминает сейчас крест на фоне белого прямоугольника дневного света.

Потом примадонна медленно повернулась, молча изучая бедную, голую и пустую комнату. Прошлась вдоль нее, потом поперек, дотрагиваясь до стен с каким-то изумлением.

Она была похожа на балерину – грациозная, отчужденная и молчаливая.

Ирен обошла комнату по периметру, ведя по стене рукой, делая шаг в сторону, если встречала препятствие в виде мебели, так, словно это были неуклюжие партнеры в танце, от которых она хотела увернуться.

Около одного особенно выцветшего участка стены Ирен остановилась и подошла вплотную, чтобы осмотреть и ощупать все разнообразие текстур и цветов. Она напомнила мне слепого, который пытается кончиками пальцев прочесть то, чего не видит глазами.

Комната и впрямь стала священной обителью для Ирен, куда больше, чем для меня, и я устыдилась, что подозревала ее в неискренности.

Подруга не притворялась. Светский цинизм, который я так осуждала в ней и которому вообще-то завидовала, был лишь маской, а переживала она куда сильнее, чем позволяла другим увидеть.

– В какой-то момент Лола стала религиозным фанатиком, – сказала Ирен, как во сне. Она снова дотронулась до стены. – Она развесила по всей комнате религиозные афоризмы, снова и снова читала Библию, особенно историю из Нового Завета о кающейся грешнице Марии Магдалине. Что произошло с ней здесь, с этой бунтаркой, революционеркой, пылко любившей и ненавидевшей танцовщицей? Она сошла с ума? Или, напротив, спаслась? Была жалкой? Или торжествовала?

– Я думаю… она была искренней.

– Искренней… – Ирен повернулась ко мне с улыбкой. – Я знала, что ты подберешь подходящее слово, Нелл. Если в самом конце все мы будем как минимум искренни, это уже немало.

– Ну… – Я не готова была сказать, что раскаяние стирает все грехи. Пусть так учит Священное Писание, но я пока и не стала столь великодушной.

– Отец Хокс описывает ее состояние как умиротворение. Она умерла, положив руку на Библию, в его присутствии. Она отвергла католическую веру, в лоне которой родилась, и в конце позвала к себе епископального священника. Если она и святая, Нелл, то англиканская.

Я открыла рот, потеряв дар речи, когда увидела в глазах Ирен тот свет любви, который трогал меня до глубины души.

– Был лишь один сторонник ее канонизации, и тот мертв.

– Да. – Ирен обошла комнату по кругу, но на этот раз быстрой деловой походкой. – Интересно, не поэтому ли он умер.

– Замучен до смерти, – сказала я, содрогнувшись.

– Именно. Замучен. – Ирен снова помрачнела. – Элиза Гилберт, она же Мария Долорес, она же Лола Монтес, может, и не достойна канонизации, но вот старик, тот священник, определенно не заслужил такой смерти. – Она и сама содрогнулась, удивив меня. – Это зло пострашнее даже Джека-потрошителя, поскольку сотворено не по причине сумасшествия, а в здравом уме и ради постыдной цели.

– Ты знаешь причину?

– Нет, но ничто на земле или на небе не может оправдать подобное преступление. Увы, у нас с тобой в запасе нет вечности.

– Ни у кого ее нет. Что ты хочешь сказать?

– Надо обыскать комнату.

– Зачем? От Лолы здесь ничего не осталось.

– Да, но я верю, что души оставляют следы. Я чувствую ее присутствие в этой комнате. Я пока что не понимаю ничего о предыдущей жизни Лолы: факты и противоречивые рассказы кружатся в таинственном водовороте, как юбки танцовщицы во время исполнения тарантеллы. Но здесь я ее нашла. Убежденную в своей правоте. Мне не слишком нравится само слово и понятие «смирение».

– Я заметила, – сказала я, но Ирен пропустила мое замечание мимо ушей.

– Оно кажется мне лицемерной позой. Но думаю, Лола Монтес действительно нашла в себе смирение в этой комнате, и то было не поражение, а победа. В определенной степени отец Хокс был прав. Я считаю, что он умер, защищая свою веру, веру в Лолу и в собственную правоту.

– Если так, то это ужасно.

– И примечательно. Возможно, именно он обратил ее в веру в обычном смысле слова, но и она сделала то же самое. – Ирен вздохнула. – Я почти сожалею о том, что нам придется сделать дальше.

– Что же?

– Обыскать комнату вдоль и поперек.

– Но здесь ничего нет!

– Здесь есть все, просто мы пока не нашли. Сомневаюсь, что это удалось и отцу Хоксу. По крайней мере, во мне теплится скромная надежда.

– Здесь живет другой человек. Мы будем рыться в его вещах?

– С благой целью, Нелл.

Итак, я присоединилась к ней. Нам предстояла тяжелая работа – перевернуть скромную комнату вверх дном. Мы отодвинули кровать и заглянули под ножки. Мы ощупали матрас. Потом отодвинули шкаф от стены, исследовали каждый уголок, но нашли только деревянную труху, над которой изрядно потрудились мыши, и комки пыли.

Мы вынули каждый ящик секретера и поискали за ними, надеясь, что эта развалюха помнит времена Лолы. Перевернули стулья.

Наконец не осталось ни одного нетронутого предмета мебели.

Мы стояли посреди комнаты, чихая от пыли, вспотевшие, как работники на ферме, уставшие и с красными глазами.

Ирен посмотрела на камин за шкафом, заложенный за ненадобностью кирпичами, поскольку теперь у окна стояла маленькая печка на случай зимних холодов.

– Ох, Ирен, только не это!

Вместо ответа она подошла к камину и взяла в руки совок для угля.

– Лола жила здесь всю осень, Рождество и часть января. Осмелюсь предположить, что тогда камином пользовались вовсю.

Примадонна с силой вставила лезвие совка в сухой раствор между кирпичами. Известка начала крошиться. Тогда мы по очереди стали стучать по кирпичам. В итоге один поддался, а потом и второй.

– Как мы все вернем на место? Что скажем домовладелице? – запричитала я, глядя на жуткий беспорядок на полу.

– Что мы искали реликвии святой Марии Долорес, и это, кстати, правда.

– Какие еще реликвии? – воскликнула я.

– А вот такие. – Ирен присела и вытащила из большой дыры, которую мы проделали в кладке, еще один кирпич.

Кирпич, завернутый в промасленную ткань.

Сердце у меня бешено заколотилось, когда я поняла, что, возможно, мы совершили открытие. Ирен аккуратно развернула грязную, заскорузлую от времени материю. Она была цвета нечистот, и сама я не смогла бы заставить себя дотронуться до этой мерзости даже в перчатках.

Однако Ирен взирала на находку с молчаливым благоговением.

– Нелл, я думаю, это ее последний дневник.

Я уставилась на стопку плотной бумаги, сложенной вдвое. Могло ли такое быть?

Ирен задрала верхнюю юбку и раскрыла карман. Потрепанная пачка бумаги, замотанная в грязную ткань, легко проскользнула внутрь. А юбка даже не перекосилась и не сморщилась от такого непривлекательного груза.

– Быстро! – Ирен начала собирать раскрошившиеся кирпичи в кучу. – Надо постараться вернуть стене прежний вид. По крайней мере, шкаф скроет дыру. Это чудо, что отец Хокс не нашел дневник, поскольку он явно искал именно это. Лола приберегла свои записи для нас.

– Для тебя.

Подруга остановилась и серьезно взглянула на меня:

– Я в это верю. Да, для меня.

Если верить часам на моем лацкане, у нас ушло почти тридцать минут на то, чтобы запихать обратно кирпичи и куски раскрошившейся известки, создав некое подобие стены. Мы снова придвинули шкаф к старому камину, крякая, как портовые грузчики.

Ирен подтянула нижнюю юбку чуть ли не до груди, чтобы под весом тяжелого груза она не сползла вниз по дороге домой.

У двери она повернулась, чтобы в последний раз окинуть комнату взглядом.

Я снова ощутила странное присутствие и в то же время отсутствие того существа, с которым мысленно общалась примадонна.

Потом мы захлопнули двери и поспешили по коридору в гостиную, где ждала нас хозяйка. Как ни странно, но она не заметила нашего взъерошенного вида, а если и заметила, то могла приписать его религиозному экстазу. Эти римские католики довольно эмоциональны.

– Все хорошо? – спросила она еле слышно.

– Вы высказали мудрую мысль о том, чтобы сохранить комнату для высших целей. Я доложу епископу о вашей готовности. Уверена, отец Хокс тоже будет очень благодарен.

Домовладелица широко улыбалась, но улыбка постепенно растаяла, и толстуха растерялась:

– Отец Хокс? А кто это?

На улице Ирен мертвой хваткой вцепилась мне в локоть. Я заговорила, как кукла, которая начинает плакать при нажатии на кнопку:

– Тот посетитель вовсе не отец Хокс, Ирен. Кто же он, ради всего святого?

– Я не знаю. Возможно, это был даже не англиканский священник и не епископальный. – Подруга смотрела на многолюдную улицу, но ничего перед собой не видела. А потом добавила: – И скорее всего, намерения у него были отнюдь не добрые.

Мемуары опасной женщины. Материнство

Она вернулась в Лондон и дебютировала на сцене Королевского театра. Когда весть об этом достигла ушей ее матери, та облачилась в траур, словно дочь ее умерла, и отправила всем друзьям традиционные похоронные записки.

Лола Монтес. Автобиография

Мать назвала меня в честь себя – Элиза. Я часто задумывалась, почему.

Теперь, осенью 1860 года, когда я лежу больная, она решила проделать путь до Нью-Йорка, чтобы повидаться со мной. Зачем женщина, которая отреклась от меня, захотела вдруг навестить свою дочь в конце ее жизни?

Назовите меня циничной, но думаю, ей просто стало интересно, сколько денег и драгоценностей я ей оставлю.

Скромная обстановка определенно покажет матери, что она заблуждается относительно моих планов на этот счет, а я не могу желать лучшего.

Интересно, что она скажет, когда узнает, что ничего не получит.

Как печально, что я не ожидаю от матери ничего, кроме протянутой ладони. Отец Хокс упрекнул бы меня в отсутствии милосердия, но я не могу простить эту женщину – ведь именно ее ледяное сердце подтолкнуло меня на ту изменчивую дорожку, по которой я шла всю жизнь. Что бы ни говорили обо мне, нельзя отрицать, что я относилась к окружающим с милосердием, а чувства мои столь же глубоки и открыты, как великая река Миссисипи.

Я боялась снова встретиться с матерью. Или скорее не хотела, чтобы она увидела меня в таком состоянии. Я бы хотела, чтобы левая рука могла еще поднимать кастаньеты и не приходилось правой рукой вытирать слюну, которая течет из онемевших после удара губ.

Но мать приедет лишь теперь, когда я поистине смиренна. Думаю, это хорошая закалка для духа, хоть и не могу заставить себя простить ее даже по прошествии стольких лет…

От матери ждешь тепла и поддержки, а она ничего не дала мне, кроме горя…

Она считалась красавицей и вышла замуж за ирландского офицера. Когда он умер, она снова вышла замуж за военного, но званием повыше. К тому моменту я уже родилась, единственная дочь мистера Гилберта. На момент его смерти мы жили в Англии, а затем перебрались на Восток.

Как мало ребенок может узнать об Индии и как я любила эту страну! В Индии я начала учиться тому, что потом стало моим легендарным талантом – иностранные языки и верховая езда. Лошади общались со мной без слов, и я уже в юном возрасте убегала покататься на них, чувствуя себя на их широких трясущихся спинах с капельками пота куда безопаснее, чем на матушке-земле.

Мать дважды отсылала меня в Англию, оба раза против моей воли. Первый раз мне было семь, я осталась без отца и не могла взять в толк, почему нужно отрывать меня от всего, что я так люблю, и отправлять к незнакомым мне людям в холодную, промозглую страну, которую я даже не помнила.

Мой отчим, полковник Крейги, по-своему любил меня и заботился обо мне больше, чем мать. Я даже тогда это чувствовала.

Когда я вернулась в Индию, мне дали прекрасное образование, недоступное большинству моих ровесниц в те дни, но мать была мне не рада. Она считалась тогда первой красавицей в Дели, а я почти уже созрела и начинала превращаться в женщину. Окружающие хвалили мою белоснежную кожу, темно-синие глаза и черные кудри, но еще более осанку и ум.

В два счета я вместе с умом и осанкой была снова отправлена в Англию.

____

Я призналась отцу Хоксу среди прочих куда более страшных грехов в том, что не чувствую любви к матери и объяснила почему.

Она желала избавиться от меня, еще когда мне было семь, и я была бессильна помешать ей оторвать меня от всего, что я любила. Наверное, это закалило мою волю.

Мать привезла меня в Англию во второй раз, все еще желая избавиться от меня, но уже по-другому. Я стала пешкой в амбициозных планах ее нового супруга, а значит, и в ее планах тоже. Как и все женщины ее эпохи, мать жила за счет того, что правила чужими руками.

Она хотела выдать меня замуж по расчету за командира отчима, которому перевалило за шестьдесят, тогда как мне еще не исполнилось и пятнадцати. Я лежала в постели и считала десятилетия, которые разделяли меня и этого старика: двадцать пять лет – один десяток, тридцать пять – второй, сорок пять – третий, пятьдесят пять – четвертый, шестьдесят с чем-то – без малого пятый. Почти пятьдесят лет. С таким же успехом можно было выдать меня замуж за мумию египетского фараона!

Может ли кто-то представить, как энергичный ребенок, воспитанный среди экзотических свобод Индии, отнесся к такой расчетливой брачной сделке? Моя плоть и воображение трепетали при одной только мысли о супружестве.

Когда лейтенант Джеймс рассказал мне об этом коварном плане, единственным выходом стал побег с красивым тридцатиоднолетним лейтенантом. Как говорится, известный дьявол лучше неизвестного.

А что я знала в четырнадцать, кроме того, что меня продаст любой, включая собственную матушку?

Позднее, когда я поняла всю силу женственности, то осознала, зачем потребовалось прятать меня в спальне старика. Матери не нужна была цветущая роза в собственном саду.

Теперь, когда я уже отцвела и поникла, словно влажные листья табака, она может без опаски снова приблизиться ко мне, чувствуя свое превосходство.

Я растратила впустую все, что мне дала природа, включая тело, а может, и разум…

Глава двадцать седьмая

Нерассказанные истории

[Миссис Элиза Крейги], холодная и бесстрастная женщина, пришла к своей дочери и ушла, как если бы совершала светский визит. Она была крайне разочарована, не обнаружив у дочери богатого состояния, и навестила ее лишь дважды, если я не ошибаюсь, за две или три недели, проведенные здесь.

Очевидец

У себя в номере мы накрыли столик к вечернему чаепитию и стали совещаться, разглядывая заплесневелую, помятую и потрепанную пачку писчей бумаги.

Я рассматривала выцветшие чернила при свете лампы, хотя часы показывали всего четыре и дневной свет все еще лился в окна. В Нью-Йорке каждый день вырастают все новые, до смешного высокие дома, и вскоре улицы будут окутаны полумраком в любое время суток. Так я предсказывала Ирен.

– Не забывай, Нелл, что Нью-Йорк построен на острове Манхэттен, так что остается расти только вверх, поскольку вширь особо расти некуда.

– Но Лондону и Парижу удалось удержаться в рамках приличных четырех-пяти этажей, – заметила я.

– Возможно, Эйфелева башня изменит ситуацию, – предположила подруга, зная, что этот памятник архитектуры нравится мне меньше всего в мире.

– Новый храм нашей эры, – проворчала я. – Вавилонская башня, воздвигнутая как гимн промышленности.

– Лично мне нравится вид с высоты птичьего полета, но пока что мы заперты в номере и можем взирать лишь с уровня роста блохи. Ты что-нибудь можешь разобрать из написанного? – спросила Ирен, решив не обсуждать дальше современное послабление в стандартах.

– Почерк твердый, но написано слабой рукой, чего и стоит ожидать от инвалида. Да и время не пощадило чернила. Почерк совершенно не напоминает твой.

– С чего бы ему напоминать? Мы с ней ходили в разные школы.

– Ты вообще не ходила в школу. По крайней мере, Элиза Гилберт получила достойное по тем временам образование, правда, это не возымело никакого эффекта.

– Зато я окончила университет варьете! – заявила примадонна с притворным возмущением. – Чтоб ты знала, письму меня учила Потрясающая Аннабель, леди, умевшая писать одновременно обеими руками, ногами и ртом, к удивлению публики по всей Европе и восточной части Американских Штатов. Она была довольно суровым учителем и требовала, чтобы все буквы имели идеальную форму, и всегда говорила, мне должно быть стыдно писать руками хуже, чем она это делает ногами.

– У тебя четкий почерк, – признала я, – но экстравагантный. Боюсь, эти записи расшифровать окажется почти так же сложно, как журнал мадам Рестелл, но я вижу некоторые отсылки к Священному Писанию и к другим вещам. Можно постараться разобрать и остальное.

– Ты только представь. – Ирен поднялась взять чашку чая, который наверняка уже совсем остыл без нашего внимания. Мы убрали все чайные принадлежности со стола, на котором разложили документы, с таким трудом нам доставшиеся. – Эти бумаги и зашифрованные записи мадам Рестелл могут содержать нерассказанные истории множества несчастливых женских судеб тридцатилетней давности. Если только ты сможешь прочитать их.

– Вряд ли это Священное Писание, Ирен. Я ожидаю найти изрядную толику греха на этих страницах.

– Так про грех и в Священном Писании много говорится, как мне рассказывали. Но надеюсь, ты найдешь и что-то хорошее, Нелл. Никто не безнадежен.

– Да, – признала я.

Даже Пинк.

– Но как и зачем, – спросила я, – Элиза Мария Лола, она же миссис Джеймс, она же миссис Хилд, она же миссис Гилберт, спрятала последние свои дневники в камине?

– Хороший вопрос. Она понимала, что умирает. Встретилась с матерью и отвергла ее. Подписала документ, по которому все, что может достаться ей из Баварии, отходило миссис Бьюкенен, тем самым лишив мать надежд на любое случайное наследство в будущем.

– Как же она, должно быть, ненавидела свою мать!

– Почему бы и нет? Лола винила ее за то, что та бросила дочь, подтолкнула к глупому побегу, а потом и к работе на сцене, чтобы прокормить себя. Я не слишком верю в принцип «забыть и простить», но ведь Лола пришла в лоно Церкви и даже сделала внушительное пожертвование организации, которая поддерживает падших женщин. На остаток средств она выплатила долги. Судя по всему, она и дом свой содержала в порядке, вернее, то, что от него осталось. Так зачем прятать дневник?

– Да, ведь он мог наставить ей подобных на путь истинный.

Ирен прошлась по комнате, запивая американское печенье холодным чаем. Хорошо, хоть она пока еще не закурила.

Примадонна замерла у окна, глядя на улицу, а потом резко повернулась ко мне:

– А что если бумаги спрятала вовсе не Лола Монтес?

Я подняла голову, оторвавшись от записей:

– А кто еще это мог быть?

– Отец Хокс. Он приходил туда последним. Во время поспешных приготовлений к похоронам он вполне мог вытащить пару кирпичей и спрятать бумаги. А в промасленную ткань обернул, чтобы сохранить их, поскольку предчувствовал, что лежать им еще ох как долго.

– А если бы записи уничтожил огонь?

– Тайник довольно далеко от очага, кроме того, бумаги защищали кирпичи. Вот чего он точно не ожидал, так это того, что камин окажется не нужен.

– Хокс мог приберечь их до подходящего момента.

– Возможно.

– Он хотел сохранить доказательство обращения Лолы к Богу, чтобы канонизировать ее.

– Вероятно. Поскольку он умер, Нелл, то мы уже этого не узнаем. Но мы должны задуматься, не выдал ли он перед смертью место, где сокрыты эти самые бумаги.

– О нет! – Я подняла руки над потрепанными страницами. – Что в этих бумагах такого, чтобы принять мученическую смерть, защищая их?

– Мы не узнаем, пока не изучим их или не выясним, кто же так страстно хотел заполучить дневник Лолы Монтес.

– Или этот человек сам найдет нас. – Я содрогнулась при мысли, что придется столкнуться лицом к лицу с извергами, которые так жестоко обошлись со святым отцом. Затем я нахмурилась. – А кто, интересно, тот фальшивый отец Хокс, который обыскивал комнату до нас?

– Фальшивый отец. Интересное сочетание, Нелл. Мне тут подумалось, что, взявшись за поиски давно потерянной матери, стоило бы поискать заодно и неведомого отца.

А я даже не подумала об этом и не предвидела, что поиски матери Ирен приведут в итоге к ее отцу… Если Лола стала таким неприятным сюрпризом для нас обеих, то чего ждать от потенциального папаши?

Я взглянула на журнал мадам Рестелл: он мог содержать кучу сведений о неизвестных родителях. А что если отец Ирен, хоть это и невероятно, был фигурой куда более известной, чем ее печально знаменитая мать? Например, королем Баварии, что сделало бы мою подругу принцессой, пусть и незаконнорожденной. Боже мой, надеюсь, у нее нет никаких претензий на королевскую власть – она уже заигрывала с этой самой властью в прошлом.

– Сколько времени тебе понадобится, чтобы раскрыть тайны двух этих таких разных, но одинаково интересных документов, Нелл? – спросила Ирен, стоя у окна.

Она закурила-таки маленькую сигару. Дым поднимался над ее плечами в проеме окна, как пар над булочками, которые только что вытащили из печи.

– Понятия не имею, Ирен. Журнал требует размышлений над интерпретацией записей, а дневник находится в таком прискорбном состоянии, что текст почти нечитаем.

– Хорошо, тогда я предлагаю поискать источник в более сохранном состоянии и легко читаемый. Возможно, тогда необходимость дешифровки отпадет.

– Источник?

– Кого-то, кто знал Лолу.

– Миссис Бьюкенен, но ее, наверное, будет трудно найти, а может, ее уже и в живых-то нет.

– Предлагаю пока что обратиться к другому источнику, который очень даже жив…

– Ради всего святого, кто…

Примадонна ринулась к дивану и схватила сегодняшнюю газету «Таймс», сложенную так, чтобы продемонстрировать определенную часть страницы.

– Ирен, это же раздел театральных афиш.

– Да, и в одной из пьес в главной роли значится Лотта Крабтри[65].

– Лотта Крабтри? Почему это имя мне знакомо?

– Помнишь, в пятидесятых Лола жила близ калифорнийских золотых приисков в Грасс-Валли?

– Да, как ни странно, ничего особенного там не случилось, разве что свадьба с человеком, за которого она не имела права выходить замуж. Грасс-Валли стал для Монтес тихой гаванью. Она устроила салон, насколько это было возможно на неспокойном Западе, держала ручного медведя… ох, и еще обучала девочку, которая уже выступала на сцене.

– Именно. Лотту Крабтри, которая теперь сияет на американской сцене. Ей сорок два, по моим подсчетам.

– Но что ребенок мог знать о Лоле Монтес?

– Интересно послушать, что она думала о Лоле времен очень странного и спокойного периода ее жизни.

– Да уж, сверкнув на трех континентах, Лола предпочла похоронить себя на несколько лет в этом городишке.

– Она делала много нетипичных для нее вещей в Грасс-Валли, например играла с детьми и медвежатами, и взяла малышку Лотту Крабтри под свое довольно запятнанное крыло.

– Ха! Ты наконец признала, что она изрядно запятнала свою честь.

– Какая женщина, добившись чего-то в те мрачные времена, могла не запятнать себя, Нелл?

– Скажи мне лучше, в какие времена женщина, не запятнавшая себя, могла добиться чего-то? – попыталась парировать я, но осеклась.

– Именно, дорогая Нелл, – засмеялась подруга. – Ты у нас еще станешь суфражисткой!

– Только через… труп мангуста. Да ты и сама вряд ли сойдешь за суфражистку.

– Да уж. Возможно, меня отвращает от этой роли необходимость страдать. Не думаю, что Лола сама верила в страдания, по крайней мере, почти до конца жизни, но к тому моменту она, наверное, очень устала, бедняжка.

– Ты сомневаешься в искренности ее преображения?

– Вовсе нет. Я сомневаюсь в его необходимости. – Затем примадонна прибавила к своему поразительному утверждению: – Итак, как же нам подобраться к самой высокооплачиваемой звезде бродвейской сцены?

Я пожала плечами.

Ирен принялась ходить по комнате, выдыхая дым и стряхивая пепел в хрустальные пепельницы, расставленные в нескольких местах, и продолжала при этом рассказывать:

– Найти ее резиденцию будет сложно, поскольку ее воздыхатели так ретивы, что сами готовы впрячься в экипаж и везти ее в театр. Определенно место ее жительства держится в строгом секрете. – Она вздохнула. – Если бы я задержалась на сцене подольше, то и у меня был бы табун поклонников.

– И тебе бы это нравилось, я полагаю.

– Нет. Это довольно глупо, хотя и здорово помогает поднять самооценку артиста, и Сара Бернар обожает своих почитателей. Однако я не думаю, что Годфри одобрил бы такое.

– С каких пор тебе нужно одобрение Годфри?

– С тех пор как я замужем, дорогая Нелл. К счастью, – она улыбнулась и вставила еще одну тонкую папиросу в мундштук, – мой дорогой супруг позволяет мне куда больше, чем ты можешь вообразить. – Она выдула тонкую струйку голубого дома. – Боюсь, ради такого случая придется воскресить примадонну Ирен Адлер. Даже популярные американские комедиантки относятся с уважением к оперным певицам. Так что мне потребуется очень элегантный наряд, как и тебе.

– Зачем? – спросила я.

– А еще, разумеется, мы возьмем с собой Квентина

– Квентина?

– Ничто не открывает американские двери лучше, чем презентабельный англичанин, а Стенхоуп очень даже презентабелен, разве нет?

Невероятная дерзость! Я лишь пролепетала что-то невнятное.

– Хорошо, – хлопнула в ладоши подруга. – Рада, что ты согласна. Тогда прямо завтра вечером и займемся этим. Я напишу мисс Крабтри в ее театр, а Квентину – в отель. Надеюсь, наш дорогой друг прихватил с собой в поездку фрак. Это сэкономит нам время. Как ты думаешь, Нелл?

– Мне ничего не известно о состоянии гардероба Квентина, – буркнула я.

– Ах, но ты все узнаешь. И очень скоро. Разве это не здорово?

Глава двадцать восьмая

Выросшая без гувернантки

Я нашел милую Лолу в садике на заднем дворе, где она играла с парой ручных медвежат, с которыми вела себя по-свойски, весело и шаловливо. Она была без головного убора, кожа загорела почти как у мексиканки, а густые волосы струились по изящным плечам. Ее платье было самым простым по крою и из самого простого материала, совершенно непритязательное…

Чарльз Уорик, актер, посетивший Грасс-Валли

Лола, Лотта. Я начала даже искренне сожалеть, что раньше не слышала ни об одной из них.

Ирен написала записки и отправила их с посыльным из отеля, дав ему на чай столько денег, что хватило бы на покупку императорского паланкина, и мы снова отправились в книжный Дом Брентано, источник всевозможных изданий о театре.

Биографии Лотты Крабтри продавались по десять центов за дюжину и, похоже, были популярны, как бульварные романы. И снова мы ушли, нагруженные стопками книг, включая сценарий последней пьесы, в которой играла Ля Лотта.

Молодой клерк, которому придал храбрости наш второй визит, теперь абсурдным образом проявлял интерес ко мне.

– Увы, – притворно недовольным тоном сказала Ирен, когда мы вышли из магазина, – я теперь настоящая матрона, замужняя дама, которая должна прилично вести себя на публике, так что все юные поклонники достаются тебе. Так и проходит век примадонны.

– Чушь! – отрезала я, хотя не могла отрицать, что клерк уделял мне чрезвычайно много внимания.

Мы вернулись в отель, чтобы подготовиться. Я притворялась, что мне уже претит все это безнравственное чтиво, но в душе тайно ликовала. Мы с подругой снова, как школьницы, устроились рядышком, чтобы читать до потери пульса и грызть при этом конфеты, пока у нас не заболели зубы и головы.

Головы заболели особенно после того, как Ирен выставила графин шерри на наш столик для пикника и настояла, чтобы я выпила чуть-чуть «для желудка».

Сцена напомнила мне о самом первом подобном «пикнике», в котором приняли участие Ирен, Годфри, Квентин и я. Мы собрались в Лондоне вскоре после нашей с Квентином неожиданной встречи перед собором Парижской Богоматери. В итоге я не смогла противиться Ирен. Не смогла и не стала.

Мы одновременно листали целую кучу книг в обложках из тонкого картона, пока я не узнала о детстве не по годам развитой малышки по имени Лотта Крабтри, жившей сорок лет назад в Сан-Франциско, столько же причудливой информации, сколько знаю о странном детстве Ирен в Нью-Йорке четверть века назад.

Имя Лотта было сокращением от более общепринятого Шарлотта. А ее второе имя, как выяснилось, Миньон.

– Боже, – простонала я, читая, – ее мать была англичанкой, как и мадам Рестелл, и даже Лола практически англичанка, хотя она и считала своей родиной Ирландию, мрачную страну, принадлежащую Англии, о чем мы все теперь жалеем. Неужели все американцы британского происхождения?

– Так вы и тут когда-то господствовали, ты же знаешь.

– Американцы – это бунтующие англичане и англичанки, но ведь и у вас разразилась кровавая гражданская война. Я бы сказала, что Америка доросла до собственных главных ролей.

– Ах, Нелл, мы можем отдаляться друг от друга, но никогда не потеряем английские корни.

Я удержалась от комментариев. Признаюсь, что начинала завидовать истинно американской энергии и отваге, с которыми ныне слишком часто сталкиваюсь. Как ни странно, я задумалась: а как Шерлок Холмс переживает подобные встречи?

Лотта Крабтри начала выступать в возрасте шести лет, и на золотых приисках ее окрестили Маленькая Лотта. Девочки-актрисы были в моде в городах золотоискателей, где почти не наблюдалось женщин. Так что обе, Лотта и Лола, по-разному, но с равным успехом завоевывали публику. Лотта была примерно на двадцать шесть лет моложе Лолы, то есть годилась ей в дочери. Хм.

Я прочла пассажи об уроках, которые давала Монтес Лотте с интересом и знанием дела, как подобает бывшей гувернантке. Хоть я и не хотела считать Лолу Монтес возможной матерью Ирен, но, признаюсь, глаза у меня увлажнились, когда я читала об этом.

Нигде и никогда женщина, которая вылепила из себя Лолу Монтес, не чувствовала себя такой счастливой и полезной людям, как в калифорнийском городке Грасс-Валли в 1853–1856 годах.

Это безыскусное поселение, вдали от грубой вседозволенности золотой лихорадки в Сан-Франциско, было девственным уголком природы, где мирно сосуществовали цветы, собаки и медведи, авантюристки, слуги и дети.

Свобода, равенство, братство?

Маленькая Лотта, дитя отважной англичанки и своекорыстного американца, с которым ее мать встретилась в Нью-Йорке (где же еще?), начала танцевать на сцене в столь же юном возрасте, как и сама Ирен.

Девочка в прямом смысле слов пошла по следам крошечных ножек Лолы Монтес.

Теперь она считалась ведущей комедианткой Нью-Йорка: кокетливая инженю с шапкой рыжих кудрей, которая, как выразилась Ирен, выработала «стратегически возбуждающую походку».

– Эта игра, – подытожила примадонна, – продлилась недолго, поскольку, перешагнув сорокалетний рубеж, Лотта выросла из этого образа, как и из коротких мальчишеских брючек, которые позволяли заработать на хлеб с маслом и… икрой.

(Последнее замечание оказалось пророческим, добавлю я как цензор… вернее, редактор этих дневников. Через три года после нашей последней встречи с Лоттой Крабтри она ушла на покой и стала вести тихую жизнь во спасение артистической души: занималась благотворительностью и защитой животных в Нью-Джерси. Такова расплата за толпы поклонников, готовых впрячься в экипаж. Интересно, была бы она к ним так же добра, как к рабочим лошадкам, которых навещала и наряжала в шляпы? Лично мне шляпы кажутся достаточным унижением для людей, чтобы водружать их еще и на лошадей.)

Рано утром следующего дня вылазка в универмаг Олтмана принесла нам готовые вечерние туалеты пастельных тонов, отделанные шнуровкой, оборками и искусственными бриллиантами. Этого Ирен показалось недостаточно, и она отправилась на блошиный рынок на 26-й улице, где скупила огромное количество перьев и бусин из гагата.

– Этому трюку меня научил месье Ворт[66], – объяснила Ирен. – Темные вкрапления в вечернем туалете придают богатство и утонченность.

Мы уселись пришивать украшения к платьям. К тому моменту, как Квентин зайдет за нами, в черном смокинге, как надеялась Ирен, мы будем готовы отправиться на спектакль «Бриллиантовая подкова».

Мы сидели на лучших местах с видом на сцену – очередная любезность мистера Бельмонта, которому Ирен пела беспрерывные дифирамбы.

Квентин выглядел потрясающе в официальном наряде. Накрахмаленный белый воротник и белоснежная манишка создавали удивительный контраст с его загорелым лицом. Дамы в соседних ложах тянули шеи, чтобы рассмотреть нашего спутника получше.

Ирен провозгласила, что мы с Квентином должны изображать пару, а ведущую роль оставила за собой. Мне же было позволено сохранять, по выражению подруги, «скромный английский шарм». Однако щеки мне все же нарумянили, волосы завили горячими щипцами, прическу взбили и положили валик для придания объема, ресницы накрасили различными средствами из походного чемоданчика примадонны, в котором хранились секреты очарования актрис, включая даже сажу.

Кроме того, я настояла, чтобы Ирен утянула мою талию четко до восемнадцати дюймов[67], как у Нелли Блай.

Квентин охотно исполнил роль поклонника для нас обеих, что навело меня на размышления, как часто он играл ее в реальной жизни.

Пьеса была громкой, забавной и временами смешной. Лотта Крабтри, кудрявый чертенок, прыгала то в мальчишеских панталончиках, то в коротеньких девичьих платьицах. Теперь стало понятно, почему критики называли ее «вечным ребенком» и «нашей общей малышкой».

Если бы такая маленькая чаровница попала ко мне на воспитание, то я быстро приструнила бы ее, поскольку такое понятие, как дисциплина, очевидно, не было знакомо девочке, к ногам которой золотые самородки бросали еще в раннем возрасте.

Папаша сбежал в Англию, прихватив все, что с таким трудом заработала Лотта, когда ей было всего шесть. Может быть, именно поэтому она никак не могла вырасти из детских ролей. Кто вообще захочет взрослеть в таком мире?

В конце пьесы мы вместе с остальной публикой поднялись и аплодировали до тех пор, пока не начали гореть ладони. Ирен подгоняла нас, чтобы мы покинули ложу быстрее, чем вся толпа. Примадонна проворно затащила нас за кулисы, а потом и дальше, в самое чрево театра, куда вела узкая темная лестница.

Квентин взял меня под локоть. Я к тому моменту уже надела перчатки, но даже через два слоя первоклассного хлопка ощущала жар его рук.

– Аккуратнее, – прошептал он. – Ирен знает закулисные лабиринты, как змея свою нору, а мы, бедные мангусты, можем споткнуться и что-нибудь себе сломать.

– Мессалина отлично справляется, – ответила я довольно резко, думая лишь о том, что мы одни в темноте, а он крепко держит меня под руку.

– Рад слышать. Ты сегодня особенно обворожительна.

– Как ты это видишь в темноте?

– Я давно уже заметил.

– Ты представляешь, почему мы здесь сегодня?

– Думаю, причина банальна: чтобы сыграть второстепенных героев, пока Ирен исполняет главную роль. Ты знаешь, что ей нужно от Лотты Крабтри?

– Возможно, она знала мать Ирен.

Квентин остановил меня прямо на лестнице. В темноте.

– Бедняжка Ирен.

– Мало кто считает ее бедняжкой.

– Мы знаем наших матерей, а она нет.

– Наши матери… из совершенно разных классов.

– Теперь мы оба в Америке, где классы не имеют значения.

– Очень даже имеют. Всегда имеют, просто в Америке это называется другим именем.

– А каким именем ты называешься в Америке, Нелл?

Я ощутила на обнаженной шее его дыхание, которое слегка шевелило концы тонкой атласной ленты, на которой висела камея из шкатулки Ирен. Кроме того, даже через китовый ус и плотный атлас корсета я почувствовала, как руки Квентина обвились вокруг моей победоносно тонкой талии.

Боже. Я даже не представляла себе последствий. А Квентин очень даже представлял, а потому сам их спровоцировал. Обдуманно. Я ощущала себя победительницей в бою с Пинк, также известной как Нелли Блай.

Театральный шепот снизу прервал спектакль, который разыгрывался наверху.

– Нелл? Квентин! Что вы там застряли?

Стенхоуп оторвался от меня. С неохотой, подумалось мне. Ну или я так надеялась.

Мы не ответили, но продолжили спускаться рука об руку.

Потребности скрывать в темноте то, что не предназначено для посторонних глаз, больше не было. Электрические лампочки ярко освещали широкий длинный коридор, по обе стороны которого громоздились вешалки с костюмами. В коридоре было полно дверей, и наконец мы добрались до той, где красовалась звезда с золотистым контуром, на которой значилось имя Лотты Крабтри.

Ирен поклонился франтоватый мужчина среднего роста в необычайно изысканном вечернем наряде из черной ткани в рубчик, блестящей, как мокрый мех выдры. Темные глаза и классический профиль придавали его облику элегантность, какую я редко видела в Америке, хотя на вид незнакомцу было около шестидесяти.

– Огюст Бельмонт к вашим услугам, мадам. Надеюсь, места вам понравились.

– Они были просто превосходны, мистер Бельмонт. Барон Альфонс мне всячески вас рекомендовал, – добавила Ирен. – Это мои друзья, мисс Хаксли и мистер Стенхоуп.

– Мистер Стенхоуп, наконец-то мы встретились. – Он пожал руку Квентину со странным облегчением. – Надеюсь, ваша американская миссия протекает успешно. Мисс Хаксли, очень рад. – Он приветствовал меня изящным поклоном. – Мисс Крабтри ждет вас. – Мистер Бельмонт открыл дверь и с поклоном, как дворецкий, пригласил нас войти.

Только тут я поняла, кто передо мной: один из знаменитых банкиров Нью-Йорка! Барон Альфонс сотрудничает только с себе подобными.

Гримерная ничем не отличалась от тех, в которых я навещала Ирен: удивительно маленькая, с трюмо в окружении газовых фонарей. Сама артистка сидела перед зеркалом на невзрачном стуле. Соблазнительное личико выглядывало из-под шапки рыжевато-золотистых кудрей. Она взглянула на мое отражение в зеркале. Вылитая Сара Бернар в возрасте двенадцати лет, молодая и неиспорченная. Прекрасное поле деятельности для английской гувернантки.

Я улыбнулась отражению Лотты Крабтри так, словно она и правда была моей воспитанницей. В ответ актриса тоже расплылась в улыбке – веселой, а не отчужденной, как раньше.

Неплохое начало.

Глава двадцать девятая

Лотта и Лолита

Личико прекрасной куклы и ужимки игривого котенка.

«Нью-Йорк таймс» (1883)

– Моя дорогая мадам Ирен Адлер Нортон! – Лотта Крабтри приветствовала мою подругу так, как это делают французы (переходя границы разумного), поцеловав в обе щеки, едва коснувшись их.

Рада сообщить, что Квентин, похоже, подобными жеманными приемами не овладел.

– Я слышала о ваших европейских триумфах, – добавила Лотта, демонстрируя премилые ямочки. Роста в ней оказалось чуть более пяти футов, а шапка кудрявых волос была ярко-рыжей, почти красной, хотя даже в тусклом свете гримерной в ней плясали темные малиновые отблески.

– Бесспорно, преувеличения, – отмахнулась Ирен. – А я слышала о ваших американских триумфах. – Подруга деликатно умолчала, когда именно о них услышала. – Как вы прекрасно сохранились! Вы все тот же маленький чертенок, каким были в Грасс-Валли.

Лотта резко села, ее длинные локоны и оборки коротких юбок подпрыгнули.

– О, я давно уже не та, что в Грасс-Валли. А как вы узнали о нем?

– Во-первых, – сказала Ирен, – я с восхищением следила за вашей карьерой. Увы, я покинула Нью-Йорк, когда вы только появились здесь.

– Да, вы уехали в Европу. Разумеется, вы же примадонна, а я просто кокетка и певичка.

– Слово «просто» не подходит для описания ваших талантов, – снова принялась за свое Ирен.

Лотта посмотрела в зеркало на Квентина:

– А это ваш супруг? Я слышала, что вы вышли замуж за принца.

– Мистер Стенхоуп, безусловно, принц по своим манерам, но он мне не муж, а друг. Мой супруг сейчас в Баварии.

– Как?! Я слышала, что вы вышли за будущего короля Богемии, но теперь вы говорите про короля Баварии… Ходили слухи… как бы это сказать… что он просто обезумел от того, что женился на вас.

– Нет, не из-за этого, я тут ни при чем. Король Людвиг Второй Баварский умер три года назад, а его брат Отто занял трон. Да, Людвиг безумец, это точно. Но, увы, я не была замужем ни за прежним королем Баварии, ни за нынешним. Мой супруг англичанин.

– Но не этот, – сказала Лотта, разглядывая Квентина.

Тот поклонился:

– Увы, нет. Я не женат. Пока что.

Он так и не выпустил моей левой руки, которая слегка трепетала под его пальцами.

Лотта покачала головой, выслушав все эти запутанные объяснения, кто на ком женат и не женат, а потом веселым писклявым голоском заявила:

– А я не была в браке и не собираюсь, так же как никогда не буду петь в большой опере. – Она снова перевела зачарованный взгляд на Ирен. – А вы пели в Милане и… еще где-то в Германии.

– Это была Прага, в Богемии. Впрочем, правитель там немец.

– Ах, тот самый король, за которого вы не вышли. На вас были потрясающие драгоценности, я видела в местных газетах.

– Верно, бриллиантовая перевязь от Тиффани, – призналась Ирен. – Я надела ее на свой дебют в роли Золушки в миланском «Ла Скала».

– Да, я рассматривала фотографию несколько дней. Даже хотела приобрести что-то наподобие, но мне сказали, что Ротшильды все скупили.

Ирен лишь кивнула, решив не говорить, что бесценное ожерелье лежит сейчас у нее в сейфе во Франции – подарок от Альфонса де Ротшильда за услуги прошлые и будущие. Годфри ведь и сейчас трудится в интересах барона в Баварии.

– Разумеется, – продолжила Лотта, наклоняясь к зеркалу, чтобы припудрить волосы каким-то красным порошком, – я сколотила состояние, играя маленьких веселых мальчиков, а потому мне не нужны столь потрясающие украшения на сцене, да и хорошей фигурой, чтобы их достойно носить, я похвастаться не могу.

– Драгоценности всем к лицу.

– Я бы не хотела конкурировать с ними за внимание окружающих. – Актриса заметила, что я смотрю на то, как она пудрит волосы, и объяснила: – Паприка.

– Разве это не перец?

– Да, это специя из довольно жгучего перца, но я же ее не ем. Она добавляет сияния волосам. Мадам Нортон, дамы и господа, могу ли я чем-то помочь вам?

– О да, – поспешно сказала Ирен, – но, может быть, мы сначала поужинаем в «Дельмонико» все вместе?

– Нет, я предпочитаю сразу после представления ехать домой. Располагайтесь, мы поговорим здесь.

Квентин быстро нашел стулья, чтобы мы с подругой могли присесть.

– Я не знаю, как перейти к делу, – промолвила Ирен, которой раньше вполне хватало мужества в лоб говорить принцу Уэльскому о его распутстве. – Дело в том, что я ищу мать, понимаете ли.

– Она пропала? Моя дома, ждет меня. Матушка поддерживала меня на протяжении всей карьеры.

– Нас разлучили при рождении, моем рождении, – объяснила Ирен.

– Как трагично! Не знаю, что делала бы без мамы. Она шила мне костюмы, когда я была совсем крошкой, и вскоре золотоискатели уже швыряли самородки к моим крошечным танцующим ножкам. А ваш отец не может помочь вам найти ее?

– Его я тоже не знаю.

– Очень вам сочувствую, – сказала Лотта. – Но если бы я не знала своего отца, то мы с матушкой были бы богаче на сундук золота, с которым он сбежал, когда мне было шесть. Он забрал столько моих сбережений, сколько смог унести. Я слышала, что он отправился в Англию и живет там припеваючи, как джентльмен.

– Поверить не могу, что вас ограбил собственный отец! – выразила я свой праведный гнев.

– Именно так, мисс… Хаксли, не так ли? Да, моя мать приехала сюда из Индии и в Нью-Йорке познакомилась с Джоном Крабтри. Он собирался отправиться на запад и добывать золото, но мы с матушкой лучше всего добывали золото с помощью моих ножек. Он оставил мне на память лишь свою фамилию, которая эффектно смотрится на афишах, и убежденность, что надо с умом вкладывать деньги. Но… – она снова обратилась к Ирен, – я сочувствую вашей потере. Моя матушка была опорой для меня всю мою жизнь.

– Вот почему я и нашла вас. Мне сказали, что вы, возможно, общались с моей матерью много лет назад, еще ребенком, когда я была лишь былинкой в глазах грядущего.

Ирен как можно деликатнее сгладила разницу в их возрасте, поскольку была на одиннадцать лет младше, хотя Лотта Крабтри одевалась и причесывалась как девочка.

– Общалась с вашей матерью? Неужели?

– Я говорю о… Лоле Монтес.

Это был второй человек из ныне живущих, кто встречался с Лолой, и первая женщина, пускай она и была тогда совсем крошкой. Лотта подняла свои живые бровки и по-мальчишески присвистнула сквозь маленькие зубки, что, должно быть, использовала в своих ролях.

– Графиня Ландсфельд! Господи, я не вспоминала о ней много лет, как и обо всех остальных жителях Грасс-Валли. Она была ураганом в человеческом обличье. Присутствие Лолы Монтес нельзя было игнорировать, но о стихийных бедствиях забывают, как только они прекращают бушевать.

– Довольно трагическая эпитафия, – подметила Ирен.

– Но она весело проводила там время! – Лотта звонко рассмеялась. – Дымила, как труба на золотом прииске. Всегда носила при себе порцию табака, как другие леди носят вышивание. Она скручивала самокрутку, вдыхала, как огнеглотатель, а после четырех-пяти затяжек гасила и скручивала новую. – Детская ручка Лотты потянулась к портсигару на туалетном столике, который она открыла со словами: – Думаю, это наследие Лолы. Не хотите, мадам Нортон?

– Не возражаю. – Ирен взяла тонкую темную сигару, Стенхоуп тоже.

Я покачала головой в знак отказа. Квентин взял у Лотты спички и поднес зажженную спичку сначала ей, потом Ирен, после чего закурил и сам.

Я в ужасе наблюдала, как дым и воспоминания медленно заполняют маленькую гримерную. Похоже, я курила, не держа в руках сигару и не затягиваясь, а просто продолжая дышать. И кашляла. Почему курильщики считают, что окружающим нравится вдыхать эти отравленные испарения?

Словно бы прочитав мои мысли, Ирен отложила сигару после двух или трех затяжек, а Квентин извинился и вышел в коридор. Однако Лотта Крабтри продолжала курить, будто каждая затяжка пробуждала какое-то воспоминание.

– Все джентльмены были без ума от нее. Боже, да она даже умудрилась выйти замуж за дельца из Сан-Франциско по имени Патрик Халл и развестись с ним, а тот и опомниться не успел. Огрела хлыстом редактора одной газеты, а другого вызвала на дуэль за критический отзыв о ее танцах. Но бо́льшую часть времени она уединялась в Грасс-Валли, где держала салон, который посещали все известные жители и артисты.

Ирен жадно кивала, отмечая каждый из этих скандальных фактов, словно бы просила еще. Просила и получала.

– А какой чудесной наездницей она была! Она учила меня кататься верхом. И настояла на том, чтобы я научилась испанскому фанданго и удалым шотландским пляскам. Честно скажу, танцовщица она была так себе. Я даже в шесть лет куда лучше слышала ритмы и грациознее двигалась, чем Лола в… сколько ей тогда было?

– Тридцать шесть, – быстро сказала Ирен. Без дополнительных подсчетов. Она уже многое прочла и часто размышляла о Лоле Монтес.

Лотта тряхнула густыми кудрями:

– А потом она уехала в Австралию, после чего вернулась в Нью-Йорк, где и умерла, да?

– Да, здесь она и умерла, – сказала Ирен.

– Но готова поклясться, ее сердце осталось в Грасс-Валли.

– Из-за того мужчины, за которого она вышла замуж?

– Что? Нет. Мужчины были для нее лишь прихотью. Она любила сильный пол и всегда верила, что вот-вот встретит свою большую любовь. Даже когда она вышла за Халла, то крутила роман с обаятельным немецким бароном. Он называл себя доктором Адлером, обходясь на Западе без титула, и получал удовольствие от таких простых занятий, как построить Лоле винный погреб и обнести забором ее дом. Они вместе охотились в горах, хотя она никогда не отстреливала дичь. Это скорее напоминало экспедиции натуралистов. Доктор знал название каждого цветка. Думаю, в Германии тоже есть горы. Как бы то ни было, я отлично помню тот день, когда Лола сочла, что за окном слишком холодно, и не пошла с ним, а доктор так и не вернулся. Говорят, произошел несчастный случай, но толком никто ничего так и не узнал. Я была маленькой, мне особо не рассказывали.

Адлер. Мы с Ирен переглянулись. Возможно ли это?

– Как Лола восприняла его смерть?

– Теперь, когда я об этом думаю, то мне кажется, что после его гибели Лола перестала появляться в свете. В конце концов она наняла французского шеф-повара и стала устраивать званые приемы у себя в доме, наполненном ее европейскими сокровищами. Винный погреб доктора Адлера, в котором бутылки остужались подземными потоками, использовался постоянно. Должно быть, он был умный человек.

Лотта нахмурилась, медленно затягиваясь. Как дико было видеть темную сигару на фоне ангельского личика. Она покачала головой.

– Лола в те дни много размышляла, хотела побыть одна, хотя была очень щедра ко всем попрошайкам, что приходили к ее порогу. О ее характере ходили легенды. Как-то раз редактор «Грасс-Валли телеграф» грубо отпихнул слугу, мальчика-индейца, и обозвал его «чертовым негром», так Лола схватила свой хлыст и отправилась в лавку, где все произошло. Редактор трусливо ретировался, а Лола охраняла мальчика, стоя рядом, с хлыстом под мышкой, пока тот делал покупки. Вот тогда-то я и решила с ней познакомиться, поскольку моя мать никогда не могла постоять за себя перед отцом. Лоле нравилось смотреть, как мы ходим в школу подле ее дома. Мне было всего семь, но в один прекрасный день я нанесла ей визит. Ей ужасно понравилось, как я передразниваю местных жителей, и она начала меня учить. Это было здорово, поскольку в ее доме останавливались известные артисты: Эдвин Бут, скрипач Оле Булл, знаменитая актриса того времени Лора Кин.

Какой это был дом! Просто набит всякими ценностями. Перед тем как уехать из Грасс-Валли, она распродала большую часть восхитительной мебели. Я была ребенком, но многое повидала со сцены, включая и дикую жизнь на приисках. Мне показалось, что Лола избавляется от вещей как от обузы. Я чувствовала в ней перемену, словно бы она таяла, исчезала, а не просто уезжала. Я знала, что больше мы не увидимся и она уже не будет танцевать, а я буду, и еще довольно долго.

– Что вы делаете и поныне, – ввернула Ирен. – Самая популярная и высокооплачиваемая звезда Бродвея.

– Но я не останусь умирать в Нью-Йорке, – заявила Лотта, потушив маленькую уродливую сигару. – У меня есть дома в Нью-Джерси и Бостоне. Я построила на свои деньги фонтан в Сан-Франциско. Я намерена прожить еще долго и не собираюсь угасать, как Лола. – Она потянулась за внушительной пуховкой и снова припудрила золотистые кудри, пока они не заблестели красным цветом.

Ирен затушила тлеющую сигару в пепельнице:

– Благодарю за ваш последний портрет Лолы, только вы могли бы его нарисовать.

– Вы и впрямь считаете, что она ваша мать?

– А вы что думаете?

Лотта стала вдруг необычайно серьезной:

– Лоле нравилось учить меня. Она даже уговаривала маму отпустить меня с ней в Париж. В ней не чувствовалось зависти к моей юности или таланту. Она была мне второй матерью. – Лотта встала и казалась совсем ребенком в этих своих коротких юбочках. – Но была ли она матерью вам, я не знаю.

Я смотрела на них. По ошибке можно было принять Ирен за мать, а Лотту за вечное дитя.

– Уверена, – сказала моя подруга, обводя взглядом гримерную, заваленную цветами, – она бы очень вами гордилась.

Мы покинули эту маленькую комнатку, полную раскрывшихся бутонов и сигарного дыма, и присоединились к Квентину, который ожидал снаружи.

Мемуары опасной женщины. Грасс-Валли

Помню, как мадам Лола… проезжала много миль по холмам, чтобы доставить продукты и медикаменты бедным старателям, и не раз проводила бессонную ночь у постели какого-нибудь больного ребенка, мать которого не могла себе позволить няню.

Руфус Шумейкер, редактор «Грасс-Валли нэшнл»

Для начала признаюсь в худшем. Когда я приехала в Калифорнию, то всего лишь отхлестала плетью одного редактора газеты, второго вызвала на дуэль, а за третьего вышла замуж, а потом раскаялась в собственной поспешности, поняв, что совершила прискорбную ошибку, и развелась. Кто-то может сказать, что мне не стоило выходить замуж, поскольку мой первый муж был все еще жив и наш брак не был официально расторгнут. Но я могу поклясться, что я вступила в брак и развелась с этим обворожительным, но несносным ирландцем Патриком Халлом в соответствии с местными законами.

Итак, все это произошло со мной в Сан-Франциско, где пять тысяч ликующих людей приветствовали меня и тащили мой багаж прямо на спинах. А я танцевала. Я спорила с теми газетчиками, которые печатали обо мне ложь, приехавшую за мной из Старого Света, хотя иезуиты пока еще не проникли в Америку настолько далеко, в самую западную оконечность континента.

Я отправилась в глубь материка, чтобы жить в любимом Грасс-Валли, где провела самые счастливые дни и годы в жизни. Уединившись в этом глухом уголке невыразимо большой страны, в возрасте… скажем, чуть за тридцать… я вдруг обнаружила, что становлюсь учителем и наставником многим прелестным ребятишкам, выступавшим перед старателями, и давно уже хочу стать матерью.

Что вызвало такую перемену в некогда неистовой Лоле? Начнем с того, что маленькие артисты в Калифорнии на вес золота. В этом грубоватом краю живут в основном мужчины, а из женщин разве что китайские белошвейки да шлюхи.

Поэтому поразительные карапузы, гарцующие на сцене, вызывали в грубых сердцах старателей нежные воспоминания о семье и домашнем очаге, и они кидали на сцену золотые монеты и самородки с таким же жаром, с каким Сан-Франциско принимал и чествовал саму Лолу. Каждый год я устраивала в Грасс-Валли рождественскую вечеринку для маленьких девочек, которых было очень мало, а потому их очень ценили. Я никогда не чувствовала, что мной дорожат в семье, напротив, была обузой, которую отослала куда подальше собственная мать.

Среди девочек была Матильда Уфофф, трехлетняя крошка, чьи родители держали пекарню, и Сьюзан Робинсон – маленькая Сьюзан, или Калифорнийская Звездочка, из семьи бродячих артистов, как и я, поселившейся в Грасс-Валли. Ах, ей было всего-то восемь лет, а она уже умела кружиться и играть на банджо, танцевала клог[68], пела «Черноглазую Сьюзан», не говоря уж о восточном танце с шалью, хотя моей тарантелле он и в подметки не годился. Стоило ее маленьким ножкам коснуться сцены, как девочку осыпали фонтаном долларов, даже в самых захолустных районах вдали от Сан-Франциско.

Ах, моя одаренная малышка, моя черноглазая Сьюзан! Ужасным июньским днем в 1854 году ее юбочка загорелась от рампы в Эльдорадо. Фонтан золота иссяк: девочка выжила, хоть и сильно пострадала от огня, однако так и не нашла тропинку к славе.

Помню те времена, когда я флиртовала с рампой, топтала цветы, что бросали на сцену, словно они были пауками, нападавшими на меня, а юбки мои пузырились, как прибрежные волны… Я за свою жизнь стала причиной многих пожаров, но никогда не горела.

А еще была Лотта, шестилетняя шалунья с ярко-рыжими волосами. Прирожденная кокетка! Я, конечно, сразу взяла ее под свое крыло и учила танцевать фанданго и ирландские танцы.

Хорошо помню тот день, когда эта малышка пошла со мной в кузницу по соседству. Лошадь нужно было подковать, а потому мы заглянули в мастерскую мистера Флиппенса. Этот огромный детина решил очаровать рыжего чертенка, показывая, как молотком можно сыграть мелодию на наковальне. А потом я поставила на наковальню Лотту и она отбивала ту же мелодию своими ножками, пока не собралась целая толпа и не начала аплодировать. Позже вся долина говорила о рыжеволосой малютке, отплясывающей на наковальне.

Ах, если бы кто-то руководил мной, когда я делала первые шаги на сцене, чтобы хоть как-то прокормить себя!

Лотта. Фамилия ее была Крабтри. Из всех девочек в Грасс-Валли только эта заслуживала величия. Я уговаривала мать отвезти ее в Париж, но Калифорния находится на другом конце света от Европы, а потому идея показалась Мэри Энн Крабтри слишком безрассудной. Вместо этого она увезла Лотту подальше от меня гастролировать по приискам.

В итоге она вывела дочь на сцену Бродвея, и там прелестная Лотта взрослела, оставаясь все такой же маленькой, и царила в Нью-Йорке, пока не я взяла этот город штурмом со своими лекциями, а потом… теперь я уже не выхожу на сцену, огни рампы погасли для меня, но не для милой Лотты, которая, возможно, будет блистать там еще долго.

Я наткнулась на письмо от Людвига, короля Баварии, датированное 1853 годом. Он писал по-английски и говорил, пусть и не слишком бегло. Когда я вновь прочла его слова, то мыслями вернулась в страну, которую любила даже больше Индии:

Моя Лолита, я рад, что тебе пришелся по вкусу золотой гребень в виде короны, хотя ты в Калифорнии, где золото залегает прямо в земле и на ее поверхности. Я счастлив, что у тебя есть кровать с шелковым балдахином и мебель из эбенового дерева с перламутром, а еще зеркала высотой в девять футов с позолотой, столик из груши, украшенный позолоченной бронзой, и маленькие диванчики, на которых ты так прелестно смотришься. Я мысленно вижу все эти вещи, которые хранил для тебя, когда ты их покинула, и вижу тебя саму. Теперь все они перебрались в захолустье в Калифорнии, где ты держишь ручных медвежат, и я уверен, что ты с легкостью их укротишь.

Мне было грустно, когда я выполнял твою просьбу: паковал твои любимые вещи из дворца в Мюнхене, который я обставил, как если бы ты была королевой. Но я очень счастлив узнать, что наконец ты обрела покой в этом городке в Калифорнии. Я помню горы своей страны и простой народ, что их населяет.

Я представляю тебя там, в твоем белом шелковом платье и рубинах, символизирующих твое большое любящее сердце, среди этих медвежат и старателей, на острове красоты и величавости.

А потом мне приносят новость из замка в Ашаффенбурге, которым заправляет королева Тереза. Два моих племянника видели леди, всю в черном, и лицо ее было скрыто вуалью. Они заговорили с ней, но незнакомка не ответила. Она прошла мимо них в людскую. Принцы последовали за ней, заинтригованные. Но слуги никого не видели. Тогда и слуги, и принцы отправились к королеве Терезе и спросили, видела ли она эту даму в черном.

Говорят, лицо Терезы побледнело, словно бы ей явился призрак. Она сказала, что Женщина в черном появляется тут, предсказывая смерть кого-то из членов королевской семьи.

Услышав эту историю, я подумал о тебе, моя Лолита. Пока я трудился, чтобы погрузить на корабль все приметы твоего пребывания в Баварии, по которым ты тосковала, я вспомнил легенду о Женщине в черном, принцессе из нашего рода, которая умерла лет сто назад. Она, как и ты, танцевала на балу, и после смерти, много лет спустя, ее часто видели танцующей среди живых. И после каждого ее появления умирал один из членов королевского дома Виттельсбахов.

Она сулит дурное, эта Женщина в черном? Я взглянул на те вещи, которые мы когда-то делили с тобой, и подумал о смерти. Моей? Твоей? Максимилиана, который занял мой трон?

Нет, моя Лолита, это было два месяца назад. Теперь я могу сказать, кого тогда искала Женщина в черном. Не меня и не тебя, а Терезу. Она умерла от холеры. Теперь я «свободный человек», как ты это называла, насколько может быть свободен король.

Печальные дни настали в Грасс-Валли. Мы с Халлом расстались. Он застрелил Майора, медвежонка. Лотта уехала. Ее мать, Мэри Энн, последовала за своим мужем, бывшим торговцем книгами, в Рэббит-Крик, где стала управлять пансионом, пока Лотта трудилась на сцене, набивая сундуки папаши. Даже моя горничная, Василек, несчастлива здесь. Она говорит всем, что хочет вернуться в Новый Орлеан. Я обнаружила ее в задумчивости на крыльце, а когда спросила, в чем дело, она ответила, что кое о чем размышляет.

Я сказала ей, что ребенком, живя в Индии, узнала, что, когда человек умирает, его душа становится звездой. Василек подняла глаза к небесам, как я и думала.

Я рассказала ей о Париже и Александре Дюжарье, блестящем литературном критике и редакторе «Ля пресс», либеральной республиканской газеты. О том, какой чудесной парой мы были в юности. Я рассказала о том, что он был, наверное, моей единственной настоящей любовью и погиб молодым на дуэли. Я указала на небо, усыпанное звездами, со словами:

– Вон он. Если я заблужусь в лесу, надо просто подождать, чтобы он за мной пришел, и он приходит.

– Но кто придет за мной? – тихо спросила Василек. – Нельзя же жить только с мертвыми.

– Нельзя, – согласилась я. – Мы снова наполним этот дом радостью, будем пить шампанское и лакомиться пирожными. Возможно, скоро и мы сами отправимся к звездам, в далекий и чудный край.

Я скучала по сцене. Слишком много времени я провела в горах. Мой агент устроил мне тур по еще одному захолустью, которого я прежде не видела. Речь об Австралии. Я могла взять с собой кого угодно. Сначала мы должны были выступать в Сан-Франциско два месяца, а потом сели бы на корабль и поплыли на другой, надеюсь, более милостивый континент. В Австралию!

Я оседлала лошадь и поскакала в Рэббит-Крик. У миссис Крабтри появился второй пансион и второй ребенок. Мужа нигде не было видно. Мне сказали, что он отправился на прииски.

Я объяснила, что собираюсь в мировое турне, и предложила отпустить со мной Лотту. Мэри Энн Крабтри сообщила, что продает пансионы. Отсутствующий муж якобы пел дифирамбы Лотте, и они отправились в турне по приискам, где девочка выступала в прокуренных комнатенках на наскоро сколоченных сценах, а рампой ей служили зажженные свечи.

Вряд ли у меня было право возражать против прокуренных комнат, но я хотела, чтобы Лотта выступала на знаменитых мировых сценах. Мэри Энн не стала меня и слушать. Скрыв разочарование, я в последний раз обнялась с убитой горем девочкой и покинула Грасс-Валли навсегда.

Позднее я узнала, что когда дочь Джека Крабтри плясала на приисках, ей под ноги кидали тысячи золотых монет, а однажды ночью ее папаша, неудавшийся старатель, забрал все, что она заработала, и бросил жену и дочь.

Но я тогда уже съездила в Австралию и вернулась, и моя собственная жизнь изменилась так… безвозвратно.

Глава тридцатая

Тени Лолы

Однажды Лола сидела и курила сигару. Василек [ее новая горничная] никогда ее такой не видела. «Мамзель, – запротестовала она, – сигары – это кончик хвоста сатаны». Лола ничего не ответила и продолжила курить.

Хелен Холдбедж. Женщина в черном: Жизнь легендарной Лолы Монтес

– Какая дерзкая штучка, – сказала Ирен в коридоре, когда мы снова собрались втроем.

– Кто? Лотта? – спросила я, не веря своим ушам. Она показалась мне таким милым ребенком… сорока двух лет.

– Я, конечно, в курсе, – продолжала примадонна, провожая нас по коридору к широкой лестнице, ведущей на улицу, – какими скороспелыми могут быть юные актрисы. Ум и тело в пять-шесть лет очень восприимчивы, ребенок быстро всему учится. В таком возрасте я с детской спесью все могла попробовать и все могла освоить: танцевальные шаги, песни, стрельбу по мишеням. Ничто меня не сдерживало. Все казалось возможным. – Она остановилась и преградила нам с Квентином дорогу. – С другой стороны, Лола давно уже вышла из возраста невинности, когда поняла, что ей ничего не остается, как связать свое будущее со сценой. Ей было почти четырнадцать. Как смеет эта лилипутка высмеивать способности Лолы, которой было уже за тридцать, когда она пыталась передать свои знания подающей надежды ученице? Не всякий опытный артист будет вдохновлять молодого конкурента. Тем, что я стала такой, какая есть, я обязана прожженным артистам варьете, взявшим меня под свое крыло.

Мы с Квентином переглянулись, чувствуя себя на минном поле.

– Хочешь сказать, – уточнила я у Ирен, – что у Лотты были причины очернить память Лолы Монтес?

– А разве все не этим занимаются?! – рявкнула подруга. – Вы же читали все эти обличительные речи и дифирамбы. В такой ситуации правду узнать невозможно. Обо мне самой неверно судили, в приватных беседах и публично. Зависти нет конца. Ты же знаешь, Нелл.

Я и правда знала.

Квентин вмешался в разговор, взяв нас обеих под локоть.

– Могу я предложить поужинать… – он посмотрел на меня, и во взгляде читались извинение и увещевание, – в «Дельмонико»?

Даже я понимала, что самое шикарное место в Нью-Йорке, куда можно отправиться после театра, – это ресторан «Дельмонико».

Казалось, для Ирен происходящее приобрело личный характер. Я понимала, что критика Лолы Монтес не приветствуется. Она отождествляла себя с этой женщиной, почти на сорок лет ее старше, которая, похоже, шла исключительно по пути бесчестья и разрушения. Является ли это создание матерью Ирен – неизвестно, но примадонна видела в ней одну из тех, против кого сама судьба плела заговоры, и это затронуло как душу оперной певицы, так и инстинктивное желание защищать обездоленных.

В «Дельмонико» мы заказали устриц и шампанское… Ну то есть Ирен и Квентин заказали. Мне не нравится ни то ни другое, но поскольку я пеклась о своих дорогих друзьях, то не стала возражать.

– Итак, она покинула Калифорнию, – подытожила Ирен за устрицами. – Лишилась своих вложений, вещей, поклонников, друзей, юной протеже, распорядилась позаботиться о животных и о последнем из оставшихся медвежат.

Мы кивнули.

– Она отправилась из Сан-Франциско в турне по Австралии. На обратном пути очередная «настоящая любовь» закончилась трагически, когда возлюбленный упал за борт.

Я снова кивнула. Квентину нечего было сказать, ведь он не изучал три дня кряду перипетии жизни и любовные приключения Лолы Монтес.

Однако он положил свою руку без перчатки поверх моей, словно бы понимал, что мы должны следить за Ирен, как дежурят у постели больного.

Я подумала о своей матери, умершей при родах, о которой не знала ровным счетом ничего. Какой она была? Хорошей? Плохой? Ни то ни другое? Я не знала. Мама умерла раньше, чем у меня успело сформироваться о ней какое-то мнение. Я впервые подумала об этом как о потере. Ирен тем временем продолжала:

– Читая лекции, она, наверное, произвела еще больший фурор, чем когда-либо в жизни. Затем двенадцатого декабря она внезапно отплывает в Англию, снова чтобы выйти замуж, на этот раз за представителя боковой ветви европейской королевской фамилии, хотя первый брак так и не был официально расторгнут. Этот германский князек оказался – какое прилагательное употребляли в середине века? – презренным трусом. Мошенником, у которого в Америке уже были жена и пятеро детей. Но ведь и Лола была мошенницей, правда бездетной, зато с четырьмя «мужьями».

Ирен схватилась за голову, а Квентин заказал нам всем мороженое с фруктами.

– Такое впечатление, – сказала подруга, когда оправилась от удивления, вызванного любовными похождениями Монтес, – что Лола понимала: она и в последний раз бросила кости неудачно. Она вернулась в Нью-Йорк, возобновила лекции, и… ее ждал триумф. Вопрос остается открытым: последняя прихоть с этим замужеством – это действительно была любовь или же случилось из-за меня?

Реплика подруги на мгновение меня ошарашила. Меня так увлек драматизм рассказа Ирен, что я не сообразила, куда ведет история. Однако Квентин схватил на лету:

– То есть ты имеешь в виду, что она покидала Нью-Йорк на достаточно долгое время, чтобы разрешиться от бремени, а потом вернуться и возобновить свою обычную жизнь?

Ирен выразительно пожала плечами – скорее всего, этому она научилась еще в миланском «Ла Скала».

– И что она сделала с… ребенком? – спросила я.

– Допустим, какая-нибудь няня привезла его обратно на пароходе, а потом младенца отдали мадам Рестелл, чтобы пристроить в семью.

– Или в труппу странствующих артистов? Мне это кажется маловероятным, Ирен.

– Лола и сама была странствующей артисткой. Возможно, она хотела, чтобы ребенок находился там, куда она сможет с легкостью прийти, не вызвав подозрений. Это лучше, чем отдать младенца в респектабельную семью, которая станет недоумевать, зачем какой-то леди понадобилось навещать их отпрыска.

– Но… – я искала хоть какое-то возражение, которое раз и навсегда похоронило бы невероятную версию примадонны, – она тебе ничего не оставила. По завещанию. У нее были средства, но она тебе ничего не завещала.

Квентин решил вмешаться и возразить мне:

– Она могла оставить деньги на воспитание артистам еще до того, как заболела и умерла.

– А вдруг, – произнесла Ирен таинственным голосом, зажигая папиросу, вставленную в перламутровый мундштук, – она мне все-таки что-то оставила, просто мы не знаем, что это и где сейчас находится?

– Ах! – Я пребывала в прекрасном расположении духа. – То есть теперь мы охотимся за пропавшими сокровищами Лолы Монтес? Так и вижу наши имена в заголовках таблоидов!

Ирен слегка повела плечом:

– Она коллекционировала сказочные драгоценности, трофеи и сокровища, которые приобретала во время путешествий. Ты же сама читала о них, Нелл. Такие вещи не растворяются в лондонском тумане. Их тяжело продать в дебрях Калифорнии и даже в Нью-Йорке. Да, остатки денег на счете Монтес завещала приюту Магдалины, дому для падших женщин. Но где рубины, где золото и бриллианты от индийского принца, где бриллиантовое ожерелье за двадцать тысяч долларов и другие подарки от Людвига Первого?

– Заложены, проданы, украдены, потеряны, – предположил Квентин, а я энергично закивала в знак одобрения.

– Возможно. – Ирен улыбнулась и выпустила струйку дыма в сторону светильника, висящего над головами, а вторую – в противные яркие электрические лампочки. – Или же они спрятаны где-то и ждут, когда их найдет тот, кому они предназначены.

Глава тридцать первая

В доке

Лола – неукротимая женщина, к которой побоялся бы приласкаться даже лев.

Некий парижский остряк о том, как Лола Монтес остановилась на улице погладить дрессированного льва

Из заметок Шерлока Холмса

Человек в темном пальто, который наблюдал за черным входом в дом Вандербильтов, может быть монахом ордена нищенствующих, предположил я.

Я почти ничего не знал о них, но то, как было совершено убийство, заставляло вопреки всему думать именно о религиозной подоплеке этого дела.

К Вандербильтам наверняка часто обращаются за пожертвованиями. Возможно, церковные попрошайки изучают привычки Вандербильтов, чтобы понять, смогут ли обратиться за помощью, например, к обесчещенной горничной или потерявшему работу кучеру, если в последнее время Вандербильты выгоняли кого-то из слуг.

Такая подпольная деятельность не свидетельствует о святости ордена, но святость в наши дни вообще сложно отыскать.

Я решил понаблюдать за зданием Епископального клуба и поставил тележку напротив.

Мимо меня сновали наемные экипажи и редкие именные кареты. Церковники, которые входили и выходили, были облачены в черное, большинство гладко выбриты, иногда в теле, но никто не напоминал тощую фигуру в плаще, которая проскользнула в здание на рассвете.

Мое присутствие привлекло внимание местных бездельников и торговцев, и мы вступили в оживленную дискуссию о том, есть ли у священников лишняя монетка для бедняков-рабочих. Вскоре стало ясно, что в Епископальный клуб днем захаживали местные священники, но он работал и как обычные лондонские клубы, то есть в случае необходимости предоставлял ночлег членам клуба, приехавшим из других мест.

Некоторые члены были постоянными, другие временными, но все казались достаточно респектабельными. Я был на грани отчаяния: видимо, моя слежка зашла в тупик.

Мне не хватало лондонского тумана – он помогает оставаться незаметным. А здесь придется постоянно скрывать свое присутствие, а после темноты и вовсе искать предлог, почему я не уезжаю: например, сделать вид, что чиню сломанное колесо тележки.

По крайней мере, я находился вдали от центральных улиц, залитых ярким светом проклятого новшества Эдисона – электрических лампочек. И у преступников, и у детективов есть причина ненавидеть это изобретение.

К полуночи улица опустела, и я зажег трубку, задумчиво глядя на тонкую струйку голубого дыма в свете далекого газового фонаря, которая отдаленно напоминала туман, и тут по улице торопливо прошли трое.

Трубка отправилась тлеть в карман, а я тут же спрятался в дверном проеме. Как и мой тощий незнакомец в плаще, эти были слишком тепло одеты для летней ночи – в длинных свободных пальто и мягких фетровых шляпах с широкими полями.

Кроме того, они вошли в клуб не с главного входа, а сбоку. Они скрылись внутри еще до того, как я смог понять, как именно. Только я высунулся, чтобы выяснить, что происходит, как услышал, что петли мягко скрипнули, а потом раздались приглушенные шаги сразу нескольких человек.

Дверной проем так и остался моим бастионом. Я увидел, как теперь уже четверо мужчин вышли из здания на улицу. Рука потянулась к карману, в котором скрывалась не теплая трубка, а холодная сталь с рифленой рукояткой – револьвер «уэбли», принятый на вооружение в лондонской полиции.

Уотсон знал, что я редко ношу с собой это оружие. На самом деле я считаю, что от оружия куча хлопот, поэтому мой друг всегда счастлив предложить к моим услугам шестизарядный револьвер «адамс», трофей времен Второй афганской войны[69]. За границей же я вынужден сам себя снаряжать на все возможные случаи. И это оказался тот самый случай, поскольку четвертый человек был связан, на голову ему был накинут капюшон, и его выволокли из Епископального клуба Нью-Йорка и потащили бог знает куда.

Я пошел следом, беззвучно ступая. Трубка, остыв, стала такой же холодной, как пистолет, а моя решимость – такой же стальной. Наконец-то я шел по следам преступников, которые так безжалостно расправились с бедным стариком. Жестокость людская никогда меня не пугала, но мне хотелось знать, зачем эти люди пересекли Европу и океан и вторглись в замок американского миллионера.

____

Разумеется, я предварительно изучал карту острова Манхэттен. На чужой территории я обязан уподобляться генералу армии-захватчика, чтобы понимать характер местности. Можете считать меня Корнуоллисом[70].

Здесь, в Нью-Йорке, я шел как по лабиринту. Злоумышленники устремились на юг к запутанному району, в состав которого входит и Гринвич-Виллидж (забавно, как эти янки увековечивают британские географические названия направо и налево).

Дальше начинались промышленные районы и доки со всеми складами, питейными заведениями и ночлежками, которые, как чума, наводняют любой порт в любом городе мира.

Нужно следовать как можно ближе к добыче, не привлекая внимания преступников. Ничто не сравнится с азартом охоты. Хотя мне не случалось умерщвлять бессловесных тварей, будь то птица или зверь, но охота за человеком – это самая искусная и оправдывающая себя игра. Нельзя недооценивать способность жертвы обернуться и вступить в бой, лишь бы не дать мне узнать, куда она направляется.

Мое чутье и все те навыки, которые я оттачивал в течение жизни, обострились. Я чувствовал каждый звук и запах впереди и позади этой компании. Я превратился в ищейку, только при этом должен был оставаться незаметным, даже тогда, когда шел по невидимому следу неизвестных мне людей, которыми двигали неведомые мне мотивы.

Правда, ориентироваться на незнакомой местности было не так-то просто.

Ах! Они растворились в рядах складов. Здесь стоял стойкий запах соли и рыбы. Фонари? В таких доках не бывает электричества.

Слышалось, как маслянистая вода бьется о старое подгнившее дерево всего в паре сотен футов отсюда. Я потерял след преступников, а они, возможно, уже плывут по этим грязным волнам, чтобы сесть на какой-нибудь пароход.

Нет же, у них дела здесь. С Вандербильтом и со мной. Я начал заглядывать во все с виду брошенные здания, дергать за двери, смотреть в темноту, которая пахла маслом, дегтем и гниющими канатами.

Эти люди знали, куда направлялись, и мне нужно выяснить, где это место. Я боялся за жизнь связанного человека, которого они тащили с собой. Если я замешкаюсь и появлюсь слишком поздно, то… еще одно тело окажется на бильярдном столе.

Разумеется, она была совершенно права, появившись на месте преступления, даже ничего не зная о предыстории. Эта женщина. Как всегда, словно Ева в Эдеме, несведущая, но тонко чувствующая. Она тут же ухватила свою роль, поскольку была первоклассной актрисой. Была и остается. В ее речи не слышалось дешевой сценической интонации, лишь подлинный ритм говора матушки Ирландии, в противном случае я бы заподозрил неладное. Какая женщина! Она сказала «распят». Не такое уж распространенное слово в конце девятнадцатого века, ей-богу. Но она за мгновение уловила то, чего я не увидел.

Я… глупый апостол, а она Магдалина в день Воскресения. Она увидела, почувствовала первой. А я даже и не понял. Если бы не она, меня бы здесь сейчас не было.

Здесь. Но где конкретно я нахожусь? Потерял след и исступленно ищу незнакомцев, у которых явно дурные намерения. А когда у людей вообще бывают хорошие намерения?

Ох. Скрипнули смазанные петли двери.

Я прижался к стене. Выжидал, вынюхивал. Я не думал, а лишь чувствовал: единственный раз, когда я позволил чувствам взять верх над разумом, поскольку только это и работает.

Воздух не движется. Но… кто-то проходит мимо. Я чувствую запах… сургуча. Чернил. Страха.

Ага! Открываю еще одну дверь, за которой таится огромное пространство, где свалены в кучу ящики и пахнет машинным маслом.

Масло. Я достаю маленький карманный фонарь и направляю узкий лучик на следы на скользком полу.

Все мы ползаем, как улитки, а потому нас легко выследить.

Даже сейчас, в полночь, я слышу, как скрипят лебедки, груженные ящиками с товарами, которые отправятся в Сингапур, Квинсленд и многочисленные города Южной Америки. Масляные следы тают, а следующей зацепки у меня пока нет…

Внезапно раздается визгливый крик, резкий, словно в этот огромный склад, где отродясь не бывало птиц, залетела сова. Но крик, несомненно, человеческий.

Нет времени на конспирацию, нужно бежать на помощь, пока не поздно…

Я карабкаюсь по грубой лестнице, поворачиваю за угол, вынув из кармана пистолет…

Теперь уже я не могу похвастаться осторожностью… Эх, и Уотсона нет за спиной!

Я добираюсь до железного мостика, который нависает над полом склада. Это место надсмотрщика, на полдороге к небу.

Мужчины бросаются врассыпную, как пауки, – в стороны, вниз, по ступеням.

Мой револьвер стреляет и замолкает. Преступники ускользают. Теперь они стали настоящей добычей. А мне нужно найти их жертву.

Я открываю дверь, наполовину из матового стекла, и прохожу в кабинет, фактически висящий над складом. Тесный и грязный, чуть больше, чем просто дыра, с большим обшарпанным столом.

На столе лежит человек.

Его руки прибиты к старому промасленному дереву острыми лезвиями ножей для вскрывания писем.

Глаза несчастного закатились, он в забытьи от боли.

Однако он жив и может говорить, если только я освобожу его и увезу из этой безумной камеры пыток.

Я так и делаю, но бедняга не приходит в себя.

Он достаточно легкий, чтобы я смог его нести.

Всю дорогу я высматриваю тех, кто сотворил подобное, но они растаяли, как туман. Мне остается лишь вернуться на цивилизованные улицы этого дьявольского города.

Теперь у меня есть свидетель.

Глава тридцать вторая

Ненадежное убежище

Разносчики газет называли его величайшим обманщиком, но они едва ли были к нему справедливы. Я бы назвал его великим актером, а без этого таланта невозможно быть великим детективом.

Джейкоб Рус, мировой судья второй половины XIX века, работавший с малоимущим населением Нью-Йорка, об инспекторе Томасе Бернсе, старшем детективе Нью-Йорка и изобретателе «допроса третьей степени»[71]

Из заметок Шерлока Холмса

В Лондоне мне известна каждая щель, где, пользуясь прикрытием порока и мздоимства, могут найти убежище мелкие преступники.

Здесь же, в Нью-Йорке, я нахожусь словно в другом мире, где мне все незнакомо.

Я уложил своего спасенного, все еще пребывающего без сознания, на дно просторной торговой тележки и отправился на поиски моих новых знакомых, Голодного Джо и Матушки Хаббард.

Поздно ночью в городе оживала жизнь в самых разнообразных формах. Подобно тараканам, всякий сброд высыпа́л на пустынные улицы, празднуя удачные сделки или совершая ограбления и убийства.

В Лондоне у меня были тайные логовища, где я мог переодеться и загримироваться или просто подождать, как паук в паутине, пока жертва не тронет натянутую мною нить.

Но, увы, не в Нью-Йорке.

Здесь все было в новинку, все под запретом. Мне были необходимы союзники, и немедленно.

Наконец я отыскал Голодного Джо в пивной, недалеко от особняка Вандербильтов на Пятой авеню. Богатство всегда соседствует с воровством.

– Ага! Торговец! Мы с тобой виделись у особняка Вандербильтов. Тебе чё надо, парень? Я закончил на сегодня, вот, пропиваю барыш.

– Мне нужно безопасное место, где залечь на дно. У меня тут человек при смерти, надо за ним присмотреть.

– Вот как, значит. – Он пронзительно присвистнул над пенной шапкой в кружке. – А почему я должен тебе помогать?

Я показал ему, почему.

– Чертовски патриотично! У меня в карманах никогда еще не гнездился золотой орел. Что ж, ни у кого из нас нет места, которое мы могли бы назвать собственным, только улицы да аллеи. А вот у Матушки Хаббард оно есть. Есть у нее квартирка, если, конечно, у тебя имеются деньжата за нее заплатить. В трущобах, там, куда щеголи разве только за шалавами ходят.

Я помахал перед его носом десятидолларовой купюрой, и вскоре мы уже катили по темным улицам: он тянул мою тележку, а я толкал ее сзади. Денег за постой запросили как с королей, но Вандербильты могли позволить себе такие траты, а дело не терпело отлагательств.

Кстати, Уотсон ошибается: у меня есть сердце, и оно отчаянно сочувствовало раненому, оказавшемуся на моем попечении. Моему свидетелю. Только бы он выжил.

Там, куда мы пришли, невыносимо несло пивом и мочой, не слабее чем в любой ночлежке или опиумном притоне Уайтчепела. Я бы не отказался от успокаивающего семипроцентного раствора, но только не здесь, где от меня ничего не зависело.

Матушка Хаббард внимательно посмотрела на меня, потом признала и затребовала пять долларов. Я почувствовал себя персонажем из романов Диккенса, но заплатил.

Меня проводили в отгороженный уголок, где лежало скомканное одеяло. На него я и положил своего подопечного, напоив его дешевым виски, чтобы облегчить страдания, и накормив дешевым хлебом, чтобы поддержать силы.

Давненько я не скрывался на самом дне. Это напомнило мне, как я прятался на Гримпенских болотах, только тогда я не вызывал ни у кого подозрений. Сейчас же я находился в центре крупного города, и это место по-своему было таким же диким, как и любое болото Англии.

Раненый бредил в забытьи. Я слышал, как он говорил о гигантских пауках, ультрамонтанах и горячем металле. И мне почудилось, что я перенесся в жестокие времена инквизиции.

Распятие.

Варварская, языческая идея. Это часть древней истории, и все же она имеет отношение к делу Вандербильта. Я перевязал несчастному раны, жалея, что рядом нет Уотсона, который мог бы определить, насколько они серьезны.

Бедный юноша схватил меня за лацкан куртки своей искалеченной рукой и стал благодарить. Но ведь я ничего для него не сделал. От меня по-прежнему ускользает суть происходящего; его страдания для меня как пощечина. Да, я спас беднягу от дальнейших мучений, но пока я во всем не разобрался, это ничего не значит.

Он бредил, говорил на неизвестных языках. Испанский. Французский, который я знаю. Наконец он произнес имя. Имя, которое мне настолько хорошо известно, что кровь застыла у меня в жилах. Ирен. Эта женщина. Я позаботился о том, чтобы она держалась как можно дальше от моего расследования дела Вандербильта, а теперь я слышу ее имя от второй жертвы этого таинственного заговора. Без сомнений, она является конечной целью безжалостных злодеев.

– Ирен Нортон, – бормочет раненый. Затем срывается на крик: – Нет! Нет! Нет!

Глава тридцать третья

Обед в «Дельмонико»

Я задумывалась о том, в каком обличье вы явитесь, но не думала, что увижу вас в образе Нелли Блай.

Надзирательница Главного полицейского управления Нью-Йорка (1889)

Из дневника Нелли Блай

Разумеется, я пригласила Квентина Стенхоупа пообедать в «Дельмонико».

Он поежился, без сомнения припоминая ту катастрофу, что разразилась в последний раз, когда мы сидели в этом ресторане.

Он хорошенько запомнил ту неловкую ситуацию. А человека, который чувствует себя не в своей тарелке, легко заставить делать то, что я хочу, даже если это самоуверенный англичанин.

В какой-то момент в голову пришла дикая мысль подключить к моему расследованию Шерлока Холмса… но он не связан, как Квентин, ограничениями джентльменского поведения, и в отличие от Стенхоупа вполне способен грубо обойтись с дамой. Только к одной женщине он относится с несвойственным ему терпением, и речь не обо мне.

Иногда я на короткое время задумываюсь, чем там заняты Ирен и Нелл, ее верный оруженосец. Определенно ничем столь же интересным, скандальным и пугающим, как дело о коттедже Нолл. Наконец-то я смогу использовать информацию о мадам Рестелл, которую по крупицам собирала весь прошлый месяц.

У изобретательного репортера ничего не пропадает.

По моей просьбе метрдотель в «Дельмонико» усадил нас с Квентином в огороженную часть веранды на улице, чтобы нас не видели все посетители.

– Может, пообедаем внутри? – со своим английским акцентом спросил Квентин, когда нас провели к столику. При этом мой спутник нахмурился, что делало его божественно привлекательным. – На улице чудовищно жарко!

– Ты сумел пережить еще более чудовищную жару Индии, – заметила я, – а мне нравится ветерок.

Он нахмурился еще сильнее, поскольку никакого ветерка не наблюдалось.

– Ты сказала, что хочешь проконсультироваться со мной по одному делу, – напомнил он, как только нас усадили.

– Попридержи коней, дорогой Квентин. Мы даже меню еще не прочли. Вредно в такой жаркий день сразу же набрасываться на главное блюдо.

Я заказала чай со льдом, а Стенхоуп – лимонад безо льда. Британцы не признают лед, кроме как в своих манерах. Манеры Квентина в общении со мной и впрямь становились холодными, если не ледяными.

– Наша встреча попахивает попыткой подкупа, – проворчал он. – Ты же знаешь, что я не могу позволить тебе разоблачить Потрошителя.

– А что, тебя можно подкупить обедом в «Дельмонико»?

– По твоей задумке, это ведь не просто обед?

– Что ж, Квентин, уж не хочешь ли ты сказать, что я стану… соблазнять тебя, лишь бы заполучить сюжет?

Неяркий румянец на загорелой коже был еще более привлекателен. Возможно, мне стоило бы прибегнуть к соблазнению ради сенсации, хоть раньше я такого и не практиковала. Глупышка Нелл вряд ли ведет себя неблагоразумно с предметом своих девичьих грез…

– Я вынужден обходиться с тобой вежливо, – рявкнул он резко, как мог бы рявкнуть Шерлок Холмс, – но ты ошибаешься, если думаешь, что лайковые перчатки помешают мне воспользоваться железными кулаками. Ты относишься к делам государственной важности как к шутке или, даже хуже, как к зерну для персональной мельницы славы. Это не по мне.

– Боже, от жары ты стал таким раздражительным! – Я отбросила любезность и перегнулась через стол. – Послушай, Квентин. Я расследую весьма пикантное дело. Здешнее. Случившееся в старой доброй Америке. Если у меня будет эта история и ты мне поспособствуешь, то сможешь сохранить мерзкого Потрошителя и все эти иностранные географические названия в секрете. Моя история потрясет Нью-Йорк и всю страну!

– И что требуется от меня?

– Ты, как всегда, циничен, Квентин.

– А ты, как всегда, охотишься за жареными фактами, Пинк.

Официант принес наш заказ. Мне очень хотелось пить. С англичанами всегда трудно. Клянусь, я ни за что не выйду за англичанина, но так как я уже поклялась, что вообще никогда не выйду замуж, то подобная клятва излишня.

Лед похрустывал у меня на зубах, пока я пила чай, отчего Квентин стиснул челюсти, когда поднес свой лимонад к губам. Предполагаю, что хруст льда на зубах – катастрофа для англичанина, как и для меня задушенные на корню журналистские расследования.

– Тебе ничего не придется делать, – сказала я ему, – разве что пробежаться рысью по Нью-Йорку, притворившись моим мужем.

Должно быть, лимонад в «Дельмонико» ядреный, поскольку я заметила, как лицо Квентина сморщилось, будто от лимона, стоило ему услышать мое предложение.

Глава тридцать четвертая

Что видела няня

Одна из самых потрясающих историй о заговоре и низости, многоплановая по содержанию, что редко найдешь за пределами малоправдоподобных романов.

«Уорлд»

Из дневника Нелли Блай

Хоть я и не нуждалась в помощи Квентина Стенхоупа на начальном этапе расследования, но потешила свое самолюбие и настояла, чтобы он пошел со мной.

Может, мне хотелось переплюнуть мисс Нелл. Или утереть нос тем, кто заткнул мне рот, после того как поиски Потрошителя увенчались успехом, а Стенхоуп как раз был одним из них.

А может, я просто желала, чтобы меня увидели в его компании. Коллеги вытянулись по струнке и схватились за подтяжки, когда Квентин явился в редакцию «Уорлд» по моему указанию или, лучше сказать, по настойчивому приглашению.

– Мистер Квентин Стенхоуп, – представила его я. – Из Лондона.

Вот это и называется убить двух зайцев одним выстрелом! Конторские сплетники обрели новую мишень, а я заставила очаровательного шпиона ходить на задних лапках за страшный грех – попытку усмирить меня, как непослушного ребенка.

Он любезно прошелся по кабинетам и даже пожал руку мистеру Пулитцеру, которого впечатлил мой хороший вкус в выборе мужчин.

Ха! Никто не знает и даже не догадывается о моих вкусах, кроме меня самой, и так будет, пока я сама не решу изменить ситуацию. Забавно, что мужчины на работе мечтают, чтобы женщина-коллега связалась с любым другим мужчиной, лишь бы она перестала им докучать.

Так что Квентин был идеальным подставным кавалером для местных сплетников. После этого я могла годами ссылаться на преданность отсутствующему англичанину; кроме того, он пригодится мне в расследовании.

Казалось, он раскусил мой замысел, поскольку, стоило нам покинуть здание, взял меня под руку скорее как пылкий возлюбленный, чем как муж.

– Должно быть, тебе было нелегко, Пинк, согласиться замять историю с Потрошителем.

– Да, – коротко ответила я.

– Это не потому, что тебя недооценивают как журналиста; напротив, все прекрасно понимают, насколько хороша ты в этом качестве.

– Я должна быть счастливым евнухом?

Он прикрыл глаза, но не из-за яркого солнца.

– Я сделаю то, что ты просишь, но тебе придется рассказать мне, из-за чего весь сыр-бор. Возможно, я смогу предложить какие-то свежие идеи.

– Ах, скромный англичанин. Мы собираемся навестить одну няню в Бельвью.

– Няня в больнице?

– Именно в больнице. Ее ударили ножом.

– Кому понадобилось нападать на няню?

– А что если это дело рук ее хозяйки?

Квентин обдумывал мою последнюю реплику. Он не проронил ни слова, пока мы не добрались до места, что не похоже на мужчин. Обычно они настойчиво интересуются, куда их ведут, ну или, по крайней мере, притворяются, что интересуются.

– Миссис Мэри Доннелли, – сказала медсестра, кивнув на женщину, лежавшую на одной из железных коек.

Воздух был пропитан неприятным запахом карболовой кислоты.

Больная была бледной, с типично ирландскими губами – тонкая яркая линия над слишком длинным подбородком, который говорил об упрямстве.

– Вам лучше? – спросила я, присаживаясь на единственный стул подле кровати.

Квентин Стенхоуп стоял у моего плеча, держа в руках соломенную шляпу.

– Мне сказали, что я выживу. Во всем виновата лживая миссис Гамильтон. Обычная шлюха. Одному Богу известно, что случилось с теми младенчиками, которых ей продали…

– Меня зовут Нелли Блай, я…

– Мисс Блай? Да что вы! Вы, должно быть, ирландка, раз с любовью относитесь к бедным и обездоленным. Прошу прощения за резкие слова. Мне несладко пришлось. Я ни за что не могла допустить, чтобы бедного мистера Гамильтона вводили в заблуждение касательно якобы его ребенка. А что случилось с предыдущим, спрашиваю я. Господи, до чего ж дошли эти люди! Я лишь пыталась предупредить хозяина, а она ткнула в меня ножом, как в свинью на рынке. Что она сделала с ребенком, то есть с детьми? Ей плевать, этой развратнице, лишь бы облапошить богача и выудить из него денежки.

Я делала заметки с такой скоростью, на какую только была способна.

– Вы проявили невероятную смелость.

– Да ничего особенного. Просто вывела ее на чистую воду перед мужем. А кто еще мог заступиться за несчастного малютку, попавшего к ней в лапы? Я не думала, что у нее окажется нож и что она попытается перерезать мне горло. Она сумасшедшая. А хозяин и не понял, он был словно громом поражен. Бедняга. Это не его ребенок? Его жена покупала детей, да и вообще шлюха? С чего бы он мне поверил? Но я должна была сказать! Я не могла позволить убить еще одного младенца, а потом найти нового на его месте. Может, для мужчины они все и на одно лицо, но для меня каждый – ангелок, меня так легко не одурачишь!

Няня на минуту умолкла, а потом впервые подал голос Квентин, которому я вкратце обрисовала случившееся по дороге до больницы:

– А миссис Гамильтон всегда носит с собой кинжал?

– Нет, сэр! Я понятия не имела, что эта лживая шлюха набросится на меня, словно волк! Просто знала, что ребенок, которого они привезли из Калифорнии, и тот, которого туда увозили, – это разные дети. Мужчины – такие дураки. Для них все младенцы похожи. Но нельзя одурачить няню, которая прижимает ребенка к груди. Да, у младенчиков нет волос, носик кнопкой и большие уши, но они отличаются друг от друга, как один бутон от другого. Если вы не смотрели на куст в цвету, то и не поймете. Но я-то знаю. Это моя работа и, как оказалось, мое проклятье. Ни один из малышей не похож в точности на другого, даже в самом раннем возрасте. Любая женщина с материнским инстинктом вам подтвердит. Но она сущий дьявол, торговала и собой, и всеми этими чужими детками! Я бы снова вывела Еву на чистую воду – саму эту мерзавку и ее бессердечных родственников. Бедный мистер Гамильтон. Вы не знаете, как он? А что стало с малышом? Где он?

Несчастная женщина задавала правильные вопросы, те, которые интересовали и меня. Я покраснела, понимая, что не могу ответить на них.

Квентин Стенхоуп взял меня под локоть и помог подняться. Он заверил няню:

– Мы во всем разберемся. Выясним, что стало с младенцами, которых эта шайка по очереди предъявляла мистеру Гамильтону. А когда найдем их, то устроим в хорошие семьи.

Я уставилась на него во все глаза. Я бы не стала давать таких трудновыполнимых обещаний. Он слегка ущипнул меня за локоть, и я поняла, что придется тоже давать гарантии.

– Да, миссис Доннелли. Мы здесь, чтобы решить все вопросы.

Няня поймала меня за рукав:

– Я бы взяла к себе предпоследнего малютку, если мне позволят. Очень уж я его полюбила, у меня сердце заболело, когда я увидела, что он не вернулся из Калифорнии.

____

После того как мы вышли из палаты, Квентин продолжал сжимать мой локоть.

– А что стало с мальчиком, которого Ева Гамильтон отвезла в Калифорнию? – уточнил он.

– Она его отдала, потому что младенец не походил в достаточной мере на первого ребенка, который умер.

– Мы можем найти его?

– Если это вообще возможно.

– Предлагаю отправить в Калифорнию телеграмму, что ты нашла прекрасную мать для младенца.

– С какой стати ты диктуешь мне, что делать? Да кто ты такой?

– Твой невольный союзник. Если тебе нужны деньги, то Ротшильд все оплатит.

– Ты уверен?

– В этот раз – да. Евреи веками страдали из-за ложных обвинений в убийстве христианских младенцев. Этот будет спасен.

– Двое уже умерли. Первый – всего через пару дней. Ева раздобыла еще одного, но и тот умер. Третий был настолько непохож на двух предыдущих, что заметил бы даже мистер Гамильтон. Этот был последний.

Он пожал мне локоть:

– Нужно найти всех выживших детей в жестокой цепочке подлогов и обмана, особенно третьего, которому повезло оказаться непохожим. Его нужно отыскать и доставить Мэри Доннелли, которая привязалась к нему и готова на самопожертвование. Эта женщина в три раза лучше всех, кто задействован в этой трагедии.

– Согласна. Но, Квентин, отпусти мою руку. Я не торговка детьми, лишь хочу вывести на чистую воду тех, кто причастен к этому чудовищному делу. Желаешь присоединиться ко мне?

– Весьма охотно, как тебя это ни удивит, – ответил он.

Такое часто случается, когда используешь людей вопреки их желанию. Вскоре они с жаром бросаются действовать.

Я не смогла сдержать улыбки. У меня появился неожиданный партнер в безрассудном расследовании, а именно Квентин Стенхоуп, джентльмен и шпион, странствующий поклонник мисс Нелл Хаксли.

Как поступила бы Ирен Адлер Нортон?

Глава тридцать пятая

Дань Венере

Ужасные последствия, которые могут проистекать из этой болезни… и страх перед которыми преследует годами, подрывают здоровье и способны передаваться юным невинным отпрыскам – вот что действительно страшно…

Доктор Спенсер Томсон (1856)

– Так за чем же мы охотимся: за генеалогическим древом или за семейными драгоценностями? – спросила я Ирен на следующий день.

– Мне кажется, Квентин вчера вечером выглядел очень хорошо. – Подруга явно вознамерилась сбить меня с толку.

– Он всегда хорошо выглядит.

– Я говорю о его привлекательности.

– Я так и поняла. Но ты увиливаешь от ответа на мой вопрос.

– Америка, похоже, идет ему на пользу. Ну, или твоя компания, – продолжала гнуть свое примадонна.

– Ирен, я сомневаюсь, чтобы моя компания заставила кого-то измениться хоть на йоту, ну, кроме тебя, конечно.

– Ты забыла о своей экспедиции на Кони-Айленд с Квентином?

Щеки у меня вспыхнули.

– Нет, тогда… Квентин был очень заботлив и на какое-то время забрал меня от тебя…

– Да что ты? А я заметила, что Квентин сам не в состоянии расстаться с тобой.

– Ирен!

– Прости, Нелл. А в ответ на твой вопрос я скажу так: возможно, смерть Лолы Монтес как-то связана с ее сокровищами. В таком случае уже не важно, приходится она мне матерью или нет. Я хочу знать, почему эта женщина окончила свои дни в такой бедности и безвестности. Она всегда выходила победительницей из любой ситуации в любом месте, от Баварии до Калифорнии, от Австралии до Нью-Йорка.

– Но она совсем сдала после удара, Ирен. Даже самые сильные люди пасуют перед таким испытанием, в итоге новое для них чувство униженности заставляет искать прощения у Бога. Очень вдохновляющий пример, как мне кажется.

– Версии разнятся, – резко сказала Ирен. – Некоторые говорят, что миссис Бьюкенен использовала Лолу, когда удар ослабил ее здоровье. Что ею пренебрегали в последние недели и даже оскорбляли ее; якобы все деньги и драгоценности уже были переписаны на миссис Бьюкенен, когда Лола уже не отдавала себе отчета в своих действиях.

– Боже! Не говори со мной таким злым тоном! Меня там не было!

– Да, дорогая, тебя там не было, как и меня. Не единожды беспомощные инвалиды умирали, разделив все имущество между Церковью и теми, кто заботился о них перед смертью. В подобных случаях всегда возникают подозрения. Даже мать Лолы, которая не смогла осуществить свою брачную махинацию, когда дочь сбежала, и которая двадцать лет с ней не виделась, – даже она предприняла весьма затратную поездку в Америку, чтобы посмотреть, что осталось от сказочных богатств Лолы. Может быть, никто не забирал у Монтес сокровища обманным путем, а она сама спрятала их, предвосхищая грабительские набеги?

– Как ты плохо думаешь о людях, Ирен! Так у тебя и отец Хокс окажется грешником, замыслившим обмануть умирающую женщину.

– Возможно, за всей этой эпопеей с канонизацией скрывается охота за деньгами и драгоценностями подопечной.

– Ирен, у тебя под подозрение попадают все, включая священников?

– Наконец-то до тебя дошло, Нелл. Нет, твоему отцу, будь он жив, я бы доверяла, но не более. Ты же знаешь, как по-доброму я отнеслась к пожилому священнику, упавшему без чувств на пороге нашего дома в Сент-Джонс-Вуде два года назад… и каким образом мой добрый поступок был вознагражден переодетым Шерлоком Холмсом, которого я не узнала за всем этим маскарадом. Отца Хокса замучили до смерти, Нелл; так не поступали ни с одним мужчиной со времен инквизиции и ни с одной женщиной после охоты на ведьм. Зачем? Он знал нечто очень важное.

Я нахмурилась, поскольку не могла с ней спорить, как бы ни хотела, а подруга добавила:

– Как видно из истории, подобные зверства люди творят только по двум причинам: религиозный фанатизм и маниакальное стремление к личной выгоде.

Я заломила руки. Отца Хокса бесконечно жаль, его надо уважать за эту кончину, напоминающую распятие Христа, но нельзя относиться к старику с сомнением.

– И какая же выгода настолько велика, чтобы кто-то решился на подобные злодеяния? – потребовала ответа я.

В глазах Ирен блеснуло осуждение.

– Ты задала очень важный вопрос. А именно – кто и почему сделал это? Только что-то очень значительное… легендарное может потребовать подобных крайних мер. Я не религиозна, Нелл, ты это знаешь и недовольна этим… но в тот момент, когда я увидела растерзанное тело на бильярдном столе… я вдруг перекрестилась. Да, это была часть моей роли ирландской горничной, и такой жест не требует особых актерских талантов. Но мои чувства были искренними, что удивило меня саму. Я прочувствовала всю гнусность преступления, на которую могут ответить лишь высшие силы. Возможно, здесь действует зло, с которым мы столкнулись во время… наших последних расследований. Шерлок Холмс тоже счел смерть священника ужасной: он даже узнал меня в горничной лишь спустя некоторое время, когда к нему вернулось самообладание.

– Мне кажется, у этого господина нет того органа, что отвечает за религиозность.

– Да, он воплощение рассудка. Но то, что мы увидели, бросает вызов здравому смыслу. Я думаю, пылкий агностицизм мистера Холмса время от времени все же освещают отблески того, от чего он официально открещивается, как от суеверия.

– Почему тебя вообще заботит, что он думает или чувствует?

– Потому что если кто и может раскрыть это преступление, так это он, гений дедукции.

– Отлично! Вот пусть и займется.

– Да, а мы пока должны понять, что наши изыскания касательно Лолы Монтес могут увести нас довольно далеко от сентиментальных поисков матери.

– Например?

– Например, к поискам отца. Должен же он у меня быть. Хотя я и не убеждена, что родители необходимы, особенно в моем возрасте.

– Отлично. – Теперь речь о забытых мужчинах. – Учитывая репутацию Лолы, твоим отцом может быть кто угодно.

– Кто угодно на трех континентах, поскольку в период, когда я якобы появилась на свет, Лола путешествовала по Европе, Америке и Австралии, а привычка носить шали могла с легкостью скрыть деликатное положение.

– Тебе бы не хотелось узнать, кем был твой отец?

– Нет! – Ирен взволнованно встала со стула. – Мне кажется, что уже от одного родителя достаточно головной боли! – с жаром выпалила она. – В жизни Лолы не было мужчины, которого я хотела бы назвать отцом.

– Но он может оказаться принцем, или миллионером, или загадочным доктором Адлером.

– Или редактором газеты, или бродячим актером. Кем бы он ни был, он не остался с Лолой, когда она ждала ребенка.

Меня воспитал только отец, а потому я не отступала:

– А если это кто-то вроде Годфри.

Имя отсутствующего супруга тут же произвело на примадонну успокаивающий эффект.

– Ну, если бы он был как Годфри, то я тут же отправилась бы на поиски. Но разве есть еще такие? – Она улыбнулась и снова уселась на стул. – Ах, если бы мой дорогой муж был здесь! Он всегда вносит ясность в мои мысли. Да и у него самого родители необычные. Все-таки жаль, что я не послушалась своей интуиции и пустилась на поиски так называемой матери.

– Ох, Ирен. Предполагается, что материнство – это священное состояние. Все должно быть просто и невинно.

Ирен искоса посмотрела на меня, словно гувернантка на несмышленого малыша.

– Так не бывает, Нелл. Заруби себе на носу.

– Я? Но я не ищу потерянную мать.

– И то верно. – Ирен улыбнулась, вытащила папиросу и замерла. – Говоря о невинности или о ее отсутствии… некоторые из поздних биографов Лолы намекают, что она умерла вовсе не от удара, а от расплаты за прошлые грехи.

Я не знала, что сказать.

– Сифилис, Нелл, – заболевание, которое можно заработать, если ведешь такую беспорядочную жизнь.

Лицо мне залила краска, поскольку я слышала о «деликатных болезнях», но не знала, что конкретно скрывается за этим эвфемизмом. Сифилис. Звучит как имя греческого бога. Или я путаю с тем беднягой, что постоянно закатывает на гору камень, который скатывается вниз, и приходится начинать все сначала? Совсем как в наших поисках.

Ирен замялась, а потом продолжила:

– Обычно такие болезни передаются от мужчин к женщинам.

– Но не в браке, – быстро добавила я, чтобы провести некие моральные ограничения.

– И в браке тоже. Мужчины передают заболевание, потому что куда чаще женщин нарушают брачные клятвы. Так уж устроен мир. Все дело в… – Я с беспокойством наблюдала, как Ирен подыскивает подходящее слово. В итоге она пожала плечами, так и не найдя ничего благопристойного: – В большом количестве любовников.

Я поморщилась.

– Если Лола страдала от венерического заболевания, – продолжила вещать Ирен, наконец вставив папиросу в мундштук и загасив спичку, выполнившую свой долг, – то такие болезни наследуются. Любым из детей. Часто приводят к сумасшествию или смерти даже во втором поколении.

Через мгновение смысл ее слов дошел до меня. Если Лола и впрямь мать Ирен и страдала от «деликатной болезни»… мне кажется, я и сама чуть не перекрестилась, да простит меня король Генрих VIII[72].

Мне так и не удалось заснуть в ту ночь.

Я, конечно, слышала сплетни о том, как некоторые распущенные аристократы сходили с ума, и догадывалась о причине, но никогда не знала наверняка.

Теперь же этот ужасный призрак блуждал по нашему дому.

Глаза Ирен потемнели, как ониксы, когда она рассказывала об этом неприглядном факте. Но я поняла, что страшный вопрос беспокоил ее с того момента, как мы прочитали многочисленные биографии Лолы Монтес. Эта мысль пришла в голову искушенной Ирен куда раньше, чем она поделилась ею со мной.

Мы должны выяснить, является ли Лола ее матерью, иначе я не смогу спать… А что скажет Годфри! Ох, я тоже скучала по нему и его манере тактично объяснять сложные житейские вопросы. Раз это зло передается младшему поколению, то не передается ли оно и вообще кому угодно? Через недозволенный поцелуй, например? Не потому ли религии так строги в этих вопросах?

А Квентин… Нет, не буду думать об этом. Квентин никогда не сделал бы ничего такого, что повредило бы мне, и, уверена, он, как и моя подруга, достаточно искушен, чтобы знать, как избежать неприятностей.

Но Ирен ничего не может поделать с тем, кем была ее мать… и от чего та скончалась.

Я ворочалась в постели, злилась на собственное невежество, а ужасные мысли мучили меня все сильнее. Волосы сбились в колтун, тело охватила лихорадка, и когда волна холодного воздуха дунула из окна, я задрожала.

Сумасшествие и смерть.

В рассказах недоброжелателей Лола и так выглядела немного сумасшедшей. Но она вела себя как женщина, которая не признает ограничений, а в некоторых кругах это уже считается сумасшествием.

Есть только один способ избавиться от ужасной неопределенности. Нужно выяснить, является ли Лола матерью Ирен и как именно она умерла – сыграла ли тут свою роль страшная болезнь, называемая непонятным словом «сифилис».

Я понимала, что Ирен нельзя теперь отвлекать от этого расследования ввиду веских личных причин. А значит, надо сделать все, что в моих силах, чтобы расшифровать два документа, которые подруга умудрилась раскопать за три недели в Нью-Йорке. Первый – выцветшие, почти нечитаемые каракули, написанные предположительно рукой Лолы, которые мы нашли в скромном пансионе, где она умерла в 1861 году. А второй – закодированные данные о клиентах мадам Рестелл, занимавшейся подпольными абортами. Они обнаружились в оранжерее внушительного особняка, построенного этой печально известной дамой напротив дома Вандербильтов. Особняка, где «самую безнравственную женщину Нью-Йорка» так эффектно отправили в мир иной в 1877 году.

Я поднялась, зажгла лампу и принялась изучать оба документа. Я работала до тех пор, пока у меня не помутилось в глазах. В бумагах Лолы встречались и вполне читаемые фрагменты. Журнал Рестелл представлял собой бесконечные столбцы аббревиатур и цифр, которые казались смутно знакомыми, но смысла я пока не улавливала. Терпение и труд – вот моя единственная надежда. А между тем с утра мне пригодится свежая голова.

Я быстро, но истово помолилась, чтобы Лола Монтес оказалась не такой, какой ее описывали злейшие враги, а потом поклялась, что выясню правду о ней и меня не остановят даже те изверги, которые замучили отца Хокса.

После этого я помолилась еще и за Квентина, но о содержании молитвы я не поведаю даже собственному дневнику.

Глава тридцать шестая

Третий ребенок

Представление о том, что нужно объединить преступление, скандал и шокирующие обстоятельства с духом крестового похода, переданные словами умного и талантливого писателя, который выступает в чужом обличье, было сенсационным по своему характеру и совершенно новым в данной области.

Брук Крюгер. Нелли Блай

Из дневника Нелли Блай

Я велела Квентину купить себе какую-нибудь новую одежду в универмаге, и он, посвистывая, удалился.

Этот молодой человек решил, что его так просто к ногтю не прижать. Ну ладно, посмотрим. Я вернулась и тоже отправилась за покупками на уличный рынок, где нашла ветхую шерстяную шаль, некогда вполне приличную, слегка поношенное дамское платье, и самую уродливую соломенную шляпку, какую только можно представить. Когда речь заходит о женском наряде, то шляпка – это самое важное, поскольку она высится над лицом и тот посыл, который она несет, лишь подчеркивает искренность лица. А я собиралась произвести впечатление бедной, но честной дамы.

Квентин, как только он вылезет из своего костюма, сшитого на заказ в Лондоне, и переоденется в одежду из американского супермаркета, вполне сойдет за моего хорошо сложенного новоиспеченного мужа.

Мы встретились возле моего дома на 86-й улице под пристальным взглядом моей матушки.

– Миссис Кокрейн, – поприветствовал Квентин мою мать, сопроводив приветствие одним из тех поклонов, какими британцы встречают несравненную Нелли Блай.

– Ох, мистер Стенхоуп! Пинк рассказывала мне, что вы очень приятный молодой человек и очень помогли ей в ее последнем предприятии. Имейте в виду, мою девочку никто не остановит.

– Да, я имел счастье лицезреть ее во всей красе на двух континентах, мадам, – произнес он, на удивление не слишком елейно. – Это честь – помогать ей.

Получив материнское благословение, мы отправились на очередной маскарад.

Квентин с уважением оглядел мой костюм:

– Просто и даже безвкусно, моя дорогая Пинк. Похоже, ты очень предана своей работе.

Я в ответ изучила его наряд:

– Одежда, купленная в универмаге, подчеркивает дух мелкого буржуа-выскочки. Если бы ты еще говорил на нормальном английском!

– А я и говорю, милочка моя, – произнес он с таким подлинным акцентом янки, что я опешила. – Сливаться с окружающим миром – вот главная добродетель шпиона. Если уж я умею говорить на урду, то освою и американское кряканье.

– Хорошо. – Я никогда не признаюсь, что мой план унизить Нелл и ее воздыхателя так прекрасно сработал в моих же интересах. Я остановилась и стянула с руки заштопанную хлопковую перчатку, слегка замусоленную на кончиках пальцев. – Последняя деталь.

Он смотрел на простое золотое кольцо, которое я купила на блошином рынке. Наверное, карат десять, все в зазубринах, хотя мне продали его как четырнадцать карат.

Квентин нахмурился:

– Я бы преподнес что-нибудь получше.

– Не забывай: я женщина, которая подцепила парня не из своего круга. Довольствуюсь малым. А деньги пойдут на покупку младенца.

– И сколько? – спросил он, вытащив очаровательно потрепанный кошелек из коричневой кожи. Видимо, тоже посетил блошиный рынок.

– Я пока не знаю.

– А где мы будем его покупать?

– В самых бедных районах Нижнего Ист-Сайда. Я знаю кое-какие имена преступников. Посмотрим, куда это нас приведет.

– И что это за имена? Возможно, мне они известны не хуже, а то и лучше, чем тебе.

– Джошуа Манн и его так называемая матушка, миссис Ти Анна Суинтон.

– Ти Анна? Что за имя для женщины?

– Не знаю, и мне плевать. Но это та старая ведьма, что помогала Еве Гамильтон, поставляя ей младенцев. Думаю, что ее гнусный сын Джошуа был Евиным сутенером в былые времена. Это семейка аферистов, которые обдурили Роберта Роя Гамильтона, когда он решил сделать из своей любовницы порядочную женщину, поскольку та уверила его, будто беременна.

– Должно быть, он простодушный человек.

– Да, в прошлом у Евы было несколько так называемых мужей, ведь она потрудилась в борделях Филадельфии и даже Нью-Йорка.

– Значит, первый малыш будто бы умер, почему?

– Никто не надеялся, что маленькая Ева захочет, чтобы ее ублюдок выжил.

– И эта женщина купила еще одного младенца, который тоже умер?

– Да, мы снова возвращаемся к простодушному Роберту Рою. – Я больше не желала иметь дело лишь с голыми фактами, поскольку судьба каждого из малышей оказалась весьма прискорбной. – Как я понимаю, матери этих детей пребывали в отчаянии, были бедны и голодали, как и их дети. Ни у кого из них не было и полшанса.

– Детей продают по всему миру, – заметил Квентин язвительным тоном, – и при обстоятельствах куда худших, чем в доме Гамильтонов.

– Третий ребенок не был похож на первого, а значит, покупку совершала не сама Ева, а Манн или миссис Суинтон.

– А четвертый?

– Ввел в заблуждение Гамильтона, но не няню.

– Она смелая женщина.

– За что и поплатилась.

– И где сейчас эта сладкая парочка… я имею в виду Манна и его «мамашу» миссис Суинтон.

– Выпущены под залог; им предъявлено обвинение в торговле детьми. Так странно, Квентин. Я не могу понять одного. Гамильтон решил перевезти свою необычную семью подальше от сплетен в Калифорнию, но им обоим не понравился Запад, и они поспешно вернулись обратно, а за ними в Атлантик-Сити перебрался и Манн с миссис Суинтон. Там они наняли ту же няню, которая видела третьего ребенка. Почему эта неприятная троица решила, что облапошит и няню?

– Возможно, если бы они наняли другую женщину, это вызвало бы подозрения у мужа. Она тут мелкая сошка. Просто помощница, от которой требовалось быть невидимой. Наверное, негодяи считали, что она не заметит подлога, как и ее хозяин.

– Жена и сама клубок противоречий. Она пошла под суд как Ева Гамильтон, она же Стили, она же Парсонс, она же Манн…

– То есть этот Манн был не просто сутенером, но и мужем?

– В определенных кругах эти роли можно совмещать.

– Довольно долго так было в нецивилизованных странах, где существует рабство.

– Ох, ты наверняка знаешь: в крупных городах трафик любых товаров и услуг лучше, чем где бы то ни было.

– Да, но не знал, что и ты в этом разбираешься.

– А ты думал, я прославилась только тем, что умею закатывать глаза от отвращения и падать в обморок?

– Моя дорогая Пинк, я вообще ничего не знаю о том, чем ты славишься.

– Возможно, стоило бы узнать. Может, ты перестал бы недооценивать меня.

– Сомневаюсь.

Мне давно стало ясно, что серьезных уступок от этого надутого англичанина мне никогда не получить.

– Так ты готов взяться за шараду с поиском младенцев?

– Всегда готов. И куда же мы направляемся?

– По крайней мере, мы точно не пойдем в Адскую кухню[73].

– Звучит погорячее, чем Верхняя Пятая авеню, и довольно близко от квартала миллионеров.

– Это точно. Но есть и еще одно местечко в Нижнем Ист-Сайде, где женщины пойдут на все за кусок хлеба и ночлег. Вот там должно быть море младенцев.

Он подставил локоть, предлагая опереться на его руку. Поверьте, англичанин и в ад отправится со всеми своими вежливыми ужимками.

Я взяла спутника под руку. Теперь я обычная женщина, отчаявшаяся, готовая выпросить, одолжить или даже украсть ребенка… ну или купить, если понадобится.

Подложный муж лишь добавлял правдоподобности маскараду. Уверена, для Евы младенцев добывали Джошуа и его матушка.

Я выставила безымянный палец с кольцом. Ад замерзнет в тот день, когда я надену подобный символ повиновения в реальной жизни, но во имя справедливости и новостей на первой странице я потерплю любое унижение, даже если к нему прилагается надменный, хоть и симпатичный англичанин.

Глава тридцать седьмая

Чулан матушки Хаббард

Маргарет Браун, она же Янг, она же Хаскинс, она же Матушка Хаббард. Вес сто двадцать фунтов. Рост пять футов три дюйма. Седые волосы, серые глаза, светлая кожа; обычно, когда идет на дело, облачается в длинный плащ.

Инспектор Томас Бернс. Профессиональные преступники Америки (1886)

Из дневника Нелли Блай

– Боже, – сказал Квентин Стенхоуп, – да тут так же неспокойно, как в некоторых районах Бомбея.

Мы отпустили экипаж на Бродвее в Нижнем Манхэттене и отправились дальше, в самые темные уголки Нью-Йорк-Сити, пешком. Интересно было услышать, что этот заядлый путешественник считает наши трущобы столь же гнетущими, как и любой другой перенаселенный и бедный район на земле.

Запахи еды и грязи смешивались в особый букет, характерный для всякого места, где сосредоточены бытовые помещения. Я вдыхала столь же неприятный аромат в сумасшедшем доме, но здешние жители были хотя бы свободны в своих перемещениях. Улицы сотрясали крики целых орд грязных, оборванных и босоногих ребятишек, но то был не веселый шум, как в парке, а вопли и плач: даже самые маленькие жители здешнего ада обманывали друг дружку на десятке языков.

– Может, просто поинтересуемся, нет ли свободных детей, у кого-нибудь из местных торговцев? – спросил Квентин.

– Мои осведомители назвали мне имя. Мы ищем чулан Матушки Хаббард.

– Ты шутишь!

– Здесь совсем другой Нью-Йорк, и некоторые люди известны на улицах, как если бы они жили в маленькой деревеньке, а не в огромном городе.

– В таком случае… – Квентин быстро выставил руку, поймал за шиворот мальчишку, который пробегал мимо, и вынудил его помогать нам.

Бо́льшую часть лица парня занимали грязь и веснушки. Линялая кепка, к счастью, скрывала его волосы. Пальцы были перемазаны в масле и ободраны, а на грязной шее виднелись свежие царапины.

– Десять центов, если ответишь на наш вопрос, – предложил Квентин с вполне сносным американским прононсом.

Услышав это, еще несколько сорванцов тут же окружили нас, обдавая ароматами потной одежды и уличных водостоков.

– Нам нужна Матушка Хаббард. Мы потеряли ребенка… и слышали, что она может помочь.

– Ага, поможет попасть прямиком на Блэкуэлл-Айленд[74]. Десять центов?

– Две монеты по десять.

– Ну, гони!

Мальчик дернул плечом в стороны потемневших от сажи кирпичных зданий.

– Среднее. Первый этаж. У нее там типа школа, но дамочкам туда лучше не соваться, а то такому научат!

Другие мальчики загоготали, так что я не успела спросить, что конкретно он имел в виду. Языки у этих пацанят такие же грязные, как и кожа. Они смотрели на меня голодными волчьими взглядами.

Квентин дал мальчишке две монеты по десять центов – многовато, учитывая, что пройти надо было шагов сорок, – а остальным бросил пригоршню медяков.

Мы двинулись в указанном направлении, в то время как мальчишки, сгрудившись, пытались вырвать друг у друга монеты.

К уличному гвалту добавились еще и их пронзительные вопли, и какая-то женщина высунулась из окна второго этажа и заорала, чтоб они заткнулись.

– У меня тут ребенок животом мается, ему надо поспать!

Но никто не обращал на нее внимания, или же парням было все равно, так что женщина удалилась в темноту своего жилища. Должно быть, внутри было очень душно, поскольку из каждого дома доносились крики младенцев.

– Что с ними станет? – спросил Квентин.

– С кем? С детьми? Если переживут первый год, если их матери не заболеют или семейство не выставят из дома, то вырастут и присоединятся к армии дворняжек, промышляющих на улице. Если и это переживут, то повзрослеют и получат работу в порту. Будут пропивать всю зарплату, убивать друг друга в пивных. Кое-кому удастся скопить денег, жениться, завести детей, и они станут отчаянно пытаться переехать в дом хоть чуточку поближе к респектабельным районам города. Может, кому-то из их детей посчастливится получить хоть минимальное образование, в итоге они найдут работу получше и покинут трущобы. Но такой сказочный конец уготован лишь единицам. Большинство девочек забеременеет и пойдет работать продавщицами в местных лавчонках. Они будут рожать детей, пока не умрут от чахотки или от руки пьяного мужа.

– В твоем голосе мне слышится личная обида, Нелли Блай.

– Для меня это и правда личное. Отец мой был судьей, но моя матушка – вторая его жена. Когда он умер, нам с мамой пришлось съехать с немногочисленными пожитками. Мать снова вышла замуж, за ветерана гражданской войны, но он пил и был неуправляем. Наконец я заставила матушку уйти от этого животного и избавить братьев и сестер от ежедневных пьяных дебошей отчима. Так что я знаю, через что проходят бедные дети, и именно об этом я стараюсь поведать со страниц «Уорлд».

– То есть когда ты запираешь себя в сумасшедшем доме или находишь какого-то младенца на продажу, то действуешь на самом деле как шпион, вроде меня?

– Можно и так сказать.

Он приподнял шляпу.

– Давай отыщем Матушку Хаббард и посмотрим, что же спрятано в ее чулане.

Оказалось, что Матушка Хаббард руководит школой уличных воров и большинству ее учеников нет и пятнадцати.

Эта последовательница Фейгина[75] обосновалась вместе со своей воровской шайкой на пустующем первом этаже бывшего фабричного здания.

Мы с Квентином потихоньку подошли к ней, поскольку больше взрослых не наблюдалось, и выложили на стол карты, вернее, две долларовые бумажки. Мы поведали о нашем затруднительном положении самым жалостливым образом, понимая, что разыгрываем наше представление перед профи, умеющей давить на жалость.

– Матушка Хаббард, – сказала я, словно это смехотворное имя было почетным. – Мы в ужасной беде и слышали, что вы можете помочь.

Перед нами сидела старая дама, вся в черном, как диккенсовская бабушка, с резкими чертами лица.

– Откуда вы про меня прознали?

– От подруги, – быстро сказала я, – которой вы раньше помогали. – Я не знала наверняка, сама ли Ева ходила покупать младенцев, но совершенно ясно, что с этим как-то связана миссис Т. Анна Суинтон. – Миссис Суинтон. Пожилая леди. Очень респектабельная. Она клялась и божилась… Ох, наверное, мы не туда пришли.

Я заламывала руки, пока не стало больно и на глаза не навернулись слезы.

– Ну же, Филомена, – проворковал Квентин, несказанно удивив меня. Где он откопал такое имя? – Тебе нельзя волноваться. Ты же знаешь, что у тебя слабое здоровье.

– Слабое, – повторила я, всхлипнув. – Да… я потеряла ребенка. При рождении. Доктора сказали, что больше детей у меня не будет. А тут родители Джефферсона приезжают в Нью-Йорк и хотят посмотреть на малыша!.. – Я начала подвывать, как беспризорник.

Стенхоуп взял меня за руки.

– Мы рассчитывали получить подарок от родителей на крещение младенца. Учитывая, сколько денег мы потратили на подготовку, не говоря уже о пустой колыбельке, нам отчаянно нужна их помощь.

– А я хочу вернуть мое дитя! – Я рыдала очень убедительно: достаточно было представить, что речь идет об одной из моих сестренок, умершей при рождении, и слезы побежали сами собой.

– Вы можете нам помочь? – спросил Квентин. – И сколько это будет стоить?

– Смотря что требуется. – Матушка Хаббард была деловой женщиной, несмотря на черную шляпку и накидку. – Какой возраст нужен?

Мы обменялись супружескими взглядами, и я сказала:

– До трех месяцев, достаточно маленький ребеночек, чтобы походить на любого из родственников.

– Мальчик или девочка?

Мы снова переглянулись.

– Мы еще не говорили родителям, – объяснил Квентин. – Но раз умерла девочка, то лучше хоть в этом не обманывать стариков.

Матушка Хаббард кивнула:

– Но вы им не сообщили и о смерти ребенка, иначе ваши надежды пошли бы ко дну.

– Мм… да, – призналась я, стараясь, чтобы в голосе слышалась печаль о потере ребенка, а не о деньгах.

– Как скоро?

Этого мы не решили.

– Два-три дня, – сказал Квентин.

– Деньги при себе?

– Кое-какие, – чопорно сообщил Стенхоуп.

– Это будет стоить двадцать долларов.

– Двадцать долларов! – Мое удивление было совершенно искренним. Оказывается, детей продают и покупают по дешевке!

Матушка Хаббард переводила взгляд с меня на Квентина и обратно.

– Ладно: восемнадцать долларов, и ни пенни меньше.

– Мы можем себе это позволить, Филомена, – заверил меня «муж» с драматическим волнением. – С трудом, но…

Я в ответ лишь печально кивнула и прижала платок к глазам.

– Девочку не обещаю. Приходите завтра с деньгами, и ребенок ваш.

– А она… он… будет здоровеньким?

– Вы что, дойную корову покупаете? Я не знаю. Думаю, что при должном уходе выживет. Матери этих малолетних жуликов плодятся, как крольчихи, и всегда не прочь обменять новый рот на деньги, чтобы прокормить уже имеющихся. Я скажу, что бездетная пара хочет дать ребенку хороший дом, и мамаша быстро смекнет, что это к лучшему. – Матушка Хаббард то опускала глаза, то вновь поднимала. – Вы кажетесь вполне респектабельными, иначе я бы вам ребенка не продала, но я возьму восемнадцать долларов, и ни пенсом меньше.

Мы с готовностью покивали и ушли.

На переполненной жаркой улице мы глубоко вздохнули и подвели итог.

– Филомена? – спросила я.

– Необычные имена кажутся подлинными, а распространенные вроде Джона и Мэри вызывают подозрение, не успеешь еще их произнести. – Квентин снова нахмурился. – И как мы поступим теперь с ребенком и школой Матушки Хаббард?

– Я сообщу в полицию. Это единственное, что я могу сделать, ну и напечатаю правду в газете.

– А ребенок?

– Он отправится в приют – это милосерднее, чем служить живым товаром.

– Ты можешь это гарантировать?

– Я могу гарантировать, что расскажу всю правду о торговле младенцами, но не могу обещать, что помогу каждой жертве. Мне самой надо кормить матушку, а еще братьев и их семьи.

– Хм-м, – протянул Квентин в своей раздражающей манере, которая свойственна также Шерлоку Холмсу, а еще Нелл Хаксли.

– Ты хочешь помогать мне в расследовании или нет?

Стенхоуп кивнул.

– Я должна рассказать, что каждый желающий может купить младенца и никто не задаст ему никаких вопросов.

– Кстати, что случится с четвертым младенцем Гамильтонов?

– Окажется в приюте, я думаю: Роберт Рой уж точно не захочет его оставить. И кто сможет его винить?

– Жизнь и смерть дешево стоят во всем мире, Пинк. В некоторых местах нежеланных младенцев просто оставляют умирать на улице. Природу избирают способом казни, чтобы не замарать человеческие руки. Нью-Йорк ничем не хуже остального мира.

– Почему он не может быть лучше?

– Может, и будет, когда ты опубликуешь свою историю.

– Может. Ненадолго. В этом конкретном месте. Но мир не изменится.

– Может, и изменится. Ненадолго. В этом конкретном месте. И в других. Именно на это надеемся мы, агенты, даже понимая, что зачастую наши надежды тщетны.

Я кивнула. Было как-то странно торжествовать оттого, что я обнаружила связь Матушки Хаббард с продажей младенцев. Мне следует обнажать зло. Не исправлять его, а лишь обнажать. Хотя возможно, этого недостаточно.

Мы договорились с Квентином встретиться для дальнейшего расследования. Мне нужно было показать читающей публике образчик социального зла, чтобы шокировать ее и заставить возмутиться. Интересно, так ли сильно я отличаюсь от Джека-потрошителя?

Мемуары опасной женщины. Золотые поля

Я вижу, что она не ладит с Новым Светом так же, как со Старым. Ей не найти покоя ни там, ни здесь… ей было бы лучше оставаться на четвертом или пятом континенте… Воспоминания о времени, проведенном ею в Баварии, приносят ей солидный доход, но… золото надолго не задерживается в ее руках.

Король Людвиг I, услышав об американских приключениях Лолы (1852)

Длительное путешествие по Австралии ясно показало мне: у меня больше нет сил ни на темпераментные танцы, ни на молодых любовников.

Кто знает, возможно, это был дальновидный поступок – составить завещание перед отъездом из Калифорнии, потому что я заработала приличные суммы на добыче кварца и в золотоносных предприятиях. Вложения, которые делал Дюжарье от моего имени, спустя некоторое время стали приносить доход, хотя собственная жизнь моего любимого оказалась трагически короткой. Я все еще оплакивала его.

Но когда я покидала Грасс-Валли и сам Запад, отправляясь в путешествие по Тихому океану к новому Золотому побережью, в Австралию, я ничего еще об этом не знала и пребывала в привычном для меня хорошем расположении духа.

Сначала были два долгих месяца путешествия из Сан-Франциско до Сиднея, потом длительные переходы по суше от города к городу этого огромного, чужого и необжитого континента.

Были и неизбежные препирательства внутри компании исполнителей, и «поединки на хлыстах» с моими недоброжелателями в местных газетах, ибо кто же не слышал о резвости моего характера и моего хлыста.

Был и неизбежный роман с ведущим актером, высоким и привлекательным комедийно-романтическим героем-любовником по имени Франк Фолланд. Он обеспечивал брошенную им в Цинциннати жену и детей, но сердце его было свободным от привязанностей, и в скором времени я там обосновалась.

Однако что-то довлело над моей душой и телом. Во время австралийского тура я не только утратила способность выходить на бис, но в некоторые вечера у меня просто не хватало сил ни актерствовать, ни жить вне сцены. Головные боли полосовали мой мозг не хуже ударов хлыста.

Австралию, подобно моей любимой Калифорнии, тоже сотрясала золотая лихорадка. На приисках меня обожали. Я завоевала старателей своими пьесами и тарантеллой. Кстати, они находили танец отнюдь не таким постыдным, как о нем говорили, и выражали свое неудовольствие по этому поводу.

И все же тур выдался исключительно прибыльным. Когда мы с Франком зафрахтовали трехмачтовую шхуну «Джун А. Фолкенберг», чтобы вернуться домой, я взяла его немецкую фамилию в знак перемен в моей судьбе, ибо Бавария навсегда стала для меня и домом, и истоком, и крестом.

Мы с Франком знали, что наши пути могут разойтись. У меня в груди чувство боролось с честолюбием: я могла бы поехать по экзотическому Востоку, а затем снова поселиться в Грасс-Валли; Франк же раздумывал, вернуться ли ему к своей семье в Нью-Йорке, или воссоединиться с женой в Цинциннати.

Нас ожидало бесконечное путешествие, во время которого мы должны были все решить.

Оказалось, все уже решено за нас. Наш союз подходил к концу. Ему было двадцать девять, мне тридцать пять (разумеется, я говорила ему, что мне тридцать). Однако зеркало мне подсказывало, что я стала выглядеть на свой настоящий возраст. Что-то подтачивало мои силы.

Седьмого июля корабль остановился в Гонолулу, чтобы отпраздновать, хоть и запоздало, День независимости, после чего продолжил плавание. В тот вечер за ужином мы отмечали двадцать девятый день рождения Франка. Шампанское лилось рекой, как амброзия на вершине Олимпа.

Франк вышел на палубу подышать воздухом. Молодой человек в расцвете сил, расслабленный хорошим вином и атмосферой праздника, смотрел на мириады лунных отражений, танцующих в водных бликах.

Корабль сильно качнуло на волне, и Франк исчез – с палубы и с лица земли.

Я рыдала, я билась в бешенстве, колотила себя в грудь до тех пор, пока не упала без сил. Как быстро, как незаметно и бесповоротно! Нелепая и невообразимая смерть.

Никакие письма к редакторам не изменят этого трагического факта. Некоторое время я была безутешна, безумна. Что мне оставалось делать в ловушке этого бесконечного путешествия? Я молила Бога забрать и меня, но Он не ответил. Я испытывала отвращение к себе, к своему эгоизму. У меня было достаточно долгих дней и ночей, чтобы наедине с собой подумать о своих ошибках.

Спустя восемнадцать дней из тумана Сан-Франциско появился пролив Золотые Ворота, и мне они показались тюремными вратами, открывающимися для того, чтобы поглотить мое сердце.

Я не могла даже думать о том, чтобы принести дурную весть родителям Франка и его несчастной брошенной жене и детям. Все, что я любила в Калифорнии и Грасс-Валли, меркло рядом с фактом гибели этого молодого и благородного мужчины в свой день рождения.

Я пыталась жить дальше. Сняла дом и наняла прислугу, нашла своего любимого пса Гипа и несколько других бездомных животных той же породы. Только собаки приносили мне радость. Мне нравилось, как они склоняли головы набок, глядя на болтливого белого какаду, которого я привезла из Австралии, и обладательницу роскошного оперения птицу-лиру, хвост которой напоминал по форме музыкальный инструмент.

Но даже мои дорогие любимцы не могли меня утешить. Почему я была так убита горем, почему так тяготилась собой?

Я выходила на сцену, но делала это без души. Душа покинула меня. За две недели я заработала четыре тысячи долларов, а душа так и не вернулась.

Сакраменто пал к моим ногам; тамошние жители плевать хотели, где моя душа. Перед тем как отправиться вверх по реке, я наняла «Дункана и Компанию», фирму, проводящую аукционные торги. У мистера Дункана была племянница по имени Айседора, которая немного танцевала.

Я сочла это добрым знаком, потому что всегда была суеверной, как и большинство артистов. Я поручила фирме Дункана продать все свои драгоценности, искрящиеся вехи моей жизни и путешествий, успехов и побед, чтобы отдать вырученные деньги в пользу двух маленьких детей Франка.

Своих детей у меня не было, кроме тех, кого я удочерила в своем сердце, – Лотты и некоторых других юных актрис.

Мое имя сделало из торгов сенсацию. В одной газете писали, что моя коллекция «непревзойденная, и сложно поверить, что она принадлежит одному частному лицу в США». Я ожидала выручить от двадцати до тридцати тысяч долларов. Пять тысяч человек пришли в демонстрационные залы Дункана, чтобы поглазеть на мои бриллианты, рубины и золото.

На душе у меня теплело от мысли, что мое прошлое может послужить будущему детей Франка. Моя жизнь уложилась в восемьдесят один лот, и все это ушло на аукционе в Сан-Франциско всего за десять тысяч долларов.

Позже мне сказали, что ценности оказались слишком дорогими для торгов в приграничном городе.

Вся моя жизнь теперь казалась мне обесцененной или, как минимум, значительно потерявшей в стоимости. В Сакраменто я выступала на представлениях, билеты на которые были проданы заранее, и первый же вечер исполнения тарантеллы принес самую большую выручку в истории театра «Форрест».

Мне казалось, что мое тело, как и мои драгоценности, продается по бросовой цене. Я вернулась в Грасс-Валли, но оказалось, что, пока я была в Австралии, город сгорел. Теперь он отстраивался заново. А я – нет. Все ушло безвозвратно, все превратилось в тлен и пепел.

Именно там, в Грасс-Валли, где мой любимый дом был выставлен на продажу, ко мне обратился удивительный джентльмен. Он был высок и силен, как любой житель приграничных территорий, и обладал довольно грубыми манерами, однако женщину, выступавшую на приисках, этим было не смутить. К тому же я знала его раньше. А еще он был неприлично богат, и это тоже мне было известно.

Там, в моем простом доме, наполненном прелестями европейского декора, он преподнес мне мои проданные на аукционе украшения.

Я потеряла дар речи от изумления, и он сказал, что выкупил их для меня и что они продавались слишком дешево, что такая красивая женщина не должна отказываться от вещей, которые делают ее еще красивее, а значит, могущественнее.

Я объяснила, что никогда не довольствовалась ролью просто красивой женщины и всегда стремилась достичь в жизни чего-то значимого. Он кивал, но не принимал мои слова всерьез. Мне кажется, этот человек просто не уважал слабый пол. Но он уважал богатство, и уважал то, что я создала свою карьеру с нуля, потому что сам начинал с того же.

Взамен за спасенные украшения он просил меня об одной услуге. В случае моего согласия он обещал не только оставить мне мои «побрякушки», но и заплатить детям Франка десять тысяч долларов, то есть такую же сумму, которую он выложил за мои драгоценности.

Он смеялся и даже похлопал меня по колену, но просил не о той услуге, о которой можно было бы подумать. Нет, он хотел от меня очень простой вещи, и она прекраснейшим образом совпадала с моими собственными планами. Я не должна была говорить ни одной живой душе о том, что он был в Калифорнии. Никогда.

В те дни я предавалась меланхолии и впервые в жизни не питала никаких надежд. Его просьба не противоречила моему новообретенному сознанию, приносила пользу детям Франка и позволяла мне сохранить украшения, которые имели для меня ценность, превышающую их рыночную стоимость, и не дать им разойтись по чужим рукам за копейки.

И я согласилась.

В то время этот человек был влиятельной персоной, а влиятельным персонам оказывать услуги очень полезно. Если только ты не торгуешь при этом душой. Но моя душа тогда была слаба, как и мое тело.

Мой дом в Грасс-Валли пережил пожар, и я его продала. Навестила его лишь один раз, чтобы взглянуть на свои розы, и ушла навсегда. Говорят, он все еще стоит, но находится слишком далеко, да и у меня больше нет желания гоняться за своим прошлым.

Я по-прежнему храню свои драгоценности благодаря предусмотрительности и щедрости этого человека: в данном случае эти два качества не противоречили друг другу.

Мне осталось лишь решить, что делать с ними дальше. Кто достоин получить их? Надеюсь, этот человек будет менее своеволен и упрям, чем я.

Вскоре после той встречи я станцевала тарантеллу в последний раз в театре «Метрополитен» в Сан-Франциско. Меня пригласил выступить управляющий этого заведения, Джуниус Бут, представитель прекрасного актерского семейства, в которое входили и два его брата, Эдвин и Джон Буты. Таким образом, я навсегда простилась с калифорнийской сценой.

Но это случилось уже после того, как я прочла в газетах о смерти моего бывшего мужа Джорджа Хилда в возрасте двадцати восьми лет. Он умер от туберкулеза.

У меня самой всегда были слабые легкие, поэтому я могу представить его предсмертную агонию. В память о его гибели я стала считать себя вдовой и вне сцены пользоваться именем миссис Хилд. В День благодарения, двадцатого ноября, я села в Сан-Франциско на пароход «Орисаба», принадлежавший почтовой компании «Пасифик мейл». Правда, мне не за что было благодарить судьбу, кроме как за моего предприимчивого благодетеля, который не пошел дальше поглаживания моего колена.

Утренние газеты объявляли о моем отбытии и оценивали мой доход за последний тур примерно в двадцать три тысячи долларов. Деньги всегда были результатом того, что я делала, но не обязательно причиной моих поступков, иначе я не могла бы так легко их тратить на себя и других.

Сундуки и чемоданы с вещами, которые я когда-то отправила в Калифорнию из Европы, теперь были погружены на «Орисабу», длинное, низко сидящее двухмачтовое судно, с парусами от носа до кормы. Большое колесо на левом борту подпирало высокую черную трубу, стоявшую ровно посередине судна и выдающую клубы черного дыма почти с той же интенсивностью, с которой я курю сигару или папиросу. Как обычно, команда, грузившая мой багаж, присвистывала и ругалась от количества и веса моих сундуков. Мне было сложно не согласиться с матросами. Вся моя жизнь казалась мне длинным товарным составом, тянувшимся позади меня, к этому же грузу относились и драгоценности, возвращенные влиятельным благодетелем.

Больше не будет Панамы с ее комарами размером с колибри и повозок с запряженными в них мулами. Мы направлялись в Никарагуа, страну, находившуюся севернее Панамы, где новая железная дорога, построенная для разведчиков месторождений золота, теперь перевозила пассажиров через перешеек Центральной Америки к пароходам, ожидающим их со стороны Атлантического океана.

Пассажирские поезда были наполнены солдатами удачи. Никарагуа казалась неизведанной страной. Я познакомилась с высоким седеющим солдатом из Теннесси по имени Уильям Уокер[76], который твердо намеревался освоить эту землю.

В те дни подобные заявления не были новостью. Ходили слухи, что я призывала своих сторонников сделать меня «императрицей Калифорнии». Собственно, почему бы и нет? Я была графиней Ландсфельд и некоронованной королевой Баварии – это я-то, простая ирландская девушка, выросшая в Индии.

Мы высадились в Сан-Хуан-дель-Сур на тихоокеанском побережье Никарагуа. Там пассажиры, направлявшиеся в Нью-Йорк, наняли современные экипажи до озера Никарагуа, затем пересели на суда, идущие по реке Сан-Хуан до Карибского побережья. Все мои многочисленные сундуки и чемоданы последовали за мной.

На побережье в Сан-Хуан-дель-Норте нас ожидал пароход «Теннесси». Мистер Уокер, «избранник судьбы» из Теннесси, остался там, покорять Никарагуа.

Я же поехала дальше вместе со своими сундуками и непосильной тяжестью горя. Я прибыла в Нью-Йорк шестнадцатого декабря, незадолго до Рождества, и не могу сказать, что меня там никто не ждал. Меня встречали старые друзья, которые теперь представляли нечто для меня совершенно новое: христианскую духовность. Там же был и мой джентльмен из Калифорнии, и семья моего потерянного любимого, Франка Фолланда.

Кто-то из них стал очень богат, кто-то знаменит, но никто не пользовался такой дурной славой, как я. В моем возрасте подобная слава не предмет гордости, а бремя.

Я приехала в Нью-Йорк. Моя последняя попытка покинуть его не удалась: статуя Свободы уже предъявила на меня свои права, и девушка из Слайго уже никогда ее не оставит, как и сотни тысяч умирающих от голода сыновей и дочерей Ирландии, нашедших здесь прибежище, как нашла его я, единожды и навсегда.

Глава тридцать восьмая

Фальшивка

Один из шагов называется «смерть тарантула»… сама поэзия мщения… Голова поднята и откинута, глаза сверкают, ноги с силой топчут воображаемое насекомое. Это зрелище достойно кисти живописца, его вряд ли легко забудешь.

Лондонская «Морнинг пост» о танцевальном дебюте Лолы (1843)

– Надо найти миссис Бьюкенен, – сказала Ирен.

– Я полагаю, ты не о супруге бывшего президента.

– Нет, Нелл, хотя добраться до такой известной личности было бы куда проще.

– А что ты станешь делать, если отыщешь-таки эту ничем не примечательную миссис Бьюкенен?

– Хороший вопрос. Я хочу знать, была ли она жадной хищницей под маской участливой подруги. Боюсь, если так поставить вопрос, никакой информации я не получу, так что придется сказать, что я пишу биографию покойной Лолы.

– И как ты найдешь подругу Монтес?

– Раз в конце жизни она была рядом с Лолой, как и Церковь, то я думаю, епископ Поттер мог бы снова помочь нам. В конце концов, мы сделали щедрое пожертвование.

– Наверное, тебе стоит позвонить не ему лично, а его помощникам.

Ирен подумала, слегка наклонив набок голову.

– Полагаю, нет. Епископ наверняка хочет, чтобы предложение отца Хокса канонизировать Лолу осталось тайной. Уверена, идею сочли чудачеством стареющего человека, но отнеслись к ней терпимо, хоть она и попахивала сумасшествием.

– То есть ты не разделяешь взгляды отца Хокса на личность Лолы?

– Я думаю, она искренне раскаивалась в том, что всю жизнь давала волю собственному дикому нраву. Лола признает, что была взбалмошной с юности. Думаю, время смягчило ее характер, особенно годы, проведенные в Грасс-Валли, а потом еще и эта ужасная поездка в Англию, брак с обманщиком. В некотором смысле она всегда искала мужчину, который мог бы о ней позаботиться, даже если в своей независимости противилась любым проявлениям заботы. Я бы сказала, что в конце жизни она стала мудрой, но не святой.

Мне снова пришла в голову неприятная мысль.

– Ирен, учитывая, в каком ослабленном состоянии она была после удара, с ней легко было расправиться. Ты не думаешь, что кто-то истязал ее и потому от баснословного богатства ничего не осталось?

– Такое возможно, но удар наносит вред разуму, а из камня здравого смысла не выжмешь. Я надеюсь, что Лола умерла своей смертью, а в присутствии священника ей просто не могли сделать ничего плохого. Непрошеный визит жадной матери стал для нее худшей пыткой.

– Как печально.

– Решено. Посетим еще раз Епископальный клуб.

– Не уверена, что хочу и дальше обманывать священников.

– А мы их не обманываем, просто не предоставляем всю информацию. Надо пойти, Нелл. Тот юный отец Эдмонс, который так сиял при виде тебя, без сомнения, куда охотнее поделится сведениями, чем если я пойду одна.

– Чушь, Ирен, – отрезала я, но подхватила перчатки и шляпку.

Мы поехали на трамвае. Думаю, что подруга хотела ублажить мою скупую натуру. Пока мы тряслись в суматохе, вдыхая сопутствующие ароматы транспортного потока, я размышляла над тем, что и правда стала предметом интереса странных молодых людей. Может, дает о себе знать свободная атмосфера Америки? Или одежда из универмага? Или моя новая талия а-ля Нелли Блай? Или какая-то перемена во мне самой? Я не хотела интересоваться мнением Ирен, как не стала бы допытываться об этом у клерка в книжном магазине или у отца Эдмонса. И особенно у Квентина.

Мы взмокли, пока пешком шли два квартала до Епископального клуба. Когда мы спросили там отца Эдмонса, нам ответили, что его нет. После того как Ирен представилась, нас снова пригласили в приемную ожидать самого епископа.

– Милые дамы, – поприветствовал он нас, закрывая дверь за собой. – Чем могу служить вам сегодня?

– Мы хотели поговорить с отцом Эдмонсом, но его нет на месте.

– Я к вашим услугам, – ответил епископ и с готовностью улыбнулся. – Прошу, задавайте вопросы.

– Нас интересует миссис Бьюкенен, которая навещала миссис Гилберт в последние дни болезни. Мы хотели бы отыскать ее и поговорить с ней.

– Как жаль, что отец Хокс отсутствует.

– Он единственный священник, который что-то знает о ней?

– Определенно. Поймите, отец Хокс в солидном возрасте, и мы терпимо относимся к тому, что он столь предан памяти этой женщины. Вряд ли он откроет что-то удивительное о ней. Правда, он сообщал о странном шорохе, который, по словам хозяйки, раздавался в пустующей комнате уже после смерти миссис Гилберт. В здании провели ремонт, так что трудно определить даже, в какой комнате она жила. Я так и сказал джентльмену из газеты, который заходил. Отец Хокс очень искренний человек, возможно, его просто слишком впечатлила печальная кончина этой женщины, пусть и раскаявшейся в своих грехах.

– Джентльмен из газеты? Когда он заходил?

– Прямо накануне вашего первого визита. Я точно не припомню. Честно говоря, я не стал с ним церемониться, поскольку не хотелось, чтобы странные идеи отца Хокса напечатали крупным шрифтом и разнесли по всему Нью-Йорку. Ваши поиски личные, поэтому, уверен, вы сами не захотите предавать их огласке.

– Конечно же! – Я впервые подала голос и высказалась довольно непреклонно.

– Именно, мисс Хаксли. Я сразу понял, что вы женщины умные и тонко чувствующие. Что касается миссис Бьюкенен, то она, наверное, уже очень стара, да и население Нью-Йорка значительно увеличилось за последние тридцать лет. – Он немного подумал. – Полагаю, единственное, что вы можете сделать, – поспрашивать ее соседей.

– А как выглядел тот джентльмен из газеты?

– Высокий сутулый мужчина. Немного староват для журналистики, но алчущий. Воспитанный, хоть я и не захотел ему помогать по очевидным причинам. Газетчики в наши дни ищут сенсаций, особенно девушки-репортеры, которые роются в навозе, разоблачая злоупотребления. Я не хочу, чтобы Церковь становилась предметом малоприятных спекуляций в прессе.

– Разумеется, – сказала я, – трудно представить, на что пойдут эти перепачканные чернилами негодяи, чтобы раздобыть сенсацию.

– Мисс Хаксли, всецело с вами согласен. Вы хотите еще что-нибудь узнать, миссис Нортон?

– А как нам встретиться с отцом Эдмонсом? Он очень помог нам во время нашего последнего визита. Мы с мисс Хаксли хотели бы поблагодарить его, возможно, пригласить на чай.

– Увы, молодых священников призывают из огня да в полымя исполнять службу, так что не могу сказать, когда он снова будет здесь.

Последнюю фразу он с большим сочувствием адресовал мне, словно мне есть дело до лопоухого отца Эдмонса. Ох, Ирен! Из-за нее люди постоянно попадают в самые неловкие ситуации.

– Какая жалость, – вздохнула Ирен, не приняв во внимание мое смущение. – Мисс Хаксли задумала связать ему что-нибудь, чтобы отблагодарить за помощь. Наверное, подарок придется принять вам.

– Я польщен, – сказал епископ с поклоном. Улыбаясь, он встал проводить нас.

Я была слишком возмущена поведением Ирен, чтобы что-то ответить.

– Поверить не могу, – сказала я ей, когда мы вышли на площадку лестницы Епископального клуба. – В церковном приходе моего отца были дамочки, которые заигрывали с овдовевшим священником. Из-за тебя я выглядела как худшие из этих профурсеток. Я бы никогда так не поступила!

– Зато у нас появился еще один повод зайти и задать вопросы. Если бы я не была замужем, то сама сыграла бы эту роль.

Не успела я собрать всю ярость в кулак, чтобы достойно ответить на этот сомнительный аргумент, как Ирен заговорила снова:

– Меня беспокоит пожилой журналист.

– Думаешь, это мистер Холмс? Ты его сама отправила в Епископальный клуб, хоть он, казалось, и не заинтересовался.

– Если это он, то нам не о чем беспокоиться. Но если нет…

– А кто же еще?

– Кто-нибудь пострашнее.

– Например?

– Например, пожилой священник, но не отец Хокс.

– Я что-то о нем позабыла. Что мы будем делать теперь?

– Ты слышала о шорохе, раздающемся из комнаты Лолы? Кто-то явно вел непрерывные поиски. А легковерная домовладелица приняла это за знак свыше.

– Да, мы и сами внесли вклад в это явление.

– Но мы единственные, кто ушел из комнаты не с пустыми руками. Думаю, комнату оставят в покое, когда что-то найдут, и нам нужно понять что.

– И что ты предлагаешь?

– Снова откупорить ту дыру, что мы проделали в камине, и оставить в тайнике что-нибудь провокационное. Потом мы сможем проследить, кто же найдет то, что мы оставим.

– Будет странно, если мы попросим снова взглянуть на комнату.

– Почему, ведь хозяйка решила выселить оттуда жильца.

– Мы не можем просто войти туда и разобрать все по кирпичикам.

– Днем, конечно, нет.

– Ночью?

– Да, лучше наблюдать, оставаясь незамеченными.

– И что же ты положишь на место дневника Лолы?

– Какую-нибудь удачную подделку, изготовленную твоими руками, Нелл. Если ты и не свяжешь ничего бедному влюбленному отцу Эдмонсу, то, по крайней мере, сможешь применить свои таланты, чтобы создать фальшивый дневник Лолы Монтес, который уведет читателя в сторону.

– Это обман, Ирен.

– Разве бедная умирающая Лола Монтес заслужила, чтобы вокруг нее кружили стервятники? А сейчас что происходит? С помощью фальшивого дневника мы сможем «выкурить», как это называется в бульварных романах, мучителей преданного священника – адвоката Лолы.

– Ты пытаешься представить жульничество благородным делом, а наше расследование – священной войной, Ирен.

– Так и есть.

Все мое неодобрение растаяло, стоило мне подумать о сложности поставленной задачи – подделать дневник Лолы Монтес. Какое поле для фантазии…

Мы вернулись в «Астор». Ирен окружила меня всяческой заботой, словно я была да Винчи, работающим над «Тайной вечерей». Я всегда получала удовольствие от сложного дамского рукоделия. Теперь мои крошечные наброски переросли в капитальный труд. Изучая потертые листы, исписанные рукой Лолы Монтес, я приступила к тому, чтобы воспроизвести почерк, сделав его даже менее читаемым.

Фрагменты настоящего дневника, которые я смогла расшифровать, содержали религиозные цитаты из Нового Завета, многие относились к Марии Магдалине и говорили о прощении. «Я бы хотела, чтобы мой ужасный опыт стал предупреждением для таких же, как я». Я задумалась, о каком же «ужасном опыте» говорит Лола. Видимо, что-то пострашнее, чем просто болезнь. Я представила себе визит более неприятного человека, чем мать, с которой они давно уже не поддерживали отношений… например, кого-то из ультрамонтанов. Они преследовали ее повсюду, включая Америку, и продолжают погоню даже после ее смерти, когда сами они уже состарились, но не утратили решимости. Доказательством служит бедный отец Хокс. Я должна направить их по ложному следу, обескуражить, дать совершенно неправдоподобные намеки, чтобы убедить, что Лола ничего не знала и ничего не прятала в последние дни. Лола, наверное, помогла бы мне спасти ее дочь!

Я начала работать над своей фальшивкой. Ирен мгновенно исполняла все, что я просила.

– Бумагу. Толстую кремовую бумагу, – приказала я.

Она вернулась через час с четырьмя образцами, три из которых я сразу же отвергла.

– Вот эта подойдет.

Ирен отправилась купить побольше бумаги. А еще черные чернила.

Я свернула имевшийся лист в рулон и хорошенько помяла. К тому моменту, как вернулась подруга, я уже вошла во вкус.

– Я попробовала пропустить бумагу через щипцы для завивки волос, а потом хорошенько поколотила приспособлением для растягивания перчаток, но она совсем сморщилась. Эта затея не только безумна, но и невыполнима. Я умываю руки.

Ирен изучила лист, который выглядел потрепанным, но не состаренным.

Она взглянула на меня, на мой измученный вид и взлохмаченную прическу. Одним взмахом она сбросила результат моего двухчасового труда на ковер.

Выражение лица примадонны стало надменным и властным.

– Думаю, Нелл, – сказала она, – нужно продемонстрировать тебе ту самую тарантеллу Лолы Монтес, о которой мы столько читали.

Признаюсь, я была сбита с толку.

Ирен поймала подол юбки и прижала одной рукой к бедру, а вторую подняла над головой в изящном жесте, заломив ее под углом. Ноги в высоких вышитых сапожках встали в танцевальную позицию.

– В Испании, – продекламировала она, – в Нью-Йорке кругом полно пауков. Маленьких, незаметных. Смертоносных. – Она непокорно встряхнула головой, поза становилась все более настороженной и страстной. – Я растопчу их всех. Я не позволю им подняться по моим юбкам. Раздавлю их каблуками.

И тут она начала яростно топтать мой несчастный лист, перекидывая юбку справа налево и обратно, а ноги ее били по ковру так, что он, наверное, молил о пощаде.

– Что это за безумие, Ирен?

– Это испанская тарантелла, Нелл, танец, получивший свое имя по названию огромного ядовитого паука тарантула. Я представляю, что на моих юбках полно этих тварей, и не перестану стряхивать их и давить, пока самый последний паук… не умрет.

Я с содроганием вспомнила фальшивых пауков из пробки, резины и китового уса, которые Лола стряхивала как-то раз со своих юбок. Теперь в пышной пене юбок мелькали колени Ирен. Ее ноги отбивали по ковру такой громкий ритм, что я испугалась за бедного постояльца этажом ниже.

– Давай! Давай! – кричала Ирен по-испански. – Так Лола Монтес поступала с букетами, которые бросали на сцену к ее ногам, она давила их, превращая в россыпь лепестков, в облако аромата. Андалузия! Барселона! Кармен! Оле!

Примадонна остановилась, встала, подбоченившись и задрав юбки, как Лотта Крабтри, и уставилась на ущерб, причиненный ее подошвами.

– Теперь бумага достаточно состарена? – спросила она.

Я осторожно вытащила лист из-под ее каблуков.

– Очень потертый и шершавый лист, – сказала я. – Ему, наверное, лет тридцать. Думаю, придется поступить так с каждой из написанных мною страниц. Кстати, где ты научилась такой дикой пляске?

– «Кармен», – коротко ответила примадонна. – Опера Бизе, которая как нельзя лучше подходит для моего контральто. Мне так и не пришлось ее спеть, но зато я выучилась танцевать.

– Возможно, ты и правда незаконнорожденная дочь Лолы Монтес!

Ирен засмеялась:

– Этот ураган движений стоил того, чтобы услышать подобное из твоих уст, Нелл. Теперь ты понимаешь, как она ошарашила тогдашнюю Европу, но это всего лишь народный испанский танец, не более.

– И прекрасный способ, чтобы состарить бумагу, – сказала я, любуясь работой подруги. – Надо разбавить чернила водой, чтобы получились выцветшие письмена. Но лучше подготовить бумагу днем, когда постояльцев снизу, скорее всего, не будет в номере.

Ирен в последний раз с силой стукнула каблуком по полу.

Глава тридцать девятая

Забрали…

Я хочу носить одежду для мальчиков и буду, как только ко мне присоединятся другие женщины.

Олив Шрейнер (1884)

Мы с Ирен прочли уже достаточно о Лоле Монтес, а потому у меня не возникло трудностей с тем, чтобы написать множество страниц похожим почерком и в том же стиле.

– Отлично, Нелл! – Ирен в мужском платье развалилась в кресле, изучая готовые страницы. Когда она переодевалась в мужскую одежду, то тут же начинала вести себя более развязно. – Ты могла бы сделать карьеру, подделывая бумаги. Даже обидно оставлять это произведение искусства на разграбление невнимательным преступникам.

– Если они его найдут, – ответила я. – Почему ты так уверена?

– Мы оставим еле заметный след сажи. Эти кирпичи все еще выпачканы в золе. – Она быстро взглянула на меня. – Я пойду внутрь и оставлю бумаги в тайнике, а ты подождешь меня на улице. Придется надеть мужской наряд.

– Но у тебя только один мужской наряд.

– Уже нет. – Ирен состроила гримасу, как мальчишка-газетчик. Надевая мужской костюм, она всегда начинала вести себя грубее. – Я забежала на блошиный рынок, пока ходила за бумагой. Возьми вон тот сверток и оденься.

Вообще-то я уже заметила пакет в коричневой бумаге, но не стала задавать лишних вопросов.

Ирен улыбнулась и зажгла маленькую сигару, уже без мундштука.

– Ты так смотришь на этот сверток, будто он полон пауков. Не трусь: мы уже станцевали тарантеллу на дневнике Лолы. Вечером положим приманку на место, а потом отойдем в сторону, чтобы ловушка захлопнулась.

Я хотела было отказаться надевать мужской костюм, но решила, что мое согласие порадует подругу, а потому безропотно взяла сверток и удалилась в свою комнату.

Хотя Ирен с удовольствием помогла бы мне одеться, как я часто помогала ей, но сейчас я была слишком раздражена, чтобы просить ее о помощи. Я ослабила корсет скоростным методом, просто потянув его половинки одна к другой, чтобы крючки расстегнулись сами. Ах, какое облегчение! Как только Пинк дышит с такой шнуровкой? Стыдно признаться, но мне уже доводилось пару раз примерять мужской костюм, поэтому я ловко натянула брюки, рубашку и пиджак. Ирен также купила объемную кепку, которая проглотила мои волосы, как кролик удава; а еще подруга выдала мне тусклый белый шарф, чтобы скрыть девичью шею.

Пришлось закатать штанины брюк, но в том районе, куда мы направлялись, жили в основном рабочие, так что темный костюм из джерси был даже слишком официален для этого места. Импровизированные отвороты на брюках стали прекрасным дополнением. Я решила, что мои черные ботинки будут едва выглядывать из-под длинных штанин, раз уж мы планируем воровскую вылазку под покровом ночи.

– Очень хорошо, Нелл! – одобрила Ирен, поднявшись, чтобы поправить мой воротник, шарф и кепку. – Жаль, что ты не куришь. Трубка отлично помогла бы в маскараде. Но ты слишком изысканная для газетчика, так что давай-ка ты сыграешь роль юного джентльмена.

Мы вышли из гостиницы через черный ход, как обычно, когда замышляли что-нибудь недоброе.

В переулке за отелем «Астор» пахло так же дурно, как в Нижнем Ист-Сайде.

Ирен снова быстро зажгла свою сигару. На этот раз я даже с удовольствием вдохнула запах адовой серы, которую американцы называют спичками, и табака.

– Лучше пройдемся, тут кварталов десять, – беспечно прощебетала примадонна, и мы отправились в путь.

Моя походка была такой же отточенной, как и ее, но я путалась в штанинах на каждом шагу, так что пришлось шагать шире. Темнота спустилась на город, а уличные фонари вспыхнули, словно огромные падающие звезды, которые кто-то поймал в трех ярдах от земли. Никто на нас и не оглянулся. Прогуляться в такой час, не привлекая к себе внимания, было даже здорово. Я практически ощутила себя невидимой и стала думать, что наша безумная затея имеет надежду на успех.

Стоило нам повернуть на 17-ю улицу, фонарей стало меньше, и я заметила неприятное сходство с Уайтчепелом и тем, что происходило там под покровом темноты менее года назад. Но тогда мы изучили Джека-потрошителя лучше всех, а потому нам ничто не угрожало. Здесь того безумного убийцы не было, зато могли бродить другие, столь же бессердечные и подлые преступники.

Я прибавила темп, чтобы не отставать от Ирен. Забавно, но широкие шаги придали мне уверенности. Я почувствовала себя охотничьей собакой, взявшей след, скакуном, который мчится к финишу. Я никогда не ходила быстро, а тут холодный ночной воздух так вскружил голову, что я буквально понеслась ему навстречу.

Моя рука в непомерно большой перчатке ущипнула Ирен за рукав грубоватого пальто:

– Квентин пригодился бы нам сегодня как никогда лучше.

– Квентин стал бы задавать вопросы, на которые мне не хочется отвечать. Как и Холмс. Я не собираюсь никому открывать карты в деле Лолы Монтес, разве что в случае крайней необходимости. Она моя мать. Может ею быть.

С этим я поспорить не могла. Я знала, где похоронена моя мать, а Ирен могла лишь догадываться, а еще я знала, что моя матушка была спокойной, преданной и любящей женой священника. Подруга, увы, подобным похвастаться не могла. На самом деле складывалось ощущение, что никто не любил Лолу так, как полюбила ее примадонна, и это казалось мне подлинной трагедией.

После десятиминутной прогулки (а я про себя называла нашу безумную вылазку именно прогулкой) Ирен схватила меня за рукав и затащила в дверной проем, в полумрак, где можно было спрятаться. Мы прижались к ветхой двери какого-то заброшенного дома, который напоминал мне о том, насколько опасный здесь район.

– Возьми сигару, – велела Ирен.

Одно дело – гулять по улицам, и совсем другое – курить.

– Не обязательно затягиваться, просто держи сигару в руках, пусть огонек тлеет. Ты будешь выглядеть как подозрительный тип, с которым никто не захочет связываться, а я легко тебя найду, когда вернусь.

Я взяла отвратительный вонючий цилиндрик рукой в перчатке.

– Все, я пошла, положу дневник и спрячусь в шкафу.

– Почему ты уверена, что сегодня придут с обыском?

– А я и не уверена.

– Значит, придется снова проделывать все то же самое?

– Если понадобится.

Я ничего не ответила, услышав об этой мрачной перспективе, и Ирен оставила меня в укрытии с сигарой в руке рядом с непрочной деревянной дверью. Я увидела лишь тень – это примадонна метнулась на ту сторону улицы к пансиону, а потом скрылась за зданием.

За время ожидания я о многом успела поразмыслить. Орущие дети наконец-то уснули. Я подозревала, что они вернутся на улицу еще до рассвета, начнут бойко торговать газетами или отправятся на двадцатичасовой рабочий день в лавку или на фабрику, а самые маленькие будут просто цепляться за передник отчаявшихся матерей.

Для меня, бывшей гувернантки, бедственное положение этих несчастных созданий было как заноза в сердце. В богатых семьях отпрысков холят и лелеют, а в нижних социальных слоях они предоставлены сами себе и часто становятся беспризорниками. Но даже в самых изысканных домах дети должны подчиняться всем требованиям взрослых: не шуметь, учить, что положено, невзирая на личные склонности и интересы. Взрослые хотят, чтобы малыши сидели тише воды ниже травы.

Что же остается делать ребенку? Без опеки дети – все равно что маленькие зверьки. Сверхопека превращает их в автоматы. Я даже порадовалась, что больше не работаю гувернанткой, поскольку я не слишком хорошо справлялась со своими обязанностями.

А с чем я справляюсь хорошо? Я умею помогать другим, например отцу или Ирен. Умею быть полезной, хотя, кажется, зачастую я полезна в крайне бесполезных вещах. Теперь еще выяснилось, что я подающая надежды фальсификаторша. Мне вспомнилось, как во время прошлых опасных приключений я оказалась один на один с Шерлоком Холмсом и как он позволил мне помогать ему. А потом звал меня «Хаксли», как какую-то служанку. Или как?.. Нет. Он слишком надменный. Все равно что шоколадный солдатик: вроде крепкий и твердый, но тает при первых же лучах солнца.

Сигара все еще тлела у меня руке. Уголек маленькой красной точкой горел в ночи, а аромат перебивал куда более неприятные запахи.

Вдруг я услышала чьи-то шаги по асфальту. Выглянув из дверного проема, я увидела, как по пустынной улице движется какой-то тип. Шаги его были такими же широкими, как мои, но он был заметно крупнее. Затем, на расстоянии метров двадцати позади него, я разглядела второго, а чуть поодаль еще и третьего, отстающего от второго ярда на четыре.

Они растянулись вереницей, как вороны, сидящие на заборе. Слившиеся с темнотой, еле заметные, они двигались по отдельности, но в унисон.

Сердце у меня заколотилось, и теперь, когда его не сдерживал корсет, стучало под бутафорским мужским пиджаком, как каблуки испанской танцовщицы.

Я почувствовала, что троица меня заметила, и не двигалась.

Они прошли мимо, решив, что я просто шатаюсь тут без дела, праздно курю или стою на стреме. Они прошли той же тропкой вдоль дома, что и Ирен.

Несмотря на сигару, я хлопнула в ладоши. А что прикажете делать? Нестись, чтобы предупредить подругу? Она-то там затаилась в засаде и ждет в гости подобную компанию. Ирен придет в ярость, если я нарушу ее замысел.

Но их вообще-то трое. Три темные фигуры на пустой улице. Они и правда не придали никакого значения тому, что кто-то ошивается возле противоположного дома? Или только притворились?

Как бы я хотела, чтобы у меня был сейчас маленький пистолет Ирен! Но она, наверное, прихватила его с собой.

Я так разволновалась, что сунула сигару в рот и затянулась. Какая гадость. Видимо, сигары – удовольствие для Ирен, Лолы и Годфри, но не для меня. Я прикусила губу. Сколько ждать? Если все пойдет как надо, то преступная троица удалится, прижимая к черным сердцам созданную мной фальшивку.

Я ждала. Сигара тлела, очень медленно, словно бы сдерживалась, как и я.

Я ждала. Минуты? Часы? Но из маленького прохода между пансионами никто не появлялся.

Я ждала, как мне было велено, но потом наступил момент, когда я уже не могла больше ждать!

Я вышла из укрытия и пересекла еле освещенную влажную улицу, которая пахла конским навозом и человеческой мочой. Что за ужасное место! Здесь нельзя оставить ребенка без присмотра. Нельзя оставить подругу одну. Нельзя самой оставаться одной.

Я помчалась вдоль здания, ведя ладонью по кирпичной стене совершенно непроизвольно, словно руки мне не принадлежали. Вонь из дворов позади многоквартирных домов обрушилась на меня. Я скользила рукой по кирпичам, пока обтрепанными кончиками пальцев перчатки не нащупала дверной проем.

Дверь поддалась моему натиску легко, словно занавеска. Я оказалась внутри, вдыхая стойкий запах солонины и капусты.

Комната должна быть слева от меня. А вдруг я спугну нечестивую троицу? Если так, то придется пробормотать извинения самым грубым голосом и спросить, где миссис Келли, благо, я знаю имя хозяйки. Можно притвориться, что я живу в этом ужасном месте. Если нужно, то я даже притворилась бы, что живу в аду. Все двери открывались, незапертые и без присмотра. Тревожный знак, но я слишком нервничала, чтобы это понять.

Комната выглядела как и раньше, разве что газовые фонари бросали отблеск на стены. Я увидела знакомый покосившийся шкаф. И темную дыру на месте камина. Я подбежала, присела на корточки среди разбитых кирпичей. Тайник, где Лола хранила дневник, был пуст. Мою фальшивку кто-то забрал!

Я поднялась, подошла к гардеробу и распахнула дверцу. Безумный план Ирен сработал!

Однако шкаф был пуст. Совершенно пуст.

Я была абсолютно одна в этой комнате. Ни дневника, ни трех темных фигур. Ни Ирен.

Глава сороковая

Потрясение

Как было бы здорово быть мужчиной. Она воображала себе, что стала мужчиной, пока не ощутила, что тело окрепло… Она почувствовала, что все двери открыты перед ней, нет больше недоступных мест, цепь разорвана, любая работа по плечу и никакой закон не будет диктовать, что ей делать.

Ребекка (Олив Шрейнер. От одного другому)

Карманы отвисали под тяжестью монет, которые мне силой всучила Ирен. «Тяжелые карманы, – сказала она, когда мы вышли из отеля (всего-то несколько часов назад!), – отличительный признак свободного человека на городских улицах, и ты будешь выглядеть куда убедительнее с этими монетами».

Я умудрилась поймать первый свой кэб величественным взмахом руки, приманив кучера золотой монеткой, зажатой между большим и указательным пальцами. К моему удивлению, экипаж остановился. Я запрыгнула внутрь, благодаря Господа за то, что помню, в какую конкретно гостиницу Ирен отправляла записку Квентину.

– Отель «Пятая авеню» на Мэдисон-сквер. Плачу доллар сверху, если домчишь меня быстрее ветра.

Кучер хлестнул лошадей, а я съежилась – наверное, им больно. Ветер со свистом задувал в открытые окна, но я не знала, как их закрыть. Я натянула кепку на уши. Мысли бешено проносились в моей голове.

У отеля я отдала кэбмену золотой.

– Дай им хоть часик отдохнуть, – проворчала я каркающим голосом, который считала мужественным, указывая на потные бока лошадей.

В холле отеля все фонари смотрели на мою хилую фигуру, словно недовольные вдовы. Я прошла вперед как можно быстрее и спросила клерка, в какой комнате живет Квентин.

– Мистера Стенхоупа нет, – сказал он, надменно глянув в ячейки для ключей позади его стола. – Он отсутствовал весь день. И ночь.

Я выпучила глаза:

– Быть того не может.

– Именно так. У него есть дела.

– И что это за дела? – потребовала я ответа, подражая Ирен, когда она разгуливает в мужском наряде.

– Не могу сказать, – ухмыльнулся клерк. – Тут замешана дама.

– Каштановые волосы? Экстравагантная шляпка? Тонкая талия?

Он снова ухмыльнулся:

– Вы правы, приятель. Можете оставить записку для мистера Стенхоупа. Я передам… утром.

Уж не знаю, за кого он меня принял, – за брата леди или соперника. Но клерк явно посчитал меня мужчиной, и мне ничего не оставалось, кроме как покинуть отель под той же личиной.

Я стояла на темной улице, глядя на медленно проезжающие мимо ночные экипажи.

Ирен пропала. Квентин… пропал.

А заодно пропало и мое самообладание. Сколько можно колесить по улицам в этом жалком обличье? Я подумала о Нелли Блай и ломала голову, пытаясь вспомнить адрес, где она проживала с матерью. С матерью. Вот у нее есть мать. А у Ирен нет.

Я подняла усталую руку и подозвала экипаж. Он подъехал так быстро, словно у меня на ладони лежал сахар для лошадей.

Я села и назвала адрес.

После этой ночи в моем создании цокот копыт всегда будет связан со стуком каблуков испанской танцовщицы.

Голова превратилась в наковальню, а каждый звук города словно молотком впечатывался в мой усталый мозг. Меня слегка укачало. Я выбралась из экипажа и щедро заплатила кучеру.

Еще одно здание, еще одна дверь. Лифт, которого я ужасно боюсь и в котором чувствую себя словно труп в гробу. Часы я забыла в отеле, но казалось, целая вечность прошла с тех пор, как Ирен оставила меня и беспечно отправилась в пустую комнату, когда-то принадлежавшую Лоле Монтес.

Лифтер открыл дверь из металлических прутьев. Я поковыляла по коридору, ища нужную мне квартиру. Я уже не знала, кого встречу за очередной дверью, – Ирен или… Джека-потрошителя.

Наконец я постучала в смутно знакомую створку.

Ответа не последовало.

Я постучала снова. Я уже даже не хотела, чтобы мне ответили.

И снова стучала.

Открылась соседняя дверь. Показалась голова женщины в папильотках.

– Молодой человек! Прекратите барабанить. Тут респектабельное заведение!

Я пожала плечами, слишком усталая, чтобы снова поднять руку к двери из красного дерева, но тут она внезапно открылась, и я полетела внутрь, потеряв равновесие.

Чья-то твердая рука подхватила меня за локоть и не дала упасть.

К моему удивлению, я все еще стояла на ногах.

– Боже, кто это у нас?

А я и сама точно не знала.

Глава сорок первая

Штурм

Холмс умел в мгновение ока снискать расположение женщины своей обходительностью.

Уотсон (Артур Конан Дойл. Пенсне в золотой оправе)[77]

– Не могли бы вы объяснить, – произнес странно язвительный голос, – что делает горящая сигара у вас в кармане?

Я сощурилась, глядя на свет керосиновой лампы, стоявшей на столике передо мной, а потом смущенно похлопала по карманам. Правая рука нащупала что-то теплое. Я заторможенно сунула руку в карман, как ребенок, которого разбудили посреди ночи и потому он двигается медленно и неуклюже.

Чужая рука отпихнула мою, бесцеремонно влезла в карман и вытащила… нет, не конфетку, как надеялся ребенок у меня в душе, а сигару. Она все еще тлела, и на конце горел красный уголек.

Я смотрела на нее со странной смесью отвращения и злости, а потом, к своему великому стыду, разрыдалась.

– Нет, так не пойдет, – сказал Шерлок Холмс. – Сядьте.

Он усадил меня на стул рядом со столиком, на котором стояла лампа, а потом отошел на пару шагов и вернулся со стаканом воды, который я осушила в несколько судорожных глотков. После всех этих безумных блужданий по городу я испытывала сильную жажду.

Поскольку рыдать и пить одновременно оказалось тяжело, то слезы тут же прекратились. Я сняла правую перчатку и вытерла глаза. Перед собой я видела только покачивающийся рисунок на сером халате Шерлока Холмса. Его голос доносился откуда-то сверху, спокойный и монотонный.

– Вы прятались в засаде в нижней части города со своей компаньонкой, мадам Ирен. Долго торчали у Епископального клуба, потом еще какое-то время провели внутри, а потом вы проехались как минимум в двух экипажах, чтобы добраться сюда. Вы заехали в гостиницу мистера Стенхоупа, но его не оказалось на месте. Удивлен, что вы не отправились дальше, на поиски своего американского союзника в опасных предприятиях – я говорю о мисс Нелли Блай.

При упоминании ее имени я снова всхлипнула.

– А, понятно, – сказал Холмс через мгновение. – Объяснение, почему вы приехали ко мне, а не к ней, написано не на отворотах ваших брюк, а на лице.

– Ирен в ужасной опасности, – наконец удалось произнести мне.

– Я знаю. – Он снова наполнил мой стакан. – Держите платок. Если вы сможете за пару минут промочить горло и высушить глаза, то я готов вернуться с вами в Епископальный клуб.

Халат мышиной масти исчез из круга света, словно кто-то отдернул театральный занавес.

Я сидела, пила воду и хлюпала носом. Когда я взяла себя в руки, детектив вновь появился, одетый в свободное пальто с пелериной и шляпу с мягкими полями, все в темных тонах.

– Расскажете о том, что с вами случилось, в экипаже, – заявил он, поднимая меня за локоть со стула и ведя к двери. – Надвиньте кепку пониже, а шарф, наоборот, подтяните повыше на подбородок. Ваша маскировка хорошо подходит для темноты. Но свет в холле отеля раскроет обман.

Я не в состоянии была обижаться или спорить с ним в тот момент, поэтому просто сунула платок в тот карман, где лежала сигара, нашедшая теперь свое пристанище в пепельнице рядом с керосиновой лампой.

– В котором часу она пропала? – спросил сыщик, пока мы ждали лифта.

– Но как вы…

– Моя профессия – делать выводы, и выводы правильные. Очень некстати, что мистера Стенхоупа не оказалось на месте. Прошу, дорогая моя мисс Хаксли, не начинайте лить слезы при каждом упоминании его имени. Возможно, он ушел по делам Ротшильдов. Нельзя недооценивать деятельность иностранного шпиона.

– Квентин не шпион!

– Шпион, когда живет в Америке. Очевидно, наше общее правительство послало его присмотреть за мисс Блай, чтобы она попридержала язычок относительно одного трагического дельца, которое имело место быть минувшей весной и затрагивает интересы сразу нескольких европейских стран.

– Так вы не думаете, что…

Он молча разглядывал мое лицо – думаю, в основном красный нос и слипшиеся от слез ресницы.

– Возможно, ваши предположения небезосновательны, – признал он. Я поняла, что он говорит о моих опасениях касательно Квентина, который в столь поздний час находится в компании Пинк.

Я могла бы снова зарыдать как дитя. Но не сделала этого. Я не желала выдавать свои смешанные чувства – разочарование, досаду, но в большей степени страх, – и перестала потакать собственным слабостям. Я одета как мужчина, а значит, не буду реветь как девчонка. Мне удалось ни разу не всхлипнуть, когда мы садились в лифт, и смолчать, пока мы падали в этом самом лифте на первый этаж.

– Попридержите язык, пока не сядем в экипаж, – тихо посоветовал мне Холмс, в то время как лифтер отпирал железную клетку.

Мы вышли в залитый огнями холл отеля. Единственный сотрудник отеля праздно шатался между предметами мебели и горшками с цветами. Мне пришлось поднапрячься, чтобы идти в ногу с Холмсом. Когда мы уже добрались до выхода, появился один из постояльцев. Дородный детина в косо сидящем цилиндре и жилете чуть было не столкнулся с нами, когда, пошатываясь, входил в отель после ночи бурных возлияний и бог весть каких еще развлечений.

– Осторожно, джентльмены, – сказал он, отскочив рикошетом от Холмса, чья фигура напоминала стальную пружину.

Детектив не потрудился ответить, и я просеменила в открытую дверь за ним, обрадовавшись темноте на улицах, а потом оказавшись в еще большей темноте внутри экипажа, который с грохотом полетел по Бродвею. Очевидно, кучер получил соответствующие инструкции.

Я вздрогнула, когда хлыст просвистел в четвертый и пятый раз.

– Они редко касаются плоти лошадей, – сказал Холмс, отвлекаясь от зажигания трубки. – Одного звука достаточно, чтобы они побежали быстрее.

– Но хоть один раз хлыст должен их коснуться, иначе бедные создания не реагировали бы на звук.

– Логично, но в данный момент это неважно. Думаю, вы уже пришли в себя и можете поведать мне, что произошло.

– Как? Вы не смогли все вычислить по моему внешнему виду?

– Мисс Хаксли, я не сомневаюсь, что в последний час или около вам пришлось несладко. Я поражен, что вы нашли в себе мужество так быстро и так далеко уехать в этом обличье, но теперь постарайтесь не срывать на мне свое раздражение. Это не поможет Ирен.

Под шарфом, который пах пивом и табаком, щеки у меня вспыхнули – то ли от удовольствия, когда он похвалил меня, то ли от ярости из-за его высокомерия. Тогда я сказала следующее:

– Мы с Ирен были не у Епископального клуба, а у пансиона в нескольких кварталах оттуда.

– У какого пансиона?

– Того, где почти тридцать лет назад умерла Лола Монтес.

– Дом сто девяносто четыре в западной части Семнадцатой улицы?

– Вы там бывали?

– Нет, но я знаю адреса проживания Монтес в Нью-Йорке. – Он постучал по крыше и назвал кучеру адрес пансиона. – И долго вы наблюдали за домом?

– Минут десять, а потом Ирен проникла внутрь…

– Как?

– Прошла вдоль здания и скользнула через задний ход.

– И скрылась из виду? Что она делала?

– Осматривала комнату.

– И что намеревалась найти там?

– Уже ничего. Она собиралась оставить там одну вещь для кое-кого другого.

Холмс увлеченно пыхтел трубкой. Боковой фонарь проезжавшего мимо экипажа отбросил тень на его грубоватое лицо, придав ему мрачное выражение.

– Если она играет с теми людьми, о которых я думаю, то она в серьезнейшей опасности.

Мои руки в толстых кожаных перчатках сжались в кулаки; на мгновение я почувствовала ярость боксера.

– Нам не нужна критика, нам нужна помощь.

Холмс глянул на мои руки.

– Я полагаю, при вас нет маленького пистолета миссис Нортон.

– Нет.

– Она взяла его собой?

– Я не знаю. Возможно…

– Что произошло, пока вы ждали, когда она выйдет?

– Трое мужчин появились на улице.

– Как они выглядели?

– Я не знаю! В темных пальто и шляпах. Они шли не вместе, а вытянувшись в линию. Они тоже обошли здание, куда Ирен вошла минут за десять до того, а потом никто не вышел!

– Сколько вы прождали?

– Я не взяла с собой часы, может быть, еще десять минут.

– Достаточно долго, чтобы мадам Ирен успела оставить то, что собиралась.

– Ну… да. Но ей пришлось передвигать мебель, так что я и не ждала ее быстро.

– В итоге вы пошли за этой троицей. – Его слова звучали не как вопрос, а как обвинение.

– Нет, не пошла. Она велела мне не трогаться с места. Наверное, надо было…

– Ни в коем случае, вы все правильную сделали. Не хочу, чтобы следы вашей дамской обуви топтали землю там, где прошли трое преступников…

– Вы думаете, что они…

– Что они?

– Преступники.

– Боюсь, что так, причем из самых безжалостных. В Бельвью лежит искалеченный ими человек с тяжелыми ранами. К слову сказать, завсегдатай Епископального клуба.

– Нет!

– Сколько раз вы побывали в этом пансионе?

– Только дважды, пару дней назад и… вчера.

– Два раза ничуть не лучше, чем тринадцать.

– Ох, я пыталась удержать Ирен от этих безумных поисков, но она не слушала никаких возражений.

– Уверен, что пытались, мисс Хаксли. Я не имел в виду, что это ваша вина.

– Если кто и виноват, так это вы!

– Простите?

– Вы подошли к нам на кладбище. Вывели Ирен из заблуждения, что ее матерью была эта ужасная мадам Рестелл. Я была рада, когда вы рассказали о миссис Элизе Гилберт. Но теперь мы расследуем жизнь и смерть не кого-нибудь, а самой Лолы Монтес, и заплатили за это дорогую цену.

– Я понятия не имел в тот момент, что Лола Монтес как-то связана с этим делом.

– С каким?

– С делом Вандербильтов.

– А теперь так считаете?

– Возможно. Непонятно только, до какой степени. Ее ведь нет в живых уже около тридцати лет.

– А что за дело Вандербильтов?

– Я не обсуждаю такие вещи. Вы ведь знаете о визите мадам Ирен в дом Вандербильтов и о том, что она там обнаружила.

– Бедный отец Хокс! Да, я слышала об этом, хотя и не имею представления, зачем кому-то оставлять такой ужасный сувенир в доме Вандербильтов.

– Вымогательство, – сказал Холмс. – Какой еще может быть мотив, если речь идет о сказочно богатом человеке?

– Но как смерть простого священника могла сделать миллионера сговорчивым? Почему именно отец Хокс? Он ведь совершенно безвредный, если оставить в стороне глупые убеждения касательно Лолы.

Холмс сделал затяжку и повернулся так, чтобы дым выходил в окно. Я почти ощутила, как среди нас появился призрак Лолы, который жадно вдыхает дым его трубки.

– А каковы были убеждения отца Хокса касательно Лолы Монтес?

– Она горячо раскаивалась в своих поступках и в том, что была столь сумасбродной.

– Приближение смерти часто производит подобный эффект.

– Отец Хокс пришел к выводу, что Лола заслуживает канонизации.

Холмс даже курить перестал.

– Святая? Лола Монтес? – Эти скептические слова вырвались, словно клубы дыма. – Старик, верно, совсем выжил из ума. В таком случае его смерть еще более тревожит меня.

– Действительно, кто же был так жесток по отношению к старому и не совсем вменяемому человеку?

– Да, мотив стал еще более загадочным. Видимо, он знал что-то такое, из-за чего его пытали.

– Он мог знать, где спрятаны драгоценности Лолы Монтес.

Мне претило раскрывать ему все сведения, которые мы с Ирен с таким трудом добыли, как золотоискатели добывают золотой самородок, перелопатив целую гору твердой бесплодной породы.

Холмс уставился на меня, а потом засмеялся:

– Надо полагать, речь о чем-то большем, чем просто куча безделушек, накопленных за весьма сомнительную жизнь?

– Вы же помните те королевские драгоценности Богемии на фотографии, которые чуть было не опрокинули саму Богемию, – сказала я ледяным тоном. – А Лола Монтес низвергла Баварию.

– Я рад, что вы полностью пришли в себя, мисс Хаксли, и вот еще что. – Он проигнорировал мое возмущение и выглянул на улицу. – Мы приехали по нужному адресу. Предлагаю прекратить взаимные упреки и взяться за работу.

Экипаж остановился, качнувшись, что означало, что наше путешествие подошло к концу.

Мистер Холмс открыл дверцы и вылез из экипажа. Я поняла, что в мужском костюме не могу сделать того же, если не обопрусь на руку, которую Холмс протянул мне.

– Спасибо, сударь. Вот вам два доллара.

Кучер пробормотал слова благодарности (видимо, не только Ирен проматывала состояние на транспортных расходах), взмахнул хлыстом над крупом лошадей и оставил нас на темной тихой улице, откуда я сбежала всего пару часов назад.

Если бы я могла повернуть время вспять и остановить Ирен или пойти вместе с ней. Но размышлять обо всем этом было некогда.

– Пойдемте, – велел Холмс, доставая фонарик из вместительного кармана своего пальто.

– Вы хотите, чтобы я пошла с вами?

– Мне нужен кто-то, кто подержит фонарь.

Трубка исчезла, он зажег фонарь с помощью спички, а потом поправил створки, чтобы фонарь давал лишь узкий луч света.

– Справитесь?

– Конечно! – Я взяла фонарь и пошла следом за ним.

Он шел прямо-таки похоронной походкой! Задача оказалась сложнее, чем я предполагала, поскольку он без конца останавливался и наклонялся, едва ли не утыкаясь носом в землю. Мне, разумеется, приходилось повторять за ним его движения, вытягивая руку, чтобы фонарь освещал то, что он ищет, а самой стоять четко за спиной Холмса.

Поза была очень неудобной, а от него вместо слов благодарности я слышала лишь отрывистые инструкции.

– Выше. Ниже. Левее. Правее. Не двигайтесь!

Если бы я была цирковым тюленем, то, наверное, лучше выполняла бы его команды. Однако чем больше меня раздражал Холмс, тем дальше отступал гнетущий страх за жизнь и здоровье Ирен.

– Выше, Хаксли!

Я дернулась, и образ Ирен, которая исчезла в этой самой темноте, которую мы сейчас так пристально изучаем, пропал.

– Вы что-то выяснили? – шепотом спросила я, поскольку мы не могли разговаривать громко под окнами чьих-то спален.

– Отпечатки трех пар ног поверх еще одних следов ботинок маленького размера. У Лолы Монтес тоже была крошечная стопа?

– Как и у Золушки, – резко ответила я. Мне не хотелось потворствовать фантазиям о том, что Лола на самом деле мать Ирен. Из этого не выйдет ничего хорошего, пока что вышло только плохое. Особенно если говорить о моем ночном дежурстве у стен пансиона.

Наконец мы завернули за угол, чтобы изучить черный вход в здание. Я издала вздох облегчения.

– Потише, мисс Хаксли. Совсем рядом спят люди.

Он прошел по следам до крыльца, где при свете фонаря, который я держала, подобрал с деревянных ступеней какие-то невидимые улики с помощью пинцета. Какие-то сухие травинки.

К счастью, нужная нам комната выходила прямо на задний двор, так что мы попали туда почти сразу, как вошли через черный вход.

Изучив и подергав дверь, Холмс забрал у меня фонарь.

– Мне многое надо осмотреть в комнате. Ждите тут, никуда не уходите.

– Могу я хотя бы присесть на крыльце?

Холмс махнул фонарем в сторону крыльца.

– Да, – сказал он и закрыл створки фонаря. Мы погрузились в кромешную тьму.

Холмс вошел в комнату, которую мы с Ирен так тщательно обыскали всего пару дней назад.

Я медленно опустилась на грязные ступеньки, радуясь, что испачкаю не платье, а всего лишь одежду с блошиного рынка. То было пустынное время между полуночью и рассветом, когда все порядочные люди сладко спят в своих постелях, а непорядочные заняты своими темными делишками.

Никто не шастал между рядами пансионов, но ночная жизнь давала о себе знать. В мусоре, который здесь был свален, раздавалось еле слышное позвякивание стекла и шуршание бумаги. Мыши, крысы и насекомые шебуршали в нем в поисках еды и убежища. Над головой хлопало на ветру, словно призрачный кнут или паруса, выстиранное белье, которое хозяйки оставили на ночь. Белые простыни колыхались, будто призраки, закрывая темное ночное небо.

Потом я услышала стук собачьих когтей по влажной мостовой и увидела собак, причем некоторые из них были довольно крупными. Я сидела неподвижно, стараясь не привлекать их внимания. Я не понимала, что Шерлок Холмс изучает в последнем жилище Лолы Монтес, и не знала точно, что принесет мне утро нового дня, – надежду или отчаяние.

Прошло много времени, прежде чем дверь за мной тихонько отворилась. Кто-то склонился надо мной.

– Ее здесь, разумеется, нет, хотя следы ее бурной деятельности присутствуют в избытке. Я должен идти по следу. Вы сможете нанять экипаж и вернуться в «Астор»?

Примерно тем же я занималась несколько часов назад. Теперь эта задача не казалась такой уж невыполнимой.

Я ничего не отвечала, а Холмс наклонился ниже, обдав меня запахом табака, который напомнил об Ирен, вернее, об ее отсутствии.

– Я должен пойти один. Утром я дам вам знать, что мне удалось выяснить.

Утро. Какое мучительное, печальное слово. Я сомневалась, что мне понравится то, что я узнаю «утром», чем бы ни занимался Шерлок Холмс весь остаток ночи.

Я поднялась. Колени похрустывали, как белье, висящее над нами.

– Буду ждать от вас новостей. – Я говорила, как его клиент.

Холмс мне не ответил, и я повернулась, чтобы упрекнуть его в невежливости, но он исчез, растворившись в нескончаемой тьме.

Я пошла в сторону улицы. Снова придется ехать одной в столь поздний час, но я будто оцепенела и не испытывала страха.

Как только я вышла на Бродвей, освещенный множеством фонарей, то смогла нанять экипаж. Я уселась внутрь, оценив пружины, и приказала себе вернуться в «Астор».

Глава сорок вторая

Сюрприз

Брюнет, красавец, прекрасно одевается, бывает у нее ежедневно, а порой и по два раза в день. Его зовут мистер Годфри Нортон из Темпла[78].

Шерлок Холмс (Артур Конан Дойл. Скандал в Богемии)

Бывает такая усталость, когда ничего не чувствуешь. Усталость, в которой самая истеричная натура слишком вымотана, чтобы снова и снова о чем-то думать. Именно в таком состоянии я вернулась к дверям нашего с Ирен номера. В руке я сжимала ключ, хотя и не знала точно, как воспользоваться этим приспособлением.

Как боялась я этой пустоты за дверью, ужасающего факта исчезновения Ирен. Она пропала. Возможно, навсегда. Но идти мне больше было некуда.

Я сунула ключ в замочную скважину при свете газового фонаря на стене.

Я подергала ключ, забыв, как обходиться с этим замком… вернее, никогда и не знала, поскольку Ирен всегда шла первой, как и во многом другом, и открывала дверь.

Слезы наворачивались на глаза, но я боролась, хотя рядом не было никого, кто велел бы мне сдержать их. Темнота в номере меня удивила. Воздух показался холодным, хотя на улице остатки летней жары еще давали о себе знать.

Я не помнила, где включается газовое освещение, поскольку это еще одна вещь, которую Ирен торопилась сделать первой, как торопилась она и в пансион…

Я прошлась вдоль стены, слушая, как мои ноги шаркают по голому полу, и ощупывала стену на уровне плеча. Может, надо было пойти не направо, а налево от двери?

Я собралась было повернуться, но… надо мной вдруг нависла черная осязаемая темнота.

Эта темнота тут же окутала меня, как ковер Клеопатру[79], только этот ковер был соткан из шерсти с довольно-таки прочной основой, поскольку я пиналась и била по нему кулаками, молча сопротивляясь.

Кто-то высокий и большой схватил меня, и мы боролись возле стены. Паника при воспоминании о трех злоумышленниках придала мне сил. Даже наша Мессалина не боролась так отчаянно в смертельной схватке с коброй.

Кобра! Кобра. Я знала, что раньше так называли британских шпионов в Индии. Так это Квентин? Зашел нас навестить и, найдя наши комнаты подозрительно пустыми, решил остаться.

– Квентин? – спросила я темную фигуру.

Она могла бы не отвечать мне, но ответила:

– Нелл? Что на тебе надето, ради всего святого? Где Ирен?

Я открыла рот, но ничего не могла сказать от изумления.

Наконец кто-то из нас задел газовый выключатель.

Пламя газового фонаря наконец осветило черты человека, который удерживал меня, полусхватив-полуобняв.

– Годфри? Годфри! Слава богу, что ты здесь!

Годфри был полной противоположностью Шерлоку Холмсу. Он не стал отпаивать меня водой, а принес мне бренди.

Он тоже усадил меня, но на диван посреди комнаты, а затем обошел комнату, включив все лампы так, что комната засияла, словно бальный зал.

– Ирен постаралась, – сказал он, осматривая мой костюм.

Разумеется, я при этих словах снова зарыдала.

Годфри сел рядом, обняв меня за плечи.

– Расскажи мне, что случилось. Начни с самого плохого и двигайся в обратном направлении.

– Ирен здесь нет. Ее ищет Шерлок Холмс. Она пропала ночью. Новости появятся к утру. Не исключено, что те три человека убийцы. Может быть, у Ирен с собой пистолет, я не знаю. Мы ожидали найти лишь пустую комнату, а я осталась наблюдать снаружи, но пришлось идти внутрь, потому что она так и не вернулась. Все это случилось лишь пару часов назад, Годфри. Если бы ты только приехал чуть раньше, возможно, мы сидели бы сейчас в этой комнате, все вместе…

– Время такая гадкая штука, Нелл, – сказал он наконец, когда поток моих слов иссяк. – Оно никогда не компенсирует то, что ты потерял по его вине.

Мы несколько минут сидели молча, размышляя над этой горькой истиной, а потом Годфри снова заговорил:

– Ты сказала, что ее ищет Шерлок Холмс, но где?

– Он ищейка в человеческом обличье. Если она оставила след, то он его найдет.

– Расскажи мне еще раз обо всем.

В этот раз я уже рассказывала по порядку, а Годфри подверг меня перекрестному допросу, как это делают обычно адвокаты. От напряжения черты его лица заострились, и лицо приобрело выражение, отдаленно напоминающее ястребиный облик Холмса.

– Стенхоуп в курсе ваших генеалогических изысканий?

– Нет. Холмс, разумеется, в курсе. Он-то нас и подтолкнул к ним тогда, на Гринвудском кладбище.

– Зачем ему это, как ты думаешь?

– Мне кажется, он хотел, чтобы Ирен была при деле. Ты знаешь, что их тропинки пересекались в прошлом, обычно потому, что они преследовали одни и те же цели, и…

– И что?

– Ну, он думает, что по-своему оказывает ей услугу. Он был вовлечен в ее расследование, когда речь шла об убийствах членов ее бывшей театральной семьи, назовем их так. Видимо, натолкнулся на информацию о Лоле Монтес и намекнул, что, вероятнее всего, она является ее матерью, а не мадам Рестелл. Годфри, почему мы сидим здесь и ковыряемся в прошлом? Почему не идем разыскивать Ирен?

Он откинулся назад и покачал головой.

– Ты сама сказала, что никто не берет след так хорошо, как Шерлок Холмс. Так что бежать на поиски сейчас бессмысленно, к тому же Холмс не сможет нас найти, если… когда у него появятся новости. Пока что займемся тем, что будем распутывать клубок отсюда. Мы знаем, что, когда Холмс вошел в пансион через два часа после Ирен, там уже никого не было. Ни Ирен, ни той троицы, которая на твоих глазах последовала за ней.

Я кивнула, готовая снова разрыдаться, но подавила в себе это желание.

– Холмс что-нибудь говорил о следах крови в комнате?

– Нет, только о том, что Ирен оставила следы своего пребывания в комнате. Я не стала говорить о тайнике в камине, но он, без сомнения, заметил, что шкаф отодвигали, а кирпичи доставали.

– То есть Ирен сделала то, что собиралась.

– Возможно.

– Она могла уйти до прихода тех людей?

– Но почему она тогда не вернулась ко мне?

– Может, она выскользнула перед самым их приходом, но ей пришлось прятаться, пока они не уйдут.

– Опять же почему она не вернулась ко мне?

– Боялась навести их на тебя. А что если… – глаза Годфри сузились, когда в голову пришла неприятная мысль, – она решила следить за злоумышленниками?

– Оставив меня в темноте, одну?

– Маловероятно, но дело, похоже, безнадежное… я не о деле Лолы Монтес, а о расследовании, которое Шерлок Холмс проводит по просьбе Вандербильта. Ирен без оглядки кинулась бы навстречу опасности, если бы сочла, что это вопрос чьей-то жизни и смерти. Уже убит безобидный старый священник. Появление его тела на бильярдном столе в доме Вандербильта говорит о том, что изыскания Ирен и расследование Шерлока Холмса связаны, хотим мы того или нет. Лучше всего обменяться друг с другом всей имеющейся информацией, тогда мы будем во всеоружии, когда Шерлок Холмс вернется… с Ирен или, не дай бог, без нее.

– Обменяться информацией, Годфри? А что ты можешь предложить?

– Ты забыла, где я был последние несколько недель.

На самом деле я и впрямь забыла, даже не то чтобы забыла, а просто отодвинула эту мысль на задний план в своем лихорадочном состоянии, пока беспокоилась за Ирен.

– В Баварии, – медленно сказала я, как ребенок, который не слишком твердо выучил урок.

– Именно. В Баварии. Там, где Лола Монтес пережила свои самые великие победы и поражения.

– Но как ты узнал, что мы изучаем жизнь Лолы Монтес?

– Ирен упомянула в телеграмме, что могла бы использовать пикантные подробности о ее жизни, если мне что-то попадется. Естественно, я прочел между строк и собрал всю возможную информацию прежде, чем сесть на поезд до Остенде и отплыть в Нью-Йорк.

– То есть ты не получил огромную посылку, которую отправила Ирен?

Годфри покачал головой:

– Ей придется рассказать мне обо всем самой.

– И ты так быстро приехал лишь потому, что Ирен вскользь упомянула чье-то имя?

– Ирен никогда ничего не упоминает вскользь. Кроме того, даже беглое прочтение газет, историй и мемуаров в архиве убедило меня, что приезд в Нью-Йорк всячески послужит интересам Ротшильда, как и моим, конечно же.

– Лола Монтес была плохой танцовщицей, еще более плохой актрисой, своенравной женщиной со скверным характером и без моральных принципов. Как она может влиять на глобальные политические процессы спустя тридцать лет после своей кончины?

Годфри терпеливо улыбнулся:

– Ее враги хорошо потрудились, дискредитируя ее, и она, надо сказать, им в этом помогла. Но в конце сороковых годов она была яростной республиканкой и сторонницей либерализма, убеждала монарха даровать своим подданным беспрецедентную свободу слова и свободу прессы. Она свергла правление его религиозно настроенных советников. Она вдохновляла студентов протестовать и бунтовать. Помнишь, Франция переживала муки реформ и революции в то же время?

– Да! Именно тогда бриллианты Марии-Антуанетты вывезли тайком из Франции в Англию.

– Именно, и Ирен, кстати, самостоятельно нашла пропавший Бриллиантовый пояс. Сороковые годы стали периодом великих беспорядков в Европе. Лола Монтес оказалась в самом центре событий в Баварии. Разумеется, когда ее тайные враги накинулись на нее, вынудили покинуть Мюнхен и заставили короля отречься от престола, она отвечала той же монетой. Теперь, по прошествии тридцати лет, когда Людвиг уже мертв, его считают милостивым правителем, желавшим добра своему народу, но в итоге его основное наследие – сумасшествие сына и внука и дурная слава Лолы Монтес.

Я села снова на диван, пораженная.

– То есть Лола была серьезным игроком на политической арене? Во имя добра. Я-то думала, что она придумала это, так же как убедила всех, что она испанская танцовщица, прибегая к разным приемам, от полуправды до неприкрытой дерзкой лжи.

Годфри улыбнулся:

– Можно сказать то же самое и о политической карьере Лолы, но она была достаточно сильна, чтобы представлять опасность, и приобрела еще более опасных врагов, например ультрамонтанов.

– Ультрамонтаны! Мы слышали об этой… фракции. Кто они вообще такие? Они всё еще… ведут свою деятельность?

Годфри поднялся, принес графин с бренди на ночной столик и налил себе выпить. Кроме того, он зажег сигару, и запах табака словно бы вернул Ирен в комнату. Я проклинала себя за то, что жаловалась на ее привычку курить.

– Спокойствие, Нелл. Сейчас мы пока можем лишь анализировать и сравнивать факты, в противном случае мы сойдем с ума от ожидания, а это не поможет никому, и менее всех Ирен. Я скажу тебе, что Шерлок Холмс считается лучшим частным сыщиком в Европе, но частный сыск значительно отличается от шпионажа в его чистом виде.

– Может, тогда позвоним Квентину?

Он бросил взгляд на телефон, который восседал на кружевной салфеточке, словно черная вдова в своей паутине.

– Мы первым делом позвоним ему в отель утром.

– Хорошо. – Я почувствовала, как краснею от негодования. – Я поехала к нему в отель ночью сразу после того, как ушла из пансиона, но его не было.

– В котором часу?

– Около часа ночи.

– А потом ты отправилась к Холмсу, как к последней инстанции.

– Мне он не нравится.

– А он и не должен тебе нравится, Нелл. Ты должна полагаться на его репутацию человека, который с потрясающими результатами распутывает самые загадочные преступления.

Годфри сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев. Я видел, насколько противоречит его привычкам наша вынужденная бездеятельность, пусть даже в ее пользу говорит здравый смысл. Он расслабил пальцы, а потом поднял бокал с бренди к губам, едва смочив их.

– Мы должны отбросить тот вопрос, ради которого вы с Ирен все это затеяли, – является ли Лола Монтес ее матерью. Это сложно выяснить. Главный вопрос заключается в том, какое отношение имеет покойная Лола Монтес к недавнему убийству.

– Епископальная церковь замешана тут до самых воротничков, – сказала я холодно.

Годфри кивнул:

– Очень на то похоже. Мне кажется, что отсутствует какое-то звено, возможно, то, из-за которого в дело вмешался мистер Холмс. У него интерес не политический, а криминальный.

– Тут целая куча преступлений, которые он мог бы расследовать. Сначала убили отца Хокса, теперь еще и Ирен пропала. Разве она не вернулась бы к этому часу, Годфри, если бы могла?

– Помнишь, Нелл, как она ночью обследовала Монако, переодевшись в мужской костюм. Надо посмотреть в ее вещах, не найдется ли там ее пистолет. Если его нет, то уже чуть легче.

– Но я не знаю, где она его хранит, Годфри! Она оберегает меня от ненужной информации, чтобы лишний раз не огорчать. Если бы я не расстраивалась из-за пустяков, то знала бы больше.

– Но ты знаешь лабиринт женского гардероба, Нелл, намного лучше, чем мужчина. Поищи там.

Я встала, но не слишком твердо держалась на ногах. Видимо, в моем случае шесть глоточков бренди приравнивались к нескольким часам в бушующей Атлантике.

– Я посмотрю, но не уверена, что догадаюсь, где искать.

– И ты, наверное, хочешь переодеться в обычное платье, – добавил Годфри, – чтобы мы были готовы отправиться куда-то утром, если это потребуется.

Задача получена, поняла я. Во-первых, вернуть себе прежний облик. Во-вторых, выяснить, была ли Ирен вооружена, когда исчезла.

Через час я снова вернулась в гостиную. Все это время я была занята. Боюсь представить, какие мысли овладели Годфри, когда я оставила его в одиночестве.

Он неподвижно сидел на диване, склонив темноволосую голову под ярким светом газовых фонарей. В свое время «Астор» стал новомодным отелем, когда перешел на газовое освещение, но теперь по городу расползалось электричество, вытесняя мягкий свет газа.

Годфри читал газету, ту самую, что Ирен «одолжила» в архиве «Геральд». Ту, в которой напечатали некролог Лолы Монтес. Неужели нам предстоит оплакивать Ирен? Я сделала глубокий вдох и отрапортовала:

– Не могу нигде найти пистолет.

Он подпрыгнул так, словно раздался трубный глас Судного дня.

– Нет пистолета?

Я покачала головой:

– Я все обыскала.

– Значит, она была вооружена, но не воспользовалась пистолетом, то есть ей ничто не угрожало в пансионе. Отличная новость, Нелл. По-видимому, она услышала приближение незнакомцев и стала скорее охотником, чем жертвой.

– Неужели она не сообщила бы нам каким-то образом?

– Ну, про «нас» Ирен не в курсе. Речь только о тебе. Я почти уверен: Ирен ожидала, что ты поступишь так, как ты и поступила в итоге, – бросишься на поиски союзника.

– Но Шерлок Холмс защищает интересы Вандербильтов, а не Ирен. Его клиенты – Вандербильты.

– Шерлок Холмс, возможно, в эту секунду думает, как и мы, что та беседа на кладбище привела к тому, что вы с Ирен попали в переплет. Он, наверное, ничего подобного не хотел, но это уже не имеет значения, когда речь идет о жизни и смерти. Я бы предпочел, чтобы на моей стороне был человек, чувствующий свою вину, чем десяток чудотворцев.

– Но, по твоим словам, Шерлок Холмс воплощает собой и то и другое.

Годфри кивнул и вынул карманные часы.

– Почти семь утра, Нелл. Предлагаю позавтракать в номере. Надо подкрепиться, чтобы справиться со всем, что приготовил нам день сегодняшний.

– Я не могу есть, когда Ирен пропала!

Годфри пожал плечами, словно говоря, что согласится с любым моим решением. Затем он снял телефонную трубку. Я и понятия не имела, что он умеет пользоваться этой штуковиной. Но я много о чем понятия не имела до поездки в Америку. В том числе и о женщине, которая называла себя Лолой Монтес.

Мемуары опасной женщины. Ультрамонтаны

Мадемуазель Монтес… оставила после состязаний в тире мишень, испещренную следами от пуль. Самые известные парижские стрелки признали свое поражение перед лицом доблести прекрасной танцовщицы из Андалузии.

Парижская газета (июль 1844)

Иезуиты… сердятся на Лолиту, которая является католичкой и их заклятым врагом, это очевидно непростительное преступление. Кто знает, если бы она поступала иначе и, напротив, помогла бы иезуитам обосноваться в Баварии, то наряду со святым Игнатием[80] мы, возможно, обрели бы и наполовину святую Лолу.

Король Людвиг I (1846)

Десять лет пролетели с тех событий, что связывают Лолу Монтес с Баварией, но злоба неусыпных иезуитов так же горяча, как тогда, когда они впервые накинулись на нее… Я вынуждена была бежать, но разъяренные банды австрийских иезуитов настигли меня.

Лола Монтес. Автобиография

Десять лет я пряталась на другом континенте, прежде чем смогла открыто и честно рассказать о махинациях иезуитов и ультрамонтанов в Баварии.

Те, кому не доводилось жить под пятой у папы, смеялись, услышав сигналы тревоги, что я подавала. Я обвиняла иезуитов в том, что они распространяют обо мне грязные и скандальные сплетни, дошедшие аж до самой Америки, а люди считали, что это сюжет из моих пьес, но не реальной жизни.

Еще до того, как отправиться в Баварию, я слышала истории о претензиях иезуитов на власть в правительствах и королевских домах Европы.

После того как меня изгнали из Берлина и Варшавы, из Баден-Бадена и Эберсдорфа – однажды просто за то, что, демонстрируя свои танцевальные таланты, я закинула ногу на плечо какому-то джентльмену, – я вернулась в Париж, место моего обреченного романа с Дюжарье.

Именно там я впервые услышала об Обществе Иисуса и его политических махинациях, из-за которых общество попало под запрет в нескольких европейских странах. Франция была бы католической страной, если бы кровавая революция пятьдесят лет назад не сделала из нее целиком и полностью светское государство.

Но католиков и протестантов в большинстве европейских стран было поровну, а реформации все еще сопротивлялись. В Париже я то и дело слышала о том, какие разворачивались баталии. Раз католическое население было в первую очередь предано папе «за тридевять земель», то ни одно правительство не могло быть спокойно.

Иезуитов подвергали серьезной критике на лекциях в Коллеж-де-Франс. Газеты по всей Европе в деталях расписывали планы иезуитов по подрыву государств, свержению королей и правительств и уничтожению тех, кому хватило смелости противостоять им.

Во Франции, в Испании, во многих германских государствах иезуиты были скрытой политической силой, которая противодействовала национализму и либерализму.

В Париже, городе моей утраченной любви, ко мне втайне обращались члены этого презираемого мной ордена, желавшие, чтобы я помогла им обратить в их веру одного русского аристократа, которого я близко знала. Может, в моих жилах и течет испанская кровь и от меня можно ожидать сочувствия ко всем католическим орденам, но меня нельзя использовать в такой игре. Я сообщила французскому министру иностранных дел об этом заговоре, затеянном с целью повлиять на взаимоотношения Франции и России, и в этот раз изгнали иезуитов, а не Лолу.

Но я заплатила дорогую цену за патриотизм в той стране, где сейчас нахожусь. Иезуиты поклялись в вечной мести, а кто знает этих католиков, что для них означает «вечная»…

Во время второго пребывания в Париже я не могла забыть, как трагически окончилось первое – я говорю о смерти Дюжарье.

В конце марта 1846 года меня пригласили в качестве свидетеля в суд над убийцей Дюжарье, Боваллоном.

Мать моего любимого и его шурин возбудили дело. Толпы зевак преградили вход во Дворец правосудия, когда приехали отец и сын Дюма и я. После кровавой революции Париж стал городом толп.

Дело простое: Дюжарье, неискушенный в дуэльных вопросах, был вызван более сильным соперником на поединок. Он был настолько беспечен, что выбрал не то оружие, которое могло дать ему преимущество, то есть не шпагу, а пистолет. В суде я рассказала, как, понимая, что стреляю лучше, умоляла его позволить мне занять его место. Но он и слушать не хотел. В то ужасное утро он выстрелил в Боваллона и промахнулся, но, как честный человек, остался стоять, пока блестящий стрелок Боваллон медленно прицеливался, намереваясь именно убить.

Когда я отправилась в суд, то облачилась в черное шелковое платье, черную вуаль и накинула черную кашемировую шаль. Впоследствии меня стали называть Женщиной в черном.

На свидетельской трибуне мне дали окровавленную одежду Дюжарье и пистолеты с той злополучной дуэли. Если бы я была в той одежде и стреляла из того пистолета, то Боваллон был бы мертв, это я знала точно.

Я подержала маленькую свинцовую пулю, что прошила лицо Дюжарье.

В ходе слушаний стало ясно, что опытный дуэлянт Боваллон подстрекал Дюжарье к участию в дуэли. Он без колебаний выстрелил безоружному человеку в лицо.

Ряды жандармов и солдат сдерживали тысячи людей, осаждавших Дворец правосудия. Присяжные удалились на десять минут, а потом вынесли вердикт: невиновен.

Меня тошнило от Франции, а потому я собрала одежду и драгоценности, прихватила горничную, собачку и, как считали некоторые, юного любовника-англичанина и уехала к морским курортам Бельгии, а потом в Германию. Гейдельберг. Гамбург. Штутгарт.

Лето шло на убыль, как и мое горе. Приближалась осень. Скоро театры должны были открывать сезон. Я нацелилась на Вену, но в итоге мой путь прошел через Баварию и Мюнхен, вот такая вышла петля.

Самая значительная петля во всей моей жизни.

Глава сорок третья

Снова Холмс

Присутствие графини Ландсфельд нежелательно нигде на территории Пруссии, поскольку может вызвать демонстрации либералов, социалистов и коммунистов.

Брюс Сеймур. Жизнь Лолы Монтес

Ожидание – такое беспомощное состояние. Нет ничего хуже. Пока мы с Годфри ждали новостей от Холмса, я подпрыгивала при каждом шорохе в коридоре. Раньше я не отдавала себе отчет, насколько я привыкла куда-то ходить и чем-то заниматься. Когда я обдумала свои поступки после исчезновения Ирен, то поразилась собственной смелости.

Годфри снял номер, прилегающий к нашим комнатам, поэтому мы заказали завтрак в гостиную нашего с Ирен номера. Я просто перекладывала яйца-пашот на тарелке, но не ела их. Годфри, как я заметила, ночью налегал на бренди, а днем на кофе.

При виде его правильного лица, исказившегося от беспокойства, мое сердце сжималось. Определенно Ирен дала бы нам знать о себе, если бы могла это сделать.

Стук в дверь заставил меня бросить взгляд на часы на лацкане. Они показывали без пятнадцати девять. После этого я посмотрела на Годфри.

Шерлок Холмс прошел в комнату, словно усталый боксер, опустив голову и ссутулившись, и резко распрямился при виде Годфри.

– Мистер Нортон, какой сюрприз! Вы очень вовремя.

– Мистер Холмс! Какие новости?

Они были одного роста и оба уже на пределе возможностей. Не время для любезностей.

– Я не принес новостей, ни надежды, ни отчаяния. Четыре человека ушли из пансиона в одном и том же направлении, но вместе они были или нет, я сказать пока не могу.

– Но куда они направились? – поинтересовался Годфри.

– В док и на склад неподалеку от порта.

– Хотите кофе, мистер Холмс? – спросила я исключительно ради того, чтобы как-то сгладить невыносимое напряжение внутри каждого из них и между ними.

– Обычно не пью, но сейчас буду.

Он подошел и стал подле меня, пока я наливала кофе. Я размышляла, как обратить энергию двух этих целеустремленных, но усталых людей на пользу дела, чтобы это перестало быть просто соревнованием.

Холмс залпом проглотил горячий кофе, словно я плеснула в него холодного молока. Годфри наблюдал за ним. Тот человек, что убеждал меня в высокой квалификации Холмса, уступил место суровому надсмотрщику.

– Вы, – сказал Годфри, и его серебристо-серые глаза стали холодными, как сталь, – втянули ее в эту дурацкую авантюру. Вы обратили ее внимание на Лолу Монтес и несете ответственность за ее исчезновение.

Холмс пожал плечами. Теперь-то я знала: этот жест означает, что он отмахивается от доводов, которые считает нелогичными. Он жил и дышал логикой. Эмоциональные посылы лишь затуманивали его разум и зря отнимали время.

– Я сказал только то, что было очевидно, – ответил Холмс. – Это моя профессия.

– А моя профессия – закон, – парировал Годфри, – и лично мне очевидно, что ваша «очевидность» подвергла мою жену опасности. Почему вы ее не нашли?

– Потому что она не хочет, чтобы ее находили, сударь. – Шерлок Холмс проглотил остатки кофе. – Вы недооцениваете свою супругу. Она может идти по следу как ищейка. Жаль тех троих, кто решил ее удерживать. Уверен, вы понимаете всё их бедственное положение.

Годфри громко выдохнул:

– То есть вы утверждаете, что она контролирует свои действия и перемещения?

– Я утверждаю, что она, возможно, контролирует много чего, просто я пока не в курсе, что конкретно и где.

– Я не для того проделал весь путь от Баварии до Штатов, чтобы получать неопределенные ответы.

– Из Баварии? – Холмс сделал заметный вдох, словно это слово напоминало ему о каком-то аромате, и с интересом посмотрел на Годфри. – Разумеется. Вы же недавно были в Баварии, я чувствую это.

– И как вы это чувствуете? – спросила я. – Вы же уже слышали, откуда приехал Годфри.

– Боюсь, я отнесся к нему как к чему-то само собой разумеющемуся, а когда привык к его внезапному присутствию, не стал пристально рассматривать. – Он оглядывал Годфри и всю гостиную умными и зоркими, как у птицы, глазами. – Совершенно очевидно, что мистер Нортон провел несколько недель в сельской местности. Шляпа на столике у двери говорит в пользу Тироля. Я заметил также цепочку на часах немецкого производства. Она куда более затейливая, чем цепочки английские или французские, какие мог бы носить мистер Нортон. Личные вещи иностранного производства говорят, что вы пробыли за границей довольно долго. Кроме того, на вас ботинки куда крепче, чем обувь, которую носят на Крайнем Западе.

Годфри покачал головой:

– Слушая ваши рассуждения и выводы, я не уверен, что вы детектив, а не галантерейщик.

Я задержала дыхание. Я уже достаточно хорошо знала Шерлока Холмса, чтобы понимать, что он не потерпит никаких сомнений в собственной наблюдательности.

Но он внезапно улыбнулся, словно рад был такой возможности.

– Секция галантереи – первое прибежище талантливого сыщика. Возможно, по одежке не судят, но именно по одежде можно многое с легкостью узнать о человеке. Я вижу, что вы достаточно проницательны, чтобы появиться здесь в самый необходимый момент, при этом достаточно незаметно. Доказательство тому не ваша одежда, а тот факт, что вы предвидели опасность. А теперь, мисс Хаксли, – обратился он ко мне, – уверен, вы усердно помогали миссис Нортон вникать в перипетии жизни покойной Лолы Монтес. Вы должны рассказать мне все. Мистер Нортон знает Баварию, где началась эта история. Мисс Хаксли знает все о Лоле Монтес, даже больше, чем ей хотелось бы, как я полагаю. Мне понятна связь с делом Вандербильтов. Мы можем объединить усилия для решения этой опасной загадки.

Я заметила, что в присутствии Годфри мистер Холмс использовал более вежливый вариант «миссис Нортон», тогда как обычно он зовет ее более интимно или уничижительно – мадам Ирен.

– Расскажите мне о вашем баварском деле, – добавил Холмс.

– Вряд ли оно относится к нынешнему расследованию. Кроме того, оно конфиденциально, – с неохотой ответил Годфри.

– Ну, местонахождение вашей супруги в данную минуту тоже очень конфиденциально. Предлагаю забыть о секретности. Уверяю, я не собираюсь причинять своему брату Майкрофту никаких проблем. Все, что вы расскажете, останется в стенах этой комнаты.

– Тогда нам всем лучше поберечь силы и присесть.

– Боже, Годфри, – заметила я, когда мистер Холмс согласился присесть, – Бавария определенно не такая огромная, чтобы торчать там целую вечность.

– Бавария – нет. – Тут Годфри пустился в объяснения в духе адвокатов: насыщенные сведениями, подробные и ужасно скучные. – Бавария меньше Богемии и кажется не такой уж важной на мировой сцене. Она занимает красивый горный регион на юге Германии, и столицей ее является город Мюнхен. Все мы знаем по нашим прошлым приключениям в Богемии и Трансильвании о борьбе, которую два этих крошечных королевства ведут с агрессором в лице Австро-Венгрии. Как и в случае с Богемией, граница между государством и Церковью весьма размыта, и право на окончательные решения оспаривается обеими сторонами. В Баварии нет еврейского вопроса, зато испокон веков протестанты борются с католиками, хотя в середине века господствовал католицизм.

– Поэтому Лола всегда говорила о том, что ее преследуют враги-иезуиты?

– Именно так, Нелл. Иезуиты окопались в правящем кабинете Людвига Первого и во всех баварских ведомствах… пока не появилась Лола и не сместила их.

– Но, – возразила я, – она же ирландка по национальности, а притворялась испанкой. Определенно она и сама была католичкой?

– Судя по тому, что я обнаружил, у Лолы не было никаких идолов, помимо тех, которые она создавала себе сама.

Холмс поерзал на стуле:

– То есть она действовала исключительно в политических интересах?

– Она разделяла, чтобы объединять, а это делает ее важной политической фигурой. Вы должны понимать, что король Людвиг был шестидесятилетним мечтателем и идеалистом. Писал стихи. Был женат на ужасно скучной королеве, да и с наследниками все уже было решено. У него была галерея, где висели портреты самых красивых женщин. Когда Лола появилась в его городе, при его дворе, то показалась ему красивее, чем любой из портретов в его коллекции, это была женщина из крови и плоти, а не написанная маслом. Она к тому моменту уже взяла штурмом все крупные города Европы вплоть до границ с Россией.

– Только испанскими танцами? – спросила я. Несмотря на противоречивые оценки ее выступлений, меня все прочитанное так и не убедило, будто в арсенале Лолы Монтес было нечто особенное для публики.

– Танцами в последнюю очередь. Она была необычайно красивой. Я видел ее портреты в коллекции Людвига. Мне ее черты показались резковатыми, но все, кто с ней встречался лично, говорили, что ее глаза просто завораживали и ни один портрет не может передать очарование ее взгляда.

– О да, – сказал Холмс, на мой вкус, с излишней горячностью, словно бы думал о том же неотразимом взгляде, что и я.

– Да, – кивнул Годфри, отвечая Холмсу с ноткой самодовольства.

Возможно ли, чтобы два этих совершенно разных мужчины завидовали друг другу? Зависть – пустое чувство, решила я. Трудно было представить, чтобы они испытывали зависть друг к другу. Кроме того, у Холмса вместо крови течет карболовая кислота. Иногда я думала, что по венам Годфри текут чернила, но из случайных замечаний Ирен, которые иногда срывались с ее губ, я понимала, что ошибаюсь.

А Квентин? Что у него вместо крови? Может… нитроглицерин?

Разумеется, я во время разговора делала пометки в крошечном блокнотике в серебряной оправе, который цеплялся к шатлену на поясе, и исписала уже кучу листочков, несмотря на то что усердно сокращала все слова. Да, дипломатия – сложная штука.

– Итак, – подытожил Холмс, – красота Лолы и ее политические воззрения очаровали короля. Невероятная комбинация для роковой женщины.

– Это не так уж смешно, – серьезно сказал Годфри, чуть подавшись вперед. – Она знала, как подружиться с влиятельными людьми, не важно, были ли эти отношения романтическими, или нет. Она развлекала и самых известных бунтовщиков от искусства, и политических мыслителей. К тому моменту, когда Лола приехала в Баварию, она уже стала опасной женщиной, и тут ей попался восприимчивый король. Иезуиты справедливо боялись ее.

– Людвиг мертв, Лола тоже, – заметил Холмс, не вынимая изо рта знакомую мне трубку.

Годфри быстро суммировал факты.

– Их влияние ощущается в Баварии и по сей день, – сказал он. – Нельзя просто сбросить их со счетов как изжившие исторические аномалии. Людвиг поддерживал Лолу и ее политические принципы вплоть до революции, которую спровоцировали лишенные прав иезуиты, поскольку над ними нависла угроза. Ей пришлось бежать, она едва не погибла, а Людвиг отказался от трона в пользу сына Максимилиана Второго. Лола Монтес разворошила гнездо иезуитов, которые играли на политической арене видную роль, в итоге у нее появился вечный враг в лице могущественного международного религиозного ордена, но на самом деле Людвига потеснила с трона волна либеральных революций, прокатившаяся по Европе в тысяча восемьсот сорок восьмом году. Ультрамонтаны…

– Да, Годфри, – перебила я. – Что это вообще такое? Мы с Ирен много раз натыкались на это название.

– Не что, а кто, Нелл. Само слово происходит от французского сочетания «за горами», обозначающего, что власть католического Рима простирается за пределы Альп.

– Значит, Лола была против влияния Римской католической церкви…

– И в особенности против того, что иезуиты в Баварии ограничивали свободу прессы и свободу слова. Под влиянием Лолы король первым среди консервативных монархий сделал шаг к созданию либерального парламента, но это не смогло предвосхитить гражданские волнения. Лола стала поводом. Ее легко было оклеветать, поскольку эта женщина не знала стыда в личной жизни и яростно отстаивала свои политические воззрения. Теперь внук Людвига, Отто, заперт в доме для умалишенных, а на троне сидит регент. Отто действительно сумасшедший, и нельзя винить в утрате королевства пресловутую иностранку.

– Годфри! – Я строго посмотрела на него. – Да ты восхищаешься этой скандально известной женщиной.

– Да. Если бы у Людвига Первого была хоть половина той твердости, что в накрахмаленных нижних юбках Лолы Монтес, то он остался бы на троне и создал бы модель современной либеральной монархии.

В кои-то веки Холмс, казалось, поддерживал мою сторону.

– «Прошлое – пролог», – сказал он, попыхивая трубкой. – Какое отношение Лола имеет к Отто и Отто к Лоле?

– Да почти никакого, – сказал Годфри. – Отто – сын человека, который вошел в историю как Безумный король Людвиг: речь идет о Людвиге Втором, внуке того короля Людвига, который был близок с Лолой. Ходят слухи, что кормилица заразила Людвига в младенчестве сифилисом, отсюда его мания к строительству экстравагантных дворцов типа Нойшванштайна.

Я сдержала вздох, поскольку не хотела показывать, что слышала когда-либо ужасное слово «сифилис». Как бесцеремонно произнес его Годфри. Неужели он не знал о тайном страхе Ирен? Ведь если ее мать – Лола Монтес и если она умерла от сифилиса… Об этом страшно даже подумать, не то что произносить вслух, а потому я промолчала.

– Документально зафиксировано, – продолжил Годфри, – что Людвиг Второй совершенно равнодушно относился к собственной матери. Возможно, слухи о сифилисе сфабриковали, чтобы объяснить его мнимое безумие. Его мать, королева Мария, питала такое отвращение к слову «любовь», что потребовала, чтобы муж, Максимилиан, заменил его на слово «дружба» во всех стихах, опубликованных в государстве.

– Вот это уже настоящее безумие! – воскликнула я.

Годфри заговорщически улыбнулся:

– Ты права, Нелл. Любовь и дружба – две мощные силы в нашей жизни, но ни одно из этих чувств не может посягать на права другого.

– Но разве они не могут существовать в тандеме?

– Иногда могут, – ответил он с улыбкой. – Иногда нет.

– Людвиг Второй умер три года назад, – заметил Холмс из своего угла.

– Точно, – подхватил Годфри, – но незадолго до этого начал строить здание, которое в той части света до сих пор считается чудом. Людвиг был одиноким, замкнутым мальчиком, которого воспитывал отец с чудаковатыми идеями и мать, которая его не любила. Он восхищался композитором Рихардом Вагнером. Я обнаружил весьма занимательный факт: танцовщица и борец за свободу Баварии Лола Монтес умерла в январе тысяча восемьсот шестьдесят первого года, а юный Людвиг, кронпринц Баварии, в феврале того же года в возрасте пятнадцати лет впервые услышал оперу Вагнера «Лоэнгрин».

– Оперы Вагнера до добра не доводят, – процедил Холмс сквозь зубы, не выпуская изо рта трубку, – но продолжайте. В каждой легенде есть зерно истины.

– Истину в Баварии найти сложно, – поморщился Годфри. – Невероятные россказни о двух Людвигах – это марципановые финтифлюшки на торте, за ними скрываются серьезные политические маневры между испанской танцовщицей и сказочными замками. Бавария играла видную роль среди других германских государств в сопротивлении объединению. Эта роль была ослаблена междоусобицей во времена Людвига Первого. Одержимость Людвига Второго операми Вагнера и строительством грандиозных замков, разорительными для королевства, положила конец могуществу Баварии, несмотря на то что его мать переметнулась из протестантской в католическую веру в попытке хоть как-то объединить страну. После франко-прусской войны в начале семидесятых Людвиг Второй просил прусского короля Вильгельма Первого принять титул немецкого императора. В итоге самая либеральная из земель привела все остальные под консервативный контроль Пруссии. Это удивительно, учитывая, что Людвиг Второй был эксцентричным затворником, который развлекался тем, что катался в лодке в форме морской ракушки по гроту, освещенному электрическими огнями. Его объявили безумцем и заключили под стражу, а спустя три года он внезапно утонул в озере рядом с замком, ставшим ему темницей, вместе со своим приближенным. Разумеется, смерти вызвали много кривотолков. Брат его, принц Отто, безумен настолько, что регентом стал дядя. Можете себе представить, в каком состоянии страна теперь.

– Сенсационная история, но какое все это имеет значение сейчас? – спросила я.

Холмс ответил мне за Годфри:

– Вроде бы и никакого, мисс Хаксли. Однако в последние сорок лет наследование трона в Баварии связано с сумасшествием, махинациями и загадочной смертью правителя. Неудивительно, что интересы Ротшильда потребовали вашего присутствия, – сказал он Годфри.

– Да, регентство принца Луитпольда последние три года создало угрозу стабильности в регионе. Бавария, как губка, впитывала усиливающийся милитаризм Пруссии. Учитывая ситуацию с наследованием, сейчас подковерную возню затеяли самые разные политические интриганы. Конечная цель Ротшильдов – мир во всей Европе. Они значительно преуспели, учитывая бесконечные революции и войны, которые разгорелись в этом веке.

– Но, Годфри, – спросила я с удивлением и даже изумлением, – ты представляешь интересы Ротшильдов, работая на них скорее как дипломат, чем как адвокат.

Годфри устало пожал плечами:

– Адвокат ведет переговоры, а в наши дни, Нелл, переговорщики еще как нужны.

– Или шпионы, – подал голос Холмс из облака дыма в своем углу, – как наш знакомый, мистер Стенхоуп.

Я посмотрела на Годфри, надеясь, что он возразит, но увы.

Его ответ прозвучал как политический афоризм:

– Сложная политическая ситуация требует комплексных мер.

– Но как все это связано с Ирен и где она сейчас? – выпалила я. – Политическая история Баварии представляет бесконечный интерес для джентльменов, которые сидят вокруг каминов, курят сигары и пьют бренди столетней выдержки, но я хочу узнать, куда делась Ирен и почему. Меня интересует то, что происходит здесь и сейчас, а не когда-то в прошлом. Какое отношение к этому вообще могут иметь бессмертные ирландско-испанские танцовщицы, утонувшие короли и потерявшие власть иезуиты?

Шерлок Холмс наконец вынул трубку изо рта, чтобы удостоить меня прямым и уничижительным взглядом.

– Самое что ни на есть прямое, мисс Хаксли, самое прямое.

Целую минуту я не могла ничего сказать в ответ.

– Ирен в… опасности…

– Ну, она смертна, – с неохотой добавил Годфри.

– Как и все мы, – заметил Холмс. – Мисс Хаксли! – Я вскочила. – Расскажите все, что знаете об умонастроениях миссис Нортон, о том расследовании, которое привлекло внимание злоумышленников к ее персоне.

– Умонастроение? Ну, для начала она решила не вмешиваться в ваше расследование, связанное с Вандербильтами.

– Намерения заслуживают восхищения, но тогда не стоило улетучиваться из пансиона. Ясно как божий день, что два этих дела – часть единого целого. Она, разумеется, тоже догадывалась об этом.

– Но ничего не сказала… – Я замялась. – Ирен держит слово. Она бы сделала как обещала, то есть сосредоточилась бы лишь на жизни Лолы Монтес, ее возможной матери.

– Что?! – Годфри опешил. Выходит, он ничего не слышал о мнимом родстве. – Она упомянула в телеграмме о Лоле Монтес, но я решил, что это как-то связано с той женщиной по фамилии Рестелл, но никак не с ее собственным происхождением.

– А, понятно, – сказала я, – ты уехал из Баварии раньше, чем до тебя добралась гора писем, которые Ирен написала о деле Рестелл. Ясно, что ты не знал о том, что делает вторая половина и почему.

Мы уселись за круглым столом, за которым мы с Ирен провели много часов, читая работы о Лоле, которые все еще были разложены всюду.

Годфри сверкнул глазами, глядя на всю эту коллекцию книг, статей и иллюстраций.

– Не могу поверить, что Ирен дочь падшей женщины!

– Их родство пока ничем не подтверждается, – твердо сообщил Холмс. – Мисс Хаксли, нельзя ли мне еще немного этой острой на вкус амброзии под названием «кофе»?

Я демонстративно закатила глаза, но принесла обоим собеседникам полные чашки.

– Квентин, – внезапно сказала я, выполнив обязанности горничной.

Две пары серых глаз уставились на меня, чистые, как грифельная доска в классе.

– Он шпион, – объяснила я, – много работал за границей. Надо, чтобы он к нам присоединился.

Мужчины отрывисто кивнули, так что я бросилась к телефону и позвонила Квентину в отель. Еще раз.

Но Квентина все еще не было. Я повесила трубку очень раздосадованная, но постаралась не выдать своих чувств. Чем, ради всего святого, занят Квентин Стенхоуп, если его нет в отеле дни и ночи напролет?

У меня появилось неприятное ощущение, что я этого знать не хочу.

Когда я вернулась за стол, мистер Холмс раскладывал книги и газеты о Лоле.

– Мистер Нортон, – спросил он праздно, – мог ли в Баварии созревать тайный заговор с целью сбросить регента?

– Да, слухи всегда ходили, но это невозможно. Род Виттельсбахов кончается на двух безумных братьях.

Холмс взял рисунок, на котором была изображена Лола, плывущая из Европы в Новый Свет на маленькой лодке с носом в виде лебедя.

– Если только у короля Людвига Первого не было третьего ребенка, рожденного от женщины с чистой кровью. Возможно, именно поэтому кто-то заинтересовался поисками миссис Нортон и по той же причине эти же люди могли возжелать отнять у Вандербильтов золото и драгоценности.

– Какое отношение Вандербильты имеют к Баварии и Лоле, раз уж на то пошло? – поинтересовался Годфри.

– Пока что я не вижу связи, – признался Холмс. – Вероятно, эти интриганы заинтересованы не в Лоле, а в ее потомках и ищут марионетку, чтобы посадить на место лишенного свободы Отто и его регента Луитпольда.

– Потерянный наследник, – произнесла я. – Например, от морганатического брака.

– Да, – кивнул Холмс, взяв еще один портрет Лолы, – или наследница.

Святые угодники! Тогда Ирен могла бы стать претенденткой на королевский трон. Королева Баварии! Интересно, как бы это понравилось королю Богемии?

Глава сорок четвертая

Младенцы на руках

Я и сейчас еще слышу… как Нелли Блай, сопровождавшая Стенхоупа на последнем этапе спасательной экспедиции, называет его «дорогой Квентин». А ведь и часа не прошло с момента нашего рокового воссоединения! Воссоединения, ставшего роковым лишь после нелепой размолвки между нами.

Дневник Пенелопы Хаксли (1889) (Кэрол Нельсон Дуглас. Роковая женщина)[81]

Из дневника Нелли Блай

Интересно наблюдать, как иностранный агент превращается в местного шпиона.

– Зачем нам «покупать» так много младенцев? – спросил Квентин.

– Мне нужно продемонстрировать, насколько возмутительно просто это сделать и что любой может приобрести чьих-то нежеланных младенцев для любых целей.

– Ну не так-то уж и просто, – заметил он.

Восход начал согревать Ист-Ривер, а мы наблюдали за происходящим из парка Бэттери.

– Мы идем по следу слухов о том, что младенцев можно купить везде, от трущоб до баров, от борделей до опять же трущоб, – сказал он.

– Кстати, в последний раз с нас попросили всего десять долларов. Не беспокойся, Квентин. Сегодня, после того как мы завершим сделку, у меня назначена встреча с сотрудниками приюта. Даже там несчастным детям будет лучше, чем в тех местах, где они имели несчастье родиться.

– Не сомневаюсь, ты понимаешь, почему два младенца в доме Гамильтона скончались. Большинство этих детей уже больны. Думаю, чем больше страданий ты зафиксируешь документально, тем более шокирующая получится статья.

– Тем вероятнее, что она вызовет публичное негодование и привлечет внимание к такому постыдному занятию, как торговля детьми. Мы должны поискать и другие места, где торгуют младенцами, поскольку я надеюсь выяснить, откуда взялись четверо детей в доме Гамильтона. Определенно есть шанс выйти на кого-то, с кем раньше контактировали очаровательная миссис Ти Анна Суинтон и ее сын Джошуа Манн. Только один человек мог продать им сразу четырех младенцев. Эти несчастные матери слишком больны или бедны, чтобы содержать своих детей.

– Но ведь твоя мать не прибегла к такому решению проблем, когда умер твой отец, а его дети от первого брака унаследовали все, кроме мебели, коровы и лошаденки с повозкой.

– Ну, мы так плохо никогда не жили, я позаботилась об этом.

– Ты начала поддерживать семью в раннем возрасте?

– А почему бы и нет? Я была подростком. Никто другой этого не стал бы делать, поскольку братья думали только о том, как бы самим создать семьи.

– Поэтому ты не замужем и живешь с матерью?

– Нет, я не замужем, потому что мне это не нужно, а с матерью живу потому, что она куда более интересный и менее обременяющий компаньон, чем любой из знакомых мне мужчин.

– Что же в мужчинах такого обременительного?

– Они не позволяют нам, женщинам, быть собой. Быть свободными, быть теми, кем мы захотим. Далеко не каждая девушка мечтает быть женой. Даже Нелл Хаксли не хочет замуж.

– Почему «даже»?

– Потому что она ужасно консервативна, разве нет?

– Не думаю. Ты ее вовсе не знаешь.

– А ты?

Он помолчал, размышляя, а потом улыбнулся той улыбкой, которая более всего выводила меня из себя.

– Не особо.

– Тебя влечет в Нелл непостижимость?

– Разве я сказал, что меня что-то влечет?

– Ну, ко мне-то уж точно нет.

– То есть я обязательно должен быть привязан к кому-то другому? Ты странно противоречивая натура, Нелли Блай. Помесь суфражистки и кокетки. Типичная журналистка.

– А разве ты не типичный шпион?

Он наклонил голову, признавая, что моя колкость попала в точку.

Но я чувствовала, что совершенно не тронула его. Ох уж эти англичане! Такие самоуверенные, такие отчужденные. Олицетворенный вызов.

– А что ты будешь делать с теми младенцами, которых нам предлагают, после того как история появится в газетах? – спросил он дальше.

– Моя работа – разоблачать, а не врачевать. Если я буду брать на себя личную ответственность за каждого несчастного, которого нашла на улице, то скоро сойду с ума. Надеюсь, рассказ об их плачевной участи подвигнет кого-то из читателей усыновить детей. Чего бы я действительно хотела, так это…

– Что?

– Найти кого-то из повзрослевших детей, которых мадам Рестелл устроила в новую семью несколько десятилетий назад.

– Нелл рассказывала мне о мадам Рестелл и ее подпольном абортарии для женщин всех сословий, а также о том, что мадам находила новые семьи для нежеланных детей, если делать аборт было слишком поздно.

– Нелл тебе рассказывала?

– Ну, не в таких выражениях.

– Быть не может! Я-то думала, что мисс Шропширская Овечка слишком чопорна, чтобы соприкасаться с реальной жизнью.

– Не в том случае, когда речь идет о ее верности Ирен. – Он отвернулся от воды, в которой отражался лес матч. – На самом деле ты хочешь выяснить, кем была мать Ирен.

– Это невозможно. Визит нашей парижской парочки помог выяснить одну вещь: Ирен Адлер родилась в сундуке, как это называют в театральных кругах, а воспитала ее труппа чудаковатых, но добрых артистов варьете. Я с некоторыми даже встречалась лично.

Стенхоуп лишь улыбнулся и ничего не сказал.

– Черт, Квентин! Тебе что-то известно об этом? Хочешь, чтобы я помалкивала о Джеке-потрошителе, а теперь еще и о происхождении Ирен Адлер? История мадам Рестелл слишком стара, чтобы рассказывать ее сейчас, если только среди ее «выпускников» не найдется звезды.

– Вряд ли Ирен сойдет за звезду. Она теперь даже не выступает. Но дело не только в этом, Пинк. Ты злишься на Ирен за то, что она обскакала тебя в деле Потрошителя и в разгадке истории мадам Рестелл. Ты хочешь заполучить сенсацию, достойную первой полосы, при этом еще и принести пользу обществу. Но более всего ты жаждешь обойти Ирен Адлер. Я помогу тебе с делом Гамильтонов, с радостью помогу, поскольку торговля новорожденными недопустима. Но если ты намереваешься досадить Ирен, придав гласности детали ее личной жизни, то на меня не рассчитывай.

Я ничего не сказала. В его неприятной маленькой речи было достаточно много правды, так что я предпочла просто не отвечать. Пока что.

– А еще, – добавил он, – тебе нравится раздражать Нелл, присваивая себе мое внимание. – Он снова продемонстрировал свою очаровательную улыбку и продолжил: – Но не могу сказать, что скучаю в твоей компании.

Вместе с рассветом ко мне явилась и неожиданная мысль. Почему это Квентин Стенхоуп с готовностью сопровождает меня денно и нощно в самые злачные районы Нью-Йорка? Он хочет, чтобы я была занята делом и забыла о соперничестве с Ирен?

– Ты опасный тип. Я даже не знаю, помогаешь ли ты мне, или, напротив, уводишь в сторону.

Он кивнул:

– Никогда не слышал более приятного комплимента.

Глава сорок пятая

Толпа отцов

Ибо странник я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои.

Пс. 38

Поразительная теория Шерлока Холмса о родителях Ирен включала в себя одну забытую фигуру во всей этой путанице. Ее отца.

Могла ли она и впрямь быть потерянной дочерью Людвига Первого? Почему это никогда не приходило мне в голову? Разумеется, в силу воспитания я привыкла сторониться скандальных ситуаций. Я начала бешено перерывать горы материала, который мы с Ирен изучили.

– Да, это правда, – сказала я, не прекращая поиски, – что несчастная Лола курсировала по всему земному шару между Европой и Америкой. По слухам, она тайно встречалась с королем Людвигом, особенно после его отречения от престола. С ее любовью к черным шалям Лола вполне могла… скрыть деликатное положение. Но родить ребенка от Людвига и оставить труппе бродячих артистов?

– А где можно лучше спрятать наследника, которому грозит опасность? – спросил Холмс.

– Это все догадки, – возразил наконец Годфри. – Мы не можем сидеть здесь и рыться в сомнительных книгах, когда Ирен пропала. Строить теории касательно прошлого замечательно, но надо действовать в настоящем, и быстро.

Я кивнула в знак согласия. Является ли Ирен претенденткой на трон Баварии, не так важно, как вопрос о ее нынешнем местонахождении.

– У нас есть неоспоримый ключ к разгадке того, что стоит за этими событиями, – подытожил Холмс.

Мы с Годфри ждали, затаив дыхание. Оба.

– Человек, которого похитили из Епископального клуба те же преступники, которые последовали за миссис Нортон. Несчастный в горячке с тех пор, как я привез его в Бельвью, но медицинский уход, возможно, приведет его в чувство. Это он предупредил меня о том, что в этом деле замешана и ваша супруга, мистер Нортон.

– Но как?

– В бреду он произнес ее имя, словно бы пытался сохранить его в тайне от мучителей. Не содрогайтесь, думаю, что с ним все будет в порядке, отчасти оттого, что я помешал преступникам сотворить с ним то же, что и с несчастным отцом Хоксом.

Годфри вскочил, несмотря на увещевания детектива.

– Мы должны немедленно его увидеть. – Годфри посмотрел на часы. – Уже начало десятого, скоро медперсонал приступит к работе.

Он взял со столика у входной двери свои шляпу, трость и перчатки, взял также вещи мистера Холмса и нетерпеливо протянул их хозяину.

– Идешь, Нелл? – спросил Годфри.

Я замешкалась и невольно глянула на телефон, и Холмс решил воспользоваться этой заминкой.

– Мисс Хаксли должна остаться здесь, поскольку раненый в ужасном состоянии. Кроме того, могут поступить какие-то новости или же мистер Стенхоуп наконец решит объявиться.

От последней фразы спина у меня одеревенела. Подобного эффекта не мог бы вызвать ни один корсет с китовым усом.

– Я пойду! – Я бросилась к столику, схватила шляпу и так поспешно заколола ее булавкой, что едва не проткнула себе пальцы.

Ожидание – не та обязанность, которую я хотела бы и дальше выполнять ради кого бы то ни было.

Мистер Холмс пожал плечами, а Годфри протянул руку и сжал мне пальцы, прежде чем я успела натянуть перчатки. Он понимал, что после долгой ночи ожидания и размышлений меня обуяла жажда деятельности.

И… я видела несчастную жертву Потрошителя в парижской больнице прошлой осенью. Определенно человек, о котором говорит Холмс, не может находиться в более ужасном состоянии, чем та изувеченная женщина!

Мистер Холмс впереди нас шел к лифту, а на улице свистом подозвал экипаж с уверенностью местного жителя.

Мне было интересно, что думал Годфри о ведущей роли детектива в поисках Ирен, однако времени препираться не было.

В громыхающий экипаж фирмы «Герни», запряженный двумя лошадьми, свободно поместились все трое. Вскоре мы уже направлялись в Бельвью, пробираясь через грохот, цокот копыт и дьявольский шум утреннего транспортного потока в Нью-Йорке. Торговцы кричали как чайки, которые вечно кружат в окрестностях порта.

– Как тебе город? – спросила я Годфри.

– Я пока его и не видел. – Годфри выглянул на улицу через окно. – Здания, похоже, повыше, чем в Лондоне или Париже.

– Да, мы читали, что сейчас возводятся башни в пятнадцать или даже двадцать с лишним этажей.

Разумеется, это «мы» заставило всех подумать об отсутствующей Ирен. Мистер Холмс откинулся на своем сиденье, набил трубку свежим табаком и сердито посмотрел на улицу.

– Это дело соткано из контрастов, – пробормотал он себе под нос. – Старый Свет. Новый Свет. Драгоценности Старого Света. Золото Нового света. События недельной давности и случившееся сорок лет назад. Дела Церкви и государства, которые объединяет жестокость и, предположительно, жадность. Жертвы в Америке, преступники из Баварии, плюс хозяин индейцев…

Мы с Годфри переглянулись. Казалось, мистер Холмс бредит, как тот несчастный, которого он привез в Бельвью.

Экипаж остановился рядом с группой зданий, достаточно многочисленных и представительных, чтоб сойти за университет. Мистер Холмс выпрыгнул из экипажа, оставив Годфри помогать мне и расплачиваться с кучером.

Я смотрела на удаляющуюся фигуру Холмса: полы его пальто от быстрой ходьбы разлетались, словно крылья чайки. Годфри взял меня под локоть, и мы поспешили за Холмсом в здание с решетками на окнах. Это было одно из тех жутких учреждений для душевнобольных, в которое Нелли Блай проникла в прошлом году, чтобы добыть свою самую известную историю и открыть читателям правду, как бесчеловечно обращаются с сумасшедшими в Америке. И не только в Америке, думаю я.

– «Десять дней в сумасшедшем доме», – прошептала я.

– Что? – спросил Годфри.

– Нелли Блай уже успела здесь побывать. Она по своей воле стала пациенткой сумасшедшего дома, чтобы написать статью, а потом и книгу.

– Вряд ли мы направляемся в отделение для умалишенных. Холмс сказал, что свидетель ранен и бредит, но не безумен.

– Надеюсь.

Мистера Холмса мы догнали уже внутри здания – он спорил с женщиной средних лет в голубом с белым переднике и чепце.

– Лечащего врача нет, – сказала она таким твердым голосом, каким ни одна женщина никогда не обращалась при мне к Шерлоку Холмсу. – Без него я не могу пропустить вас к больному. Вы не родственник.

– Сударыня, это я его сюда привез.

– Возможно, мистер…

– Холмс.

– Возможно, мистер Холмс, но я дежурная сестра и не пущу посторонних шастать по палатам.

– Я англичанин, как вы видите.

– Вижу, сэр.

– И привел с собой прославленного английского хирурга, мистера Нортона, чтобы он взглянул на пациента.

Она недоверчиво посмотрела на нас с Годфри, за что я не могу ее винить, хотя Годфри и выглядел как специалист с Харли-стрит[82] в своей шелковой шляпе и полосатых брюках.

– А еще с нами ассистентка доктора Нортона, медсестра мисс Хаксли, – продолжил Холмс, – новоиспеченная выпускница сестринских курсов мисс Найтингейл[83].

– Мисс Найтингейл. Что ж, а мы все трудимся здесь благодаря усилиям доктора Элизабет Блэкуэлл[84], которая добилась привлечения женщин к работе в медицине. Может быть, вы о ней слышали.

– Конечно же. Мои друзья-медики почтут за честь, если нам позволят осмотреть пациента, о котором все мы так печемся. Разумеется, речь идет не о качестве медицинского ухода, а о тяжелом состоянии больного.

– Доктор Нортон, да? Мисс… э-э-э… Паксли? Пойдемте. Мы рады приезду коллег.

Ох, теперь мне нельзя дать слабину!

Мы пошли по коридорам с каменными полами, вдыхая карболовую кислоту и другие резкие запахи больничной чистоты. Палата была заполнена наполовину, и наш больной лежал в третьем из четырех рядов.

Мы достаточно бесцеремонно приблизились к постели, но по части бесцеремонности Шерлоку Холмсу в нашей компании не было равных. Интересно, что бы сказала эта медсестра в голубом, если бы узнала, что идет за ищейкой в человечьем обличье?

Итак, мы собрались вокруг простой койки: два мужчины и две женщины, трое ряженых и одна настоящая медсестра. Я посмотрела на бледное, как простыня, лицо на плоской подушке и ощутила, как огромная комната качнулась перед глазами, а чувства мои смешались самым неподобающим для медсестры образом.

Видимо, мои спутники заметили мое состояние, поскольку с обеих сторон сильные руки поддержали меня, не дав упасть.

– Спасибо, сестра, – сказал Холмс, хотя непонятно, почему он обращался к медсестре как к англиканской монашке. В тот момент смятения такие мелочи меня не заботили. – Мы осмотрим пациента сами.

Отчего-то командный голос подействовал: медсестра попробовала было возразить, но в конце концов ушла.

– Нелл, что с тобой? – прошептал Годфри мне в ухо.

Я с удовольствием отметила, что все внимание Шерлока Холмса было приковано сейчас ко мне.

Я вдохнула пары карболовой кислоты и аммиака, которые на чувствительный нос действовали как нюхательные соли.

– Я уже видела этого человека раньше, – сказала я.

– Вы знаете его имя? – Лицо Шерлока Холмса приблизилось к моему вплотную, словно бы он был гипнотизером, и приобрело требовательное выражение.

– Ну, не имя, а…

– Говорите же.

– Это… отец Эдмонс, который принимал нас с Ирен в Епископальном клубе всего пару дней назад. Что случилось с его руками? Они были… такими изящными.

Мистер Холмс удивленно поднял брови. Я получила такое удовлетворение от того, какой эффект возымело мое сенсационное заявление, что не потребовалось даже прибегать к нюхательной соли, хотя на шатлене висел серебряный флакончик с ней.

Я мгновенно пришла в себя и обрела способность ясно мыслить, словно бы кто-то откинул вуаль с моих глаз.

Когда я оправилась от потрясения, Годфри предложил мне присесть подле кровати несчастного. Мы узнаем больше, если бедняга увидит кого-то… кого он видел раньше, пусть и мельком. Кто станет спорить с адвокатом по такому поводу?

Однако когда отец Эдмонс очнулся, то оказалось, что он помнил меня очень хорошо.

– Боже, – прошептал он со всей искренностью, – я умер и теперь вижу Тебя и Твоего ангела на небесах. Ты ниспослал ее, чтобы проложить мне путь, как часто делал в Ветхом Завете. Я представлял ее лицо во время самых мучительных пыток и повторял ее имя, не важно, что требовали от меня пособники сатаны и что творили со мной.

Я оцепенела от жалости, чувства вины и унижения. Забинтованные руки молодого человека дрогнули под одеялом. Я вспомнила сжатый рассказ Холмса о том, как он нашел его пригвожденным к столу, с ладонями, проткнутыми кинжалами. Страдал ли так кто-то из ныне живущих?

– Вы не умерли, сударь, – сказал Холмс, – но я вырвал вас из лап Цербера. Злодеи теперь ищут… подругу нашего ангела. Вы называли ее имя, когда я нашел вас. Ирен.

Годфри вздрогнул, но промолчал. Отец Эдмонс, видимо привыкший по долгу службы к проповедям, ответил потоком слов. Наверное, мучителей подобная манера сильно раздосадовала.

– В языческие времена Ирена была греческой богиней мира. Помню, как она появилась предо мной, прекрасная, как сияющий меч Господень, но ее подруга излучала куда более теплый свет, скромная фиалка среди букета тигровых лилий.

– Я же говорил, бредит, – пробормотал Шерлок Холмс.

Я поняла свою роль, как только ей дали имя – скромная фиалка, а потому подошла к кровати и взяла в свою ладонь одну из покалеченных забинтованных рук:

– Мой дорогой отец Эдмонс, мы понятия не имели, что дьявол спешит за нами. Вы не единственный божий человек, кто пострадал от его… – слово «рук» показалось не самой удачной фигурой речи при сложившихся обстоятельствах, – …злодеяний, которые вы выдержали как герой. Но вы должны рассказать нам все, чтобы мы могли положить конец насилию.

– Они задавали всякие вопросы про… отца Хокса. И про Магдалину. Про приют Магдалины и женщину по имени Лола. И женщину по имени Ирен, в которой я распознал посланницу Господа.

Сомневаюсь, что Ирен когда-либо получала более величественную роль, за исключением разве что роли «небесной Аиды», как ее называют в арии из оперы Верди.

Мистер Холмс был готов мириться с иллюзиями раненого только до тех пор, пока тот отвечал на вопросы.

– Что им нужно было от Ирен?

– Только лишь узнать, откуда она и где ее найти. Я сказал: «с небес», но это их еще сильнее разозлило.

– А Лола?

– Хотели узнать, что о ней знал отец Хокс. Я не смог ответить ни на один вопрос, а потом архангел Господа нашего спустился с небес и распугал их.

Я подняла брови, глядя на Шерлока Холмса, который скромно пожал плечами.

– Что будет с его руками? – прошептала я Холмсу, поскольку бедняга так и не выпускал мою ладонь.

Годфри наклонился, чтобы услышать вердикт.

– Доктор говорит, что раны быстро заживают, – тихо сказал Холмс, – правда, руки отчасти утратят подвижность. Врач крайне заинтересован в изучении этого необычного случая, а потому, без сомнения, приложит все старание.

Годфри подался вперед, чтобы задать пациенту вопрос:

– Вы могли бы узнать кого-то из них?

– Их лица были скрыты капюшонами. Как у монахов. Я решил, что у меня кошмар о временах инквизиции, я не видел их глаз, но понимал, что там нет места жалости. Они, казалось, одержимы своими дьявольскими поисками. Не дай бог ни женщине, ни ангелу попасть к ним в руки.

Мы все поморщились от подобных слов, хотя отец Хокс и ставил знак равенства между женщинами и ангелами.

– Мисс Фиалка, – сказал он, а его блеклые тревожные глаза поймали мой взгляд, – скажите, что у вас все в порядке. И у вашей подруги.

– У нас все хорошо, – сказала я, похлопав его по перевязанным рукам. – Вы должны сосредоточиться на вашем здоровье. Мы… ангелы, позаботимся, чтобы наказать нечестивцев.

Он кивнул, глядя на нас снизу вверх:

– Я вижу нимбы над вашими головами.

На этой ноте мы покинули беднягу, хотя мистер Холмс не удержался и заметил, что эффекту святости мы обязаны отнюдь не нашей натуре, а электрическим лампочкам над кроватью.

– Ирен, – мрачно сказал Годфри, когда мы стояли на теплом летнем воздухе и вдыхали запах конского навоза. – Отец Хокс. Лола Монтес. Двое мертвы. Одна пропала.

– Интереснейшая загадка, какие любит описывать доктор Уотсон. Прошу прощения. Уотсон – врач и мой самопровозглашенный биограф.

– Мы знаем, кто такой доктор Уотсон, – коротко ответил Годфри, – но не знаем, кто эти дьявольские мучители. Вы забыли, Холмс, но нам с Нелл приходилось сталкиваться с Потрошителем. Если у вас нет никаких идей о местонахождении Ирен, то мы сами отыщем этих монстров.

Холмс смотрел на нас глазами холодными, как у кобры.

– Сомневаюсь. Ясно одно: злоумышленников интересует расследование, которое ведет ваша супруга, и мое тоже. Нравится вам это или нет, но мы должны быть союзниками, в противном случае проиграем. Все вместе. Но я потеряю лишь клиента, а вы с мисс Хаксли потеряете куда больше. Возможно, настало время встретиться с этими тенями лицом к лицу.

– Как? – спросила я.

– Предложить им то, что они хотят.

– И что же? – поинтересовался Годфри.

– Может, я подойду, – сказал Холмс, разглядывая свои длинные и тонкие, как у скрипача, пальцы.

Глава сорок шестая

Спасательная экспедиция

Каким долгим и мучительным был этот бесконечный подъем… по темной длинной лестнице, внизу остались дневной свет и его утешительные отблески, а в этой полутьме скрывались призраки, желавшие меня уничтожить…

Консуэло Вандербильт Бальзан. Блеск и золото (1952)

– Квентин Стенхоуп, – сказал мистер Холмс, когда мы сели в карету и ехали в центральную часть Манхэттена. – В каком отеле он остановился?

– «Пятая авеню», – ответила я и покраснела, почувствовав на себе пристальный взгляд Годфри.

Холмс руководил расследованием, хотя поменялись и дислокация, и жертвы.

– Вы оставляли ему сообщение в какой-то из своих визитов?

– Нет. – Я избегала любопытного взгляда Годфри.

– Тогда мы немедленно отправимся к нему. Мисс Хак-сли права: мы могли бы использовать такого талантливого союзника в предстоящих поисках. Должен же он когда-нибудь вернуться в отель.

Нет, если его тепло принимают в другом месте, например в доме Пинк в верхней части города, как это тут называется.

И снова я спрашивала о Квентине у конторки портье, но в этот раз мне сказали, что он на месте.

– Мистер Стенхоуп вернулся под утро, – заметил портье, но лицо его при этом ничего не выражало. – Возможно, он не захочет, чтобы его беспокоили.

– Чушь, – сказал Холмс. – Он куда больше рассердится, если пропустит наш визит.

Холмс посмотрел на меня, и я кивнула. Я знала номер комнаты, и было не так уж важно, чтобы портье назвал нам его.

Мы прошли к лифту. Пока мы поднимались на четвертый этаж, я очень надеялась, что мне только кажется, будто я пылаю.

Годфри кивнул лифтеру в знак благодарности. Мы вышли из лифта и двинулись по коридору, застланному ковром с темно-бордовыми узорами. Я замялась перед нужной дверью, Годфри поднял трость, чтобы постучать, но мистер Холмс остановил его и обратился ко мне:

– Вы должны быть нашим представителем.

Я открыла было рот, чтобы протестовать, но после двух ударов из-за тяжелой ореховой двери раздался раздраженный голос Квентина:

– Да? Кто там? Я же просил, чтобы меня не беспокоили!

Внезапно меня озарило, что он может быть не один в номере, но мистер Холмс коротко и раздраженно кивнул, а я определенно не хотела показаться робкой. Поэтому я ответила:

– Это я, Нелл. Квентин, кое-что…

Дверь резко открылась, за ней стоял Квентин, небритый и непричесанный, в наспех завязанном темно-красном шелковом халате. Лицо мое стало, наверное, такого же пылающего цвета, как его халат.

– Нелл, что ты тут делаешь, что случилось?

Он видел в этот момент только меня. Без сомнения, мистер Холмс этого и добивался, поскольку взял меня за руку.

Квентин выглядел удивленным, как ребенок, которого вытащили из постели в неподобающий час.

– Холмс? Годфри? – Он снова повернулся ко мне, словно требуя объяснений. – Нелл? А что за странный юноша искал меня ночью? Я даже не представляю, кто это мог быть. Уж точно не вы, – обратился он к Холмсу и Годфри, обозревая их высокие зловещие фигуры.

– Ни за что не догадаетесь, Стенхоуп, – решительно заявил Холмс. – Это была мисс Хаксли в мужском костюме, в который облачилась по замыслу миссис Нортон.

– Нелл?

Очень лестно, что он постоянно обращался ко мне за объяснениями, однако никто мне не дал особо разгуляться в роли «представителя».

– Можно мы войдем и присядем? – скорее потребовал, чем спросил Холмс. – Мы провели бессонную ночь.

Я задержала дыхание, боясь переступить через порог. Можем ли мы войти? Или там леди в домашнем платье? Я знала, что Квентин настоящий джентльмен и не скомпрометировал бы даму. Но Квентин сделал шаг назад от двери как вежливый хозяин.

– Разумеется, входите, хотя я и не в подобающем виде, чтобы принимать дам. Прошу прощения.

Я порхнула мимо него. Но гостиная и примыкающая к ней спальня оказались совершенно пусты.

– Не важно, Квентин. Наше дело не терпит отлагательств, так что не до церемоний.

Вокруг круглого столика у окна поставили три легких стула. Квентин придвинул кресло и предложил мне присесть. Теперь всем хватало места.

– Что произошло? – взволнованно спросил он, когда мы все уселись. – Годфри, рад снова тебя видеть, но разве ты не поехал по делам Ротшильдов в Европу? А Холмс…

– Ирен пропала. – Я постаралась придать голосу твердость, но все равно слова прозвучали так, словно я икала.

– Пропала? Но когда? Где?

– Вчера. Около полуночи. – Холмс был точен, как хирург. – Исчезла из пансиона на Семнадцатой улице близ Бродвея. Мисс Хаксли ждала ее напротив, через улицу, но миссис Нортон так и не вернулась.

– Ждала, переодевшись в мужской костюм? – спросил Квентин у меня.

Холмс нетерпеливо ответил:

– Миссис Нортон подбила мисс Хаксли прогуляться в таком виде в темноте. Когда миссис Нортон не вернулась к наблюдательному пункту, мисс Хаксли пошла по ее следам и выяснила, что миссис Нортон и трое мужчин в темной одежде, которые вошли в здание за ней, исчезли.

– Нелл! – Квентин посмотрел на меня с сочувствием и тревогой.

Холмс продолжал без остановки:

– Сначала мисс Хаксли явилась в ваш отель, но не нашла вас. Тогда она отправилась ко мне в отель, где я разоблачил ее весьма неубедительный маскарад. Мы вернулись в пансион осмотреть место происшествия, а потом я отослал ее в «Астор», а сам бросился в погоню. На рассвете, когда я вернулся отчитаться мисс Хаксли, то оказалось, что меня ждет мистер Нортон, приехавший из Европы.

– А что вы обнаружили? – спросил Квентин у Холмса, перестав обращать внимание на нас с Годфри.

– Трое мужчин проследовали за миссис Нортон в пансион, в конкретную комнату. Из здания ведут уже четыре пары следов. Не похоже, чтобы миссис Нортон пленили. Остается лишь надеяться, что она стала не добычей, а охотником.

– И оставила Нелл стоять в темноте, не зная, что и думать? – с сомнением спросил Квентин.

– А вы поступили бы иначе, если бы внезапно подвернулась возможность напасть на след вражеского шпиона?

– Нет. – Он посмотрел на меня, и я с волнением поняла, что Квентин не уверен, как бы поступил, если бы дело касалось меня.

Годфри заговорил серьезным тоном:

– Будем надеяться на лучшее.

– Что требуется от меня? – спросил Квентин. – Я готов на что угодно. Прямо сейчас и в любую минуту.

В итоге мистеру Холмсу удалось изложить подробности двух независимых расследований, его и Ирен: угрозы и шантаж в отношении Вандербильта и его капиталов, поразительную историю Лолы Монтес и еще более поразительную вероятность, что эта печально известная женщина приходится Ирен матерью.

– Итак, – сказал Квентин после того, как Холмс зачитал два абзаца кратких выводов. Годфри даже взглянул на него с уважением. – Двух епископальных священников похитили и пытали: первого за проявленный интерес к Лоле, а второго за то, что помогал Ирен узнать некоторые обстоятельства из жизни Лолы, причем одного замучили до смерти. А где этот Епископальный клуб?

– На углу Бродвея и Восемнадцатой улицы, – сказал Холмс, – где я планирую наделать шуму явными расспросами о… мм… мисс Монтес и миссис Нортон. Кроме того, я снова зайду в пансион, на этот раз уже не скрываясь.

Квентин кивнул:

– То есть вы хотите, чтобы я следил за вами, оставаясь незамеченным, и был рядом, когда злоумышленники похитят вас?

– Чтобы следили вы и мистер Нортон. Я верю, что вы будете невидимы, Стенхоуп, это ваша профессия, а мистер Нортон будет особенно усерден, поскольку речь идет о его жене.

– А я? – спросила я.

Мужчины посмотрели на меня, будто забыли о моем присутствии. На самом деле так оно и было.

У Холмса сразу нашелся ответ:

– Вы останетесь в гостинице на случай, если кому-то из нас потребуется передать информацию остальным.

– Нет уж! Я отлично знаю оба места, Епископальный клуб и пансион. Я не останусь в отеле волноваться и изнемогать от неизвестности.

Годфри посмотрел на Холмса:

– Нелл сопровождала Ирен в Епископальный клуб дважды и знакома с отцом Эдмонсом. Если вы появитесь там с Нелл, то сразу станет ясно, что вы расследуете исчезновение Ирен. Вдвоем вы привлечете больше внимания, чем по одному. Вас злоумышленники не знают, а Нелл уже видели в компании Ирен.

– Именно, – с жаром поддержал Квентин, – почему бы ей не рискнуть?

Холмс глубокомысленно покивал. Интересно, он вообще умеет кивать с другим видом?

– Мистер Нортон прав. Должно создаваться впечатление, будто мисс Хаксли наняла кого-то из агентства Пинкертона, чтобы помочь разыскать подругу.

– Вы нисколько не похожи на агента Пинкертона, – возразил Квентин.

– К тому моменту, как во второй половине дня мы с мисс Хаксли отправимся на дело, буду похож. А потом, – он посмотрел на Квентина, – я отвезу мисс Хаксли в отель и с приходом темноты нарисуюсь в Епископальном клубе и в пансионе. Вот тогда-то вы с мистером Нортоном и пойдете по моему следу. Насколько я помню, у мистера Нортона имеются артистические способности, как и полагается адвокату.

Годфри кивнул:

– Я мог бы и замаскироваться, хотя меня и так здесь никто не знает. Если на вас обратят внимание, Холмс, то вы позволите себя схватить и отвезти…

– Туда, куда они уже отвезли или намеревались отвезти миссис Нортон. Или туда, куда она пришла, преследуя их.

– А мы за вами, – сказал Квентин.

– И я, – пискнула я.

– Вы и так пойдете на значительный риск, – возразил Холмс, – если будете при свете дня сопровождать меня. Нельзя поставить нашу операцию под угрозу из-за необходимости присматривать еще и за вами.

– Ну так не присматривайте! Если вы будете работать в темноте, то я надену мужской костюм, который мне купила Ирен, меня никто и не заметит.

– Вы не миссис Нортон, – сказал Холмс, – ваш мужской костюм ни на минуту не обманул бы меня. И ей это удалось лишь однажды.

– А я и не собираюсь обманывать великого мистера Холмса, лишь нескольких темных личностей, которые настолько слепы, что похитили невинного священника, не знавшего ничего, что могло бы им пригодиться.

– Холмс прав, Нелл, – сказал Квентин. – Мы не спим уже почти сутки. Нельзя позволить, чтобы мы упустили преступников из-за того, что волнуемся из-за тебя.

– Она может пойти со мной, – сказал Годфри, – как часто бывало. Мы дилетанты. Возможно, подкрепление нам не повредит. – Он улыбнулся мне, что само по себе было достаточным подкреплением.

– Возьмете пистолет? – спросил его Холмс.

– Если вы мне его дадите.

Квентин кивнул:

– Хорошо, но мне не нравится, что Нелл будет подвергаться риску.

Я фыркнула:

– Ирен никогда не возражала против моей компании во многих рискованных предприятиях, так что я не собираюсь сидеть в отеле и ждать новостей. Я хочу быть на месте событий.

Квентин провел ладонью по усталому лицу.

– Как и мы, Нелл, как и мы, просто я надеюсь, что мы выманим злоумышленников из их логова.

– Я работаю один, – сказал Холмс, – лишь изредка с доктором Уотсоном. Такого смелого компаньона еще поискать. Увы, его тут нет.

– Зато тут есть вы. – Я внезапно ощутила прилив вдохновения. – Все вы. Ирен не могла бы желать лучших защитников. Вы три мушкетера.

Кажется, литературная аллюзия никого не впечатлила.

– А ты тогда кто, дорогая Нелл? – спросил Годфри с ноткой доброго юмора поверх тревоги.

Я задумалась.

– Д’Артаньян! – нагло заявила я, взывая к молодым мушкетерам. В конце концов, у меня было кое-что, чего у них, со всем их огнестрельным оружием, не было.

У меня имелась стальная шляпная булавка чуть ли не в фут длиной. En garde![85]

____

Пока мы с Годфри и Квентином обменивались соображениями в отеле «Астор», Шерлок пошел к себе в гостиницу, чтобы нарядиться для новой роли, в которой он станет лучшей приманкой для загадочной шайки, что идет по следам давно умершей Лолы.

Но мистер Холмс так и не вернулся в «Астор», как мы договорились.

Через два часа, когда мы забеспокоились, куда он запропастился, раздался стук в дверь, и мы наперегонки бросились открывать.

Молоденький курьер растерялся, увидев сразу всех нас на пороге.

– Срочное сообщение для мистера Стенхоупа, – сказал он, протягивая сложенный листок бумаги.

Квентин схватил послание, Годфри дал мальчику чаевые, а я начала через плечо Квентина читать вслух записку, написанную в телеграфном стиле, пока Годфри запирал дверь:

– «Ужасные события на Пятой авеню, шестьсот шестьдесят. Приходите немедленно. Стенхоупа представите как агента дипломатической службы ее величества, а Нортона – как агента Ротшильда. Как представить мисс Хаксли, я не знаю, но приведите и ее тоже. Дело первостепенной важности. Не мешкайте. Холмс».

– Однако, – запротестовал Годфри, – исчезновение Ирен важнее, чем любое новое преступление в доме Вандербильтов.

Квентин нахмурился:

– Да, казалось бы, это так. По крайней мере, мы так считаем. Холмса наняли Вандербильты, а не мы, так что он должен в первую очередь выполнять свои обязательства перед ними.

– Жаль, что он должен прямо сейчас вернуться к своим делам, – сказал Годфри. – В таком случае я иду туда, где в последний раз видели Ирен.

– Я с тобой, – поддержал его Квентин, как второй мушкетер.

Это было очень галантно и волновало кровь, но…

– Нет, – отрезала я.

Они оба уставились на меня, как на сумасшедшую.

– Я хочу, чтобы Ирен вернулась в целости и сохранности, не меньше твоего, – сказала я Годфри, – но я знаю Холмса – если кто-нибудь вообще может знать этого человека – дольше твоего. Он наслаждается работой в одиночестве, ему никто не нужен. Он не стал бы звать нас, если бы несчастье в доме Вандербильтов не касалось исчезновения Ирен. Надо идти.

– И зря потратить ценное время, – пробурчал Годфри, – тогда как Ирен, возможно, подвергают немыслимым пыткам? Нет.

– Тогда я пойду одна, хоть мое имя и значится в списке последним.

– Нелл, одумайся! – взмолился Годфри. – Мы не можем беспокоиться еще и из-за того, что отпустили тебя одну. Ирен пропала из-за такого же необдуманного поступка.

– Тогда я провожу Нелл, – предложил Квентин. – Передам ее с рук на руки Холмсу, а потом присоединюсь к тебе в Епископальном клубе.

Как мне не хотелось отговаривать Квентина от варианта, предполагающего участие нас обоих! Но я вынуждена была возразить.

– Квентин живет в Нью-Йорке дольше и знает его лучше, – сказала я Годфри. – Ты один потеряешься.

– Тогда я пойду с тобой к проклятым Вандербильтам, Нелл. А Квентин пока осмотрит те места, которые называл Холмс.

– Я против того, чтобы разделяться, – сказал Квентин. – Вот так Ирен и пропала.

– Один за всех, и все за одного, – сказала я. – Вы не заметили, что мистер Холмс попросил представиться вас со всеми внушительными регалиями, как агентов двух самых мощных европейских организаций на сегодняшний день?

– Вряд ли мы такие уж важные персоны, – сказал Годфри с присущей ему скромностью.

Я чуть было не топнула ногой.

– Но вы нужны именно в таком обличье, говорит Холмс. Он даже счел, что я могу пригодиться, а это должно натолкнуть вас на мысль, что случилось что-то действительно страшное. И это касается… исчезновения Ирен, – мне не хотелось говорить «похищения», – иначе он бы не обратился к нам. Я знаю этого господина. Может, я и питаю к нему антипатию, но вполне адекватно сужу о его профессиональных навыках, тогда как вы его недооцениваете!

Годфри покачал головой, словно отгоняя ужасные опасения, которые, наверное, роились сейчас у него в голове.

– Если мы поймем, что ситуация никак не проясняет наше дело, – сказал Квентин, – то немедленно покинем дом. Лишний час может стоить…

– Лишний час… – мрачно повторил Годфри, а руки его сжались в кулаки.

– Ирен не одолел даже Потрошитель. Мы должны верить, что она переживет и еще одну встречу с абсолютным злом.

Годфри кивнул.

Я подхватила шляпку и стальную булавку, когда они уже поторапливали меня из-за двери.

Шляпку я надела в экипаже, который Квентин нанял, буквально выбежав на середину улицы. На мгновение мне показалось, что ему придется вскочить на первую в упряжке лошадь, чтобы остановить ее, но мерцание золота творит чудеса. Одна монета вдохновила пассажиров выйти, а потом Стенхоуп сунул вторую такую же кучеру.

Я бы предпочла увидеть, как он прямо посреди Пятой авеню запрыгивает на лошадь, но придется признать, что золото в подобных делах срабатывает быстрее и эффективнее.

– Что могло случиться? – размышлял Годфри, пока мы болтались в экипаже. Лошади неслись уже не рысью, а почти галопом.

– Сейчас еще утро, – заметила я, взглянув на часы. – Что такого ужасного могло случиться?

Квентин, сидевший рядом, дотронулся пальцем до моих миниатюрных часиков.

– Было весьма умно с твоей стороны отцепить от лацкана часы и бросить их на пол, чтобы оставить след, когда тебя похитили минувшей весной. И я рад, что мы вернули безделушку, хотя ты достойна часиков получше.

– Эти служат мне верой и правдой много лет.

– Возможно, стоит заглянуть в «Тиффани», когда Ирен вернется?

У меня сперло дыхание. Нет, не из-за обещания «Тиффани», а из-за предположения, что Ирен вернется.

– Ты правда думаешь, что с ней не случилось ничего страшного? – спросил Стенхоупа Годфри.

– Помнишь, Холмс предположил, что Ирен не пленена, а напротив, охотится за преступниками? Я бы тоже поставил на это.

Я прикусила губу и кивнула в знак одобрения, но все же не могла объяснить, почему подруга не нашла способа отправить нам весточку. Квентин сжал мой локоть, показывая, что разделяет мое беспокойство.

Существует много вольностей, которые находчивый джентльмен может позволить себе даже в публичном месте. Годфри, лоб которого, словно улицы карту, исполосовали тревожные морщины, даже не заметил этой сцены. Он хлопал снятыми перчатками по ладони, словно это были поводья, увещевающие лошадей мчаться еще быстрее.

Рессоры качнулись, когда экипаж остановился, и мы побежали по белым каменным ступеням особняка Вандербильтов. Мои ноги лишь касались лестницы, поскольку спутники поддерживали меня под локоть с обеих сторон. Мне пришло в голову, что ни один из мужчин не готов потерять женщину, которая находится у него под защитой.

Квентин постучал огромным дверным молотком, как кузнец. Бледный дворецкий, который отозвался на стук, лишь поднял брови, как Годфри выпалил:

– Господа Стенхоуп и Нортон по приглашению мистера Холмса, с нами мисс Хаксли.

– Господа, мисс. Я возьму ваши вещи, а потом прошу сюда. Хозяин и мистер Холмс здесь.

Он открыл дверь всего в двадцати шагах по широкому коридору.

Меня ослепил просторный интерьер из белого камня с узорами, вырезанными со средневековой вычурностью. Если бы не волнение, то окружающая роскошь, наверное, оказала бы на меня сильное впечатление, но в тот момент я больше всего на свете хотела увидеть знакомое и до боли родное лицо Ирен.

Увы, ее не оказалось в пышно обставленной библиотеке, куда нас пригласили. Дым поднимался вверх, словно фимиам. Первым делом я увидела мистера Холмса, который расхаживал по библиотеке, напряженно думая и попыхивая трубкой в такт своим движениям и размышлениям.

– Ага! – Он повернулся к нам. – Сэр Уильям Киссэм Вандербильт, разрешите представить мистера Квентина Стенхоупа, сотрудника дипломатической службы ее величества, прибывшего по заданию в Нью-Йорк; мистера Годфри Нортона, всемирно известного адвоката и главного поверенного, представляющего интересы Ротшильда в Европе. А это мисс Хаксли, их помощница. Дамы и господа, это мистер Уильям Киссэм Вандербильт, самый богатый человек в Америке.

– Теперь уже самый бедный, – грустно сказал мистер Вандербильт и с надеждой посмотрел на Годфри. – Вы знакомы с Огюстом Бельмонтом, представителем Ротшильда в Америке?

– Еще нет, сэр, я только что из Баварии, но везу рекомендательные письма мистеру Бельмонту и его коллегам.

Мистер Вандербильт кивнул, явно впечатленный, хотя все, кто видел Годфри, находились под впечатлением независимо от того, какие письма он вез.

– Благодарю вас, господа, что джентльмены вашего положения и с вашим опытом смогли приехать, чтобы дать совет в этой… безмерно трагической ситуации.

Мы обратили вопросительные взгляды к мистеру Холмсу, который тут же подробно, но сухо изложил суть произошедшего:

– Мистер Вандербильт получал письма с угрозами от неких лиц. Скорее всего речь идет о тех персонажах, о которых мы уже говорили, – сообщил он скорее для хозяина, а потом прибавил, обращаясь к миллионеру: – Они наши союзники, и им известно о том жестоком убийстве, которое шантажисты инсценировали в вашем доме. Следовательно, – быстро продолжил мистер Холмс, словно бы торопясь предупредить нас о чем-то, пока мы не успели ничего сказать, – вас не удивит, коллеги, что единственную дочь мистера Вандербильта Консуэло двенадцати лет от роду похитили те же подлые интриганы.

Известие ошеломило нас. Каждый представил ребенка самого нежного возраста в руках банды отъявленных чудовищ.

– Когда? – спросил Годфри в резкой манере, свойственной адвокатам.

Мистер Вандербильт ответил безразличным голосом человека, который снова и снова прокручивал в голове невероятные факты.

– Отсутствие дочери обнаружила сегодня утром ее преподавательница хороших манер.

– Если не возражаете, – предложил Холмс, – то я бы хотел, чтобы свидетели рассказали обо всем моим помощникам, которые обладают большим опытом в подобных делах.

– И даже мисс Хаксли? – с сомнением спросил миллионер.

– Она работает на агентство Пинкертона в Америке, мистер Вандербильт, и сыграла ключевую роль в разоблачении сети иностранных шпионов, которые угрожали королевской власти в нескольких небольших, но могущественных европейских королевствах, которые и поныне остаются на карте исключительно благодаря ее усилиям.

Ха! Ирен не единственная, кто передергивает факты, чтобы аргументировать свою точку зрения.

Мистер Вандербильт покинул библиотеку, чтобы пригласить свидетелей из числа членов семьи и персонала. Мне в память врезалось то, как благоговейно он взглянул на меня на прощание.

– Я мельком видел девочку, – сказал Холмс, когда мистер Вандербильт ушел, – худенькая, как лондонский беспризорник, хоть и в миллион раз более благополучна. Она печально посматривала сквозь балюстраду огромной каменной лестницы, когда ее мать выходила из дому. А теперь послушаем свидетельства очевидцев.

Годфри собрался было заговорить, но Холмс опередил его:

– Это происшествие самым непосредственным образом связано с вашей личной проблемой, мистер Нортон, будьте уверены, как бы мне ни хотелось обратного.

Итак, мы остались ждать, в волнении и замешательстве. Каким бы ужасным ни был сам факт похищения ребенка, но, учитывая то, что мы знали о похитителях, оно проливало свет, пусть и совсем крошечный лучик, на самый значимый для нас вопрос о местонахождении Ирен, похищенной или как минимум пропавшей.

Глава сорок седьмая

Рассказ гувернантки

Как ты думаешь, Нелл, где я научилась искусству гипноза? Маэстро гипнотизировал меня, чтобы освободить мой голос от контроля сознания. И научил делать то же самое с собой, а иногда и с другими. Это оказалось весьма полезным искусством – ты же помнишь наше приключение?

Ирен Адлер Нортон (Кэрол Нельсон Дуглас. Роковая женщина)

Женщина, которую вызвали в библиотеку Вандербильтов, была призраком моего несостоявшегося будущего: британка, лет пятидесяти, гувернантка юных леди из обеспеченных семей. Такой я стала бы однажды, если бы в 1881 году не встретила на лондонских улицах Ирен.

– Мисс Бристоль видела, – сказал миллионер, присаживаясь, – как похитили мою девочку.

Он не предложил мисс Бристоль присесть, и мне подобное обращение было не в новинку. Ты всегда отчитываешься стоя, так же как твои подопечные отвечают выученные уроки, пока отцы семейств слушают и кивают, утонув в роскошных мягких креслах.

Должна отметить, что мистеру Вандербильту было совсем неуютно в его роскошном кожаном кресле.

Мистер Холмс, по-видимому, уже слышал рассказ гувернантки, потому что он встал поодаль, глядя на всех нас, будто мы были актерами в спектакле, разыгранном исключительно для него.

– Мы совершили утренние гигиенические процедуры и позавтракали, – начала мисс Бристоль. – За завтраком мы говорили по-французски, как положено.

Квентин перебил ее:

– Мисс Вандербильт хорошо владеет французским?

– Да, сэр, она говорит на трех языках с восьми лет. Ее мать заботится о том, чтобы дочь получила должное домашнее образование. Она хочет, чтобы мисс Консуэло чувствовала себя как дома в Европе, так же как в Англии и Соединенных Штатах. Мы ждали преподавателя танцев в гимнастическом зале на третьем этаже, и тут вдруг появилась необычайная женщина. Маленькая мисс впала в транс, как если бы ей нанесла визит фея Драже[86].

Мы с Годфри и Квентином переглянулись, поскольку слова гувернантки показались довольно странным предисловием к истории похищения девочки группой злоумышленников, ответственных за смерть отца Хокса и покалечивших отца Эдмонса.

Холмс молчал, глядя на нас.

– А что такого необычайного было в этой женщине? – впервые подала я голос. Мой английский акцент тут же раскрепостил гувернантку.

– О, я таких никогда не встречала. Она была одета как мужчина, а волосы ниспадали на плечи. И такое лицо! Самое миловидное, какое я только видела!

– Насколько миловидное? – спросил Годфри, стараясь сдерживать себя.

– Подобную красоту тяжело описать, сэр. Странно, я хорошо ее помню, но нечетко. Словно бы между ней и миром накинули какую-то вуаль. Ее лицо было… приятным и утонченным. Волосы каштанового цвета, отливавшие золотым и красным цветом, а глаза по цвету напоминали бронзу, словно бы статуя внезапно ожила. И у нее было такое необычное выражение лица… Консуэло – худенькая нежная девочка, очень ранимая. В возрасте шести лет она боялась подниматься по темной лестнице в комнаты наверху. Теперь Консуэло двенадцать, но она все такая же боязливая. Однако стоило этой даме протянуть руку в перчатке, как маленькая мисс тут же дала ей свою бледную ручку. Дама говорила так, будто бы явилась из прошлого столетия. Она сказала: «Консуэло, дитя мое, мы выучим с тобой кадриль, чтобы тебе завидовали в Париже и в Стране Балов. Мы будем танцевать на солнечных лучах и доберемся до дворца Золушки». Я спросила: «Вы новая учительница танцев?» Незнакомка ответила тем же гипнотизирующим тоном: «Да, а теперь, сударыня, оставьте нас, и через час мы поразим вас до глубины души своими успехами». – Гувернантка покачала головой. – Не знаю почему, но я сделала так, как велела та удивительная дама. Думаю, я просто считала, что учителю танцев положено быть немного странным. Месье Рейнард, к примеру, тоже был с причудами. – Мисс Бристоль опустила голову. – Я заслуживаю увольнения. Когда я вернулась через час, то обе исчезли – и учительница, и мисс Консуэло.

В комнате воцарилось молчание. Мы с Квентином и Годфри переглядывались. Наконец Годфри обратился к мистеру Вандербильту:

– И после этого никто в доме не видел ни вашу дочь, ни учительницу-самозванку?

– Нет. Для отца, потерявшего дочь, уж лучше очаровательное привидение, чем головорезы из доков, но в любом случае она исчезла. Жена безутешна. А я… тем более. Консуэло – кроткий, покорный, неправдоподобно послушный ребенок. Кто-то воспользовался этим, чтобы забрать ее у нас! Если вы не найдете ее в скором времени и не разрешите мои печали, то я разнесу этот город в клочья.

– Не понадобится, мистер Вандербильт, – решительно заявил Холмс. – Для начала давайте послушаем вашу супругу, а потом я осмотрю гимнастический зал и продолжу расследование.

Пока мистер Вандербильт слушал план Холмса, беспокойство на его приятном лице сменилось испугом, но он пошел к дверям и попросил дворецкого, ожидавшего в коридоре, позвать супругу.

– Алва обезумела от горя, – сказал он, возвращаясь к столу, – ведь Консуэло – единственная ее дочь, названная в честь лучшей подруги. Алва… возлагала на нее большие надежды.

Как бывшая гувернантка, я рада была слышать о том, что мать так же честолюбива в отношении будущности дочери, как и в отношении сыновей. Очень часто воспитанием девочек пренебрегают в пользу мальчиков. Я даже вынуждена признать, что хорошее образование Элизы Гилберт позволило Лоле Монтес общаться на равных с самыми выдающимися мужчинами своей эпохи.

Потому я ожидала Алву Вандербильт с сочувствием. Мужчины поднялись, когда она вошла в комнату. Это была женщина с квадратным лицом, на котором полыхали эмоции. Я даже не обратила внимания на вычурное платье от Ворта, хотя благодаря знакомству Ирен с прославленным парижским кутюрье четко оценивала дороговизну платьев на других дамах, даже в самой трудной ситуации. Думаю, в этом предмете я разбираюсь столь же превосходно, как мистер Холмс в мозолях на пальцах и фрагментах пробок.

Алва учащенно дышала, пока ей представляли нашу компанию: мистер Холмс, Годфри, Квентин. Я поднялась, когда с языка мистера Вандербильта слетела фальшивая характеристика моей персоны, однако взгляд его супруги лишь скользнул по мне.

– Я слышала о мистере Холмсе от миссис Астор, – сообщила она. – Если вы сможете так же успешно поработать на нас, как и на Асторов, мы в долгу не останемся. Но вы должны понимать, что Консуэло не обычная дочь миллионера.

– Я бы ни одну дочь миллионера не счел обычной, мадам, – сказал Холмс с ироничным поклоном, но ирония ускользнула от внимания этой дамы.

– Ее обучали всем изящным искусствам. Консуэло суждено стать важной персоной на вашей родине. – Она обвела нас всех взглядом, поскольку мы сплошь были англичане. – Она выйдет замуж за герцога.

Я не сдержалась:

– Но ей же двенадцать.

– Да, осталось мало времени. Через пять лет она выйдет в свет, а затем отправится в Англию. Она единственная в своем роде наследница, а потому в цветущем возрасте выйдет замуж за самого титулованного мужчину в Англии, но, разумеется, я понимаю, что американка никогда не будет носить корону.

– Расскажите о ее характере, – попросила я, поскольку мужчины, похоже, не жаждали задавать вопросы этой даме. Я, может, и скромная гувернантка, но не боюсь вступиться за ребенка. К тому же девочка напугана и сбита с толку, хотя и находится в компании Ирен, но моя подруга, судя по рассказу, не в себе. – Как у нее проявляется замешательство или страх?

– Она будет делать все, что ей говорят. Ради ее же блага я поддерживаю жесткую дисциплину. К примеру, она несколько часов в день носит железный корсет, чтобы улучшить осанку.

Я почувствовала, как позвоночник вытягивается в струнку, скорее от гнева, чем от сочувствия.

– Что это… за приспособление?

– Металлические пластины, которые крепятся на спине…

А мы еще беспокоились, что Консуэло попала в руки иностранных мучителей!

– На ней была эта «железная дева»[87], когда она исчезла?

– Да, но она не исчезла, ее забрали. – Алва, которая обращалась не ко мне, а к висевшей на стене позади меня голове африканской антилопы, перевела взгляд своих агатовых глаз на мистера Холмса. – Разумеется, вы будете расследовать дело о пропавшей наследнице Вандербильтов с большим рвением, чем инцидент, касавшийся поддельных шахмат Асторов.

– Приложу все усилия. Для начала я хотел бы взглянуть на гимнастический зал, где с мисс Вандербильт заговорила незнакомка и откуда девочку похитили.

– Рид проводит вас наверх, а мисс Бристоль ответит на все ваши вопросы, хотя она и не смогла дать мне вразумительного объяснения, почему оставила Консуэло на попечение этого странного создания. Когда вы закончите с мисс Бристоль, велите ей убираться на все четыре стороны. Она уволена.

Мисс Бристоль пискнула из своего угла:

– Мои вещи…

– Запакуют и поставят у лестницы черного входа. – Алва посмотрела на мужа. – Хорошо, что ты так быстро смог привлечь этого английского сыщика. Он довольно известен. Я хочу, чтобы Консуэло оказалась дома через несколько часов. Ее репутация не должна быть скомпрометирована.

Я не могла молчать, хотя благоразумие и требовало этого:

– Определенно женщина, которая увела Консуэло, не сделает ей ничего плохого.

– Детей каждый день продают на улицах Нью-Йорка. Вы не читаете газет? Не слышали об истории Гамильтона? Имя моей дочери не должно быть связано со скандалом, это крайне важно. Я отдам свой гарнитур из бриллиантов и жемчуга тому из вас, кто вернет ее быстро и тайно, целой и невредимой. В противном случае вы не увидите и пенни из наших денег.

Судя по тому, что лицо мистера Вандербильта приобрело пепельный оттенок, жемчужно-бриллиантовый гарнитур супруги стоил очень недешево.

Глава сорок восьмая

Что обнаружилось в гимнастическом зале

Мать взяла под контроль наше воспитание, наше образование, наш досуг и наши мысли.

Консуэло Вандербильт Бальзан. Блеск и золото (1952)

После ухода миссис Вандербильт было решено, что Квентин допросит слуг и осмотрит пожитки бедной мисс Бристоль, которая едва не плакала. Годфри останется обсуждать финансовые вопросы, то есть выкуп, с мистером Вандербильтом, а Холмс проверит гимнастический зал и поймет, как похитительница и ребенок покинули здание.

– Вы поможете мне, мисс Бристоль, – сказал Холмс, одарив несчастную женщину почти таким же ледяным взглядом, как миссис Вандербильт. – Вместе с мисс Хаксли.

Я устремила умоляющий взор на Квентина и Годфри, но они уже отвернулись, занявшись каждый своим делом.

Не могу сказать, почему мистер Холмс пригласил меня, разве что в надежде удержать мисс Бристоль от истерики, которой она вот-вот готова была разразиться, поэтому я взяла бедняжку под руку, и мы повели Холмса по белой каменной лестнице на самый верх особняка Вандербильтов.

На половине пути он остановился и взглянул на мисс Бристоль.

– В первый свой визит, – сказал он, – я мельком увидел маленького черноглазого эльфа, который сидел на верхней площадке и смотрел на меня. Девочка показалась мне очень… робкой.

Мисс Бристоль прижала руку к своей трепещущей груди.

– Ох, сэр, Консуэло самый милый, самый послушный ребенок на свете! Она очень боялась этой лестницы, такой широкой и длинной. Сверху череда ступеней напоминает горный склон.

– Да уж, – согласился Холмс, взяв нас обеих под локоть, чтобы как-то ускорить восхождение по крутому подъему.

На лестнице не было перил, за которые можно было бы ухватиться, и внезапно огромный особняк показался мне стеклянным замком из сказки: кругом сплошь скользкие поверхности, по которым никто не мог вскарабкаться.

На третий этаж вела уже не такая громадная лестница. Мы почти тут же попали к дверям так называемого гимнастического зала. Хотя блестящий деревянный пол позволял заниматься здесь чем угодно, от фехтования до любых игр, я отметила, что помещение служило танцевальным залом. Едкий запах воска и полироли ударил в нос, словно живительный аромат только что заваренного горячего чая. Я постаралась не расслабляться, поскольку здесь побывала Ирен, это неоспоримый факт. Почему и как? В каком состоянии? Зачем ей было похищать кроткую девочку из богатой семьи… если только девочка не находится в еще большей опасности здесь, чем там, куда отвела ее Ирен?

– Где стояли вы, мисс Бристоль, ваша подопечная и новая преподавательница танцев?

Холмс не переступал порог, и я тоже. Мисс Бристоль показала на место у двери.

– Вот тут я, а Консуэло рядом. Мы только что надели корсет, поскольку велено было носить его во время танцев и уроков хороших манер. Но вместо месье в дверях вдруг появилась та дама.

– Женщина, одетая как мужчина, – уточнил Холмс.

– Мне это не показалось таким уж странным. Она словно была героиней представлений о Панче и Джуди[88], какие разыгрывают в балаганах. Разумеется, мисс Консуэло ничего подобного не видела, ей просто не разрешают смотреть такие вещи.

– Женщина развеяла ваши опасения? Выставила вас вон?

Мисс Бристоль нахмурилась:

– Я не уходила. Просто не видела ничего вокруг после ее появления. У нее были… часы. Круглые золотые часы, словно солнышко, и они покачивались. А голос той дамы был ласковым и приятным. Напомнил мне звуки виолончели. А еще я почему-то вспомнила о чае с медом, который пью в четыре, если справляюсь со всеми обязанностями до пяти. Консуэло та дама тоже очаровала. Они ушли, а я осталась, при этом случившееся казалось чем-то совершенно естественным.

Я вздохнула и закрыла глаза.

– Да? – сказал мистер Холмс.

Признание застряло в горле, как хлебная корка.

– Ирен прибегла к гипнозу, – сказала я. – Но она и сама была загипнотизирована.

– Некоторые считают это шарлатанством и обманом.

– Мне тоже как-то раз удалось ее загипнотизировать.

– Да что вы? Очень смелый шаг, мисс Хаксли. И большая ответственность.

– Полагаю, – сказала я, посмотрев ему в глаза, – что гипнотическое состояние можно считать сродни тому, какое испытывает человек, принявший опиумный наркотик, как писатель де Квинси[89]. Просто при гипнозе не требуются ни опиум, ни цветы мака, ни кокаин. Некоторые медсестры так лечат младенцев, кокаином.

– Вы впустую тратите слова, и не в первый раз. Я верю в гипноз, как в науку и искусство. Мы в наши невежественные времена просто не понимаем его потенциал. Ну, не все. Поэтому я не удивлен, что мадам Ирен знакома с методикой гипноза. Однако вы…

Я не услышала продолжения, поскольку мисс Бристоль запричитала:

– Мне показалось, я вижу, как они уходят, сэр, взявшись за руки, веселые, как дети, плещущиеся в волнах. Я никогда не сделала бы ничего плохого мисс Консуэло. Я прежде не видела ее с таким открытым лицом, как цветочек. Я не думала, что странная женщина может причинить ей какой-то вред, иначе пожертвовала бы жизнью, чтобы остановить ее и спасти девочку.

Холмс опустил голову и нахмурился:

– Отголосок дела Гамильтонов. Сколько драм переживет нью-йоркское общество за один сезон.

– Дело Гамильтона?

– Спросите своего мистера Стенхоупа, когда у нас будет свободная минутка, правда, увы, ее не предвидится еще на протяжении многих часов. За дело.

Он наклонился, чтобы изучить пол, а потом вытащил толстое увеличительное стекло и внезапно растянулся во весь свой внушительный рост прямо на отполированном деревянном полу.

Мисс Бристоль встретилась со мной глазами. Я пожала плечами. Mon Dieu![90] Я превращаюсь во француженку!

Мы взглянули на огромную фигуру Холмса на полу: две гувернантки смотрели на вечного мальчика за его мальчишеским занятием – он превращал мир в научную задачу для человеческого ума, вместо того, чтобы сделать из него загадку для души. Мы улыбнулись друг другу с намеком, как редко делают женщины, чье дело маленькое.

– Куда я теперь пойду? – пробормотала мисс Бристоль.

– У меня есть друзья, которые найдут вам место.

Ее скромно опущенные глаза внезапно пристально взглянули на меня:

– И одна из них – та женщина, что забрала мою девочку?

– Да, я надеюсь. Я надеюсь, что мы найдем их обеих.

– Я ей доверилась. Иначе я ни за что не стояла бы молча, какие бы чары на меня ни действовали.

Я кивнула:

– Я тоже ей доверяю, даже когда она не совсем в себе.

– А этот человек, – сказала мисс Бристоль, кивнув на Холмса. – Ему я могу доверять?

Хороший вопрос. Его наняли работать Асторы, а потом Вандербильты. Он не хотел, чтобы их с Ирен тропинки пересекались, да она и не собиралась переходить ему дорогу, а теперь примадонна и Холмс по разные стороны баррикад в деле о похищении ребенка.

– Расскажите ему все, что знаете, – наконец посоветовала я.

А я послушаю каждое ваше слово.

____

К тому моменту, как мы с мисс Бристоль спустились по черной лестнице дворца Вандербильтов, Холмс уже прополз по каждой ступеньке.

Больше я никогда не буду несерьезно относиться к его рвению. Этот человек осмотрел каждый клочок, каждую щепку, каждый клубок пыли на нашем пути. Надо ли говорить, что одежда его выглядела теперь ничуть не лучше, чем у любого бродяги, такая же мятая и грязная.

Он заявил с крыльца черной лестницы, обращаясь к слушателям в составе Годфри, Квентина, мисс Бристоль и меня, что Ирен и Консуэло вышли из дома именно этим путем. Ирен была в мужском платье. А на ее ботинках следы каких-то – Холмс отвел глаза – интересных субстанций. Консуэло шла охотно, по собственной воле, но, возможно, под гипнозом. В шестидесяти футах от дома их забрал двухколесный экипаж.

– Экипаж? – переспросил Годфри.

– Да, злоумышленники поняли, что если действовать нагло, то меньше шансов, что их заметят; миссис Нортон тоже владела в совершенстве таким приемом в былые годы.

– Вы ведь не хотите сказать… – начала я.

– Нет. – Он резко повернулся ко мне, словно ядовитая змея. – Все не так, как кажется. Во всем этом деле.

Холмс выпрямился и положил увеличительное стекло в карман пальто, которое напомнило мне сюртук Чудо-профессора, ходячей энциклопедии, где тот прятал карточки на все случаи жизни.

– Хватит уже ползать по домам богатых и печально знаменитых, – сказал Холмс, – то, что мы ищем, найдется в менее возвышенных местах. Мисс Бристоль…

– Я сниму ей номер в отеле, – быстро отозвался Квентин.

Холмс кивнул, потом посмотрел на нас с Годфри:

– Надо одеться подобающе случаю. Попроще. Сегодня решится судьба одной всем нам известной особы и еще множества незнакомых людей. Мы с мисс Хаксли заглянем в Епископальный клуб, когда на город спустятся сумерки. Мистер Нортон, вы с мистером Стенхоупом встретитесь и проследуете за нами до клуба. Наблюдайте за домом, следите, кто туда входит и кто выходит.

– И что даст нам эта экспедиция? – спросил Годфри.

– Ответ на многие вопросы, который поможет вернуть мадам Ирен, а заодно и маленькую мисс Вандербильт.

Кто стал бы с этим спорить?

Глава сорок девятая

Агент Пинкертона

Дело не только в том, что Холмс переменил костюм. Выражение его лица, манеры, самая душа, казалось, изменялись при каждой новой роли, которую ему приходилось играть.

Доктор Уотсон (Артур Конан Дойл. Скандал в Богемии)

Разумеется, все знают, что быть смелым на словах и на деле – не одно и то же.

Через час после вечернего чая я начала волноваться. Я собираюсь идти не в мужском костюме, а в обычном женском обличье вместе с Шерлоком Холмсом, который будет оценивать каждый мой жест и звук, когда я стану представлять его епископу Поттеру в Епископальном клубе.

Я надела новенькое платье-пальто и ждала Холмса в отеле, когда раздался стук в дверь. Годфри открыл сам, поскольку понимал, что нервы мои в таком же плачевном состоянии, как клубок шерсти, которым играет наш кот Люцифер. Господи. Я дотронулась до лица и даже через хлопковые перчатки ощутила жар.

В дверях появился мой спутник: господин в котелке и клетчатом костюме, с сигарой в зубах.

– Добрый вечер, мэм, – поздоровался со мной долговязый мужчина. – Я только что прибыл из Чикаго и жажду, чтобы такая дама, как вы, получила ответы на все вопросы, которые ее интересуют. Мистер Артемид Конклин к вашим услугам, но вы можете звать меня просто Арти.

Годфри засмеялся:

– Ваш американский акцент потрясает воображение. Агентов Пинкертона здесь уважают, невзирая на костюм. Ничего нет необычного в том, что Нелл обратилась к частному детективу, чтобы отыскать пропавшую подругу. У вас есть пистолет?

Холмс продемонстрировал большой револьвер с деревянной рукояткой.

– Эти американские частные детективы, – сказал он, – может, и профессионалы, но они не джентльмены старой школы. Уверен, мисс Хаксли оценит разницу между ее родиной и колониями. Пойдемте, мэм, прошу, вы первая, поскольку я джентльмен, если это меня устраивает.

Я прошла вперед, удивившись грубоватой учтивости, которую он в должной мере демонстрировал.

На самом деле «американский» Шерлок Холмс был куда более приятной компанией, чем все другие его обличья, которые мне доводилось видеть раньше.

Это было настоящее открытие. Пока Шерлок Холмс играл свою роль – в данном случае частного сыщика из агентства Пинкертона, который лебезит перед клиенткой, – он был галантным, пусть и неуклюжим кавалером.

– Ирен всегда говорила мне, что ваша профессия – это наполовину актерское мастерство, а наполовину дедукция, – сказала я ему в экипаже, который вез нас в Нижний Манхэттен.

– Она очень великодушна, мэм, – ответил он, подражая гнусавому американскому прононсу.

– Не особо. Ирен очень требовательна. Она ведь выступала на сцене, так что не раздает похвалы кому попало.

На это замечание Холмс издал типичный смешок пузатого янки.

– И вообще-то я «мисс», – добавила я. Чисто в силу характера.

– Я вряд ли упустил бы эту деталь, – съязвил он. – А теперь внимание. Чтобы встревожить наших преследователей, я буду утверждать, что знаю о деле намного больше, чем в действительности. Ваша задача разыгрывать из себя святую простоту, что бы я ни городил.

– «Святую простоту»? Это будет затруднительно, – сказала я, – но Ирен часто говорила, что необходимо играть роли, которые противоречат твоей натуре.

– Да? Давайте надеяться, что, когда мы ее найдем, она сочтет, будто мы играли вполне на уровне ее высоких стандартов.

– А мы ее найдем?

– Вы, может, и нет, но я найду. Мистер Нортон настоял на том, чтобы привлечь вас, но я этого не одобряю. И сомневаюсь, что миссис Нортон одобрила бы. Постарайтесь не забывать, что жизнь и здоровье вашей подруги, мадам Ирен, и дочери Вандербильтов зависят от вашего хладнокровия.

– Не стоит беспокоиться, для меня это не в новинку, мистер… Пинкертон.

– Хорошо. Просто будьте собой и не мешайте мне, и все получится.

В последний раз за время этого путешествия сквозь образ нового Пинкертона просочилось высокомерие привычного Шерлока Холмса.

Когда мы вышли на Бродвее, на улицах все еще было полно экипажей. Электрические фонари только-только начинали зажигаться, но нам они и не требовались, поскольку до клуба было рукой подать. Но я думала, что мы туда никогда не доберемся.

Каждые несколько метров мистер Артемид Конклин останавливался, чтобы таращиться вокруг, как деревенщина, впервые попавшая в город. Потом он похлопал по карманам, достал внушительную сигару и закурил.

Затем мой спутник снова принялся напряженно осматривать окрестности, хотя, кроме обычных торговцев и праздно шатающихся прохожих, никого не наблюдалось. И тут он нарочито схватил меня за руку (я с трудом удержалась, чтобы бесцеремонно не вывернуться) и громко сказал:

– Так, значит, в последний раз вы видели этого отца Эдвардса в клубе?

– Эдмонса, – поправила я.

– Не волнуйтесь, мисс, наши ребята всегда находят тех, кого ищут, и мужчин, ну и женщин тоже.

Тут он хохотнул, а потом мы снова пошли в сторону клуба.

Я услышала позади себя тихое позвякивание, словно звон монет, и резко обернулась, но ничего подозрительного не увидела. Местные бездельники прятались в тени нависающих шести– и семиэтажных офисных зданий. Ночь накрывала этот район со свистом, неслась по узким улочкам, окаймленным высокими зданиями.

Снова что-то звякнуло. Я увидела на противоположной стороне тележку торговца, рядом с которой притулился какой-то парень, вроде как спал. Наверное, ветер гремел чем-то из его товаров.

Слева над крыльцом зажглись газовые фонари. На Бродвее вдалеке горели электрические, но здесь все еще использовалось газовое освещение. И снова я открывала двери Епископального клуба, чувствуя себя как американский член конгрегации.

Помощник епископа узнал меня, и нас пригласили внутрь. Мы застали епископа Поттера в клубе. Он приветствовал нас в приемной и слушал с вежливым и обеспокоенным выражением лица, пока я рассказывала об исчезновении моей подруги и умоляла оказать содействие частному детективу, мистеру Конклину из агентства Пинкертона.

– Это просто ужасное известие, – сказал епископ. – Знаете, мы ведь до сих пор не смогли найти отца Хокса, да и отец Эдмонс, замечательный молодой священник, пропал. А теперь еще и наша уважаемая благотворительница миссис Нортон пропала. Ужасно! Разумеется, я все сделаю, мистер…

– Конклин, сэр. То есть святой отец. Господин епископ, наверное, так правильно? Думаю, что вы и священники моей собственной католической веры – вроде двоюродных братьев.

Епископ чуть скривился, но что он мог поделать. В наши дни больше половины населения Нью-Йорка – ирландские католики. Это продавцы, прислуга, рабочие, бармены, полицейские. И даже частные сыщики.

– Мне нужна информация о святых отцах, – сказал Холмс, который вытащил крошечный огрызок карандаша, послюнявил кончик и занес его над замызганным блокнотом. – Где их в последний раз видели?

– Здесь, я думаю. Оба занимали официальные должности в клубе, а потому жили здесь же. Кроме того, у нас тут есть клубные комнаты, библиотека, отсюда же мы распределяем пожертвования для бедных.

– То есть сами вы здесь не живете?

– Нет, разумеется нет. У меня есть официальная резиденция.

– Тогда почему вы проводите в клубе столько времени?

– Чтобы пообедать в обществе, да и готовят тут хорошо. Чтобы сбежать от помпезности моего кабинета.

– Не думаю, что вы приглашаете сюда кого-то из католических священников.

– Прелатов время от времени, но не простых священников. Огромное количество ирландцев в Нью-Йорке требует, чтобы мы время от времени отбрасывали наши противоречия. Но, разумеется, наша конгрегация более… стабильная.

– Но ирландцев нет, а, епископ? – Холмс как ни в чем не бывало подошел прогулочным шагом к эркеру, выходящему на улицу. – Всяких там иезуитов?

– Иезуитов? Нет. Вряд ли. Это агрессивные представители древней религии, могущественной, но схоластической. Епископ же, с другой стороны, должен быть дипломатом.

Холмс отвернулся от окна, за которым теперь виднелась угольная тьма.

– Не думаю, что вы позволяете курить внутри.

– Только не в библиотеке. В клубных комнатах, но…

– Ничего страшного, я выйду на улочку, покумекаю и покурю. Одно другому не мешает. Может быть, мисс Раксли пока задаст вам пару вопросов про этого вашего отца Эдмонса. Она им явно увлечена.

– Хаксли! И я увлечена отцом Эдмонсом не более чем вами, мистер Конклин.

Холмс вышел за дверь, держа наготове отвратительную сигару. Подумать только, меня еще не видели в такой ужасной компании. Пускай это всего лишь игра, но мне пришлось краснеть за вульгарность моего компаньона.

– Эти детективы мало чем отличаются от преступников, которых они ловят, дорогая, – успокоил меня епископ, и я оценила его деликатность.

Я выглянула в окно и увидела во тьме яркий огонек. Отвратительная сигара! Я так хотела отучить Ирен от этой привычки… Ирен… глаза у меня снова наполнились слезами.

– Прошу, мисс Хаксли, садитесь. Поверьте, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам в поисках миссис Нортон. Такая красивая женщина… Остается только надеяться… да, много зла творится на улицах Нью-Йорка. Я понимаю ваше желание нанять частного детектива, но, возможно, мистер Конклин не самый лучший кандидат. Кстати, такое впечатление, что он собирается убраться отсюда!

Я вскочила со стула, как лиса, которую вспугнули гончие, и подбежала к окну. Красный огонек во тьме больше не горел. Меня… соблазнили и бросили.

Пока я обменивалась бессодержательными репликами с епископом, Холмс отправился на настоящее дело.

– Мне пора идти.

Что я и сделала, пропустив мимо ушей возражения епископа за моей спиной, который пугал меня темными улицами, поминал произошедшее с Ирен и обещал, что найдет мне провожатого.

У меня был провожатый, но он обвел меня вокруг пальца и бросил. Я выскочила на улицу. Стояла кромешная тьма, поблизости никого, ни единой души. Я помчалась по ступенькам в сторону далеких фонарей, высматривая что-нибудь движущееся. Что-то снова звякнуло на летнем ветру, который струился по этой презренной улице.

И тут какой-то человек вывалился из темноты и схватил меня за руку. Я не стала тратить зря силы на крик, а принялась нащупывать среди предметов на шатлене маленькие острые ножнички.

– Нелл!

Я замерла, услышав голос Годфри.

– Где Холмс?

– О Годфри, он ускользнул от нас обоих, как и намеревался.

– Возможно.

Годфри свистнул. С задворков Епископального клуба донесся цокот копыт. Я и глазом моргнуть не успела, как мы сели в двухколесный экипаж.

– Только что проехала какая-то коляска, – сообщил Годфри после того, как велел кучеру нестись к Бродвею на максимальной скорости. – Остановилась между тележкой уличного торговца, где Холмс велел мне дежурить, и Епископальным клубом. Когда она отъехала, Холмс исчез. Похищен или уехал по доброй воле, не знаю. Возможно, мы сумеем догнать его.

– Что он задумал, Годфри?

– Найти Ирен и Консуэло Вандербильт без нашего участия. Он добился своей цели – его схватили те, кто удерживает Ирен и девочку, а мы остались не у дел…

– А Квентин? Где он?

– Или тоже одурачен, как мы, или уже идет по следу. Холмс считает нас любителями, а истеричных непрофессионалов, по его мнению, лучше оставить за сценой. Он велел мне заранее нанять экипаж, чтобы благополучно довезти тебя в отель.

– Какое высокомерие! – воскликнула я с яростью амазонки. – И что мы будем делать?

– Преследовать его, если получится. Экипаж поедет, куда я скажу, если только ты не возражаешь.

– Возражаю? Да я аплодирую!

Как только мы повернули на ярко освещенный Бродвей, Годфри высунулся по пояс из экипажа, чтобы посмотреть вдаль.

– Вон! Вон та коляска, запряженная двумя воро-ными. – Годфри постучал тростью по окошечку и распорядился: – Езжай за той коляской, но соблюдай дистанцию!

Кучер в ответ что-то проворчал.

– Он тебя вообще слышит?

– Ну, золотая монета в пять долларов подсказывает, что да. Что ты так долго копалась в Епископальном клубе?

– Я не копалась. Холмс просто вышел на улицу под предлогом, что хочет покурить, не привлекая ненужного внимания.

– Он блестяще в этом преуспел, – сказал мой спутник с горьким смехом.

– Годфри, весь его план был основан на том, чтобы обдурить нас.

– Но пока что он не совсем нас обдурил.

Резкие черты лица адвоката освещали вспышки проносящихся мимо электрических фонарей. Лицо его было таким же напряженным и сосредоточенным, как у Холмса, когда тот выискивал крупицы улик на ковре. Мы с шумом неслись на помощь Ирен. Если ей вообще это нужно.

Я не стала делиться с Годфри этим печальным соображением. Ирен своенравна, как капризный ребенок. Если у нее есть какие-то собственные тайные цели, то она ни перед чем не остановится, лишь бы их достичь.

Глава пятидесятая

Козел отпущения

Сцена потеряла в его лице прекрасного актера, а наука – тонкого мыслителя, когда он стал специалистом по расследованию преступлений.

Доктор Уотсон (Артур Конан Дойл. Скандал в Богемии)

Из заметок Шерлока Холмса

Похитителям моим, разумеется, пришлось проявить грубость. Как только меня затащили в грохочущую коляску, то тут же бросили к ногам сидящих там людей, а руки связали за спиной. Я не сопротивлялся, поскольку необходимо было остаться в сознании, видеть, слышать и… обонять, дабы выяснить намерения преступников. Куда они направляются, стало ясно уже после того, как я раз или два вдохнул запах их вонючих ботинок.

Конечно же, мы ехали в порт, где лабиринт складов позволял найти убежище.

Один член банды был босым; его следы я увидел у пансиона, откуда пропала мадам Ирен, и от его ног шел самый пугающий запах. Запах крови. Свежей крови.

Признаюсь, от этого открытия у меня самого кровь заледенела. Я никогда не сомневался, что эти отчаянные злодеи пойдут на все, лишь бы достичь своей цели. Однако я не ожидал запаха свежей крови и тех страхов за Ирен Адлер и девочку, которые он породит…

Итак, кто передо мной? Мое тело сотрясалось на булыжниках, но мысль работала по-прежнему четко.

В отблесках газовых фонарей, которые проникали в окна экипажа, я рассмотрел намазанные ланолином ботинки с кожаными подошвами. Это тебе не Риджент-стрит[91].

Суровые мужчины из сурового климата, решил я. Что же до босоногого, то у меня уже появились кое-какие идеи касательно его происхождения. И мои выводы тревожили меня сильнее всего, что я пока что видел, включая искалеченное тело отца Хокса.

Воображение, однако, – злейший враг дедукции.

Все, что я узнал, поможет мне спасти дочь Вандербильтов, ее амбициозную похитительницу и, если уж на то пошло, себя самого, но попозже.

По моим оценкам, прошло довольно много времени, почти полчаса, прежде чем экипаж остановился в районе, который пах солью, навозом и кровью.

Вдали раздались чьи-то шаги, такие же скорбные, как крики китов, когда они заплывают в порт. Но подобные возвышенные материи далеки от того, что происходило сейчас.

Меня вытащили из экипажа на влажную мостовую, и в нос ударил соленый туман и запах крови, а потом два парня в черных влажных пальто из дешевой ткани подхватили меня с двух сторон и поволокли к зданию, такому же огромному и черному, как и ночь вокруг нас.

– Поторопитесь! – сказал с заметным акцентом человек, для которого английский не был родным.

Эти идиоты решили, что достаточно связать мне руки, но ведь остались еще ноги, глаза, нос и мозг. Я и не ждал слишком умных оппонентов, однако безумие лишь набирает обороты, если имеется хоть капля глупости.

Меня протащили около сорока ярдов по твердой каменной поверхности, и я мельком заметил высокую крышу, как в соборе, или, правильнее сказать, за кулисами театра, поскольку над головой виднелись какие-то металлические приспособления, отражавшие свет от фонарей с выпуклым стеклом, которые несли похитители.

Внутри помещения фонари осветили некое подобие заброшенного склада.

– Сюда! – воскликнул тот же голос по-английски.

Из темноты я резко переместился в комнату, залитую светом керосиновых ламп. Их запах милосердно смягчал вонь застарелой и свежей крови, которая разносилась по всему зданию.

Меня усадили на деревянный стул рядом с топорно сделанным деревянным столом.

– Вот этот тип разнюхивал что-то в клубе.

Кто-то дернул меня за волосы, поднимая голову, поскольку ужасный котелок сдуло ветром на улице перед Епископальным клубом. Я прищурился от непривычно яркого света, а потом увидел мадам Ирен Адлер, которая курила маленькую сигару, стоя передо мной, подбоченившись и держа в одной руке маленький пистолет.

Должен признать, это лишило меня дара речи, однако, к счастью, ситуация не требовала от меня никаких комментариев.

За ней я увидел девочку в светлых кружевных чулках и платье. Она полусидела, сильно подавшись вперед, прямо на столе, словно фея на плакате с рекламой абсента[92], поджав худенькие ножки. А потом я понял, почему девочка забралась на стол. Крысы. И тут же услышал, как их хвосты шуршат по каменному полу.

– Он приходил в клуб и задавал вопросы, – сказал первый из похитителей.

– Ты кто еще такой? – спросила у меня мадам Ирен, тут же дав понять, что играет некую роль, дабы ввести в заблуждение банду.

– Артемид Конклин, но можно просто Арти.

Она подняла пистолет и прицелилась мне в лоб.

– И чем ты занимаешься?

– Работаю на Пинкертона, но недолго, – сообщил я.

– Что еще за Пинкертон? – Человек за моей спиной явно был сбит с толку и раздражен этим обстоятельством, поскольку сильнее схватил меня за волосы. Учитывая его босоногого подельника, вряд ли это наблюдение сулило мне что-то хорошее.

Мадам Ирен пожала плечами. Ее волосы ниспадали на плечи в страшном беспорядке, штаны были перепачканы, но вела она себя так спокойно, словно стояла в соборе, а не на бойне, хотя мы находились именно там.

– Пинкертоны – это местные сыщики, – объяснила она человеку за моей спиной. Я бы описал ее тон как насмешливый. – Их нанимают следить за супругами, кроме того, они ведут подрывную деятельность в профсоюзах в интересах магнатов, но в целом не представляют угрозы.

– Этот тип разгуливал с той женщиной, которую раньше видели с тобой.

– Она тоже не представляет угрозы. Мне пришлось проводить собственное расследование, прежде чем… я познакомилась с вами и вашими соотечественниками. Все это лишь инструменты для достижения цели, мой дорогой Рейслинг, вы же понимаете, зачем мне они понадобились…

– То есть ты думаешь, этот парень ничего не знает?

Она долго смотрела на меня. Мне вдруг показалось, что за короткое время мадам Ирен стала их лидером, ну или как минимум советчиком.

Ирен выпустила струю дыма, которая пощекотала ноздри, как свежая щепотка махорки на Бейкер-стрит. Увы, и махорка, и Бейкер-стрит была довольно далеко от этого логова беззакония.

– Сомневаюсь, что он знает что-то полезное. Судя по костюму, детектив из него никудышный.

– Может, отдадим его на растерзание нашему зверю? Чуть пройдется по его ноготкам, и он скажет все, что мы хотим услышать.

Человек за моей спиной с силой ударил меня лицом о грубый деревянный стол. Путы на руках ослабли, но стоило локтям разогнуться, как двое похитителей развернули меня и бросили спиной на стол, всем своим весом прижав мне руки. Я ничего не видел, кроме потолочных балок над головой, однако слышал, как захныкало несчастное дитя. Мои руки вытянули в стороны, запястья зафиксировали.

Лицо из ночных кошмаров, смуглое, с боевым раскрасом, склонилось надо мной, а его обладатель занес нож.

Я услышал, как взвели курок. Еще одно облако дыма рассеялось, и в свете фонарей я рассмотрел дьявольские черты своего мучителя.

– Или его, или девчонку Вандербильта, – сказал голос по-английски. – Кто-то из них станет прекрасным дополнением к интерьерам на Пятой авеню. Вандербильту нужно еще одно предупреждение.

– Пустая трата времени, – возразила Ирен Адлер Нортон с напускной скукой. – Но делайте что хотите.

Я напряг каждый мускул в своем теле, чтобы сопротивляться… или вынести пытку.

Глава пятьдесят первая

Снова скотобойня

Как оказалось, инспектор и Ирен вовсе и не думали судачить о загадочных монахах. Не «abbot noir» говорили они, а – слово, которое я знала, хоть и не ожидала услышать в приличном обществе. «Abattoir». «Скотобойня». Место, где потрошат тела.

Нелл Хаксли (Кэрол Нельсон Дуглас. Черная часовня)[93]

Вскоре на Бродвее слышно было только цоканье копыт наших лошадей. Экипаж ехал по все более и более темным улицам. На запад, а не на восток. Я-то думала, мы поедем в трущобы Ист-Сайда, где прячутся опасные преступники, но наш экипаж плыл по сырому соленому воздуху доков. Замаскировать стук копыт было невозможно. Мы с Годфри понимали, что с каждым шагом заявляем о своем появлении так же громко, как если бы дворецкий ударил тростью на королевском приеме и выкрикнул имя очередного прибывающего гостя.

Вонь отсыревшего дерева и дохлой рыбы не шла ни в какое сравнение с другим запахом, который ворвался в экипаж, словно пощечина.

– Годфри…

Адвокат стучал по окошечку, пока не показался цилиндр кучера, правда, лица под изрядно обтрепанными полями шляпы мы не видели.

– Где мы?

– Это загоны для скота, – пробурчал кучер в ответ и добавил еще одно слово, которое я не разобрала.

– А та коляска?

– Повернула вон туда, я ее не вижу и не слышу, сэр.

– Тогда останавливайся, мы выйдем здесь.

– Но, сэр, это не самое подходящее место для леди.

Годфри выбрался из экипажа и помог выйти мне. Мы стояли на влажной мостовой, и булыжники чуть поблескивали, отражая невидимый свет. Еще одна золотая монета перекочевала в руки кучера.

– Жди здесь.

Цилиндр кивнул, а монета исчезла. Я не была уверена, что он станет ждать нас, но мне было все равно. Если мы не найдем Ирен сегодня ночью, то никакая поездка к Бродвею не сможет вернуть свет в мою жизнь и в жизнь Годфри тоже.

– Ну и вонь, – сказала я, пока мы шли. – Как скотный двор, только в тысячу раз хуже.

– Потому что в этих амбарах находятся тысячи животных.

– Тысячи? Это…

– Скотобойня, как я понимаю.

Я резко остановилась. По-французски бойни называют словом abattoir, разумеется, оно мне знакомо. Я как-то раз была на огромном парижском открытом рынке Ле-Аль, где свежее мясо висело на крюках, а посетители рисковали поскользнуться на валявшихся на земле внутренностях.

Мне вспомнилось, как однажды я тоже не расслышала это слово, решив, что имеется в виду какой-то черный аббат. Это было минувшей весной, когда мы с Ирен присутствовали на месте самого жестокого преступления, какое только нам доводилось видеть.

– Можешь вернуться к экипажу и подождать там. – Годфри, казалось, почувствовал мое отвращение. – Это будет дополнительной гарантией, что кучер нас дождется.

– Нет уж, если Ирен и Консуэло находятся в таком ужасном месте, то нужны мы оба.

Мы пошли дальше, уже без разговоров, прислушиваясь, но слышали лишь тихое мычание животных в загоне, ожидавших жестокой смерти.

– Возможно, – сказала я Годфри, пока мы пробирались как можно тише в молчаливой тьме, – мы помешаем Холмсу.

– Допустим, но я не могу отдать судьбу Ирен в чужие руки, пусть даже в руки профессионала, и ты тоже. Надо действовать тихо, Нелл, если окажется, что наше присутствие мешает замыслу Холмса, то мы ретируемся.

Какое-то время я молчала. Я понимала, что Холмс подверг себя риску, чтобы разрешить эту загадку. Он намерен рисковать собой, и только собой. Возможно, еще Квентином.

Я понимала и то, что мы с Годфри куда сильнее беспокоимся за Ирен, чем Шерлок Холмс, да и профессиональный долг велит ему в первую очередь освободить бедняжку Консуэло Вандербильт. Не важно, что по-человечески он хочет спасти Ирен, – он обязан спасать Консуэло. Больше он никому ничего не должен. И уж точно не должен нам с Годфри, которых он бросил, как пару индеек, щелкать клювами у Епископального клуба.

Здесь, вблизи порта, слышны были вечные удары волн о корабли и сваи, запах моря смешивался с запахом промышленной деятельности. Но постепенно их начал вытеснять еще один, и я его узнала. Кровь.

В редких проблесках лунного света между громоздкими зданиями складов я рассмотрела, что Годфри одет в темный бушлат, как Черный Отто, его персонаж в наших недавних, но не столь зловещих приключений в Монте-Карло.

Не сомневаюсь, что рука в правом кармане сжимала пистолет, или кинжал, или дубинку.

Сама же я была недостаточно экипирована для подобной экспедиции, если не считать множества полезных предметов, висевших на верном шатлене на талии; правда, теперь приходилось придерживать весь свой арсенал рукой, чтобы он не звенел на ходу.

Где-то вдалеке фыркнули лошади. Годфри остановил меня, схватив за запястье. Мы немного подождали, а потом снова двинулись вперед.

Около одного из зданий стояла коляска, запряженная двумя лошадьми. Мы подошли поближе и… Годфри наклонился над чем-то, громоздившемся на сырой земле. Это был кучер.

– Мертв? – спросила я.

– Быть может. В любом случае не очнется до рассвета.

Мы проскользнули мимо лошадей, которые терпеливо ждали, задирая то одно копыто, то другое.

При виде этих животных, которые вздымали копыта против своей изнурительной судьбы, у меня всегда сжималось сердце. Моя злость на тех, кто пригнал сюда экипаж ради зловещей цели, жгучим пламенем поднималась по горлу. А то, что они дурно обошлись со священниками, лишь распаляло мою ярость. Теперь в их власти Ирен и Консуэло… я внезапно поняла Лолу Монтес с ее горячим нравом и пожалела, что у меня нет с собой оружия – револьвера, хлыста или кинжала.

Годфри предостерегающе дотронулся до моей руки и прошептал:

– Внутри.

Я снова оказалась в худшем из своих ночных кошмаров – крошащиеся древние лабиринты трансильванского замка, населенные немыслимыми существами, исполняющими жестокий ритуал, который потребовал от меня невероятной выдержки. И сопротивления. Так или иначе, но теперь мы с Ирен столкнулись с новым злом.

Я сделала глубокий вдох, впустив в легкие отвратительный смрадный воздух, и приготовилась к битве. Потом Годфри скрипнул какой-то невидимой дверью, и мы погрузились в маслянистую темноту. Кругом стояла тишина, лишь эхом раздавался звук падающих капель. Может, то были слезы?

Мы шли вперед на цыпочках, как уже делали раньше, приготовившись к первому испытанию.

Пальцы Годфри сомкнулись на моем запястье, а я сжала руку в кулак. Мы двигались в самое сердце тьмы.

Вдруг впереди блеснул свет. Я различила огромное пустое пространство, заполненное длинными металлическими столами, подъемными механизмами и свисающими крюками. Кроме того, виднелась лестница на второй этаж. Запах стоял ужасный, но застарелый.

– Старая скотобойня, – шепот Годфри порхнул мимо уха, словно мотылек, умирающий в пламени свечи. Я кивнула, но не была уверена, что он уловит это еле заметное движение.

Мы снова остановились, а потом услышали впереди какие-то звуки и скользнули вперед, не отрывая подошв от грубого пола, чтобы не выдать своего присутствия.

Неожиданность – наше единственное настоящее оружие.

Звуки стали громче, превратившись в голоса. Кто-то спорил.

Мы увидели что-то вроде внутреннего офиса у одной из стен – небольшой навес с одной дверью и окнами. Похоже на кабинет надсмотрщика, подумала я.

Голоса раздавались оттуда.

Мы еще продвинулись буквально на пару сантиметров, но разом остановились, когда к хору басов вдруг присоединилось сопрано. Мы с Годфри схватились в темноте за руки. Слова различить не представлялось возможным, но тембр голоса Ирен был так же узнаваем, как звуки виолончели среди скрипок.

Я слышала, как несчастные твари мычали и шевелились в далеких загонах. Присутствие тысяч и тысяч их предшественников пропитало это пустое здание металлическим запахом пролитой крови. Это был морг для животных, зрелище душераздирающее, даже в большей степени, чем известное парижское учреждение[94], привлекавшее толпы зевак. Не превратится ли это место в обычный морг до наступления утра?

Я заметила, как что-то сверкнуло в руке Годфри. Это был кинжал Черного Отто.

Мы приблизились на достаточное расстояние к источнику света за грязными стеклами, чтобы разглядеть друг друга, но дальше идти не осмелились, чтобы не вспугнуть тех, кто находился внутри. Мы замешкались, а я посмотрела на крышу офиса и потянула Годфри за рукав.

Он поднял голову и увидел то, что видела я. Темная скрюченная фигура, напоминавшая огромную обезьяну, нахохлившаяся, словно какая-то тропическая птица. Это существо глядело на нас, как на экспонаты в музее.

Пока мы готовились к следующему рывку, внутри что-то восстало из тьмы и смешалось с ней, а потом на пол свалилось чудовище с горбом, которое отчаянно размахивало руками.

Годфри подскочил к двери, но не стал сразу врываться, а остановился и прислушался, а затем стекло всех трех видимых окон офиса разорвалось на множество осколков, которые полетели в разные стороны, словно крошечные ледяные кинжалы. Одна из теней метнулась наружу, но Годфри схватил существо за шею и повалил на пол.

Люди или чудовища вываливались из крошечной комнатенки, не считая Квазимодо, который все еще боролся с кем-то на полу… Раз, два, три, четыре, пять.

Раздался выстрел, и пуля лязгнула о какой-то металлический предмет вдалеке.

Я пригнулась, поскольку в этой битве для меня не нашлось соперников. Возможно, я смогу напугать или удивить врагов чуть позже. Несмотря на хваленое желание джентльменов защитить меня, сейчас, когда друзья и враги схлестнулись в битве не на жизнь, а на смерть, на меня уже никто не обращал внимания. Первая пара борющихся покатилась ко мне, зацепив в процессе мои юбки и чуть было не втянув и меня в свой клубок, а потом укатилась прочь.

Я ощупала пол вокруг себя. Руки наткнулись на какую-то железяку, тяжелую и такую ржавую, что я чуть было не расчихалась от металлической пыли, которая осела на перчатках. Я подняла находку, пытаясь принять вертикальное положение, несмотря на тяжелый предмет в руках, а потом поковыляла, пошатываясь, вдоль стены.

Внутри в тусклом свете какие-то фигуры корчились, как демоны Судного дня. Я подумала о Мэри Джейн Келли[95], чье изуродованное тело нашли в ее же комнате в Уайтчепеле, и о той бойне, что там произошла. Я съежилась, да-да, съежилась у тонкой деревянной стены.

И тут до меня долетел пронзительный крик. Так кричат раненые животные и дети, поэтому я, несмотря на свой страх, влетела в открытые двери.

Я остановилась и зажмурилась, глядя на свет фонаря. Когда глаза привыкли к искусственному освещению, то я увидела Ирен, которая держала в руках пистолет намного больше, чем тот малютка, с которым она обычно ходила. За ее штанину цеплялась черноволосая девочка в светлом платье и кружевных чулках, а перед ними, словно статуя, замер какой-то верзила.

– Нелл! Сзади! – крикнула Ирен, поднимая пистолет на уровень плеча.

Я резко повернулась, причем тяжелый металл придал мне ускорение, и ударила в живот нападавшего, какого-то мужчину угрожающих размеров со злыми глазами и кулаками наготове.

Я продолжила поворот, практически теряя равновесие… как раз вовремя, чтобы въехать железякой по башке еще одному злодею, собиравшемуся отбросить меня в сторону. В итоге я повалилась на пол, словно мешок с камнями.

Случившееся меня поразило. Я не успела прийти в себя, как Ирен уже пронеслась мимо, целясь в кого-то и стреляя. Звуки выстрелов гремели, как взрывы, на пустой скотобойне. Пара черных атласных туфелек остановилась у моего носа.

– Ой, – раздался тонкий испуганный голосок. – С вами все в порядке?

Я села.

– Главное, что с тобой все в порядке, – сказала я, улыбаясь худенькой девочке, несмотря на внезапную сильную головную боль. – Какое милое платьице.

Девочка напоминала тоненькую иву; у нее были маленькие дрожащие губки и большие темные глаза, в которых плескалось одиночество. Я обняла ее и перестала беспокоиться. Если Ирен со своим пистолетом опередила меня, то мне уже ничто не угрожает. Маленькая Консуэло сообщила:

– Это был хороший бросок диска. Знаете, я изучала историю греческих Олимпийских игр. А вы танцевать умеете? Мадам Ирен обещала меня научить.

Я оглянулась и посмотрела в открытую дверь. В огромном темном и пустом помещении какие-то фигуры, чернее самой темноты, разбегались, как чудовища из снов, когда рассеется ночной кошмар.

Некоторые же фигуры вошли через дверь обратно. Оказалось, что это Годфри, Шерлок Холмс, Квентин и Ирен, которая казалась раздраженной.

Ну вообще-то все они посматривали на меня неодобрительно.

За исключением Консуэло. Дети зачастую куда мудрее взрослых.

Глава пятьдесят вторая

Высокий и темноволосый, Холмс?

Если направить энергию в правильное русло, то можно добиться всего, чего угодно.

Принцип Нелли Блай

Из дневника Нелли Блай

Англичанина или щеголя можно пришпоривать лишь постольку-поскольку.

Квентин исчез с горизонта. Его не оказалось в отеле, и он не оставил никакой записки о своем местоположении. Тогда я зашла в гостиницу Шерлока Холмса. Ну еще бы! Этого тоже нет!

Дальше я позвонила в отель «Астор», но выяснила, что миссис Нортон и мисс Хаксли также отсутствуют.

Отлично. Здесь пахло французскими духами, а еще предательством. Предателя звали Квентин, и теперь я понимала: мой английский шпион, по совместительству любитель гувернанток, исчез. А как рьяно он обшаривал вместе со мной трущобы в поисках доказательств торговли младенцами… Но вот подвернулось настоящее дело, и все – прощай, Нелли Блай.

Не могу сказать, что я удивилась. Я всегда знала, что он прибыл в Америку исключительно с целью удержать меня от кое-каких поступков. Может, мои слова и прозвучат тщеславно, но я понимаю, что представляю опасность для некоторых людей как в Америке, так и за ее пределами, поскольку меня не остановить.

Женщин и лошадей поколениями держат в узде, чтобы не рыпались.

Самая первая статья так называемого Скромного Колумниста про то, что девушкам надо сидеть по домам и не вмешиваться в мужскую работу, разозлила меня, когда мне было семнадцать лет, и я до сих пор не перестала злиться, хотя давно помирилась с ворчливым старым обозревателем, который писал под этим псевдонимом.

Каждый мужчина по отдельности нормален, но, сбиваясь в стаи, они начинают ущемлять свободу женщин.

Квентин Стенхоуп ничем не отличается от остальных. Как и этот твердолобый Холмс. Что же до Ирен Адлер Нортон и мисс Нелл, то я бы не доверяла им ни на грош.

Кучка континентальных снобов!

Итак, что же предпринять дальше?

Я вышла из отеля «Астор» и протянула пятьдесят центов беспризорнику (никогда не скуплюсь, если речь идет об источниках информации), обратившись к нему с просьбой:

– Пятьдесят центов, мальчик мой. Я хотела бы знать, когда дама с часами на лацкане покинула отель.

Эти мелкие уличные жулики замечают и оценивают драгоценности быстрее, чем любой ювелир с 47-й улицы.

– Нет ничего проще, – сказал чумазый пацаненок, – если дадите мне еще пятьдесят центов.

– Хорошо, но я точно получу нужные мне сведения?

– Мне нравится ваша шляпка, мэм. А меня звать Арчи. Она ушла всего пару часов назад, на закате. Высокий темноволосый дядя попросил проследить, когда эта дама с серебряной цепочкой на поясе выйдет и куда пойдет.

Я сразу же решила, что речь идет о Шерлоке Холмсе.

– Думаю, мне ты этого не скажешь?

– Отчего же, леди села в экипаж вместе с джентльменом в клетчатом костюме. Шустрый такой господин. А экипаж мистера Мэйберри вместе с тем высоким темноволосым дядей поехал следом. Обычный британец в цилиндре. Прямо как владелец похоронного бюро. Типичный фарс для Мэдисон-сквер.

– Я дам еще пятьдесят центов, а ты мне скажи, что делать, если я сама хочу проехаться в экипаже мистера Мэйберри.

– Так вон он, стоит на своем обычном месте. Стойте, мэм, а мои пятьдесят центов?

Я бросила монетку через плечо и пошла к нужному мне экипажу, опередив щеголя в цилиндре, который сопровождал танцовщицу с Юнион-сквер.

– Куда вам, мэм? – спросил меня кучер.

– Туда же, куда ты отвез последнего клиента.

– Так уже тьма кромешная сейчас. Лучше бы вам не уезжать с освещенного Бродвея. А там не место для дамы, которую никто не сопровождает.

– Но я и не собираюсь долго пробыть там одна, – пробормотала я, не заботясь о том, что обо мне подумает кучер.

Однако я пожалела о своих смелых заявлениях, когда кучер стал делать все новые и новые резкие повороты, погружаясь в темноту сомнительного района вокруг доков.

Я не могла себе представить, чтобы Нелл Хаксли отправилась сюда одна, а Шерлок Холмс ей позволил это сделать.

Но если высокий и темноволосый мужчина – не Холмс, тогда это Стенхоуп. Да, Квентин более вероятный спутник мисс Хаксли в ее ночных прогулках… но почему?

Когда кучер остановился перед совершенно темным зданием, я выглянула наружу: выходить особенно не хотелось.

Улица была совершенно пуста, вокруг царило запус-тение, которое часто можно видеть вокруг заброшенных зданий.

Я замешкалась. Вдруг вдали послышалось позвякивание упряжи, а вскоре после этого показалась коляска; лошади тащились так, будто экипаж перегружен.

– Ради всего святого, что коляска может делать здесь в такой час? – размышляла я вслух.

Кучер услышал меня:

– Видимо, то же, чего я и желаю, мисс. Выбирается из этого адского места.

Тем не менее я уговорила его проехать еще около сотни ярдов, хотя он клялся и божился, что первый раз остановился именно там, где высадил «джентльмена». Наверное, все-таки это был Квентин, поскольку Холмс слишком груб, чтобы сойти за джентльмена.

Сейчас здесь явно никого нет.

Ни леди, ни джентльмена.

Ни Холмса, ни Нелл.

Ни Квентина.

Я чувствовала себя ревнивой женой, которая пытается выследить неверного мужа. Разочарованной и обманутой.

Я постучала по окошку, дав знать, что кучер снова может вернуться на безопасный Бродвей, залитый яркими электрическими огнями.

Но что бы они тут ни делали под покровом ночи, утром Квентин снова будет моим.

Глава пятьдесят третья

Сера и дым

Люди практически за просто так пересекают моря, страдая не меньше нашего. Так неужели мы ради любви Господа не совершим того, что другие делают из корыстных интересов?

Святой Иссак Жог[96], из письма матери накануне отплытия из Франции, чтобы стать миссионером среди индейцев в Нью-Йорке и Новой Франции (Канаде) (1636)

К счастью, оказалось, что кучер того экипажа, в котором похитители привезли Холмса, не умер, а лишь оглушен. Он стонал, прислонившись к переднему колесу, когда мы пришли в чувство и собрались всей компанией.

Компанией, к слову сказать, довольно респектабельной, если не брать во внимание наш потрепанный вид: три джентльмена, две дамы и ребенок. Мы смогли влезть в коляску только при условии, что Консуэло устроится у меня на коленях, а Ирен – на коленях Годфри, но им обеим это не причинило неудобств.

Сначала мы вернули Консуэло измученным родителям, которые успели нанять половину настоящих агентов Пинкертона, чтобы охранять девочку и свой дворец. Мистер Вандербильт рассыпался в благодарностях и сулил награду. Миссис Вандербильт просто вырвала руку девочки из моей и потащила по длинной внушительной лестнице, которая так пугала ребенка. Обещание «немедленно принять ванну» прозвучало как угроза. Эта женщина ничего не знала о том, как умасливать детей, а лишь принуждала их.

Бедняжку Консуэло уговорили вернуться домой только после того, как мы с подругой поклялись навещать ее. Ирен обещала обучать ее танцам, я – метанию диска. Учитывая, что в матери Консуэло досталась ведьма с непомерными амбициями, метание диска представлялось мне более полезным навыком.

Мистер Вандербильт отводил глаза, когда Консуэло и ее мать скрылись из виду, а я повернулась к нему.

– Я вам очень благодарен, – прошептал он лично мне, – и в долгу не останусь. – Он взглянул на дворцовую лестницу, по которой вполне могла бы упорхнуть Золушка, словно бы и сам боялся высоты.

Затем мы с компаньонами впятером собрались в «Асторе», где состояние нашей одежды, подчеркнутое ярким электрическим светом, стало центром внимания всех, кто оказался в холле.

Мы наконец сели в лифт, не услышав комментариев окружающих, а потом нашли убежище в наших с Ирен комнатах. Годфри еще внизу заказал две бутылки бренди, и посыльный подоспел к дверям одновременно с нами. Он смотрел с удивлением на нашу честну́ю компанию, пока Годфри выдавал ему чаевые и принимал тяжелый поднос. Я оглядела наших мужчин. Кричащий костюм Холмса был выпачкан в грязи и местами порван. По Годфри в образе Черного Отто словно бы прошлись циркулярной пилой. Квентин был в лохмотьях нищего. Только Ирен в мужском костюме не казалась мне каким-то уже необычным явлением, правда, волосы у нее растрепались, а сама она выглядела очень бледной и усталой.

Да и я представляла собой то еще зрелище: прическа наполовину сбилась, перчатки красные от ржавчины. Как выяснилось при свете ламп, орудием моим оказался старый шкив, круглый и плоский, так что вполне сошел бы за диск.

– Брось эту тяжелую штуковину, Нелл, – попросила Ирен, когда мы собрались в номере.

– Нет, она… мне нравится. Никогда не знаешь, что в наши дни может свалиться с потолка в Нью-Йорке.

– А что это было за существо на крыше? – спросил Годфри, разливая всем бренди. – Вроде орангутанга…

– Довольно юркий, чтобы увернуться от меня в темноте, – пожаловался Квентин. – Помесь с морским угрем.

– Ничего экзотического. – Холмс уселся в кресло, пыхтя своей гадкой трубкой, как паровоз. – Хоть и напоминал обезьяну голыми пятками. Пусть миссис Нортон расскажет нам о нем.

– Думаю, вы и сами знаете, – сказала Ирен, засовывая грязными пальцами папиросу в элегантный перламутровый мундштук, который обвивала золотая змейка, украшенная бриллиантами.

Все мои соратники напоминали трубочистов, но вряд ли я могла возражать, поскольку была такой же чумазой. А еще от нас воняло старой скотобойней. Меня даже обрадовали запахи серы и дыма.

Первый бокал бренди Годфри принес Ирен. Она отхлебнула и отставила напиток в сторону. Она где-то потеряла свою фетровую шляпу и шпильки, и теперь ее локоны рассыпались по плечам, как у девочки. Перчаток тоже не было.

– Думаю, мне надо объясниться, – кивнула примадонна.

– Начните с гипноза, – язвительно произнес Холмс.

Приятно было видеть его целым и невредимым. Можно догадаться, что его положение выглядело весьма плачевным, пока Квентин и Годфри не отвлекли внимание похитителей.

– Гипноз? – Ирен пожала плечами. – Я скорее притворялась. Мы, актеры, умеем появляться из ниоткуда. – Она многозначительно посмотрела на Холмса. – Кроме того, мы знаем, как завладеть вниманием и застать зрителей врасплох какой-нибудь необычной репликой. Я бы не назвала это гипнозом, а вы, мистер Холмс?

Сыщик не попался на ее удочку и не стал отвечать, но зато встряла я:

– Но ты их заколдовала. Как… лепрекон.

– Возможно, я ирландка по крови, – ухмыльнулась она, как школьница, которая нахулиганила, но ни капли не жалеет об этом.

Годфри слегка разволновался, услышав подобное заявление, и выпрямился в кресле, где до этого сидел развалившись и нежно поглаживая бокал с бренди.

Я заметила, что Холмс не притронулся к своему напитку, как и я. По крайней мере, он воздержан в употреблении алкоголя.

– Ирен, – произнес адвокат, – это правда? Ты выяснила свое происхождение?

Она потянулась к креслу Годфри и взяла мужа за руку.

– Кто знает? – Ирен обращалась к нему и исключительно к нему. – Я много чего узнала, но ничего наверняка, если речь о семейном древе.

Я отвела глаза. Со всей этой суетой и волнением у Ирен и Годфри не было времени побыть наедине в честь воссоединения. Это соприкосновение рук казалось мостом, переброшенным через океан, через несколько недель жизни и через пару футов между двумя креслами. Когда я отвернулась, то мой взгляд упал на Холмса. Он тоже смотрел вдаль, и впервые я видела его смущенным.

– Я так понимаю, вы уже все знаете, – сказала я ему язвительно.

Это пробудило его извечное высокомерие.

– Разумеется, но думаю, вам больше понравится, если примадонна сама поведает нам эту историю со всей театральностью.

Ирен поднялась и сделала еще глоток бренди.

– Что ж, посмотрим. Мы оставили нашу героиню, когда она планировала тайно посетить пустую комнату, не зная, что по ее следу идут три злоумышленника.

– Ты правда не знала? – уточнила я.

– Абсолютно. Однако когда я сделала все, что хотела, то уже на черной лестнице услышала, как эта ужасная троица движется вдоль стены пансиона.

– Теноры? – внезапно спросил Холмс.

– Теноры? – даже Ирен удивил его вопрос.

– Раз уж мы решили превратить все случившееся в оперу, то я хотел бы, чтобы вы обозначали как минимум тембры голосов.

Она засмеялась:

– Два бас-баритона и… бас. Услышав их шаги, я спряталась за занавесом… ну, для тех, кто не разбирается в опере, с другой стороны пансиона.

– Разумеется, вы их подслушали, – не унимался Холмс.

– Естественно.

– И пошли следом: я видел отпечатки ног.

– Да. Они ожидали, что сами будут за мной следить, а потому не обратили внимания, что теперь кто-то крадется за ними.

– Да, – сказал Холмс, дымя как паровоз. – Припоминаю подобную ошибку.

Ирен не стала рассказывать о том, как переплюнула гения дедукции, когда проследила за ним до дома, облачившись в мужской костюм, а Холмс так зациклился на своих поисках фотографии, что ничего не понял. Вместо этого Ирен улыбнулась Годфри.

– Они двинулись обратно к Бродвею, и по дороге я подслушала их план похитить дочь Вандербильтов.

– И? – спросил Годфри. – Боюсь, я знаю, к каким выводам ты пришла.

Ирен кивнула:

– Я боялась, что именно они ответственны за мучения и смерть бедного отца Хокса. Я не могла остановить их в одиночку, а потому…

– Вы к ним присоединились! – победоносно заключил Холмс.

Он всегда говорил, что, судя по уликам, Ирен держит под контролем и ситуацию, и, возможно, своих несостоявшихся похитителей.

– Это было не так легко, но я в итоге убедила их, что у меня имеются мотивы, которые делают нас союзниками, а не противниками.

– И что это за мотивы?

Ирен вздохнула и откинулась назад, обращаясь ко мне:

– Ты должна понимать, что это за люди, Нелл. Я встретилась с худшим из ночных кошмаров Лолы Монтес.

– С ультрамонтанами? – спросила я.

– В некотором смысле, – ответила она, – это географическое и политическое определение тридцатилетней давности, которое означало «по ту сторону гор»: так называли жителей к югу от южной Германии, из Италии и католических городов-государств.

– Иезуиты! – предположила я.

Ирен медленно кивнула, сделав затяжку, а затем выдохнула струйку дыма с облегчением человека, вновь оказавшегося дома.

– Может быть, и да, а может, и не совсем.

– А кто еще, – потребовала я ответа, – кроме ультрамонтанов и иезуитов станет преследовать Лолу Монтес через тридцать лет после ее смерти?

– Если не индейцы, – заметил Холмс из своего курительного уголка.

– Вернее, один, – поправила его Ирен. – Как вы узнали?

– Я видел отпечатки босых ног у пансиона. Разумеется, они были и по всей скотобойне. Думаю, никто не обратит внимания на босоного человека на улицах Нью-Йорка жарким августовским днем. Все беспризорники обходятся без обуви, да и некоторые взрослые бедняки тоже.

Я была поражена:

– Индеец? Вроде Красного Томагавка? Индеец среди ультрамонтанов и иезуитов?

Квентин, который смотрел на нас сонными глазами, поерзал на диване.

– Ничего удивительного, Нелл. Я поездил по миру и повидал разные народы, будучи дипломатом. Иезуиты всегда были шпионами и секретными агентами Ватикана, которые смело ехали туда, где католиков сжигали на кострах, начиная с Англии после Генриха Восьмого и заканчивая подрывной деятельностью в мелких европейских государствах вроде Баварии и Богемии. Но они были мужественными и истовыми миссионерами. Два с лишним века назад иезуиты приехали в Америку, чтобы обращать в свою веру коренное население.

– Ирокезы, гуроны и могавки, – сказал Холмс. – Безжалостные племена североамериканских индейцев, которые жили здесь испокон веков. Иезуитских миссионеров жестоко пытали за их труды. Они принимали мученическую смерть.

– Распятие? – спросила Ирен, выпрямившись.

– Своего рода. Дикость Запада вполне соизмерима с дикостью Востока.

– Ага, а посередине дикость, именуемая инквизицией, – вставил Годфри; его глаза поблескивали от негодования, словно он находился в зале судебных заседаний.

– Самый жестокий из известных мне людей – коллекционер бабочек, – сказал Холмс. – Никогда нельзя доверять человеку, который ловит, убивает и накаливает на булавку красоту.

– И что вы знаете об их зверствах? – с подозрением спросила Ирен.

Холмс еле заметно улыбнулся:

– Я отправил телеграмму вашему другу Буффало Биллу[97] в Париж, где его представление «Дикий Запад» все еще привлекает зрителей на Всемирную выставку. Как вы помните, мы с ним вместе вели расследование весной. Билл и его верный помощник Красный Томагавк ответили на мои вопросы о взаимосвязи североамериканских племен и иезуитов. Оказалось, что в начале семнадцатого века французских иезуитов местные племена истязали и в итоге убивали. Самым известным таким миссионером был Святой Исаак Жог, французский студент, который стал иезуитом. Впоследствии его подвергли жестоким пыткам, в числе прочего отрубили пальцы.

Ирен рассказ Холмса поразил, но не убедил:

– Индейцы мучили и уничтожали иезуитов много лет назад, но почему теперь один из них творит то же самое во имя иезуитов и ультрамонтанов?

– Заглаживает грехи отцов, – ответил Холмс. – Это дело рук набожного человека, который пытается искупить вину своего народа.

– Но он же совершил то же самое! – воскликнул Квентин. – Боже! Замучил священника до смерти. И ради чего? Ради золота, а не ради Господа!

Холмс покачал головой:

– Он верит в то, что ему говорят. Я не знаю, как или где эти ренегаты его нашли, но использовали они его на полную катушку. Индейцы называли тех первых иезуитов «черными плащами». Вы сами видели, что наши преступники одевались точно так же. Индеец мог принять их за призраки восьми замученных иезуитов. Вера – штука странная, сродни гипнотическому состоянию.

– Да и вообще, люди злое и порочное племя, – вздохнул Квентин, – в каком бы климате мы ни жили. Кем же на самом деле они были, Ирен? Дикарями? Оппозиционерами? Убийцами? Ворами? И как ты смогла убедить их поверить тебе?

– Мне кажется, всего понемногу. Они хотели знать, что мне известно о Лоле. Все на самом деле крутится вокруг Лолы…

– Но она мертва, Ирен! – возразила я.

– Мертва, но не забыта. Разве не этого хотим все мы?

– Не я, – сказала я.

– И я тоже не хочу, – добавил Годфри.

Поразительно, но Ирен и мистер Холмс промолчали, а Квентин слишком отвлекся – возможно, на воспоминания о Пинк и ее загадочной миссии!

– Итак, – спросила я, – кто же были люди, которые жестоко сражались с нами на скотобойне?

Ирен подумала несколько минут, но, по-моему, лишь ради театрального эффекта.

– Наследники ультрамонтанов, иезуитов и Лолы Монтес.

– Адский союз! – заметил Годфри.

Шерлок Холмс спросил:

– Но вы с ними общались?

Ирен потушила сигарету в хрустальной пепельнице.

– На немецком. Нелл знает, что этот язык был в ходу при баварском дворе. Я пела на немецком и могу на нем говорить, не слишком бегло, но сносно.

– Они были баварцами? – скептически спросил Годфри.

Ирен кивнула.

Адвокат немного подумал.

– Сейчас ситуация в Баварии весьма непростая, поскольку стране грозит политическая и финансовая опасность быть поглощенной Австрией. Король Отто заключен в сумасшедший дом. Принц Луитпольд непрочно сидит на троне. Народ уважает покойного короля Людвига Первого, несмотря на его интрижку с Лолой. На самом деле они весьма одобрительно относятся к его правлению теперь, через двадцать лет после его отречения от престола. И все-таки правящий дом Виттельсбахов сильно дискредитирован последними поколениями сумасшедших королей: Людвиг Второй с его маниакальной любовью к строительству замков; слухи о том, что причиной помешательства стал сифилис. Некоторые баварцы вспоминают Лолу Монтес как освободительницу, хотя другие с удовольствием сожгли бы ее на костре как соблазнительную ведьму. Но ее имя имеет силу. Что же эти так называемые ультрамонтаны хотели от нее?

– Деньги, – коротко ответила Ирен. – Ее состояние, которое, как они считают, Лола вывезла из Баварии, а потом и из Калифорнии – золото и драгоценности. Я пыталась убедить их: документы говорят в пользу того, что Лола распродала все драгоценности на аукционе перед отъездом из Калифорнии. Что же до золота, которым они так одержимы, то, наверное, имеется в виду то, что она заработала в Калифорнии и якобы вывезла из Баварии. Но что с ним стало, кто знает? Даже Алва с ее балами и дворцами на Пятой авеню в подметки не годится Лоле – та сорила деньгами, когда они у нее были, и еще больше, когда их не было.

– Золото и драгоценности. – Шерлок Холмс устроил целое представление, вытряхивая прогоревший табак из трубки в хрустальную пепельницу.

Что-то в этой фразе явно задело сыщика.

– Потом, – добавила Ирен, – после того как они достаточно долго проговорили со мной и узнали о моем расследовании, они были не прочь вернуться в Баварию со здоровым наследником. Вернее, наследницей. Можно было бы привести доводы в пользу того, что моим отцом является уважаемый ныне Людвиг Первый, пусть даже в качестве матери выступает печально известная Лола. Честная оперная певица более привлекательна, чем фальшивая испанская танцовщица. Баварцы – музыкальный народ; возможно, их привела в ярость не только аморальность Лолы, но в равной степени и ее бесталанность.

Я резко выпрямилась.

– Ирен, ты позволила им думать, что ты наследница? Что ты дочь Лолы и Людвига? И можешь раздобыть золото и драгоценности Лолы Монтес?

– Увы, ни золота, ни драгоценностей, правильно, миссис Нортон? – спросил Холмс.

– Драгоценности были проданы, к несчастью, почти за гроши. Я обнаружила этот факт, когда мы с Нелл целый день провели, читая множество различных версий жизни Лолы, точнее сказать всяческой лжи. Я не могу поехать в Калифорнию и потребовать драгоценности у новых владельцев, даже если докажу законный интерес. С золотом все еще сложнее. Оно тяжелое и громоздкое. С ним трудно путешествовать, особенно по морю. Из Калифорнии на Восток? Как? В тех краях постоянно случались кражи. Итак, даже если предположить, что у Лолы и впрямь было золото, то как оно могло быть вывезено? Эти псевдоультрамонтаны не являются иезуитами, а происходят из числа студентов, которые тридцать лет назад подняли мятеж против Людвига и Лолы за либерализм. Современные мечтатели, помешанные на своей идее и опасные. Они стремятся воссоздать свой старый, давно утраченный орден в современной Баварии. Несомненно, именно они ответственны за смерть отца Хокса и пытки отца Эдмонса.

Холмс кивнул и выдохнул струйку дыма.

– Отец Хокс, как ее духовник перед смертью, был последним, кто видел Лолу Монтес живой. Неслучайно охотники за сокровищами считали, что он мог знать что-то о ценностях.

– Какой ужас! – содрогнулась я. – Невинные пострадали из-за того, чего даже не знали.

– Или они просто не понимали, что владеют такой информацией, – сказал Холмс. – У Лолы могло остаться больше средств, чем казалось посторонним.

– Возможно, – сказала Ирен. – По свидетельствам, Лола хотела положить конец любым притязаниям матери на потенциальное наследство, поэтому отписала все свои будущие доходы народу Баварии, а двенадцать сотен долларов оставила на погашение долгов и на приют Магдалины.

Годфри покачал головой:

– Слишком расплывчатая формулировка, чтобы отстаивать ее в суде.

– То есть, – внезапно поняла я, – эти злодеи не так уж безумны? Хотя загонять кинжалы человеку в руки…

– Кстати, – обратилась Ирен к Холмсу, – как вы намеревались избежать участи священников?

Я ахнула:

– Они собирались пытать агента Пинкертона, пусть и мнимого?

– Да. Если бы вы с Годфри не примчались так неожиданно и шумно, то, возможно, мы сейчас обсуждали бы случившееся с мистером Холмсом в Бельвью.

Я в ужасе уставилась на детектива, невозмутимо попыхивающего трубкой.

– Но вы же играете на скрипке, пусть и не слишком виртуозно. Как вы могли рисковать руками?

– Очевидно, что подобная трагедия растопила бы сердца музыкальных критиков по всему миру. – Он глянул на Ирен. – А вообще я предполагал, что миссис Нортон откажется от роли претендентки на баварский престол и предотвратит подобный инцидент.

– А если бы нет?

– Зря вы не верите ни в меня, ни в вашу подругу. У меня есть еще пара трюков в рукаве, поскольку меня вовремя предупредили о том, каким способом эти безумцы предпочитают уговаривать.

Тут он сделал типичный жест джентльмена, который поддергивает рукава пиджака, чтобы продемонстрировать все изящество манжет, – странное проявление тщеславия для человека, которого мы считали надменным. Но в результате мы увидели два острых стальных лезвия на пружинках. Ирен засмеялась и захлопала в ладоши:

– Вы позаимствовали трюк от моих учителей, карточных шулеров. Я бы вмешалась, хотя и надеялась, что не придется. Пока я притворялась одной из них, Консуэло была в безопасности.

– Почему?

Ирен скромно пожала плечами – всегда опасный знак.

– Как только меня приняли за потерянную наследницу баварского трона, я сказала им, что Консуэло – моя дочь, которую при рождении мадам Рестелл отдала Вандербильтам. Тогда Бавария смогла бы узаконить притязания на миллионы Вандербильтов.

– Но это невозможно! – воскликнула я.

– Разве? Мадам Рестелл, по официальной версии, совершила самоубийство в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году, в том же году родилась Консуэло. Кто сможет доказать, что мадам не была убита с целью скрыть факт, что младенца продали в одну из самых богатых семей Нью-Йорка.

– Еще больший абсурд!

– Да, – согласилась Ирен, – но сумасшедшие ультрамонтаны поверили. – Она вздохнула. – Разве ты не поняла из наших расследований, что родительский статус с легкостью можно подделать?

– Аминь, – сказал Квентин. – Младенцев продают на нью-йоркских улицах от десяти долларов за штуку. Если взглянуть на психическое и моральное состояние представителей высшего общества здесь и за границей, то становится ясно, что среди нас больше подкидышей, чем мы можем себе представить.

– Откуда ты это знаешь, Квентин? – спросила я.

За него ответил Годфри:

– Посмотри на Баварию, Нелл: правящий дом пришел в упадок, на троне регент. Естественный распад спровоцировал безумную попытку возродить былую славу тридцатилетней давности.

– Мистер Холмс! – вот уж не думала, что буду взывать к этому господину. – Но ведь такого не может быть?

– Не может, мисс Хаксли. – Он засобирался. – Скоро я смогу рассказать вам, как все было на самом деле. – Миссис Нортон, – он поклонился Ирен, – я рад узнать, что вы предпочли бы пристрелить революционеров, чем увидеть, как вашего покорного слугу искалечат. Жаль, что гуманность стоила вам баварского трона.

– Ах, – сказала примадонна, взмахнув мундштуком как скипетром, – я уже потеряла Богемию. Одним королевством больше, одним меньше.

Детектив улыбнулся. Весьма сухо.

– Может быть, я навещу вас снова, но это уже будет развязка, а не кульминация.

– Вы ждете от меня аплодисментов? – спросила я.

– Нет, мисс Хаксли, я жду, что вы удивитесь.

Глава пятьдесят четвертая

Шокирующие связи

Характер этой испанской танцовщицы, чьи па и позы оказались не по зубам даже правительству, которое держалось на влиянии иезуитов, намного известнее, чем ее история… Везде, где она появляется, она всегда в центре скандала.

«Иллюстрейтед Лондон ньюс» (1847)

Разумеется, в тот вечер Годфри удалился в спальню Ирен. На следующее утро они проснулись очень поздно.

Я к тому моменту уже успела воспользоваться нашей смежной ванной.

Ирен заказала горячий кофе, чай, пирожные и велела мне принять заказ, пока они с Годфри умываются. В итоге пришлось волноваться над остывающими кофе и кипятком, пока супруги не снизошли до того, чтобы появиться в нашей общей гостиной уже после полудня, оба все еще в ночных рубашках.

Спутанные локоны Ирен, однако, снова превратились в гладкую темную реку, а ее кожа розовела от чистоты и удовольствия.

Хотя я кое-что и заподозрила, но, как бывшая гувернантка, с радостью подумала, что чистота и впрямь идет бок о бок с благочестием.

– Что ты делала все утро, Нелл? – спросила Ирен, потягивая остывший кофе.

Я не могла признаться, что провела все утро и большую часть ночи, пытаясь расшифровать дневник мадам Рестелл, чтобы доказать, что Ирен не имеет отношения к клану Вандербильтов и единственная их законная наследница – Консуэло. Но мало продвинулась.

– Лола была знакома с Командором? – спросила Ирен, словно бы поняв причину моего молчания.

Я попробовала увернуться от ее проницательно взгляда.

– Как ты говорила, он умер в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году, в том же году погибла и мадам Рестелл.

– И родилась Консуэло.

– Да, и родилась Консуэло, но это может ничего и не значить.

Годфри взял на себя смелость не согласиться со мной, но сделал это в своей вежливой манере:

– Мы в суде любим говорить, что совпадений не бывает, Нелл, есть лишь факты, которые пока что должным образом не связаны между собой. То, что в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году среди ключевых фигурантов дела столько смертей и рождений, наводит на определенные мысли.

Я не успела открыть рот, чтобы возразить на это вопиющее замечание, как раздался стук. Поскольку друзья сидели с полными чашками и блюдцами в руках, то открывать пошла я.

Я надеялась, что это Квентин. Холмса я бы видеть не хотела.

Вместо этого передо мной стояла Нелли Блай собственной персоной, свежая, как маргаритки, которые украшали поля ее желтой соломенной шляпки.

– Доброе утро, – буркнула она, а сама жадно заглянула в комнату, и ее глаза расширились. – Смотрю, еще один Нортон почтил своим присутствием Штаты. Добро пожаловать в Новый Свет, Годфри!

Годфри поднялся и вежливо поклонился незваной гостье.

– Прошу простить нас, Пинк. Ирен…

– Встала поздно. Я знаю. Театральная привычка. – Пинк прошла мимо меня. – Я вчера и сама поздно вернулась, так что понимаю ваше желание подольше поспать с утра. К несчастью, у меня дела.

– Неужели речь о визите к нам? – сказала Ирен и улыбнулась, чтобы сгладить язвительность.

– Так и есть. – Пинк повернулась, чтобы рассмотреть и меня заодно с Нортонами. – Жаль, что ваших помощников нет.

– Помощников? – переспросила Ирен.

– Ну да. Во-первых, Шерлока Холмса – я думала, он всегда рано встает. – Она глянула на меня. – И Квентина. Я надеялась застать его тут. Он выполняет кое-какую работу для меня, и нам нужно закончить расследование.

– Какую работу? – потребовала я ответа.

– Нелл, разумеется, это секрет. Он не упоминал об этом?

– Квентин умеет хранить секреты. – Ответ прозвучал уклончиво, но я не собиралась признаваться, что понятия не имею, что Стенхоуп делает в компании Пинк, ну или Нелли Блай.

– Рада, что Квентин соблюдает уговор. Ну, раз его здесь нет, то зайду тогда к нему в отель. Я использую его для новой статьи, если он не нужен вам для какого-нибудь очередного темного дельца.

Я быстро нашлась, что ответить:

– Нет, для нас же лучше, если он позаботится о твоем очередном темном дельце.

Пинк лишь рассмеялась:

– Единственное, что могу сказать, Нелл, – из нас получилась очень убедительная супружеская пара!

Квентин в рабстве у Нелли Блай! Квентин у нее на побегушках! Квентин ухаживает за Нелли Блай! Эти мысли вонзали когти мне в затылок, словно огромный черный гриф, весь день, пока я перекладывала бумаги и книги о Лоле Монтес и зашифрованный журнал мадам Рестелл с места на место, отчаянно ища вдохновения.

Годфри, обладавший сверхъестественным чутьем, покинул номер, придумав весьма слабую отговорку: якобы надо пойти купить крем для бритья, поскольку он в спешке забыл свой в Баварии.

На самом деле он торопился сбежать от моего мрачного настроения, причиной которого стала возмутительная дерзость Пинк, ворвавшейся в наше логово, чтобы заявить свои права на время и внимание Квентина.

Квентин уже один раз отвлекся от заданий Пинк и переметнулся в наш лагерь, а теперь я должна придумать причину, чтобы он оставил дерзкую девчонку навсегда!

Ирен подошла к столику, заваленному книгами и бумагами, и положила руку мне на плечо в надежде приободрить. Я гневно оттолкнула бумаги:

– Ничего не понимаю! Лола Монтес могла жить где угодно и заниматься чем угодно. Это была поразительная женщина. Прекрасно стреляла. Бесстрашно встретилась лицом к лицу с обезумевшей толпой. Роковая женщина. Политическая идеалистка. Бездарная танцовщица. Восхитительная актриса. Падшая. Героиня. Она могла бы с одинаковым успехом быть матерью королевы Виктории или Малютки Тима[98].

Ирен так и не выпускала мое правое плечо, вынудив когтистого черного грифа перебраться чуть левее.

– Да, она легенда, это факт, Нелл. Мы никогда не узнаем всей правды. И не думаю, чтобы она этого хотела.

– Тогда чего она хотела?

– Умиротворения, которое нашла в конце жизни, и борьбы, которую ей пришлось вести, чтобы добиться этого умиротворения. Забери у нее хоть одно из этого, и она перестанет быть цельной.

Я спрятала лицо в ладонях, как капризный ребенок:

– Можешь считать меня не цельной, но меня бесит, когда Пинк командует нами и Квентином.

– Ей пришлось проглотить горькую пилюлю, когда на корню задушили сенсационный репортаж международного масштаба. Ей это не по нутру.

– А мне она сама не по нутру.

– Да она и у Квентина в печенках. Почему, как ты думаешь, он так быстро согласился присоединиться к спасательной экспедиции на скотобойню в поисках злодеев-иезуитов?

– Это другое. Даже Лолины обличительные речи против иезуитов звучат фальшиво. Ну да, они обладали определенной силой в Европе тридцать лет назад, но в наши дни…

– Совершенно верно. Эти жадные и жестокие создания, добравшиеся до Нью-Йорка, похожи на слабоумных потомков тех людей, которые сражались ради давно утраченной цели. Среди всех тех членов банды, которых я видела, и множества тех, что не видела, поскольку не все вчера собрались на скотобойне, были люди даже старше шестидесяти.

– Боже, да у них старческое слабоумие!

– Нет, они полны сил, Нелл, и горят огнем политической страсти. Вспомни, королю Людвигу уже исполнилось шестьдесят, когда он встретился с Лолой, еще не переступившей и тридцатилетний рубеж.

– Ну, и он тоже вел себя глупо для такого зрелого человека. Ты не узнала ничего особенного об этих людях, пока находилась среди них?

– Как и все заговорщики, они использовали псевдонимы, обращались друг другу по названию профессии или ремеслу. Резчик, Пекарь… Был еще один, которого все называли Доктор.

– Должно быть, возвышенный тип, – насмешливо сказала я, поскольку псевдоним показался мне неподходящим: лучше бы назвался Мясником.

– Разумеется, – медленно протянула Ирен, – они называли друг друга по-немецки, а не по-английски. Одно из имен напомнило мне о каком-то человеке, о котором мы читали или слышали в связи с пребыванием Лолы в Калифорнии.

– Мы слышали о дюжине таких персонажей. Одного у Лолы не отнимешь: она знала всех известных людей своего времени.

– Лотта говорила что-то…

– О резчике, мяснике и пекаре? Мне кажется, они не из нашей сказки.

– Я тут подумала о Докторе. Они его называли «герр Доктор».

– Доктор, который замешан в подобных злодеяниях, недостоин своего звания. – Я собиралась сказать что-то еще, но внезапно сообразила, о ком говорит Ирен. – Ох. – Я задумалась, надо ли сообщать ей об этом.

– Что такое, Нелл? Ты что-то вспомнила.

Она будет допытываться, пока не получит ответа, а врать я не умею.

– Друг Лолы в Грасс-Валли после развода с Халлом, – угрюмо пробурчала я.

– Друг?

– Ну, думаю, он был больше, чем просто друг. Тот мужчина, который пошел в горы, да так и не вернулся. Он ведь был немецким врачом.

– Нет! – Ирен выпрямилась. – Он действительно был немцем, но позволял называть себя доктором лишь вместо наследного титула барона, который не имел никакой силы в американском обществе, особенно на золотых приисках. – Ты помнишь его фамилию?

– Да, – призналась я. – Адлер. Это глупое совпадение.

Ирен медленно опустилась на пустой стул около стола.

– Лотта Крабтри говорила, что Лора горевала о его смерти и вскоре уехала из Грасс-Валли. Но тогда получается, что я родилась раньше, чем мне говорили… И не уверена, что хочу признать свой настоящий возраст, как не хотела этого и Лола.

– Ирен, это смешно! Если тот Адлер был твоим отцом и если он является лидером здешних ультрамонтанов, то ему должно быть… как минимум шестьдесят.

– Возможно, я предала своего родного отца.

– Ты похожа на него? Поскольку на Лолу – ни капли.

– Я не знаю, Нелл. Заговорщики носили мягкие шляпы и длинные пальто с поднятыми воротниками. Я не пыталась запомнить их лица, поскольку явственно их никогда не видела: то их скрывала ночная тьма, то полумрак на скотобойне. – Ирен повернулась ко мне, и ее черты просияли. – Если это тот самый доктор Адлер из Грасс-Валли, то он не может быть моим отцом. Факт в том, что он исчез, предположительно на охоте, и больше его в Грасс-Валли не видели. Знаешь, что это значит?

– Что он не обязательно умер. Он мог просто бросить Лолу, а она придумала несчастный случай, чтобы сохранить лицо.

– Именно. И… он мог оставить ее потому, что последовал за ней из Германии, узнал все, что хотел, и ему больше не нужно было жить в глухомани. Если он и впрямь был немецким бароном, то, возможно, вернулся в Баварию и попытаться посадить на трон заблудшего наследника.

– Он даже тогда был шпионом.

Ирен кивнула, а губы ее сжались.

– Но чего они в таком случае хотели? – спросила я.

– Говорю же, мне показалось, что они сбиты с толку, но это не значит, что предмета их поисков не существует в природе.

– Чего? Драгоценностей и золота Лолы?

Ирен села напротив и кивнула с серьезным видом.

– Золото и драгоценности. – Слова замерли на ее языке. – Золото и драгоценности, те, что остались после ее интриги с королем, и те, которые она зарабатывала на этой печально известной интриге весь остаток жизни. Куда они делись? Украшения проданы за бесценок в Калифорнии, как утверждает несколько источников. Но где прибыли от значительных инвестиций в золотодобычу? Биографии пишут об этом весьма туманно, а ее дневник ты пока не расшифровала. Деньги тоже пропали или потеряли стоимость? Так всегда бывает: сегодня что-то бесценно, а завтра ничтожно. Могла ли она инвестировать свои вклады через кого-то из друзей?

– Друзей?

– У нее было много знаменитых и богатых покровителей в Нью-Йорке во времена ее славы, хотя все они и испарились к концу жизни Лолы.

Я внезапно выпрямилась, будто меня насадили на шляпную булавку.

– Вандербильт. Старик Командор. Он ее знал?

– Да. Возможно, именно это и заставило ультрамонтанов обратить свой взор к дворцу на Пятой авеню и его обитателям. У меня идея. Надеюсь, что мистер Гордон все еще в городе.

– Мистер Гордон? Вечно отсутствующий владелец «Нью-Йорк геральд», конкурента дорогой сердцу Пинк «Уорлд»?

Ирен кивнула.

– Он самый. Слава богу, это не та газета, в которой работает Пинк. Мы должны попытаться незамедлительно с ним увидеться.

– Сами?

– А кто нам нужен? Хочешь взять с собой Пинк?

Я покачала головой.

– Квентина?

Я помолчала. Нет, не сейчас. И снова покачала головой.

– Годфри?

– Может быть…

– Согласна, он самая приятная компания в большинстве случаев. Однако Годфри настолько мил, что не будет вмешиваться в неоконченное расследование, а вот Шерлок Холмс будет.

– Тогда и его не нужно!

– Остаемся мы с тобой. Я думаю, мы сможем разгадать эту загадку быстрее, чем мистер Холмс доберется до обещанной «удивительной» развязки. Как ты думаешь?

Я посмотрела на груду документов, описывающих перипетии сорокалетней жизни и содержащих столько загадок и кровавых тайн, что можно было бы пополнить коллекцию рассказов Эдгара Аллана По.

– Думаю, надо попытаться.

Глава пятьдесят пятая

Командоры и королевы

Вашингтон, 3 ноября 1854 года

Моя дорогая Лола, после нашей последней встречи в Сан-Франциско я заручился поддержкой богатых южных джентльменов в нашем проекте… Когда мы преуспеем, а мы обязательно преуспеем, Вы будете императрицей Калифорнии. Отправил в Сан-Франциско пароходом пятьдесят тысяч долларов.

Из письма, найденного в 1914 году вместе с тремя вышивками, которые, как считается, выполнены рукой Лолы

Мистер Джеймс Гордон Беннетт все еще был в Нью-Йорке, хотя и, как нас предупредили, готовился к отъезду. Он был счастлив принять миссис Ирен Адлер Нортон. Ну и меня заодно.

В этот раз мы уселись в оживленном кабинете рядом с сумасшедшей редакцией, где толпа мужчин без пиджаков выплевывала пережеванный табак в медные плевательницы на полу.

– Париж? – Он посмотрел на Ирен так, будто она танцевала там канкан. – Верно. Вы ведь тоже живете вблизи Парижа?

– Возможно, мы соседи. – Похоже, именно это похотливый господин и хотел услышать.

– Я руковожу газетой из самого Парижа или со своей яхты.

– Тогда мы не можем быть соседями.

– Отчего же. У меня яхта триста футов длиной. Вы можете пришвартовать свою маленькую милую яхточку у борта моей и бросить якорь.

– Не люблю мочить ноги. – Ирен удержалась от трюка Лолы с задиранием юбок, хотя мистеру Беннетту это явно пришлось бы по душе. – Сейчас мои интересы связаны с Нью-Йорком, а не с Парижем. Вы слышали о женщине по имени Лола Монтес?

– Слышал ли я? Да я отдал бы свой… локоть, чтобы познакомиться лично. Какой пистолет! К сожалению, я был в отъезде, учился в школе во Франции, когда Лола штурмом взяла Нью-Йорк, так что мой отец имел честь знать ее.

– И что он о ней думал? – спросила я. Определенно газетчик был надежным источником.

– Да он годами питался за счет историй о Лоле. Некоторые читатели хотят рассказов о великанах-убийцах, но я предпочитал письма Лолы. Отец познакомился с ней в Париже в начале пятидесятых. Она была королевой сезона. Тогда Жокейский клуб устроил потрясающий ужин, на котором Лола была единственной дамой среди ста пятидесяти кавалеров. Отец отправился на один из ее субботних вечеров. Как бы я хотел оказаться среди индийских принцев, русских офицеров, французских и испанских аристократов и дипломатов!

– У Лолы был свой салон? – спросила Ирен.

– Скорее цирк. В тот вечер она демонстрировала парочку своих миниатюрных пистолетов. Я бы многое отдал, чтобы заполучить их в качестве сувениров. Они хранились в шкатулке для драгоценностей вместе с крошечными пулями и таким же крошечным шомполом. Молодой индийский принц весь вечер палил из них по свечкам. Кроме того, на вечере присутствовали немецкий пианист и неаполитанский певец, а сама Лола пела и играла на пианино, когда не курила одну папиросу за другой, выбрасывая их после пары затяжек. Видимо, в общении с мужчинами у нее была та же привычка.

– Интересно, – сказала Ирен, – учитывая болезнь легких и пневмонию, которая в итоге свела ее в могилу, что таило для нее бо́льшую опасность – табак или мужчины?

– Разумеется, мужчины, мадам.

– Ваш отец еще что-нибудь говорил о ней?

– Конечно. И пространно. Он рассказывал, что она общалась на семи языках в тот вечер, включая персидский, и была леди до кончиков ногтей, даже когда курила. А еще, что ее знания касательно человеческой натуры и политики могли бы позволить ей читать лекции по европейской международной политике, причем на любом языке. Ее красота и дух товарищества делали ее неотразимой. Отец восхищался потрясающим блеском ее глаз, изяществом движений, пропорцией форм. Скажу вам так, я мечтал об этой женщине много раз. Отец восхвалял Ля Лолу, хотя после приезда в Нью-Йорк она умудрилась много раз вывести его из себя. Однако «Геральд» никогда не публиковала грязных сплетен о ней. Отец и сам любил полюбоваться красивыми лодыжками. А почему вы интересуетесь?

– Мы думаем написать новую биографию Лолы.

Это «мы» заставило его глянуть и в мою сторону, а потом быстро отвести глаза. Видимо, по его представлениям, я не годилась для канкана.

Беннетт хохотнул и откинулся на кресле.

– Лола Монтес. Сколько биографий ни напиши – много не будет. Взять штурмом Нью-Йорк в начале пятидесятых ей показалось недостаточным, так что она отправилась на золотые прииски в Калифорнию, а потом и в Австралию.

– На золотых приисках в те дни было много возможностей для артистов, – заметила Ирен. – Исключительно мужское общество старателей и суровая жизнь. Многие хотели глотка нормальной жизни, и я слышала, что старатели бросали мешки с золотым песком и самородки к ногам артистов, особенно детей.

– Да уж, золотом в те дни бросались только так, но Нью-Йорк – не самое подходящее место для изучения золотой лихорадки.

– Конечно, – согласилась Ирен. – Я просто хотела узнать: когда Лола впервые появилась в Нью-Йорке, встречалась ли она с другими знаменитыми современниками вашего отца?

– Боже! Разумеется! – Редактор откинулся в дубовом офисном кресле, улыбаясь. – Да со всеми. У нее от природы был талант встречаться с выдающимися мужчинами!

– Был ли среди них Командор?

– Командор? Вы о старом Корнелиусе Первом? Разумеется. Он тоже из поколения моего отца. Богат, как крез, старикашка с маслеными глазками и карманами, набитыми чистым золотом. Он был не из тех, кто упустил бы возможность ущипнуть за подвязку мисс Лолу.

Я не знала словосочетания «масленые глазки», но Ирен, услышав его, и ухом не повела. Однако она торопливо встала, когда руки мистера Беннетта потянулись к ней через стол.

– Огромное спасибо, мистер Беннетт. Биографии писать весьма непросто. Я ценю вашу откровенность.

– А я ценю… ваш интерес.

Он начал подниматься из-за стола, чтобы проводить нас, но Ирен, взметнув ураган юбок, покинула его кабинет, а я поспешила следом.

– Какой неприятный тип, – сказала я, когда мы снова оказались в задымленной редакции. – Во второй раз мы встречаемся с наследником семейной традиции. Первым был епископ Поттер.

– Да, мистер Беннетт-младший продолжил дело отца в газете, но мало чем отличается от него, такой же ловелас, – сказала Ирен. – Почему, ты думаешь, он живет в Европе? Для Нью-Йорка он слишком похотлив, и, несмотря на все намеки, куда более похотлив, чем его отец, основавший газету, и даже Командор, который больше говорил, чем делал.

– Ох, я читала статью про Беннетта, который якобы управлял четверкой лошадей в голом виде на Риверсайд-драйв, за что его отхлестали плетью на ступеньках публичной библиотеки.

– Кто был в голом виде? Лошади или мистер Беннетт? Большая разница. – Ирен улыбнулась. – Не удивлюсь, если отхлестала его Лола. Думаю, после подобных случаев он и сбежал за границу. Но меня интересует не его отец.

– Если это Командор Вандербильт, то, судя по всему, он не многим лучше Беннетта-младшего.

– Да уж, похотливый старый козел, как мы называем это в Америке.

– Не слишком-то респектабельно.

– А почему, думаешь, Вандербильтов не принимали в ряды четырехсот семейств вплоть до третьего поколения и невестки Алвы, этой суровой красавицы с юга. Хотя я думаю, что все дело в твердости Командора, который отказался прогибаться под требования общества. Как и Лола Монтес.

– Они хорошо знали друг друга?

– Очевидно. И, полагаю, могли сослужить друг другу добрую службу.

– Она была его любовницей? А ты их дочь?

– Нет! Более того! Я думаю, он использовал ее в своих целях, а я лишь неожиданный подарок судьбы. Думаю, им бы такая формулировка понравилась.

Ирен подмигнула мне, пока мы ждали, когда экипаж, который она подозвала свистом, подъедет к обочине.

– Надо снова заглянуть к Брентано, Нелл, и почитать о покойном Командоре Корнелиусе Вандербильте. Будь любезна с тем молодым клерком, который всячески демонстрировал тебе свой интерес в прошлый раз. Знаю, ты с презрением относишься к подобному, но я никогда не позволила бы перспективному парню пройти мимо…

Когда мы устроились в уютном экипаже, подруга продолжила разглагольствовать на эту неприятную мне тему, невзирая на мое душевное состояние.

– Кстати, Нелл, – сказала Ирен со вздохом. – Пинк позеленеет от зависти, когда узнает, какое расследование мы проводили без нее. И без Квентина.

– Возможно, – ответила я, – но какое расследование она сама проводит вместе с Квентином?

Глава пятьдесят шестая

Купленный младенец

Блай тем временем вернулась к своему обычному амплуа, после того как все лето писала игривые статьи, и готова была представить читателям самый громкий скандал… душераздирающую историю о торговле младенцами в Нью-Йорке. Блай притворилась потенциальной матерью и нашла как минимум четыре места, где можно купить новорожденных через посредника по цене от десяти до двадцати пяти долларов без лишних вопросов.

Брук Крюгер. Нелли Блай

Из дневника Нелли Блай

– Ты выглядишь усталым, – сказала я Квентину, когда мы ехали в коляске в самый злачный район острова, чтобы завершить отвратительную сделку.

– Я к вашим услугам, миледи, – ответил он с небольшим ироничным поклоном.

Мы снова надели дешевенькие обручальные кольца, которые я купила, но теперь я была уверена в Стенхоупе не больше, чем мудрая невеста уверена в своем женихе.

Мрачное занятие – покупать детей. Выражение лица Квентина соответствовало случаю.

– Ты попросила работников приюта приехать туда, когда мы купим младенцев? – спросил он.

– Не волнуйся. Тебе не придется заниматься ни одним из детей. Просто отстегни деньги.

– Я думаю, именно эти слова говорят настоящим мужьям, когда речь идет о расходах на ребенка, а они и понятия не имеют, что младенец приобретен по сходной цене. Признайся, что несчастного Гамильтона можно похвалить за то, что он хотя бы попытался поступить как подобает.

– Возможно. Но как он мог взять в жены эту проститутку?

– Из добрых побуждений, Пинк. Он считал, что обязан это сделать как честный человек. Редкие представители его класса вообще об этом думают. Не высмеивай Гамильтона за то, что его обманули. Возможно, он счел, что это его последний шанс стать отцом.

– Нетипично.

– Что именно? То, что женщины могут быть плохими матерями, а мужчины – хорошими отцами?

– Да, я с таким не сталкивалась.

Квентин покачал головой:

– Интересно, когда ты поймешь, что все твои кампании по поиску сенсаций – лишь попытка освободиться от своего личного прошлого?

– Странно слышать такое. Я никогда не переутомлялась, работая в лавке, не была сумасшедшей, никто не делал из меня «белую рабыню». И меня не продавали в детстве.

– Но твоя жизнь могла сложиться иначе. – Его глаза впервые потеплели. – А то, что с тобой ничего подобного не случилось, так это только твоя заслуга.

– Моя и только моя, верно.

После этого сказать особо было нечего.

Но я задумалась над его словами: а что, если пороки, за которыми я охочусь на улицах Нью-Йорка, могут быть фантомами того прошлого, которое чуть не стало моим?

Матушка Хаббард вручила мне драное желтое одеяльце, внутри которого горланил младенец с красным личиком. Бедный малютка: одеяло было слишком грубым для нежной кожи.

Матушка Хаббард в черной шляпке и накидке улыбалась нам из-под седых кудрей и казалась настоящей бабушкой.

– Восемнадцать долларов и ни пенни меньше.

Я не смогла сразу ответить из-за приступа странной тошноты.

Квентин отсчитывал нужную сумму банкнотами по два доллара.

Младенец орал и кашлял у меня на руках, я даже испугалась, что он скончается прямо здесь.

Я поняла, что внутри зреет какое-то чуждое мне чувство беспомощности. Нет, вообще-то я держала на руках своих младших братьев и сестер и ухаживала за ними, но ни один из них не был таким тощим и беззащитным.

Квентин удивил меня, приняв из моих рук легкого как перышко младенца.

– Пусть лучше у тебя руки будут свободны для записей, – сказал он тихонько, когда мы покинули ясли Матушки Хаббард.

Дети – грязные, босоногие, оборванные ﾤ– кричали вокруг нас. Эта улица была в их полном распоряжении, и мы покидали ее, оставляя бедняжкам их грубую игровую площадку.

– Где сотрудники приюта? – спросил Квентин.

Я осмотрелась. От постоянных воплей и непрекращающегося лая собак болела голова. Когда мы прошли перекресток, я узнала женщину в шляпке, точь-в-точь похожую на Матушку Хаббард: старая, морщинистая и одетая по моде прошлого десятилетия.

– Мисс Блай? – Дама поспешила освободить Квентина от крошечного кулечка. – Это один из тех самых детей? Мы позаботимся о нем, а вы сможете написать потом о его судьбе.

– Судьбе? – не поняла я.

Седовласый ангел в траурном крепе улыбнулся. Печально.

– Ну, выживет он или нет.

Я посмотрела на потрепанное одеяльце и уже несвежий бутон личика. Красный, орущий. Голоден? Или умирает? Квентин сунул ей в руку купюру с лицом Франклина. Батюшки, пятьдесят долларов.

– На ребенка.

Но повлияет ли на что-то это сказочно щедрое пожертвование? Вряд ли нам суждено узнать.

Когда добрая женщина ушла, я прислонилась к темно-красной кирпичной стене.

– Еще трех осталось купить.

– Дело не в покупке, а в товаре. Если тебя это утешит, то подобное творится во всем мире.

Меня это не утешило.

Глава пятьдесят седьмая

Американские скачки

Овдовевшая Кейт Уорн была стройной женщиной с русыми волосами, грациозной и хладнокровной. Что до черт лица, то хоть их и нельзя назвать красивыми, но на них явно лежала печать ума… ее лицо казалось честным, поэтому любой человек, попавший в беду, инстинктивно делал выбор в ее пользу.

Воспоминания Алана Пинкертона о первой женщине-детективе Америки (1856)

– Годфри, – приветствовала Ирен супруга, когда он днем вернулся в номер. – Мы с Нелл уже окосели, читая о давно почивших людях. Ты не сводишь нас поужинать в какое-нибудь новое и интересное место?

– Куда сводить вас, чтобы снискать ваше расположение… чтобы вы там попросили меня о какой-то услуге, и все это после того, как вы весь день провели, читая о покойниках?

Радостный смех Ирен эхом взлетел к электрической люстре.

– Ты всегда на шаг впереди двух медлительных девушек. И что же ты придумал, дорогой мой? В конечном итоге мы ведь будем проедать тебе плешь, хоть это и не заявлено в меню.

– Ирен! – запротестовала я, но меня никто не слушал.

– В «Дельмонико» вы уже бывали, – сказал он, посмотрев на нас обеих. – А у меня сегодня переговоры с Бельмонтом. Как насчет «Мезон Доре»? Этот ресторан не так знаменит, как «Дельмонико», но более элегантный.

– Как скажешь, – проворковала Ирен.

Хм.

Итак, я размышляла, какое же из нарядных платьев, купленных все в том же универмаге Олтмана, надеть к ужину. Нас будет четверо: Ирен с Годфри, я и этот Бельмонт.

Я понимала, что он агент Ротшильда в Нью-Йорке, а значит, коллега Годфри. Кроме того, я понимала, что у меня за ужином нет пары, а значит, придется служить парой для мистера Бельмонта.

Обычно меня угнетала перспектива вести светские беседы с таким видным представителем старого нью-йоркского общества, одним из баснословно богатых Бельмонтов.

Однако сегодня я была в настроении. И даже попросила Ирен одолжить мне ради такого случая платье от Ворта, которое она купила в поездке, несмотря на все мои уговоры.

Если Пинк не прекратит привлекать Квентина к своим загадочным журналистским заданиям, то почему я должна воротить нос от Бельмонта?

Платье было сшито из переливчатого шелка, менявшего оттенок от лавандового до зеленого в зависимости от освещения, с крошечными бархатными аппликациями сиреневого цвета, кружевными рукавами три четверти, и V-образным низким вырезом. Раз уж мне суждено надеть творение Ворта, то Ирен решила, что и я сама должна соответствовать. Она применила все свои театральные трюки, колдуя над прической и аксессуарами, и когда я вернулась в гостиную, то выглядела, как Золушка, которой помогла добрая фея-крестная с открытым счетом в салоне Ворта в Париже.

– Господи, Нелл! – ахнул Годфри, поднимаясь при моем появлении. Сам он был облачен в черную пиджачную пару.

– Господь тут ни при чем, – хмыкнула я. – Я всем обязана знакомству Ирен с Вортом.

Годфри уныло улыбнулся:

– Ну да, и ее кредиту. И еще много раз кредиту. Дорогая!

Он поцеловал в щеку супруги, которая появилась в синем платье из лондонского универмага «Либерти», которое прежде предназначалось для меня. Она потрясающе выглядела в этом свободном девичьем наряде, напоминавшем рисунки Кейт Гринуэй[99]. Я же казалась… шикарной дамой. По крайней мере, достаточно раскованной, чтобы на меня обратили внимание. Ирен набросила мне на плечи накидку из лебяжьего пуха.

– Бельмонт – ключевая фигура, – прошептала она. – Только он сможет переплюнуть то преимущество, которое в этой ситуации есть у Холмса. Он должен проникнуться сочувствием к нашему делу. Да и с Годфри у него много общего. Но исход дела решит кокетство, женская сила убеждения.

Возможно, я слишком много прочла о Лоле Монтес, поскольку и впрямь решила, что обладаю таким качеством.

Ночь выдалась сказочная. Годфри заказал нам экипаж: два сиденья друг напротив друга. Мы помчались вдоль нарядной линии электрических фонарей Бродвея. Заезжая за мистером Бельмонтом на Пятую авеню, мы уже болтали как дети, наперебой рассказывая друг другу о приключениях.

Когда к нам присоединился мистер Бельмонт, мы стали вести себя более сдержанно, но к тому моменту, как добрались до ресторана, развеселились опять. Финансист был обходительным и занятным, но по возрасту годился мне в отцы. Как признался сам мистер Бельмонт, теперь завсегдатаем увеселительных мероприятий в городе был уже не он, а его сын Оливер Хазард Перри Бельмонт, которого охотно принимали на балах и званых обедах.

Когда мы вышли из экипажа, он подал мне руку, причем сделал это так галантно, что я сразу же отбросила неловкость и стала сама собой.

Обеденный зал сиял, как рубин. Отполированное экзотическое дерево красных и багровых оттенков, скатерти из плотного шелка, везде свечи. А еда, хоть и казалась мне очень и очень странной, была вкусной. Квентин прав в том, что американская кухня превосходит английскую, а по моему скромному мнению, и французскую.

На десерт подали изысканное мороженое. Мои компаньоны выпили кофе и бренди, а потом еще и закурили, чтобы полностью испортить чудесное послевкусие.

Мистер Бельмонт выдохнул табачный дым в сторону люстры над нашими головами и впервые за вечер нахмурился.

– Хорошо, что вы там были, Годфри, когда случилась вся эта пренеприятная история с маленькой мисс Вандербильт. По счастливой случайности, ответственность за это псевдопохищение несла ваша жена.

– Да уж, это очевидно, – сказала я. – Невыносимо, когда ребенок становится жертвой злоумышленников.

Бельмонт улыбнулся:

– Вы с таким жаром защищаете девочку, мисс Хаксли. Это делает вам честь. Но не так очевиден тот факт, что ключевая роль, сыгранная вами и вашими друзьями в этом деле, окажется на руку интересам Ротшильда, которым мы служим.

Мне было непривычно, что меня приравнивают к Годфри и Ирен, да еще такой человек, как Огюст Бельмонт. Я ничего не сказала, поскольку утратила дар речи.

– Почему, мистер Бельмонт? – спросила Ирен, изысканным жестом стряхивая пепел с кончика маленькой сигары. – Мне кажется, мы не совершили ничего из ряда вон выходящего.

Он засмеялся.

– Разумеется! Ничего необычного для вас. В том-то все и чудо. Сколько раз в Париже я слышал, как барон Альфонс за бренди славит сам себя за проницательность, поскольку нанял вас работать. Он всегда рассказывает о каких-нибудь ваших приключениях. Теперь я понимаю почему. – Мистер Бельмонт подался вперед. – Это просто потрясающе. Миссис Нортон и мисс Хаксли здесь, в Нью-Йорке, случайно узнаю́т о заговоре с целью похищения дочери самого богатого человека в Америке. А вы, Годфри, находясь в богом забытой Баварии по важному, но скучному делу, сразу же – сразу же! – почувствовали, что нужны здесь и примчались как раз вовремя, чтобы убедить Вандербильта доверить вам и вашим помощникам расследование похищения. А потом раз – и спасли девочку! Если бы я не убедился в этом сам, то не поверил бы. – Он смотрел на нас с восхищением. – Но самое необычное, что вы считаете, будто ничего эдакого и не сделали.

– Мы исполнили свой долг… – начала было Ирен.

– Вы нас всех удивили. Барон Альфонс может нанять дюжину таких, как я: проницательных, состоятельных, обладающих полезными связями. Мы служим ему верой и правдой. Мы стараемся, чтобы старый мир катился по накатанной плоскости, поскольку для международных дел лучше, чтобы во всех частях света в верхушке общества царили мир и порядок. Но мы предсказуемы. А у вас все получается именно потому, что ваши действия невозможно предугадать. Поднимаю в вашу честь бокал.

Он поднял бокал, Ирен и Годфри последовали его примеру, а я схватила бокал с водой.

– За всех вас! – провозгласил Бальмонт.

– За Ротшильдов, – добавил Годфри.

– За непредсказуемость, – вполне предсказуемо предложила Ирен.

– За… Консуэло! – сказала я.

– Выпьем! – сказал мистер Бельмонт и осушил свой бокал.

Мы все выпили, а потом Ирен отставила в сторону бокал и подалась вперед. Свет играл в прятки в ее локонах и отражался от бриллиантовой броши в виде перекрещенных скрипичного и обыкновенного ключей, подарка Годфри, которая удерживала прядь волос у виска. Ирен была так прекрасна, что могла бы соблазнить и архангела с небес, поскольку наступил тот момент, которого она ждала весь вечер.

– Мы хотели бы задать вам пару вопросов, – сказала она мистеру Бельмонту.

– К вашим услугам, – искренне ответил бедный ослепленный мистер Бельмонт.

– Похитители Консуэло хотели что-то от Вандербильтов, но мы точно не знаем, о чем речь. Разумеется, бо́льшая часть их богатств находится в сейфах, но не знаете ли вы о еще каких-нибудь местах?

Он задумался.

– У Алвы достаточно драгоценностей, чтобы быть королевой Америки, если Америка когда-нибудь станет выбирать правящий дом. Думаю, в их дворце на Пятой авеню несколько сейфов. Один, разумеется, для серебра. Несколько для драгоценностей. Вы имеете в виду нечто подобное?

– Возможно, – кивнула Ирен. – Нет ли какого-то особенно большого хранилища?

– Кроме семейного склепа, где покоятся кости Вандербильта на Стейтен-Айленде? Вряд ли. Что же касается существования и местоположения сейфов в каких-то других местах, то о таком не принято распространяться, даже среди людей своего круга. Все эти дома на Пятой авеню – крепости, возведенные самыми богатыми семействами страны. Почему бы вам не спросить самого Вандербильта?

– Владельцы воспринимают свои сбережения и меры по их охране как должное, – сказала Ирен. – Мне нужны свидетельства незаинтересованной стороны, и тогда я зачастую натыкаюсь на интригующую мысль.

– Ну, я знаю только, что в домах миллионеров на Пятой авеню находятся десятки всяческих сейфов для разнообразных ценностей – достаточно, чтобы соблазнить самых искушенных воров. Именно поэтому владельцы нанимают охрану для защиты своей частной собственности.

– В основном агентов Пинкертона, – сказал Годфри. – Твоих бывших коллег.

– Правда? – Мистер Бельмонт выглядел удивленным. – Уже много лет в агентстве Пинкертона не было женщин. Должно быть, вы начали совсем в юном возрасте, миссис Нортон. Ну, не то чтоб вы сейчас были немолоды…

Было забавно наблюдать, как Огюст Бельмонт мычит и заикается, а примадонна скептически улыбается, глядя на его замешательство.

– Я выросла в Нью-Йорке, – сказала она, положив конец его мучениям. – Так что почти все начала в раннем возрасте.

К счастью, Ирен не стала вдаваться в подробности, что конкретно она делала в раннем возрасте, – стреляла по мишеням, танцевала джигу, изучала гипноз…

– Вы думаете, что похитители Консуэло знали о ценностях, спрятанных в доме, и хотели получить их в обмен на ребенка?

Ирен кивнула.

– И они могут предпринять еще одну попытку взять приз?

Она снова кивнула:

– И я намерена помешать им.

– Удачи.

– Если заслужил репутацию непредсказуемого, то дело не только в удаче. Ты и от других ожидаешь чего-то неожиданного. Но спасибо за пожелания, вы скоро услышите, как все закончится. Или не закончится.

Мистер Бельмонт с тревогой рассмеялся и встретился с Годфри глазами, но тот лишь пожал плечами, и уже через пару минут оба спорили, кому платить по счету.

– Чепуха, – отмахнулся мистер Бельмонт. – Это любезность от барона Альфонса. Он будет заинтригован моим рассказом о ваших приключениях в Новом Свете, когда мы в следующий раз будем вместе обедать.

Мы вернулись в отель в приподнятом настроении после приятного и сытного ужина. Как только дверь за нами закрылась, Ирен резко повернулась к нам с Годфри, как Мессалина, выследившая змею.

– Надеюсь, на мистера Вандербильта мы оказали не меньшее впечатление, чем на мистера Бельмонта, поскольку нам как можно скорее придется попросить его довериться нам и пойти на решительный и смелый шаг.

– Боюсь, с верой у него туго, – предупредила я ее.

– У нас есть всевозможные рекомендации, – заметил Годфри.

Ирен расхаживала по комнате, размышляя и попутно снимая с себя белые перчатки, шарф с серебристым узором и черную кружевную накидку. Все это она побросала на стулья, словно куски змеиной кожи.

– Да уж, я сама планирую вскоре порекомендовать нечто невероятное. Посмотрим, как он это воспримет.

Глава пятьдесят восьмая

Семейный склеп

Часовня в романском стиле по модели собора Святого Жиля Арльского на юге Франции заслужила одобрение мистера Вандербильта. С трех сторон она окружена холмами, а с верхней площадки открывается прекрасный вид на окрестности Стейтен-Айленда и все пароходы, прибывающие в порт Нью-Йорка.

Газета «Стейтен-Айленд эдванс»

Теперь я прочла столько всего о Вандербильтах, особенно о неотесанном Командоре, что общение с его внуком Уильямом Киссэмом Вандербильтом только расстраивало.

Так называемый Уилли был человеком благовоспитанным, даже мягким.

Он безо всяких колебаний встретился со мной, Ирен и Годфри на задворках своего огромного особняка на Пятой авеню следующим вечером.

– Мистер Вандербильт. – Годфри протянул руку в перчатке.

– Мистер Нортон. – Когда адвокат кивнул, миллионер продолжил, задыхаясь: – Ротшильды всячески вас хвалили, но все равно просьба довольно странная.

– Не каждый день достают из-под земли спрятанное золото.

– Американское золото. А почему это заботит Ротшильдов?

– Мы уже не живем на двух разных материках, мистер Вандербильт. То, что влияет на один континент, в итоге повлияет и на другой. Эти поиски, например, своими корнями уходят в Баварию.

– Не понимаю, как со всем этим связаны Вандербильты.

– Но, я надеюсь, вы попросили в агентстве Пинкертона прислать подкрепление?

– Разумеется. Конечно же. Но те, кого я нанял охранять дом, останутся здесь. Забавно, вы сказали, что похищение моей дочери было частью этой… интриги. Я не уверен, что надо брать с собой ночью дам, раз дело имеет криминальный характер.

Годфри не мог позволить, чтобы от самых важных женщин в его жизни отмахнулись, как от простых дам.

– Моя жена и мисс Хаксли помогали мне во всех поручениях от Лондона до Парижа и… Трансильвании.

– Почему вы поселились в этом конкретном месте? – заговорила Ирен. – Из-за вашего покойного батюшки, сэр Уильям. Он всегда старался не раскрывать всех своих карт, даже в том, что касалось его завещания. Я чувствую, что он, как и Командор, его отец, предпочитал все держать в секрете.

Мистер Вандербильт нахмурился.

– Да, он и впрямь спровоцировал скандал в семье, скрыв от всех, как намерен поделить наследство по завещанию. Почему вас так интересует старое голландское кладбище на Стейтен-Айленде, где похоронен мой дед?

– Причем похоронен всего двенадцать лет назад, – напомнила Ирен.

– Мой отец Уильям Генри отвел меня и брата Корнелиуса на Стейтен-Айленд лет пять назад и сказал: хотя Командор лично пожертвовал кладбищу пятьдесят акров прилегающей территории, а мой отец строит там часовню, члены правления согласны продать лишь несколько акров для строительства семейного мавзолея по «ценам Вандербильтов». Отец отказался переплачивать за землю и купил четырнадцать акров на холме по соседству. Он решил нанять того же архитектора, который создал Алвин… ну, то есть наш дворец на Пятой авеню, чтобы он спроектировал гробницу на холме. – Вандербильт хихикнул.

– И что такого смешного в семейных усыпальницах? – с улыбкой спросила Ирен.

Уилли К. Вандербильт покачал головой:

– Мой отец всегда был степенным человеком. Они с Хантом никогда друг друга не понимали. Ханта попросили спроектировать мавзолей, а он предложил проект с европейским размахом вроде шедевров архитектуры, созданных для Алвы.

Вандербильт зажег еще одну сигару. Он, наверное, выкуривал в день целую коробку.

– Хант рассказал о реакции отца на первоначальный замысел, и мы много смеялись. Отец хотел что-нибудь простое, говорил, что мы непритязательные и скромные люди. Ага, это после того, как Алва отгрохала этот замок. Знаете, каким было состояние моего отца на момент смерти?

Мы покачали головами, а лично я подумала, что нас это и не касается.

– Двести миллионов долларов, – продолжил мистер Вандербильт. – То есть он вдвое преумножил наследие Командора. Мой отец всегда был добрым пастырем. Один из наших банкиров рассказал, что если бы вся сумма была переведена в золото, то весила бы пятьсот тонн, потребовалось бы пятьсот рабочих лошадей, чтобы перевезти такой объем золота от Главного вокзала в хранилище на Уолл-стрит. Если бы все состояние было в золотых долларах, то у отца ушло бы более трехсот лет, просто чтобы пересчитать его, работая по восемь часов в день.

– Но при этом он поскупился на семейную гробницу?

– Нет, он хотел, чтобы получилось «просторно, солидно и богато». Второй проект Ханта возвели на участке, окруженном с трех сторон холмами, откуда открывается красивый вид на Стейтен-Айленд.

Никогда не понимала, зачем мертвым красивые земные виды.

– Просторно, солидно и богато, – сказала Ирен. – Как раз для вашего отца.

Вандербильт кивнул:

– Строительство началось вскоре после того, как он возил нас с братом туда, в начале тысяча восемьсот восемьдесят пятого года. Он посещал стройплощадку в декабре и наблюдал за тем, как устанавливают двадцать тонн бронзовых решеток, чтобы отвадить непрошеных гостей. Мавзолей уже был наполовину готов, а восьмого декабря отец умер от удара. Одиннадцатого процессия из сотни экипажей двинулась по Пятой авеню к старому парому у причала на Сорок четвертой улице. Двенадцать человек несли гроб по холму в склеп, где поместили тело отца рядом с захоронением Командора, пока здание мавзолея не будет готово.

В нашей компании воцарилось молчание, отчасти из уважения к покойному, отчасти от благоговения перед таким невероятным богатством, хотя все равно все закончилось смертью. Интересно, видно ли Уильяму Вандербильту из своего «просторного, солидного и богатого» мавзолея порт или Лолу Монтес с ее маленьким, почти безымянным надгробием на Гринвудском кладбище.

– Просторно, солидно и богато, – снова повторила Ирен, словно звоня в колокол по покойнику и красиво потянув ноту каждого слова.

Глава пятьдесят девятая

Хранилище

О нет, мистер Хант, это не пойдет. Мы простые, тихие, скромные люди, мы не хотим быть похороненными в таком помпезном мавзолее.

Уильям Вандербильт о первом проекте семейного мавзолея, выполненном Ричардом Моррисом Хантом

Если бы я раньше не видела кладбище Гринвуд через Бруклинскую гавань, то ни за что не поверила бы, что лишь полоска воды отделяет Манхэттен и прелестные пасторальные виды.

В этот вечер наша компания забралась даже южнее Бруклина, а именно на Стейтен-Айленд, где земли еще более пустынные и девственные. Я видела это и в темноте… в полуночной тьме.

Мы приехали на частном пароме. Квентин стоял на палубе рядом со мной, показывая на огни Кони-Айленда, которые мелькали слева от нас, словно созвездие, упавшее с темного ночного неба. Я дрожала на холодном ветру, который дул с острова.

Нас ждали несколько экипажей, чтобы отвести в глубь острова и наверх по извилистой дороге к тому холму, который Уильям Вандербильт так предусмотрительно купил накануне своей преждевременной смерти.

Командор и Уильям лежали здесь уже четыре года, столько же времени здесь находились и агенты Пинкертона, которые несли круглосуточное дежурство, отбивая время каждые пятнадцать минут.

Наполовину закрытые фонари, которые держали в руках охранники, освещали громоздкий монумент, венчавший холм. Можно было подумать, что на здешних полях вырос храм журналистики или коммерции, но это был храм смерти.

В темноте я почти не могла рассмотреть, как же выглядит семейная усыпальница Вандербильтов, но увидела ступенчатые крылья по обе стороны от треугольного фронтона и пирамидальную форму, что говорило о неприступности стен города мертвых.

Ирен держала фонарь сама, напомнив мне об Алисе Вандербильт в карнавальном костюме от Ворта, который та надела на бал Алвы шесть лет назад, когда жена Вандербильта бросила вызов миссис Астор и «четырем сотням» и победила. Алвы с нами не было. Лишь ее муж, а еще я, Квентин, Ирен, Годфри и дюжина агентов Пинкертона.

– Если вы правы, – предупредил мистер Вандербильт Ирен, – то об этом никто не должен узнать.

– Включая мистера Холмса? – уточнила она.

– Он занят совсем другим расследованием.

– Напротив, мистер Вандербильт. Это одно и то же дело, – сказала Ирен. – Мне не нужна похвала, так что можете адресовать ее мистеру Холмсу.

– Но он не примет ее, – запротестовала я.

Все взгляды обратились ко мне.

– Он принимает лишь заслуженную похвалу.

– Вообще-то я ему плачу, – сказал мистер Вандербильт. – Не хочу, чтобы вмешался кто-то лишний.

Лишний? Холмс? Я почувствовала укол странного негодования. Эта полуночная экспедиция и так казалась сверхсекретной. Но не успела я высказать свои возражения, как изнутри постройки раздался крик.

Мы все поспешили на звук, свет фонарей собирался в одну точку, как от падающих звезд. В этом свете я разглядела несколько сдвинутых в сторону огромных мраморных плит и большую бронзовую решетку, приподнятую над полом. Темный коридор вел в каменный туннель. Думаю, Шлиман на месте раскопок прославленной Трои тоже ощутил, как его пульс участился. Золото. Древнее золото, вражда и легенда – и все это похоронено под грешной землей.

Агенты Пинкертона окружили нас со всех сторон, вооружившись фонарями и ружьями. Нас с Ирен и Годфри пригласили присоединиться к мистеру Вандербильту и спуститься в скрытую шахту. А там, пройдя примерно пятьдесят футов вдоль нижнего уровня, мы обнаружили покрытое истлевшей мешковиной сокровище, слиток к слитку. Золото отливало охрой в свете фонарей, тяжелое, как свинцовые грузы, с помощью которых поднимали и опускали театральные занавесы в Европе. Лицо Вандербильта светилось удивлением, но не жадностью.

– Вы были абсолютно правы, миссис Нортон. Королевский выкуп. Или республиканский… но как вы узнали?

– Этой неожиданной золотоносной жилой вы обязаны своему прозорливому деду, Командору, который построил железную дорогу, что позволило тайно перевозить чистое золото из Калифорнии прямиком в Нью-Йорк в течение почти тридцати пяти лет, о чем не догадывались ни потомственные бароны, ни бароны-разбойники. И, – продолжила Ирен, поскольку, обретя сцену, она решила не покидать ее, не исполнив под занавес арию или монолог, – этот фокус помогла провернуть смелая и дерзкая женщина по имени Лола Монтес. Она умерла буквально без гроша в кармане через несколько лет, всеми забытая и оставшаяся без заслуженной награды, но именно в ее многочисленных сундуках, о которых болтал весь свет, ваш дед смог тайком вывести свои калифорнийские инвестиции, превращенные в металл, сюда, в хранилище Вандербильтов. Кроме того, вы должны быть благодарны отцу, который строго следовал инструкциям вашего деда и начал строить эту… крепость под видом мавзолея, даже не зная, какие сокровища спрятаны под основанием здания.

– Я полагаю, – вставил Годфри, – что архитектор семьи Вандербильтов, Ричард Моррис Хант, должен был беречь секрет золотохранилища.

– Боже! – воскликнул Вандербильт. – А Хант мог считать, что секрет передали наследникам. Неудивительно, что отец велел охранять мавзолей круглосуточно. Мы, дети, предполагали, что он боится расхитителей гробниц. Несколько лет назад останки одного бизнес-титана украли и вернули только после выплаты внушительного выкупа. На самом же деле Уильям-старший, видимо, больше беспокоился о сохранности золота. Поверить не могу! Из-за этого похитили Консуэло! Но как безумцы узнали о золоте? Насколько далеко тянется этот тоннель?

Не слишком, как мы вскоре обнаружили. Но по мере продвижения внутрь мы заметили впереди лучик света.

Все как один затаили дыхание, встали как вкопанные и прислушивались, но несколько минут стояла тишина. Ирен достала из кармана пистолет, и мы пошли к далекому источнику света. Я вспомнила, как Лола вела старателей туда, где в темноте раздавались выстрелы. Встретят ли и нас выстрелами, когда мы найдем того, кто зажег этот свет? Годфри, видимо, думал о том же, поскольку торопливо шел рядом с Ирен.

Однако когда мы добрались до источника одинокого луча, то нашли лишь Шерлока Холмса, который развалился на еще одной груде мешков, набитых золотом, и покуривал трубку, как ирландский лепрекон, который сторожит горшок с золотом на том конце радуги.

Все начали ахать удивленно и в то же время с облегчением, но лично я не удивилась. Этот господин не упустит развязку или драматическую возможность побыть в центре внимания, как и Ирен.

Глава шестидесятая

Все тайны раскрыты

Моим принципом было использование женщин в расследовании преступлений еще с той поры, как я впервые был нанят Кейт Уорн… И я по-прежнему намерен использовать женщин… Я должен так поступить или дискредитирую свою теорию, практику и истину… Женщины-детективы должны работать в агентстве.

Из письма Алана Пинкертона сыну, намеревавшемуся закрыть женский отдел агентства (1876)

Какая веселая группа охотников за сокровищами собралась в библиотеке особняка на Пятой авеню в ту ночь! Шампанское текло рекой – правда, мы с мистером Холмсом отказались.

Однако он принял одну из длиннющих гаванских сигар мистера Вандербильта с необычно резким ароматом. Но разве я могла жаловаться, ведь курили все джентльмены, включая мистера Бельмонта, Годфри и Квентина.

Зато Ирен воздержалась. Когда я наклонилась к ней, чтобы спросить, в чем причина, она принялась обмахиваться рукой, как веером, говоря при этом, что в комнате уже столько дыма, что можно спрятать слона Джамбо.

– Теперь, – сказал мистер Вандербильт, – я понимаю, почему мой отец настаивал, чтобы мы четко следовали указаниям деда, когда будем в спешке заканчивать строительство. И почему он захотел, чтобы агенты Пинкертона дежурили там денно и нощно.

– Вы бы никогда не нашли его? – поинтересовалась я.

– Разумеется, нашел бы. Возможно, инструкции потерялись из-за внезапной кончины моего отца или в процессе дележа наследства. Волю Командора опротестовывали в гадкой манере. Наличие и точное местоположение такого количества золота должно было стать тайной для всех кроме прямого наследника. Я потом потихоньку расспрошу Ханта.

Я вынуждена была задать неприятный вопрос:

– А как вы собираетесь воспользоваться золотом?

Мистер Вандербильт откинулся в кресле и довольно улыбнулся, глядя на меня, как добрый дедушка, которого любимый внучок попросил рассказать сказку. Думаю, такое выражение лиц бывает у всех миллионеров, когда им задают вопросы о деньгах.

– Ах, мисс Моксли, очень своевременный вопрос. Хотел ли мой отец, чтобы наследники сами обнаружили это хранилище? Или он оставил тайные распоряжения? Я не могу сказать. Знаю только, что эта находка имеет значение государственной важности. После того как за добычей серебра в Колорадо последовала золотая лихорадка в Калифорнии, серебряный стандарт существовал наравне с золотым, но так продолжаться не может. В итоге золото иссякает. У американского правительства всегда было мало золота.

– Золотой стандарт? – Я не поняла, о чем речь.

– Это тот золотой резерв, – объяснил Годфри, – который обеспечивает бумажные деньги. Серебряные сертификаты тоже в ходу, благодаря огромным объемам серебра, добытым в Скалистых горах, но они не продержатся столько, сколько золотые.

– То есть, – сказала я, – для каждой бумажной банкноты существует какой-то крошечный кусочек золота, который лежит в хранилище, гарантируя ценность этой банкноты?

– О нет, мисс Хаксли, – сказал еще один присутствующий миллионер, мистер Бельмонт. Я оценила, что хотя бы он не исковеркал мое имя; думаю, платье от Ворта сыграло тут не последнюю роль. Одежда красит мужчину, а женщину делает запоминающейся. – Бумажные деньги прирастают быстрее, чем золото, вот тогда-то правительство может покачнуться, а иногда и обвалиться.

Я все еще не разбиралась в тонкостях международных финансов настолько хорошо, как хотелось бы.

– То есть все хотят золота, но довольствуются бумажными деньгами?

Мужчины засмеялись тем самодовольным смехом, на какой их может вдохновить лишь женщина, не так хорошо осведомленная в мужских делах вроде денег.

– Столько золота, – сказал Квентин, который не засмеялся, – не снилось большинству правительств, не говоря уж об отдельных людях.

– Осмелюсь не согласиться, – сказал Вандербильт. – Здесь, в Штатах, по слухам, не у одного миллионера есть большие запасы золота, но Вандербильтов в этом списке не было. До сегодняшнего дня.

– И никто не узнает, что теперь вы в компании избранных, – сказал Квентин. – Надеюсь, что наш совместный спуск в мавзолей не привлек ненужного внимания.

– Не думаю, – с уверенностью сказал мистер Бельмонт. – Благодаря присутствию двух дам среди нашей честной компании, все выглядело так, будто потомки Вандербильтов посещают семейную усыпальницу. Возможно, кому-то прогулка по ночам показалась эксцентричной, но этим и славятся американские миллионеры – своей эксцентричностью.

– Я рада, что и мы с Нелл на что-то сгодились.

– Более чем, – поторопился заверить Ирен мистер Вандербильт, при этом бросив недовольный взгляд на мистера Бельмонта за то, что тот подтрунивал над его семейством. – Миссис Нортон разгадала загадку, которую ее даже не просили отгадывать. Может быть, мадам, вы расскажете нам, с чего вдруг вы заподозрили, что в мавзолее помимо останков лежит еще и золото?

Ирен так долго мялась, что мистер Вандербильт обвел взглядом комнату и понял, что нарушил правило этикета.

– Но мистер Холмс уже проник в усыпальницу, когда мы туда прибыли. Это просто изумительно. Как вам это удалось?

– Пусть леди расскажет, – сказал Холмс, даже не взглянув на миллионера. Он сменил гаванскую сигару на привычную трубку и с упоением дымил, видимо предпочитая курение всем похвалам на свете.

– На самом деле, – сказала Ирен, – нельзя ставить разгадку мне в заслугу. Это просто совпадение. Мы заинтересовались историей жизни Лолы Монтес, которая тридцать – сорок лет назад играла важную роль как в Нью-Йорке, так и в Калифорнии во времена золотой лихорадки. Изучая врагов Лолы, мы натолкнулись на кучку преступников, которые искали пропавшие драгоценности. В итоге я узнала от… своего коллеги, что у Вандербильтов требуют золото и драгоценности. Шайка следила за мной, и в конце концов мы встретились нос к носу. Мне оставалось лишь сделать вид, что нами руководят общие цели. Когда я подслушала разговор о намерении похитить вашу дочь, то притворилась, что влилась в их ряды, как можно более нежно увела Консуэло из дома и защищала, пока мы не смогли вырваться на свободу.

– Вы ее чем-то очаровали. Она не пострадала. Я поражен до глубины души, как вам удалось ввести в заблуждение преступников, чтобы при этом дочка не догадалась, в какую ужасную ситуацию попала.

Холмс впервые подал голос:

– Опыт работы миссис Нортон на Пинкертона начинается с того момента, как основатель агентства решил создать так называемый женский отдел. Успех миссис Нортон в решении деликатных проблем говорит о проницательности Алана Пинкертона. Увы, когда несколько лет назад он скончался, политика агентства изменилась, и теперь они не нанимают женщин-детективов.

Я не могла поверить своим ушам! Шерлок Холмс поддерживает женщин-детективов!

– Миссис Нортон, – продолжал он, – делала то, что ни я и никто из моих коллег, ну, кроме мисс Хаксли, если бы она была там, не смог бы сделать. Она ограждала девочку от общения со злоумышленниками, пока не подоспела помощь.

Мистер Вандербильт достал тонкий батистовый платок и промокнул пот со лба, когда Холмс еще раз упомянул, в какой ужасный переплет попала хрупкая девочка.

– Я вам весьма благодарен. Я бы хотел как-то выразить благодарность. Любую сумму, какую пожелаете…

– Не может быть и речи, – отрезала примадонна.

Брови Вандербильта поползли кверху, он решил, что Ирен намекает на дороговизну своих услуг, хотел было что-то ответить, но она продолжала:

– В Нью-Йорке есть новый оперный театр, и я слышала, что ваша семья вложила большие средства в его строительство.

– Да, «Метрополитен». – Вандербильт хмурился, не понимая, к чему приведет такая резкая смена темы.

– Я хотела бы спеть там. Когда-нибудь.

– Спеть? Миссис Нортон, я могу повлиять на некоторые вещи, но не на отбор артистов.

– Моя жена, – язвительно заметил Годфри, – прославленная европейская дива. Примадонна Императорской оперы в Варшаве, выступала в Милане и Праге.

– Я не знал об этом, – быстро ответил мистер Вандербильт, слегка позеленев. Думаю, все дело в кубинских сигарах.

– Я не прошу место в труппе. Просто шанс опробовать голос на новой площадке. Мне нужен лишь оркестр и несколько часов времени, но не сейчас – я пока не в голосе, – а когда-нибудь в будущем. Может быть.

– Частный концерт. Это можно организовать. Там даже будет публика по вашим специальным приглашениям. Европейских артистов в Нью-Йорке тепло принимают.

– Да, наверное, это у нас семейная традиция, – сказала Ирен, посмотрев в глаза сначала мне, а потом Годфри. – Но, увы, мы должны закончить дела здесь и поскорее вернуться в Париж.

Мне показалось, или аскетичное лицо Холмса расслабилось?

– Значит, – мистер Вандербильт посмотрел на каждого из нас по очереди, – ваши отдельные расследования пересеклись, и вы действовали сообща?

– Что-то вроде того, – ответил Годфри. – Я, разумеется, как европейский представитель Ротшильдов в Баварии, контактировал еще и с мистером Бельмонтом, американским представителем. Все довольно запутанно, мистер Вандербильт, но главное – Консуэло дома, и она не пострадала.

– В этом я не уверен. Она требует, чтобы мисс Хаксли учила ее метать диски.

Я рассмеялась:

– У вашей дочки богатое воображение. Я бы предложила ей заняться рисованием. Она милая девочка, мистер Вандербильт, и, будь я ее отцом, я бы потакала ее желаниям, поскольку мать возложила на нее слишком много обязанностей.

Он с тревогой посмотрел на меня, а потом кивнул. Один раз, но уверенно. Думаю, Вандербильт понимал, что амбиции матери угрожают задавить ребенка.

Я села и постаралась помалкивать. Если бы можно было подарить юной Консуэло хоть несколько минут гордости за себя… Квентин поймал мой взгляд и кивнул. Что-то в его взгляде заставило меня потупиться и отвести глаза.

Когда наша усталая, но победоносная компания, за исключением Холмса, собралась в отеле «Астор», чтобы обсудить последние приключения и их результаты, Ирен принялась допрашивать Квентина, иначе и не скажешь.

– Ты уверен, – снова и снова спрашивала она, – что Пинк не в курсе наших последних открытий?

– Совершенно. Она занята скандалом с продажей младенцев.

– Дело Гамильтонов, – подтвердила я. – Что-то в духе Диккенса, я видела во всех газетах.

Ирен удивилась, что я знакома с американскими скандалами, а потом снова обратилась к Квентину:

– В этой истории ты ей и помогал?

Он кивнул:

– Эта ужасная ситуация удержит ее от того, чтобы разносить слухи о Джеке-потрошителе по всей Европе. Должен признаться, что Майкрофт Холмс почувствовал крайнее облегчение, когда я телеграфировал, что Нелли Блай нашла сенсацию на родине.

– Майкрофт Холмс? – ахнула я. – Ты сообщил ему? А что его брат об этом думает?

– Ничего. – Квентин выглядел довольным. – Поскольку он не знает об этом. Ты считаешь Шерлока Холмса всемогущим, а он зашорен не меньше, чем обычный человек, а то и больше.

Почему-то я вспыхнула.

– А Нелли Блай? Какую конкретно помощь ты ей оказал?

– Мы изучали трущобы.

– Есть ли такое место, куда она не проникнет в поисках сенсаций?

– Видимо, нет, но гарантирую, что к Вандербильтам она не полезет. Об этом я позабочусь.

– А это значит, что тебе придется видеться с ней, – буркнула я.

Он пожал плечами:

– В карьере шпиона мне случалось проводить время с горными племенами, которые считали, что гонять человеческую голову по засушливой равнине – это веселый вид спорта. Мне случалось общаться с островитянами, которые употребляли в пищу человечину. Но никогда я не сталкивался с таким неумолимым существом, как Нелли Блай, которую все мы знаем под ее ласковым прозвищем Пинк.

– И что же конкретно ты делал для этой безжалостной Пинк?

– Я… покупал младенцев.

– Чтобы островитяне полакомились свежим мясом?

– В основном ирландских младенцев, поэтому, думаю, мы должны подписаться под сатирическим эссе Свифта, который утверждал, что можно решить проблему британских ирландцев, если экспортировать ирландских младенцев на мясо. Но нет, этих детей приобретали исключительно в личных целях бездетные пары.

– Что в этом такого, чтобы публиковать на первых полосах? Возможно, Консуэло Вандербильт повезло бы больше, если бы в детстве ее продали в какую-нибудь бедную семью, где детей не считают средством для продвижения родителей по социальной лестнице.

– Возможно, – заметила Ирен со своего стула, над которым не вился табачный дым, что было удивительно. – После того, что мы узнали о мадам Рестелл и деле Гамильтонов, кто скажет, где истинные родители, а где нет? Возможно, придется изучать специальные книги, чтобы найти свою настоящую семью.

Я сглотнула и промолчала, поскольку не продвинулась пока в расшифровке журнала мадам Рестелл.

– Я полагаю, – Квентин обвел нас всех взглядом, – мы с Нелл единственные здесь, кто твердо знает свое происхождение, но не уверен, что это дает нам какое-то преимущество.

– Преимущества это дает Вандербильтам, – ответила я, подумав о холмах из золота в фамильном склепе.

– А ты бы смогла сорвать Консуэло с этого семейного денежного дерева, если бы была такая возможность?

– Это смешно, Ирен. Одинокая женщина вроде меня не имеет прав на ребенка. Мне нечего предложить взамен дворцов, разве что нищету. Но я бы, конечно, сорвала.

Последние слова заставили друзей замолчать. Вот! Я же говорила, что не в деньгах счастье. Деньги не главное.

– Дети ничего не значат, – сказал Квентин, – по всему миру, разве что в определенных привилегированных семьях, где они значат слишком много, а от этого всем плохо.

Я не знаю, что побудило Квентина сделать такое тревожное заявление. Не сам ли он решил отказаться от привилегированной жизни в Англии и пожить на грани варварства? Видимо, он наткнулся на отголосок этого варварства здесь, в Нью-Йорке. Вместе с Нелли Блай. Мне отчаянно хотелось узнать, но я боялась спросить.

– В любом случае, – наконец сказал мне и Ирен Годфри, – вы раскрыли много загадок Лолы Монтес, включая и историю о транспортировке золота для Командора и его потомков. Можно ли мне заочно считать ее тещей?

Мы с Ирен уставились на него, не веря своим ушам. Надо же так сформулировать. Мы могли бы рыдать надо всем, что узнали о сумасбродной и печальной жизни Лолы Монтес, но Годфри, благослови его Господь, позаботился о том, чтобы мы все-таки засмеялись.

Глава шестьдесят первая

Нежное и пугающее прощание

Мистер Беннетт, мои враги стали врагами потому, что я гордая женщина, своевольная и амбициозная, если угодно, но женщина благородная, ставшая мишенью их злобных нападок. Мои враги донимали меня ложью, клеветой и преступлениями, они преследовали меня по всей Европе и Великобритании, а теперь добрались и до Америки, но я бросаю вызов, я с гордостью бросаю вызов иезуитам и их приспешникам со всеми их грязными методами.

Из письма Лолы Монтес в редакцию «Нью-Йорк геральд» (1852)

Боже, поверить не могу, что мы пакуем вещи, чтобы покинуть остров Манхэттен и вернуться в Париж! Как там наши звери, интересно? Скучали по нам? Наверное нет, ведь мы держим целый зоопарк – персидского кота, попугая, мангуста… Остается лишь надеяться, что они не полакомились друг дружкой в наше отсутствие.

Оказалось, что наши новые наряды не влезают ни в один сундук, и потому Ирен предложила отнести их Анне Брайант, ранее известной как Леди Хрюшка.

– Я хочу оставить себе клетчатое платье-пальто, – предупредила я. – Оно очень похоже на то, что погибло смертью храбрых нынешней весной, и очень практичное.

– Ну тогда надень его в дорогу, и у нас появится дополнительное место. Годфри приехал с одним большим саквояжем, так что мы можем попросить место для еще одного сундука.

– Поверить не могу, что он мгновенно понял, что нужен нам, и примчался.

– Да, – сказала Ирен, надув губки для пущего эффекта, – он так и не получил мою гору писем. Их отправят из Баварии в Париж.

– Годфри не нужно возвращаться в Баварию?

– Вряд ли. Мистер Вандербильт сказал ему, что Холмс проследил, как баварские ультрамонтаны садились вчера на корабль в Европу. Думаю, секретные службы множества государств горят желанием поймать их. Отголоскам революции середины века не рады ни в одной стране, включая Баварию.

– Я счастлива, что больше их не увижу, но сомневаюсь, что они прихватили с собой и друга-индейца.

– Страшно, на что может подвигнуть фанатичная вера.

Ирен разбирала одежду, складывая ненужное в большой саквояж Годфри.

– Давай отнесем вещи Анне прямо сейчас, пока мужчины не вернулись со встречи с Огюстом Бельмонтом.

– А как насчет Шерлока Холмса? Он теперь тоже вернется в Англию?

– Не имею ни малейшего понятия. Наши пути, к счастью, разошлись. Хорошо, что он не из болтливых: я бы не хотела, чтобы о моей истории узнал кто-то, кроме близких друзей.

– То есть кроме Годфри и меня.

– Именно.

– По крайней мере, Пинк к этому темному делу не подпускали.

– Слава богу. Ты готова?

– Только шляпку и перчатки возьму. – Я отвернулась от зеркала. – А что это ты только что сунула в саквояж?

– Да так, одну вещицу. – Подруга поспешно закрыла саквояж.

Я не особо любопытна, а потому ничего не сказала даже тогда, когда Ирен отказалась от услуг носильщика. Снаружи нас ждал двухколесный экипаж, чтобы провезти два десятка кварталов до пансиона, где жили старые знакомые примадонны. Нью-йоркские улицы устремлялись строго на север и на юг, на запад и на восток, за исключением длинной диагонали Бродвея. Только Лондон по-прежнему останется лабиринтом улочек, по которому ходили еще Шекспир и Чосер.

Ирен постучала в двери комнаты на первом этаже, которую занимал Финеас Ламар, Чудо-профессор. Он пригласил нас войти, но Ирен сказала, что сначала отнесет одежду Анне, и потащила битком набитый саквояж по узкой лесенке.

Дверь открыла Эдит, дочка Леди Хрюшки.

– Миссис Нортон! Мисс Хаксли! Мама, у нас гости!

Когда Эдит упросила нас войти внутрь, Анна появилась из дальней комнаты, где шила у окошка.

Признаюсь, ее огромный капор с полями козырьком меня до сих пор смущал. Он скрывал ее черты, и я опасалась, что ее лицо сильно деформировано, раз она получила прозвище Хрюшка.

Эдит выросла, постоянно видя маму в этом головном уборе, а потому привыкла.

– Чудесно! – воскликнула Анна, роясь в саквояже Ирен. – Все новенькое! Мне пригодится! Спасибо большое!

Она разложила одежду на плетеных скрипучих стульях и пригласила нас присесть на такие же.

– Если хотите чаю, – объявила Эдит, – то спускайтесь к нам с профессором. У него самое вкусное варенье и желе!

– Конечно, мы заглянем, – пообещала Ирен, – поскольку уезжаем в Париж.

– А когда вы отплываете?

– Завтра, на «Эльзасе».

– Ох, мисс Хаксли! – Девочка схватила меня за руку. – Я вас больше не увижу.

– Наверное нет. – Я никогда не лгу детям. – Но я обещаю писать тебе, а скоро и ты научишься писать и будешь отвечать мне.

Это ее, похоже, успокоило. Я повернулась к Ирен и увидела, что она держит в руках маленькую коричневую книжку, которую достала из пустого саквояжа. На обложке золотыми буквами было написано: «Приключения Лолы Монтес». Все то время, что мы изучали жизнь Лолы, это была наша настольная книга, поскольку в ней содержалась автобиография, лекции, а также реклама других книг, правда, упоминание о некоторых казалось не совсем уместным.

Ирен быстро пролистала несколько страниц и нашла первую иллюстрацию, а потом раскрыла книгу, чтобы Анна смогла разглядеть ее из-под капора.

– Скажи, когда я была маленькой, Анна, совсем крошкой, ты видела эту женщину?

Это была гравюра, сделанная по фотографии Лолы Монтес, изображающей ее скорее всего на закате жизни. Мы увидели женщину с прямым носом и черными кудрями. На ней было бесформенное платье с вычурно расшитой горловиной, причем вырез был не под горло, но и не скандальным декольте. Больше всего платье напоминало ночную рубашку. Под портретом была помещена большая размашистая подпись «Лола Монтес», а ниже крошечными буквами имя издателя. Возможно, он стыдился того, что знакомит читателей с мемуарами авантюристки, хотя содержание было чрезвычайно познавательным.

Капор склонялся над страницей до тех пор, пока, казалось, не впитал изображение.

– У нее были блестящие черные волосы и черное платье.

– Это та самая Женщина в черном, что навещала меня, когда я была ребенком?

Капор кивнул:

– Она не просто навещала.

– А что еще? – взволнованно спросила Ирен.

– Научила тебя первым танцевальным шагам, едва ты стала ходить. Всегда говорила, что у тебя ноги танцовщицы, хоть мы этого и не замечали. Она тебя очень любила, а ты ее. Вы вместе прыгали, пели и держались за руки.

Анна погладила страницу.

– Жаль, что тут не видно ее глаз. У нее были потрясающие глаза, неправдоподобно синие. Она приносила тебе всякие безделушки и ленточки, а еще оставляла деньги на твое содержание. Саламандре и ее сестре Софи. Жаль, что их нет с нами. Они бы рассказали больше.

Мы помолчали, поскольку обе женщины трагически погибли, когда Ирен только-только приехала в Америку в поисках корней, и унесли секреты с собой в могилу.

– Как ты думаешь, это была моя мать?

– Девочка моя, я не знаю. Она хотела быть кому-нибудь матерью, это точно. Я чувствовала ее печаль и то, что она мечтает кому-то передать свой талант. Может быть, она была бездетной вдовой, чей муж погиб на гражданской войне. – Палец Анны, покрытый мозолями от постоянного шитья, провел по имени под фото. – Лола Монтес. Мне она не показалась испанкой.

– Не только тебе, – улыбнулась Ирен.

Очевидно, имя Анне ничего не говорило. Слава Лолы растаяла, а через пару десятилетий ее жизнь и вовсе превратится в исторический анекдот.

Ирен поднялась и сунула книгу в пустой саквояж. Мы с Анной обнялись на прощание. Поля капора коснулись моей щеки, словно крыло бабочки, но я больше не боялась.

Эдит проводила нас вниз, не переставая щебетать. Как расцвела эта малютка с тех пор, как ее забрали из мрачного многоквартирного дома, в котором мы их нашли!

Чудо-профессор ждал нас за дверью. Эдит удалилась на маленькую кухоньку готовить чай, к которому подавалось варенье и все, на что его можно намазать, включая и отвратительное американское печенье. Ирен прошлась вдоль стены с афишами. Тут мы впервые узнали, что матерью Ирен может быть Лола Монтес. Я тоже приблизилась.

Подруга внимательно смотрела на красивый портрет женщины в кавалеристской шапке и черной бархатной накидке. Эту женщину я могла представить в роли матери Ирен. Другую нет.

– У Лолы так много лиц, – прокомментировала я, вспоминая все те фотографии и портреты, что мы находили в книгах под слоем папиросной бумаги.

– Как и у всех нас, Нелл. Просто она их чаще демонстрировала.

– Не могу сказать, что вижу сходство.

– Нет? А кто припоминал мне несчастливый союз с иностранным монархом, пистолеты, дуэли и инцидент с хлыстом в примерочной Ворта, а еще тот случай, когда Лола в мужском костюме тайно приехала в Баварию, чтобы повидаться с Людвигом? А курение?

Я растерялась:

– Речь-то идет о физическом сходстве! Ну разве что вот здесь… – Я ткнула в портрет дамы в черном бархате.

Ирен иронично улыбнулась, бог весть почему.

– Ты сама-то веришь, что она твоя мать?

– Я не знаю, Нелл, но знаю, что та женщина, что оставила меня на воспитание артистам варьете, любила меня, и Женщина в черном, которая могла быть Лолой, была добра к детям, как и сама Монтес. Несмотря на противоречивые мнения о ее танцах и взрывной характер, она обладала большим сердцем. Я бы предпочла быть ее дочерью, чем иметь отношение к какой-нибудь расчетливой родительнице, вроде матери самой Лолы. Иногда лучше быть сиротой.

Я не знала, что ответить на это довольно категоричное замечание, но подруга добавила резко, словно захлопывая книгу:

– Это не важно. Я рада, что узнала Лолу Монтес лучше, чем кто бы то ни было во всем мире. Она прожила свою жизнь, и в этом смысле она мать всех женщин и мужчин, как она говорила в довольно выразительном посвящении к «Искусству красоты»: «Тем, кто осмеливается рассчитывать на силу собственной индивидуальности».

– Это вполне применимо к тебе, но вряд ли ко мне.

– А я думаю, очень даже.

За нашими спинами профессор покашлял:

– Она была бесподобной красавицей.

Ирен повернулась, а ее глаза сияли от восхищения и чего-то еще.

– Жаль расстраивать вас, профессор, но я изучила множество изображений этой женщины, и вот этот нежный портрет – вовсе не Лола Монтес.

– Да? – Профессор нацепил очки и подошел поближе, разглядывая карикатуру, на которой Лола плывет из Европы в Америку. – Боюсь, любую женщину с хлыстом можно по ошибке принять за Лолу Монтес, но она прелестна, так что я не стану снимать эту картинку. – Он посмотрел на Ирен. – Ты должна прислать мне свою фотографию. И мисс Хаксли тоже.

– Я? Нет.

– Отличная идея, – сказала Ирен. – Сделаем свежие снимки по возвращении в Париж. Как и у покойного короля Людвига, у вас своя галерея красавиц, из которых самая известная – Лола Монтес.

– Или была самой известной. – Профессор снял очки, протер их грязным носовым платком и снова водрузил на нос. – Слава не задерживается надолго, как и красота. Предпочитаю видеть мир через легкую дымку, это гораздо приятнее для моих старческих глаз.

Эдит вернулась с крошечными чашечками и тарелками, так что пришлось задержаться, уступив маленькой хозяйке с ее искренней радостью.

– Нам стоило приехать в Нью-Йорк хотя бы ради того, чтобы спасти Эдит и ее мать из ужасающей нищеты, – сказала Ирен, когда мы вышли из пансиона, обе едва удерживаясь от рыданий после прощания с его обитателями, а возможно, даже с Лолой, которую нашли здесь неожиданно для себя.

Эдит и профессор махали нам в окно, пока мы спускались по ступеням на улицу. Признаюсь, я тоже видела мир через дымку, поскольку на глаза навернулись слезы. Увижу ли я этих людей снова? Не сомневаюсь, что и Ирен мучили подобные переживания, поскольку она по какой-то причине решила, что узнала наконец имя матери.

Неожиданно двое прохожих преградили нам путь, а потом схватили под локти и потащили за угол по узкому переулку.

– Нет! – закричала Ирен.

Слезы тут же высохли у меня глазах, и я увидела, что незнакомец пытается вырвать из рук подруги саквояж, а она отчаянно старается удержать его.

Второй злоумышленник держал меня за руку и прижимал к кирпичной стене, не давая прийти на выручку.

– Отпусти, гад! – свободной рукой я выдернула шляпную булавку и со всего размаху воткнула в плечо бандиту, державшему меня. Тот взвыл и бросился наутек, унося с собой и мою лучшую шляпную булавку.

Я осталась без оружия, но услышала позвякивание цепочки на талии и бросилась к Ирен. Если бы она просто отпустила пустой саквояж, они бы от нас отстали. Но внутри была книга про Лолу. Осталось всего несколько ее копий. Примадонна не отдаст книгу без боя. И я налетела на злодея, что было сил пнула его по коленке, а потом отцепила ножнички от шатлена и принялась без разбора тыкать везде, где видела грубую голую кожу, будь то руки или шея. Грабитель визгливо заорал.

Вдали загромыхали чьи-то шаги. Прохожие по ошибке приняли крик первого грабителя за женский. Вокруг нас столпились несколько мужчин в костюмах.

– Леди, вы в порядке?

– Вот ваша сумка, мэм!

– Трусливые ублюдки, вон туда побежали!

– Мы найдем вам экипаж.

Через пять минут нас уже посадили в кэб. Шляпу пришлось положить на колени, поскольку она не держалась без булавки. Ирен прижимала к себе саквояж, как ребенка. Галантные спасители даже заплатили за проезд до отеля, а кто-то вызвался проводить нас на другом экипаже.

Кучер щелкнул поводьями, и мы поехали в гостиницу.

– Никому нельзя об этом говорить, – мрачно сказала мне Ирен.

– Никому? Кого ты имеешь в виду?

– Особенно Годфри.

– А…

– Ни Квентину, ни Пинк, ни королеве Англии. Ты слышала, что они кричали?

– Нет, не разобрала, я вообще с трудом понимала, что слышу, делаю и даже вижу… поняла только, что лишилась шляпной булавки.

– Mein Gott!

– Ну вот, теперь ты богохульствуешь, но почему по-немецки?

– Это злодей пробормотал, когда не смог отнять саквояж, а ты принялась тыкать в него спицей.

– Это не спица, а ножницы для рукоделия, слабоватое оружие. Почему ты не могла просто отдать ему саквояж?

– Из-за Годфри.

– Годфри купил бы другой, тут универмаги всюду понатыканы.

– Я не хотела, чтобы он узнал, что случилось, а если бы мы пришли с новым саквояжем, это было бы неизбежно.

– Секреты между супругами – происки дьявола.

– Нелл, а ты хочешь, чтобы Квентин узнал, что на нас напали ультрамонтаны?

– Ультрамонтаны уехали, вернее, уплыли, – возразила я.

– Видимо, не все. Если Годфри или Квентин узнают об этом, то никуда нас одних больше не отпустят.

Я подумала над ее словами и взвесила все за и против. В отличие от подруги я не стремлюсь к независимости. Кроме того, я не возражала бы, если Квентин сочтет своим долгом защищать меня, и это чувство перевесит обязанность затыкать рот Нелли Блай.

Несколько секунд я наслаждалась этим предположением, но потом отринула его.

– Хорошо, но тогда мы должны подготовиться к дальнейшим нападениям ультрамонтанов, которые, видимо, считают, что мы знаем, где потерянные богатства Лолы Монтес.

– Отлично, – сказала примадонна рассеянно, ощупью ища в саквояже книгу о Лоле. – Мы купим тебе новую шляпную булавку. Или несколько. Из лучшей испанской стали. Завтра, до отплытия.

Глава шестьдесят вторая

Покидая статую Свободы

Я не та злая женщина, о которой вам рассказывали. Я ошибалась в жизни, и часто, но кто этого не делал? Я была тщеславной, легкомысленной, амбициозной и гордой, но никогда жестокой, вероломной или злой. Я обращаюсь к либеральной прессе и умным джентльменам, управляющим ею, с просьбой о помощи в моих усилиях вернуть себе средства для достойной жизни.

Из письма Лолы Монтес в «Нью-Йорк геральд» (1852)

– Как прошла миссия? – осведомился Годфри, когда мы вернулись в отель взмокшие, в мятой одежде, чувствуя себя виноватыми, словно дети, съевшие все печенье с чайного подноса на кухне.

Однако молодой адвокат выглядел таким оживленным, даже светился от самой мысли об отъезде из Америки, что я поняла, почему Ирен не пожелала его беспокоить.

Примадонна открыла пустой саквояж.

– Одежда доставлена и принята с благодарностью. – Она еще в экипаже вынула книгу Лолы и положила ее в карман юбки. – Теперь ты можешь забрать это и заполнить неприлично скудным количеством одежды, необходимой джентльмену, по сравнению с дамой для пересечения Атлантического океана.

– Ирен, – сказал он, – я раньше никогда не видел, чтобы ты оставляла свою одежду, поэтому предлагаю воспользоваться моим сундуком. – Он отошел в сторону и показал новый вместительный сундук. Мужчины умеют удивлять.

– Так вот какое у тебя было дело! – Ирен с восторгом обняла мужа.

– Теперь мы можем быть уверены в том, что безделушки Нелл переживут поездку!

– Мои безделушки? Дорогая Ирен, ты ко мне несправедлива!

– Не думаю, Нелл. – Годфри шагнул к столу у дверей. – Это пришло, пока тебя не было.

И он протянул мне симпатичную рыжевато-коричневую деревянную шкатулку такого размера, что в нее поместилось бы столовое серебро.

– Это мне?

Я открыла большой пергаментный конверт, лежавший на ее крышке. Там была визитка Алвы Вандербильт (слава богу, без ее фотографии). Записка была подписана Уильямом Киссэмом Вандербильтом и выражала искреннюю признательность за спасение его «драгоценнейшей из жемчужин, дочери Консуэло». В шкатулке находился большой футляр в форме раковины, обтянутый темно-зеленым бархатом, а внутри… Годфри держал деревянную шкатулку, пока я поднимала бархатную крышку и смотрела на черное дно футляра, в котором лежал гарнитур Алвы с жемчугом и бриллиантами: длинная цепочка, короткое колье под шею, два одинаковых браслета, брошь и серьги.

– Святые Небеса! Это не может быть мне.

Ирен пожирала глазами содержимое футляра.

– Хм, без сомнения, это слишком скромное украшение для Алвы, поэтому она рассталась с ним без сожаления. Она же принадлежит к избранному кругу. Бриллианты здесь очень элегантны, но выполнены так, что всего лишь подчеркивают совершенство жемчужин. Это делает их идеальным украшением для тебя, Нелл, оттеняя твою прекрасную английскую кожу.

– Я не могу это взять.

– Не забудь, я похитила Консуэло, – сказала Ирен, – и не могу принять награду за ее спасение. Но ты проявила к этой девочке искреннюю любовь и заботу, и я уверена, что мистер Вандербильт это оценил.

– Из того, что я видела у Алвы Вандербильт, это украшение выделяется на удивление хорошим вкусом.

– Согласен, – весело добавил Годфри. – У меня предостаточно места, а мой новый сундук заслуживает достойной поклажи.

– К тому же, – Ирен просунула руку под локоть Годфри, и они оба встали ко мне лицом, – подумай, как роскошно будет смотреться этот жемчуг, когда ты станешь прогуливаться по палубе, играть в настольные игры или сидеть в вечернем платье за ужином за столом капитана.

– Ирен! Ты в своем уме? Да я проваляюсь больная все путешествие!

– Ох, Нелл, как жаль. Как же мы будем развлекать Квентина? – И она возвела свои огромные карие глаза на светящегося счастьем мужа.

– Квентин? Будет на борту? С нами?

– Да. Пинк слишком занята расследованием о продаже младенцев. В «Уорлд» выходит статья за статьей. А Квентин совершенно свободен, во всяком случае пока.

Мне отказал дар речи. Я подумала обо всем, включая недельный вояж, которого боялась всем своим существом, но все равно была… нема от удивления. И Квентин будет на борту, чтобы видеть меня в этом отвратительном состоянии?! Ну уж нет. Лучше я утону. Лучше останусь в Нью-Йорке и стану актрисой водевиля «Мисс Нелл и ее летающие шляпные булавки». Лучше вернусь в Лондон и буду помогать Шерлоку Холмсу в его расследованиях. Лучше буду сидеть на льду Антарктиды и беседовать с пингвинами. Лучше…

– Нам пора бежать, – говорила Ирен, взяв мужа за вежливо подставленный локоть. – Мне совершенно необходимо купить новые шляпные булавки и блузу. Увидимся здесь за ужином.

Я подумала, что больше никогда не захочу есть.

Они ушли до того, как я пришла в себя и смогла возражать.

Я опустилась на диван в гостиной и попыталась собраться с мыслями. Как могла Ирен допустить такую унизительную для меня ситуацию? Она видела меня во время приступов морской болезни. Не думает ли она, что я позволю кому-либо еще, тем более Квентину, лицезреть меня в таком состоянии?

Воображение услужливо рисовало одну отвратительную сцену пребывания на корабле за другой, заставляя меня испытывать муки отчаяния. Но тут кто-то постучал в дверь нашей комнаты.

В тот момент я была готова не просто наколоть на шляпную булавку непрошеного гостя: окажись там банда ультрамонтанов, я бы растерзала их голыми руками. Я встала и пошла к двери, горя желанием излить свой гнев на того, кто посмел побеспокоить меня в самый тяжелый миг моей жизни, когда радость обратилась в отчаяние.

Однако, открыв дверь, я наткнулась на сам предмет моих огорчений.

– Квентин!

– Разве Ирен и Годфри не сказали тебе, что я приду на ужин?

– Нет. И они только сейчас сообщили мне о том, что мы еще семь вечеров подряд будем ужинать вместе.

Этот безжалостный негодяй улыбнулся:

– Я возвращаюсь вместе с вами.

– Наслышана.

– Ты не рада? – Он изучал мое замершее лицо, склонив голову набок.

– Нет! Да! Разумеется, я рада, что ты освободился от рабского труда на Нелли Блай, но на борту мы не увидимся.

– Ты… ты остаешься в Нью-Йорке?

– Конечно нет, но я не смогу показываться на публике. Я ужасно страдаю от морской болезни.

– О! – Он сделал шаг в комнату, вынуждая меня отступить и не заслонять вход. – Я что-то об этом слышал.

– Слышал? Ты не мог слышать ничего подобного. Ирен способна обойти верхние и нижние палубы вдоль и поперек, и ей хоть бы что. Я же приобретаю все известные оттенки зеленого цвета при малейшем движении.

– Но с тобой было все в порядке на пароходе до Кони-Айленда.

– Там же не Атлантический океан. Ох, не заставляй меня вспоминать об этом!

– Нелл! – Он схватил меня за руки.

Я выдернула свои ладони. Меня уже хватали сегодня, и больше я не хочу чувствовать на себе чьи-то руки, пусть даже их обладатель заставляет мой пульс учащаться, а сердце замирать со странной смесью ужаса и восторга.

– Смотри, я принес тебе подарок. – И Стенхоуп достал из кармана сложенную салфетку. Постепенно его пальцы вынули из нее предмет, вырезанный из слоновой кости, очень тонкая работа.

Он держал этот круглый предмет в руках.

– Ради всего святого, что…

– Средство от морской болезни. Браслет.

– Браслет? Для меня?

– Даже два, – сказал Квентин, ухмыляясь, как уличный фокусник, и доставая второй браслет, близнец первого.

– Они чудесны, но…

Он растопырил пальцы, чтобы широко растянуть квадратики слоновой кости, из которых состоял браслет. Они были нанизаны на эластичную нить.

– Примерь. – Квентин взял меня за руку, не обращая внимания на мои возражения, и уже надевал один из браслетов на мое запястье.

– Боже! Да они стягиваются так туго, словно манжеты.

– Именно. Мягкое давление исцеляет приступы морской болезни, так считают мореплаватели, чьи суда ходят по Индийскому океану. Едва ли это правило не сработает в Атлантическом.

– Ты в этом уверен? – спросила я, когда он надел второй браслет мне на руку.

– Я видел, как это работает. Просто носи их все время путешествия.

Я нахмурилась:

– Но они могут привлечь внимание.

– Да какая разница, если ты сможешь дышать воздухом на палубе и ужинать за капитанским столом?

– Ни одно из этих занятий меня никогда не прельщало.

– Ну а я человек недалекий и получаю от подобной ерунды удовольствие. И хотел бы, чтобы ты разделила его со мной.

В моей голове билась только одна мысль: «Что сделала бы Нелли Блай?»

– С радостью, – ответила я.

И я на самом деле была рада.

____

На следующий день ближе к вечеру мы стояли на борту «Эльзаса» и наблюдали за тем, как толпы людей на причале постепенно превращаются в безликую серую массу. Статуя Свободы, возвышающаяся над бухтой, становилась все меньше и меньше.

Ирен и Годфри пристроились возле перил, прижавшись друг к другу, молчаливые и счастливые оттого, что едут домой вместе после долгой разлуки.

Моя затянутая в перчатку рука лежала на перилах, браслеты слоновой кости слегка сжимали запястья и выглядывали из-под манжет. Дул сильный ветер, но дюжина новых шляпных булавок, которые мне купила Ирен, крепко держали мою широкополую шляпу в стиле Нелли Блай. А еще меня держал Квентин. Я чувствовала его рядом, видела его руки по обе стороны от своих. Я чувствовала себя превосходно, и в животе у меня порхали бабочки.

Неделя. На теплоходе. Наедине с Квентином, потому что Ирен и Годфри явно собирались превратить это путешествие во второй медовый месяц.

«Это был искренне желанный финал…» Но одновременно и тот, которого я боялась. Меня покинула даже моя морская болезнь. Я была свободна, и рядом с Квентином.

Что из этого получится, мне сложно сказать, но я уже не та женщина, которая два года назад на площади перед собором Парижской Богоматери чуть не упала в обморок от фамильярного обращения к ней странного человека в чужеземной одежде – Квентина Стенхоупа.

Почему-то мне в тот момент вспомнилась Лола Монтес, и меня наполнило глубокое сочувствие к этой печально известной женщине.

Сколько раз она стояла у перил отходящего или причаливающего корабля, исполненная надежд или страхов? Как часто она влюблялась на борту или на берегу? О чем она думала, когда видела Нью-Йорк и его высокие здания в первый раз? А в последний? Она приняла твердое решение прожить свою жизнь именно здесь, и когда она прощалась с этой жизнью, ее навестила только ненавистная ей мать. К ней не пришел ни один из тех мужчин, что пили за ее здоровье, чествовали ее, восторгались ею, любили ее, теряли ее.

Что же она действительно чувствовала, когда все было сказано и все завершено? Я никогда об этом не узнаю. Не узнает этого и Ирен. Но мы всегда будем задаваться вопросами, и в нашей памяти Лола будет жить вечно.

Эпилог

Секс, ложь и путаница

Мы считаем, что для того, чтобы знаменитая графиня Ландсфельд появилась на сцене этого города всего один лишь раз, после того как она отошла от дел и удалилась в Грасс-Валли, было приложено немало усилий, но, похоже, они не принесли успеха… Таким образом, нам придется пока расстаться с надеждами увидеть прославленный «танец паука».

Патрик Халл, бывший муж Лолы Монтес, в интервью «Даун-таун ток» (1855)

Жалости достоин добросовестный исследователь, пытающийся разобраться в истории жизни Элизы Розанны Марии Долорес Гилберт Джеймс Хилд Халл, известной бо́льшую часть своей жизни как Лола Монтес.

Об этой значительной фигуре в XIX и XX веках собрано бесчисленное количество материалов. Они дополняются ее собственными воспоминаниями, лекциями, пьесами и книгой, в которой содержатся советы по сохранению красоты. Тем не менее правда о ней остается такой же ускользающей, как и призрачные арахниды, которых она создавала своим искусством на протяжении тринадцати лет на трех континентах в своем отвратительном «танце паука».

Считается, что благодаря ей появилась пословица, ставшая названием песни из бродвейского мюзикла спустя сотню лет после ее смерти: «Что Лола хочет, Лола получит».

Ее пьеса «Лола в Баварии», скорее всего, была первой «документальной драмой», в которой ведущий актер и был главным героем. Много лет спустя Буффало Билл Коди начал карьеру, разыграв собственные приключения подобным образом.

Что касается информации о Лоле, найденной в дневниках Хаксли, вместе с остальными фрагментами из источников того времени, включая Нелли Блай и, что самое интересное, Шерлока Холмса, то истинность этих фактов, особенно относительно ее религиозного обращения на закате жизни, имела подтверждение в истории.

Лола Монтес действительно посещала лечебницу для душевнобольных Святой Магдалины, убежище падших женщин, которое было более свободно от предрассудков, чем многие прочие. Епископ Генри Кодман Поттер был социальным и политическим реформистом, посвятившим свою жизнь облегчению участи бедняков. Он основал миссии, клубы рабочих, ясли, детские сады и даже попытался облагородить салуны в Нижнем Ист-Сайде.

Единственным новым дополнением к задокументированным фактам стали размышления самой «опасной женщины», которые содержат в себе провокационный новый взгляд на связь Лолы с Вандербильтом. Было ли золотое состояние перевезено из Калифорнии и спрятано в склепе Вандербильтов, не может подтвердить ни один источник. Есть лишь документальные свидетельства о том, что агенты Пинкертона круглосуточно наблюдали за мавзолеем Вандербильта в течение пятидесяти лет. В свете событий, описанных в этой книге, остается только задаваться вопросом, зачем это было сделано, если на то не было тайной, в буквальном смысле сокрытой причины.

Спустя четыре года после этих событий в США разразился экономический кризис. Ситуация была спасена исключительно благодаря золотым запасам некоторых значительных лиц, таких как Джей Пи Морган. Могли ли Вандербильты участвовать в этом? Возможно. Через пять лет Алва развелась с Уильямом Киссэмом Вандербильтом, обвинив его в измене. Вскоре после того, выдав Консуэло за английского герцога, она снова вышла замуж. Ее вторым мужем стал Оливер Хазард Перри Бельмонт, сын Огюста Бельмонта, который тоже был в разводе. Слухи и раньше связывали Алву и молодого Бельмонта. Газеты давно писали о том, что у Уилла Вандербильта есть любовница за границей. Брак Алвы и Оливера пришлось регистрировать мэру Нью-Йорка, потому что ни один священник не стал бы освящать узы разведенных людей.

Однако даже скандал был не в силах потопить Алву, хотя огромная яхта, названная мужем в ее честь, пошла ко дну после удара, нанесенного при столкновении с пассажирским судном вскоре после того, как их брак распался. После развода Алва заявила, что «общество было сначала шокировано, затем пришло в ужас, а потом в ярость». Друзья, бойкотировавшие Алву, в конце концов вернулись. «Я все всегда делаю первой, – говорила Алва. – Первой из своей „группы“ выхожу замуж за Вандербильта; первой из дам, принятых в обществе, прошу развода. В течение года многие последовали моему примеру. Они не смели об этом думать, пока я не показала им пример». Она также показала им, как охотиться на «голубую кровь» за границей. Алва была полна решимости выдать свою дочь Консуэло за Чарльза Спенсера Черчилля, молодого герцога Мальборо, чтобы удовлетворить свои социальные амбиции. Таким же образом она уподобилась матери Элизы Гилберт. Сердце восемнадцатилетней Консуэло Вандербильт уже принадлежало мужчине из нью-йоркского общества, но Алва держала дочь дома под замком, не позволяя ей принимать ни почту, ни посетителей. Алва даже разыграла сердечный приступ и обвинила в нем Консуэло, пригрозив застрелить американского поклонника дочери, если та попытается с ним связаться. Организованный таким образом брак был мучительно несчастлив с самого начала, потому что герцогу тоже пришлось отказаться от своей настоящей любви ради американских денег, которые могли спасти его огромный Бленхеймский дворец. Родив двоих детей и проведя вместе десять лет, супруги расстались.

Алва Вандербильт Бельмонт позже стала лидером женского суфражистского движения. Когда Консуэло через двадцать пять лет стала искать возможность расторгнуть свой лишенный любви брак с герцогом Мальборо, Алва дала свидетельские показания о том, что угрожала самоубийством и убийством, чтобы вынудить Консуэло выйти замуж, заслужив своим признанием прощение дочери. Сразу после развода Консуэло соединилась в союзе по любви с католиком, и брак этот был счастливым.

История никогда не принимала всерьез гнев, который Лола испытывала по отношению к иезуитам, и ее частые публичные высказывания о том, что их мстительность преследовала ее всю оставшуюся жизнь. Когда она имела сильное влияние на короля Людвига Баварского, то сумела убедить его провести либеральные реформы. По ее совету он распустил иезуитов в своем кабинете и перестал следовать их рекомендациям, дал определенную свободу прессе и начал поддерживать более светскую форму правления, что, в свою очередь, определило будущее Европы.

Враги, которыми Монтес обзавелась в Баварии, не оставляли Лолу в покое и после ее смерти, постоянно напоминая народу об огромных суммах, израсходованных королем Людвигом на резиденцию, мебель и наряды фаворитки и разжигая недовольство масс. Однако по сравнению с тем, какие деньги были потрачены на строительство громадных роскошных замков при его наследнике, заявления об излишней щедрости Людвига по отношению к Лолите выглядят смешными. Баварцы тосковали по дням правления Людвига I, поэтому вполне вероятно, что побочный наследник, который, предположим, вследствие происхождения был меньше подвержен тем порокам, мог стать привлекательной фигурой… особенно как теневой правитель изгнанных ультрамонтанов.

И король, и Лола отрицали любовную связь. Несмотря на откровенно романтическое и эротическое содержание их писем, последний и самый обстоятельный биограф Лолы, Брюс Сеймур, смог найти подтверждение тому, что король и Лола были физически близки только дважды. Когда они встретились, королю было шестьдесят, а Лола говорила всем, что ей чуть за двадцать. Оба любили драму больше всего остального.

Желающие самостоятельно изучить факты могут обратиться к великому множеству биографий и противоречивых документальных изданий о Лоле Монтес.

Фиона Уизерспун, доктор наук

Ноябрь 2003

Примечания

1

Цит. в пер. Н. Вуля. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Цит. в пер. Н. Войтинской.

3

Популярная песня Стивена Фостера.

4

Собирательное название предпринимателей США периода 1870–1890 годов, которые быстро сколотили огромные состояния.

5

Финеас Т. Барнум (1810–1891) – антрепренер и шоумен, основатель цирка «Величайшее зрелище на земле».

6

Фешенебельный район Лондона.

7

Около 127 кг.

8

Ни разу не появляющийся на сцене персонаж комедии Т. Мортона (1769–1838) «Поторопи свой плуг» – воплощение ходячей морали.

9

Район Нью-Йорка, заселенный рабочими и иммигрантами.

10

Чуть больше 18 м.

11

Выдающийся английский декоратор – резчик по дереву.

12

Знаменитая шотландская копченая пикша.

13

Также «турецкий огурец»; орнамент, базовым элементом которого является капля, сужающаяся к концу.

14

Аллюзия на популярную песенку-считалку «Спой-ка песню за шесть пенсов».

15

Один из лучших американских ресторанов того времени.

16

Героиня легенд о короле Артуре, умершая из-за безответной любви к Ланселоту.

17

Цитата из комедии У. Шекспира «Как вам это понравится» (пер. Т. Щепкиной-Куперник).

18

Старейшая французская компания по производству хрусталя.

19

Резиденция британских монархов.

20

Титул правителей некоторых провинций Восточной Индии в империи Великих Моголов, нарицательное название быстро разбогатевшего человека, нувориша.

21

Мф. 18: 28.

22

У. Шекспир. Буря (пер. М. Донского).

23

Персонифицированный образ США: седовласый старик с бородкой и в цилиндре цветов американского флага.

24

Пер. М. и Н. Чуковских.

25

Героиня детского стихотворения.

26

Пирит – серный, или железный, колчедан.

27

Пер. Н. Треневой.

28

Измененная цитата из Книги чисел: «Вот что творит Бог!»

29

Бог из машины (лат.) – выражение, означающее неожиданную, нарочитую развязку той или иной ситуации.

30

Карман нижней юбки представлял собой небольшую сумочку, прикрепленную к талии между слоями юбок.

31

Мария Долорес Порис-и-Монтест, урожденная Элиза Розанна Гилберт (1823–1861) – дочь британского офицера и креолки, известная авантюристка и танцовщица, фаворитка Людвига Баварского.

32

Сторонники верховной власти папы в церковной и государственной сферах.

33

Одно из германских племен.

34

Энни Оукли (1860–1926) – женщина-ковбой, отличавшаяся меткостью стрельбы, звезда шоу «Дикий Запад» Буффало Билла.

35

Район Бродвея и примыкающих улиц, где сосредоточены театры и другие зрелищные учреждения Нью-Йорка.

36

Газетный театральный критик, владелец популярной во Франции газеты.

37

Большой званый вечер (фр.).

38

Blanche (фр.) – белый.

39

Особый род парижских публичных балов, посещаемых холостой молодежью и женщинами легкого поведения.

40

Прославленная австрийская балерина.

41

Шведская оперная певица, часто называемая «шведским соловьем».

42

Писательница и суфражистка, которая появилась на своем очередном выступлении в широких брюках наподобие шаровар, чем шокировала добропорядочную публику.

43

Строка из «Бури» У. Шекспира.

44

14-й президент США в 1853–1857 гг.

45

Героиня английского фольклора.

46

183 см.

47

Шахматные слон и конь по-английски называются «епископ» и «рыцарь».

48

Первый в современной истории чемпион мира по боксу в тяжелом весе.

49

Популярный английский курорт, причисленный к памятникам мировой культуры, издревле был любимым местом отдыха семьи монархов.

50

Шутливое прозвище Нью-Йорка, данное Вашингтоном Ирвингом.

51

В XIX и начале XX века в моде были целлулоидные съемные воротники, позволявшие реже стирать рубашку.

52

Речь идет о вторжении в Англию армии Вильгельма Завоевателя, герцога Нормандии.

53

В Великобритании принудительное кормление активно использовалось против суфражисток, когда они, попав в тюрьму, объявляли голодовку.

54

Речь идет о тарантелле: название данного танца, по одной из версий, происходит от названия ядовитого паука тарантула.

55

В Католической и Англиканской церкви: звание высших духовных лиц.

56

Воспитательно-исправительные учреждения монастырского типа для так называемых падших женщин, существовавшие с конца XVIII до конца XX века.

57

31 мая 1889 года из-за прорыва плотины около двадцати миллионов тонн воды опустошили селения Джонстаун, в результате погибли более двух тысяч человек.

58

Плотная хлопчатобумажная ткань, обычно с рельефными полосками.

59

Когда супруг королевы Виктории скончался от брюшного тифа, она уединилась в замке Виндзор и редко появлялась в Букингемском дворце, за что получила такое прозвище.

60

Исторически – общее название всех священнослужителей высшего ранга.

61

Цепочка для разных мелочей.

62

Первая ступень канонизации.

63

Джеймс Бьюкенен вошел в историю как слабый президент, который не смог прекратить ссору по вопросу рабства и предотвратить раскол союза.

64

В середине XIX века в Ирландии разразился страшный голод. Реакция правительства Великобритании только способствовала усугублению положения, поскольку торговые соглашения по-прежнему регулировались Лондоном. В итоге ситуация вылилась в массовые беспорядки и привела к первой волне иммиграции.

65

Шарлотта Миньон Крабтри (1847–1924) – известнейшая американская актриса и певица.

66

Чарльз Фредерик Ворт (1825–1895) – знаменитый французский кутюрье британского происхождения, шил платья для королевских семей и дам высшего света.

67

Около 45 см.

68

Ирландский танец.

69

Колониальная война Англии 1878–1881 годов с целью установления контроля над Афганистаном.

70

Прославленная династия британских военных деятелей.

71

Метод допроса с применением угроз и давления.

72

В Англиканской церкви, провозглашенной Генрихом VIII, не приветствовались внешние проявления веры, в том числе крестное знамение.

73

Район Манхэттена, один из криминальных центров Нью-Йорка.

74

Ныне остров Рузвельта, где ранее располагалась городская больница для душевнобольных.

75

Персонаж романа Чарльза Диккенса «Приключения Оливера Твиста», прожженный преступник.

76

Уильям Уокер (1824–1860) – американский журналист и авантюрист; с 1856 по 1857 годы был президентом Никарагуа; казнен властями Гондураса.

77

Пер. Н. Санникова.

78

Лондонский квартал, где сосредоточены юридические конторы.

79

Чтобы проникнуть в покои Цезаря, царица Клеопатра велела завернуть себя в ковер и отнести во дворец.

80

Орден иезуитов был основан в 1534 году Игнатием Лойолой, католическим святым.

81

Цит. в пер. Е. Фрадкиной.

82

Улица в Лондоне, где располагались кабинеты респектабельных врачей.

83

Сестра милосердия и общественный деятель Великобритании.

84

Первая женщина, получившая высшее медицинское образование в США.

85

К бою! (фр.)

86

Персонаж балета П. И. Чайковского «Щелкунчик».

87

Средневековое орудие пыток в виде двустворчатой полой женской фигуры с иглами внутри.

88

Популярные герои английского театра кукол.

89

Томас де Квинси (1785–1859) – английский писатель, автор знаменитой «Исповеди англичанина, употребляющего опиум».

90

Боже мой! (фр.)

91

Улица в Лондоне, известная своими магазинами.

92

Благодаря характерном цвету абсент называли Зеленой Феей.

93

Пер. Т. Хованской.

94

В парижском морге неопознанные трупы выставляли на всеобщее обозрение.

95

Одна из пяти канонических жертв Джека-потрошителя.

96

Католический священник-иезуит, миссионер и мученик.

97

Буффало Билл (наст. имя Уильям Ф. Коди, 1846–1917) – полковник, один из первых поселенцев фронтира, который в дальнейшем занялся шоу-бизнесом, выступая со знаменитым шоу «Дикий Запад».

98

Герой «Рождественской песни в прозе» Ч. Диккенса.

99

Кэтрин Гринуэй (1846–1901) – художница, писатель, один из наиболее известных британских иллюстраторов детских книг.

Content

Кэрол Нельсон Дуглас
Танец паука

Действующие лица

Портрет авантюристки

Вступление Мемуары опасной женщины. В заточении (1847)

Глава первая Неприятные люди

Глава вторая Сплетники

Глава третья Полный карман смерти

Глава четвертая Женщину встречают по одежке

Глава пятая Кровавая игра

Глава шестая Снова вместе

Глава седьмая Миллионер или мышь?

Глава восьмая Семейная тайна

Глава девятая Убрать со стола

Глава десятая Красноречивее всяких слов

Глава одиннадцатая Налет на морг. Акт I

Глава двенадцатая Налет на морг. Акт II

Глава тринадцатая Чай и предательство

Глава четырнадцатая Прогулка по Пятой авеню

Глава пятнадцатая Похищенная газета

Глава шестнадцатая Мать-самозванка

Глава семнадцатая Боевое дежурство

Глава восемнадцатая Паутина

Глава девятнадцатая Вылазка за книгами

Глава двадцатая Танец паука

Глава двадцать первая Слишком много Поттеров

Глава двадцать вторая Американская жестокость

Глава двадцать третья Изменившаяся женщина

Глава двадцать четвертая Пропавшее состояние

Глава двадцать пятая Примечание к безрассудной эпохе

Глава двадцать шестая Что осталось от Лолы Монтес

Глава двадцать седьмая Нерассказанные истории

Глава двадцать восьмая Выросшая без гувернантки

Глава двадцать девятая Лотта и Лолита

Глава тридцатая Тени Лолы

Глава тридцать первая В доке

Глава тридцать вторая Ненадежное убежище

Глава тридцать третья Обед в «Дельмонико»

Глава тридцать четвертая Что видела няня

Глава тридцать пятая Дань Венере

Глава тридцать шестая Третий ребенок

Глава тридцать седьмая Чулан матушки Хаббард

Глава тридцать восьмая Фальшивка

Глава тридцать девятая Забрали…

Глава сороковая Потрясение

Глава сорок первая Штурм

Глава сорок вторая Сюрприз

Глава сорок третья Снова Холмс

Глава сорок четвертая Младенцы на руках

Глава сорок пятая Толпа отцов

Глава сорок шестая Спасательная экспедиция

Глава сорок седьмая Рассказ гувернантки

Глава сорок восьмая Что обнаружилось в гимнастическом зале

Глава сорок девятая Агент Пинкертона

Глава пятидесятая Козел отпущения

Глава пятьдесят первая Снова скотобойня

Глава пятьдесят вторая Высокий и темноволосый, Холмс?

Глава пятьдесят третья Сера и дым

Глава пятьдесят четвертая Шокирующие связи

Глава пятьдесят пятая Командоры и королевы

Глава пятьдесят шестая Купленный младенец

Глава пятьдесят седьмая Американские скачки

Глава пятьдесят восьмая Семейный склеп

Глава пятьдесят девятая Хранилище

Глава шестидесятая Все тайны раскрыты

Глава шестьдесят первая Нежное и пугающее прощание

Глава шестьдесят вторая Покидая статую Свободы

Эпилог Секс, ложь и путаница

Примечания