Тетенбаум Борис

Гений зла Гитлер

К читателям

В этой книге талантливо и ярко рассказывается о человеке, который посвятил свою жизнь достижению страшной цели. Речь идет о стремлении к мировому господству арийской расы, о планомерном и безжалостном уничтожении ради этого миллионов людей и целых народов, которые были объявлены неполноценными. О чудовищном способе достижения этой цели свидетельствуют сегодня сохранившиеся бараки и печи лагерей смерти, построенных нацистами по всей Европе. В этих печах сожжены миллионы людей, сожжены лишь потому, что они не относились к арийской расе или не разделяли фашистскую идеологию.

Там, в Европе, в тех печах горели заживо и мои соотечественники, советские военнопленные и мирные жители, беспомощные женщины, дети и старики. Но их убивали и здесь, на родной земле. Их расстреливали, вешали, закапывали живьем в братские могилы, заживо жгли в церквах… В моем родном селе Выбор Новоржевского района Ленинградской области (ныне это Псковская область) более двух десятков моих товарищей, мальчиков и девочек, были расстреляны за помощь партизанам – их отцам и братьям, которые ушли в окружающие село леса, чтобы сражаться с захватчиками. И рука фашиста не дрогнула, когда он стрелял в детей. Так проводились в жизнь идеи этого человека и его железная воля. Такой страшной была его власть над немецким народом, который вот уже более семидесяти лет пытается смыть с себя коричневый позор.

Теперь о самом содержании книги.

В кратком предисловии автор излагает свою точку зрения на Вторую мировую войну и показывает роль в ее подготовке своего героя – гения зла XX века (как он его называет), и добавить тут нечего. Но это вещи, очевидные для ветеранов.

Зато молодому поколению, которое знакомится с жизнью человечества в XX веке, веке двух мировых войн, развязанных Германией, в которых столько жертв выпало на долю России, необходимо знать эту кровавую историю во всех подробностях – чтобы понимать, какую цену приходится платить за любые человеконенавистнические идеи.

Прочтите эту книгу, и вы поймете, что такое зло во всем его неприукрашенном виде. Вы поймете, какую цену приходится платить народам за захватнические войны – и агрессору и тем, кто защищает от агрессора свою родную землю.

Герой Советского Союза, генерал-майор С. М. Крамаренко

Краткое авторское предисловие

Вторая мировая война была величайшим событием ХХ века. Она унесла десятки миллионов жизней, смела одни государства и вознесла другие, превратила в руины Европу – короче говоря, буквально перевернула мир.

Ее последствия чувствуются и сейчас, почти 70 лет после того, как буря отбушевала.

Если брать книги, написанные мной для издательства ЭКСМО в жанре исторических биографий, то «Гитлер» – проект номер семь. Работать с ним оказалось труднее, чем даже с «Черчиллем» или c «Наполеоном».

Дело в том, что с предметом как бы знаком всякий – хотя бы на уровне «Семнадцати мгновений весны» – и этот всякий ищет в тексте то, что ему известно/интересно/знакомо. A поскольку он там этого не находит, то совершенно закономерно начинает возмущаться.

И тогда на автора градом сыпятся самые разные «предложения», и иногда – от очень умных людей. Иногда – от не очень умных. А случаются и вовсе экзотические вещи, вроде идеи пересчета яичек в мошонке Адольфа Гитлера – находят, как правило, не больше одного, сообщений о его гомосексуализме и так далее.

Однако на самом деле перед автором действительно стоит непростая задача: он должен исхитриться уложить всю европейскую историю первой половины ХХ века в один том объемом, допустим, в 100 тысяч слов.

Как это сделать?

Очевидных опасностей, которых следует избегать, имеется две:

1. 10000001-й пересказ общеизвестного.

2. Провал в бездонные глубины бесконечного количества деталей, связанных с войной, экономикой, политикой и прочим.

В общем, прежде чем браться за работу, надо как-то определить и ограничить поле будущей деятельности. Так вот, в этой книге сделана попытка изобразить «портрет Гитлера на фоне его времени».

А фон времени – на взгляд автора – следует выискивать в литературе.

Поэтому тут нет практически ничего о фельдмаршале Паулюсе, но есть кое-что о Чапеке, Фейхтвангере, Марке Алданове, Томасе Манне – и даже, как это ни странно, об А. С. Пушкине. Ну, это отдельная история, но вот Томас Манн совершенно буквально живет в книге как своего рода «теневой персонаж».

Автор уверен, что на «Гитлера» посыпятся шишки со всех сторон.

Например, за недостаточную глубину/ширину/длину/высоту охвата. За беглый пробег «мимо Сталинграда». За излишнее внимание к структуре «Лже-Нерона» Лиона Фейхтвангера.

Тем не менее – в книге была сделана попытка посмотреть на вещи свежим взглядом и с неожиданной стороны.

Ну, а что получилось в итоге, пусть остается на суд читателя.

Пролог

I

Ровно в полдень 18 января 1871 года король Пруссии Вильгельм Первый вошел в Зеркальный Зал Версаля, сопровождаемый германскими государями и принцами, канцлером Пруссии, Отто фон Бисмарком, генералами и дипломатами, для участия в церемонии провозглашения Германской Империи.

После короткой молитвы граф Бисмарк, совсем недавно произведенный в генерал-лейтенанты, одетый в белый мундир кирасиров, с оранжевой лентой ордена Черного орла, вышел вперед и без признаков какой-либо торжественности прочел следующий текст:

«Мы, Вильгельм, по воле Божьей король Пруссии! На единодушное обращение к нам принцев и свободных городов Германии с просьбой восстановить Империю и императорское достоинство, остававшиеся вакантными более шестидесяти лет, считаем своим долгом ответить… принятием императорского венца. В дальнейшем мы и наши преемники будем носить императорский титул во имя благополучия Германского Рейха. Пусть Бог нам поможет быть всегда творцами величия Германии не благодаря военным завоеваниям, но благодаря мирным делам, национальному процветанию, свободе и цивилизации!»

От имени немецких монархов великий герцог Бадена – зять короля Вильгельма – торжественно поднял правую руку и крикнул:

«Да здравствует император Вильгельм!»

Бисмарк писал впоследствии, что никогда бы не смог и вообразить, что Империя – его Рейх – будет провозглашена в Версале. Естественно, возникает вопрос – а зачем же он все это устроил, устроил именно в Версале и в неподходящий, казалось бы, момент – 18 января 1871 года Париж еще держался и французские войска, сформированные правительством национальной обороны, еще вовсе не были разбиты?

Франко-прусская война 1870–1871 годов, устроенная им, все еще продолжалась – разве не стоило подождать с торжественной церемонией?

Но канцлер нового Рейха ничего не делал просто так.

Сопротивление Вильгельма I, не желавшего империи, – по его мнению, титул императора самим фактом своего существования уменьшал достоинство престола королевства Пруссия – Бисмарку удалось сломить только в начале января 1871-го, и он решил ковать железо, пока горячо.

Версаль был избран потому, что Ставка прусской армии здесь и размещалась, и вместе с ней – все государи Германии со всей своей свитой. Провозгласить Рейх должны были именно они, государи Германии. Непременным условием Вильгельма I было «провозглашение Империи сверху».

Да, Париж был бы лучше, но он был еще не взят – a в Берлин государи, храня свое достоинство, вряд ли поехали бы.

Сам текст декларации провозглашения Империи тоже был написан не просто так – фраза о том, что «Империя и императорское достоинство, остававшиеся вакантными более шестидесяти лет, должны быть восстановлены», была совершенно сознательным искажением истины.

Бисмарк имел в виду вовсе не воссоздание шаткой монархии Габсбургов, Рейха – Священной Римской империи Германской нации, ликвидированной Наполеоном. На пути к Парижу многомудрый канцлер Пруссии в 1866 году успел устроить еще и австро-прусскую войну.

Австрия была побеждена и «выкинута из Германии».

Теперь центральная власть была сосредоточена в Берлине. Главой Империи был император, он же – король Пруссии. A входящие в Империю политические единицы: великие герцогства, вольные города и даже целых четыре королевства – Пруссия, Саксония, Вюртемберг и Бавария, в большой степени сохраняли свою автономию. В мирное время они иногда даже сохраняли свои собственные, отдельные армии – объединение вооруженных сил происходило только в случае войны.

Наконец, был создан пост главы исполнительной власти – рейхсканцлера, ответственного только перед императором.

Кроме рейхсканцлера, в Германской империи больше не существовало никаких министров. Их функции осуществляли государственные секретари, подчиненные ему и председательствовавшие в имперских ведомствах. Рейхсканцлером, разумеется, был назначен величайший политический деятель в истории Германии – Отто фон Бисмарк.

Ну, а Германия стала единым Рейхом.

Часть I

Неудачник

I

Нет, конечно же нет – Алоис Гитлер уж никак не считал себя неудачником. Напротив – в сентябре 1900 года он ощущал себя на вершине успеха. Как-никак Алоис, бывший чиновник таможни, состоявший на государственной службе Австрийской империи, уже пять лет как вышел на покой и считал себя обеспеченным человеком, а сейчас определял своего сына в первый класс так называемого реального училища в городе Линце.

Самому-то ему учиться в таком достойном учебном заведении не пришлось. Он, незаконный сын незамужней крестьянки Марии Анны Шикльгрубер, закончил только начальную школу. Матушка впоследствии вышла замуж за подмастерье мельника, Иоганна Гидлера, но сам Алоис так и остался с фамилией матери – Шикльгрубер.

Иоганн Гидлер сыном его не признал, да и матери после замужества стало как-то не до него.

В итоге Алоиса отправили на ферму к брату его отчима, Иоганну Непомуку. Его фамилия писалась не Гидлер, а чуть по-другому – Гюттлер. И он, надо сказать, мальчика пригрел – тот и четыре класса школы закончил, и стал обучаться сапожному ремеслу, а потом даже и работал в Вене, подмастерьем сапожника.

Мать Алоиса умерла через пять лет после замужества, прошло некоторое время – скончался и отчим, и остался он на попечении своего «дядюшки», Иоганна Непомука, теперь уже насовсем.

Жизнь Алоиса Шикльгрубера переменилась в 1855 году, когда ему стукнуло 18 – он поступил на службу в таможню, в так называемую «финансовую стражу». И он своего шанса не упустил – служил в таможне преданно и исправно, и уже не с ружьем, а по бумажной части, и был начальством замечен, и непрестанно повышался, вплоть до предельного роста, какой только был возможен для человека его происхождения и воспитания.

Да и с социальным положением дела были поправлены – Алоис Шикльгрубер в возрасте 39 лет принял фамилию «дядюшки». Инициатором этого выступил сам Иоганн Непомук Гюттлер – он как раз овдовел и сделал то, на что при жизни жены не решался, – узаконил Алоиса Шикльгрубера как своего сына. При оформлении документов в книге регистрации приходский священник сделал ошибку и записал так: «Алоис Гитлер».

И жизнь Алоиса потекла себе дальше, и после выхода в отставку он получил наследство от своего приемного отца (многие считали, что не приемного, а фактического) и в свои 63 все еще выглядел молодцом.

В отношении же сына, Адольфа, Алоис Гитлер питал большие надежды. Он давал ему хороший старт – успешное завершение курса давало мальчику даже право на поступление в какую-нибудь высшую техническую школу.

Не в университет, конечно, – для этого следовало окончить гимназию.

Но к чему университет смышленому парнишке, если он пойдет по стопам отца и станет государственным чиновником, почтенным человеком с твердым доходом, надежной пенсией и с прибавкой за выслугу лет?

Ну, что сказать – надежд своего отца отпрыск не оправдал.

II

Очень быстро выяснилось, что учиться он не хочет. В чем тут было дело, сказать трудно. Может быть, на него повлияло то, что раньше, в начальной школе, он учился без всяких усилий? А может быть, ему было трудно войти в более формальную обстановку, чем та, к которой он привык?

Трудно сказать, но результаты, что называется, были налицо. Уроки прогуливались, неуды следовали за неудами, и приличные отметки имелись только по тем предметам, которые Адольфа интересовали: история, география и рисование, которыми он безумно увлекался.

Отец, может быть, и вколотил бы в него должное уважение к школьной дисциплине – он был человек упрямый и непослушания бы не потерпел, но Алоис Гитлер умер в январе 1903 года, и мать справиться с Адольфом не смогла.

Понятное дело, в школе он остался на второй год.

К 15 годам в своей реальной школе он заканчивал третий класс, но зато сочинял пьесу. А еще – стихи и новеллы и даже либретто для оперы Вагнера. В феврале 1905 года Адольф Гитлер получил свидетельство об окончании четвертого класса реальной школы – в рамках российской системы образования это примерно соответствовало бы 8-му классу средней школы.

Табель его выглядел так:

1. Рисование – отлично.

2. Физкультура – отлично.

3. Немецкий, французский, математика, стенография – твердое и незыблемое «неудовлетворительно».

4. Все остальные предметы, даже те, к которым он вроде бы проявлял интерес, – ну, шаткое «удовлетворительно», что-то вроде тройки.

Французский, правда, он пересдал со второй попытки, но с него взяли обещание, что он перейдет в другую школу. Так что четвертый класс ему пришлось начинать заново и в другом месте.

На вопрос, как же он мыслит себе будущее, отвечал, что станет великим художником.

Наверное, не стоит принимать это уж слишком всерьез – каждый 16-летний подросток непременно великий художник, или великий поэт, или великий генерал – особенно если он плохо учится. Однако, как бы то ни было, после сдачи экзаменов за 4-й класс реальной школы учебу пришлось прервать – у юного Адольфа обнаружили что-то с легкими. Медицина рекомендовала свежий воздух – так что мать забрала Адольфа из школы и отвезла в деревню, к родственникам. Тем временем захворала и она – и куда более серьезно. Доктор Блох, практиковавший в Линце, обнаружил у нее рак молочной железы. Он считал положение своей пациентки безнадежным, не скрыл своего мнения от ее детей, но предложил сделать операцию. Излечения не обещал, но надеялся продлить ей жизнь.

Операцию в середине января действительно сделали, и это действительно на какое-то время помогло. Во всяком случае, в сентябре 1907 года Адольф Гитлер смог оставить мать и съездить в Вену. Он пытался поступить в художественную школу и даже прошел первый тур экзаменов – срезался он на втором. Это стало для него большим ударом – он был совершенно уверен в своем таланте.

Адольф Гитлер попытался протестовать, добился встречи с ректором и получил от него совет – заняться архитектурой. Был ли ректор искренним или просто хотел вежливо отделаться от надоедливого просителя, сейчас сказать невозможно.

Во всяком случае, в ноябре 1907 года Гитлер вернулся в Линц. Его мать умерла в конце декабря – операция, рекомендованная доктором Блохом, действительно продлила ей жизнь почти на год.

Их отец, государственный чиновник, помог и после смерти – его сиротам-наследникам полагалась небольшая пенсия, которая выплачивалась вплоть до окончания ими учебы или до достижения совершеннолетия. Общая сумма составляла 50 крон в месяц. Поскольку сестра Паула оставалась с родными, половина пенсии пошла на ее содержание. Адольф Гитлер в свои неполные 19 лет мог рассчитывать на 25 крон. Ну, и кое-что ему собрали родственники.

С этим он и отправился в Вену.

III

Жизнь Адольфа Гитлера исследовалась только что не под лупой, и мельчайшие ее детали перетирались на тончайших терках – и тем не менее и сейчас в ней есть немало темного и непонятного, что кочует из одной его биографии в другую. Когда-то великий насмешник Стерн написал блистательную пародию на все возможные биографии, «Жизнь и мнения Тристрама Шенди». Так вот он, в противоположность прочим биографам, начал жизнеописание своего героя не с момента его рождения, как они, а с момента его зачатия.

Жизнь, как известно, в состоянии произвести такое, что не придет в голову никакому искусству, и биографы Гитлера начинают свои исследования даже не с момента зачатия Адольфа Гитлера, а с момента зачатия его отца.

Вот что можно найти, пошарив по сетевым энциклопедиям:

«Существуют… версии насчет отца Алоиса, например, высказывалось предположение о том, что биологическим отцом Алоиса мог являться 19-летний сын еврея-банкира Леопольда Франкенберга, у которого якобы Мария Анна [Шикльгрубер] некоторое время работала служанкой, что впоследствии тщательно скрывалось нацистами как свидетельство возможного еврейского происхождения фюрера. Другие историки, в частности, Кершоу… отвергают эту версию».

Идея еврейского дедушки Адольфа Гитлера получила хождение в 50-е годы с легкой руки Ганса Франка. Он, вообще-то, мог многое знать – Франк был адвокатом нацистской партии до захвата ею власти и представлял в судах и интересы партии, и лично Адольфа Гитлера на добрых полутораста процессах. Более того – в дальнейшем был назначен Гитлером на пост рейхскомиссара юстиции. Так вот он, сидя в 1945 году в тюрьме в ожидании суда, утверждал, что он по просьбе Гитлера в 1930 году ездил в Грац и установил, что Мария Анна Шикльгрубер, мать Алоиса Гитлера, работала кухаркой в еврейской семье Франкенбергов, уехала от них беременной и потом в течение 14 лет получала от своих бывших нанимателей деньги на поддержку своего ребенка. И что Гитлер поблагодарил Ганса Франка за его расследование и уверил его в том, что евреев Франкенбергов тогда удалось удачно обмануть, и они зря платили за воспитание Алоиса, который был сыном истинного арийца, и что он, Адольф Гитлер, знает все это от своей бабушки.

Ну, дальше есть смысл заглянуть в огромную по обьему английскую двухтомную биографию Адольфа Гитлера, написанную Иэном Кершоу. Мы встретим версию Ганса Франка уже на 8-й странице этой книги и выясним следующее:

1. В Граце в 1830-х не было еврейской семьи Франкенбергов.

2. Более того, в городе вообще не было ни одной еврейской семьи, и не только в городе, но и в провинции Штирия, в которую он входил, – селиться там евреям было в ту пору запрещено.

3. В Граце имелась семья с похожей фамилией – Франкенрейтеры. Семейство это держало мясную лавку. У них действительно был сын, но к моменту зачатия Алоиса Шикльгрубера ему было 10 лет, и в отцы Алоису, он, пожалуй, не годился.

4. Бабушка Адольфа Гитлера никак не могла поделиться с ним заветными сведениями о рождении его отца – по той уважительной причине, что умерла лет за сорок до рождения Адольфа Гитлера.

Ганс Франк, что ни говори, был высокопрофессиональным юристом. Уж что-что, но пункт номер четыре никак не мог быть им пропущен и всю недостоверность своей версии он, по-видимому, понимал. С другой стороны, в 1945 году он сидел в тюрьме в ожидании тяжкого приговора – и его действительно осудили и в октябре 1946-го повесили.

Так что можно только гадать о причинах высказывания им столь абсурдной версии. Может быть, он хотел «испортить репутацию» Адольфа Гитлера? Может быть, тюрьма и страх сделали самого Ганса Франка не совсем вменяемым? Сейчас, конечно, решить это невозможно.

Поэтому, стараясь придерживаться фактов, а не вымыслов, мы двинемся дальше.

IV

Гитлер вспоминал позднее, что тем, кем он есть, он стал в Вене. Говорилось это позднее, в годы триумфа, и не совсем ясно, что имелось в виду. Явно что-то, что казалось ему в высшей степени положительным.

Что же это было?

Обретение силы духа? Способность выстоять перед лицом неудач?

Потому что действительно – неудачи были огромны.

Адольф Гитлер снова, уже во второй раз, провалил экзамены в художественную школу. Сам факт провала он должен быть скрывать от своего тогдашнего друга Августа Кубичека. Они были знакомы по Линцу, сблизились на почве общей огромной, всепоглощающей любви к музыке Вагнера и в Вену прибыли вместе – Кубичек мечтал о поступлении в консерваторию.

В целях экономии они поселились вместе и какое-то время – с конца февраля и до начала июня 1908 года – снимали одну комнату на двоих. Но дальше их пути разошлись – Кубичек, как и мечтал, был принят в консерваторию. Теперь он целыми днями был занят – либо на лекциях, либо дома, упражняясь в игре, а его друг Адольф был, увы, совершенно свободен. И не хотел в этом признаваться, потому что сказал Кубичеку, что в художественную школу он все-таки принят.

И что он – тоже студент.

В результате Гитлеру приходилось «имитировать занятость» – он уходил из дома, якобы на занятия, и целыми днями шатался по Вене, не зная, куда себя деть. Вена, надо сказать, – прелестный город. Конечно, при условии, что у вас есть там интересы, занятия, знакомые и так далее. Есть, наконец, деньги на жизнь.

У одинокого 19-летнего Адольфа Гитлера занятий не было, интересы сосредотачивались на искусстве, в котором его дарования не получали признания, и денег не хватало просто отчаянно. По-видимому, он жил тогда в состоянии острой и все возрастающей ненависти ко всему окружающему, и больше всего его раздражала венская пестрота.

Столица Австро-Венгрии, «лоскутной империи», была набита безумной смесью из немцев, словаков, чехов, венгров, румын, поляков, украинцев из Галиции, итальянцев – ну и, разумеется, евреев. Город стремительно рос – из 1 674 957 жителей Вены, подсчитанных по переписи 1900 года, уроженцев столицы было меньше одной трети, все остальные были «понаехавшими».

Проблемы, возникающие при этом, современный российский читатель вполне может себе представить, – и они, конечно, эксплуатировались политически. Со времен великого канцлера Меттерниха в Австрии проводилась совершенно сознательная политика отрицания национализмов – выражение «все мы одинаковые подданные нашего доброго императора» служило официальной формулой австрийской государственности. Но время шло, и действительность этой формуле соответствовала все меньше и меньше.

Поражение в австро-прусской войне 1866 года выбило империю Габсбургов из процесса объединения германских земель. Объединение состоялось, но Отто фон Бисмарк провел его вокруг Берлина – Вена оказалась в стороне. Это так уронило престиж династии, что Австрийская империя кризиса не пережила и превратилась в нечто странное – «Королевства и земли, представленные в Рейхсрате, а также земли венгерской короны Святого Стефана», что и было решено в 1867-м и закреплено 14 ноября 1868 года специальным актом.

На практике это означало признание равноправного положения Австрии и Венгрии, соединенных в так называемой Двуединой монархии. Австрийский император в Вене становился всего лишь венгерским королем в Будапеште, его титул менялся на «Император и Король», или по-немецки «Кайзер унд кениг». Это относилось и ко всем общегосударственным учреждениям, они становились теперь K. und k. или k. u. k. (нем. kaiserlich und königlich) – сокращение, обозначающее «императорский и королевский» [1]. И получалось, что немцы теряли свое доминирующее положение в Австрии.

Поглядев на пример венгров, прочие меньшинства захотели повторить их успех – особенно чехи. В конце концов, если существует Двуединая монархия, почему бы не быть Триединой, и чем, собственно, Прага хуже Будапешта? Примерно так же, как в свое время в СССР начался «парад суверенитетов», в Австро-Венгрии начался «парад национализмов».

При таком раскладе австрийские немцы сами становились меньшинством.

V

Впоследствии много говорилось по поводу того, где именно Гитлер набрался идей, которые составили его мировоззрение. В этой связи поминался и Георг Риттер фон Шенерер (Georg Ritter von Schönerer), один из столпов австро-немецкого национализма. Его глубокий антисемитизм произвел впечатление на Гитлера, но предлагаемую «борьбу с католической церковью» он счел чрезмерной.

Кое-что, несомненно, внес Карл Люгер, знаменитый обер-бургомистр Вены. С фон Шенерером его сближало разве что отвращение к евреям, во всем остальном они не сходились. Скажем, Люгер был католиком и «воевать с папством», как предлагалось австро-немецкими националистами, совершенно не собирался. Вместо этого Карл Люгер неутомимо строил и украшал свой город, но Гитлера поразил не этим, а тем, как владел толпой.

Речи Люгера собирали массы народу, и он говорил массам то, что они хотели слышать.

Тем не менее вряд ли у Адольфа Гитлера в 1908 году имелась такая вещь, как целостное мировоззрение. Он ничего не делал, кроме разве что непрестанного посещения оперы. Билеты на галерку стоили 2 кроны – огромный расход для бедняка, но Гитлера это не останавливало. Он жил на хлебе и чем-то вроде каши, сваренной из овсяной крупы, но каждый лишний грош шел на то, чтобы в очередной раз послушать обожаемого им Вагнера, и самое большое возмущение у него вызывали не евреи, а младшие офицеры австрийской армии, имевшие право на покупку билетов на галерке всего за 10 геллеров, 1/20 той цены, которую должен был платить человек гражданский.

И так бы, скорее всего, все и шло, если бы в один прекрасный день не случилось непоправимое – у Адольфа Гитлера иссякли даже те малые деньги, что наскребла ему родня. Теперь единственным средством к существованию была половина сиротской пенсии – 25 крон в месяц, но этого, безусловно, не хватило бы на съем жилья.

Началось скитание по ночлежкам и бесплатным столовым для бродяг.

Пенсия, по-видимому, получалась на какой-то адрес его знакомых в Вене, но жить ему приходилось буквально на улице. К Рождеству 1909 года он сумел прибиться к убежищу для бездомных, где встретил некоего Рейнгольда Ганиша, такого же бездомного бродягу, как и сам Гитлер. Это оказалось удачей. Сам Ганиш делать ничего не умел, но у него была коммерческая жилка.

VI

Поскольку Гитлер представился своему новому знакомому как «художник», то у Ганиша возникла идея: пусть Гитлер изготовит какие-нибудь картины с видами Вены, Ганиш будет их продавать, а выручку партнеры будут делить пополам. Схема сработала. Примерная цена одной картины составляла 5 крон, изготавливалась она обычно за день, продавалась, как правило, без проблем, и дела Адольфа Гитлера пошли в гору.

Разумеется, он не стал преуспевающим человеком, но все-таки смог перебраться из безнадежной дыры, в которой ютился, в более удобное место.

Если использовать терминологию, понятную современному русскоязычному читателю, то новое местожительство Адольфа Гитлера следовало бы назвать «койка в общежитии».

В Вене в ту пору существовала практика сдачи койки на тот момент, когда хозяину она не нужна. Например, тогда, когда хозяин занят днем на работе, у него на койке отсыпается тот, кто работает в ночную смену. Таких «съемщиков коек» в Вене числилось до 80 тысяч человек, и полиция считала их источником всевозможных социальных проблем. Поэтому-то муниципальное управление города в 1905 году и начало строить специальные дома для «коечников» – такие учреждения считались образцовыми. Официально этот тип жилья именовался Bettgeher, в очень вольном переводе с немецкого – «койки для скитающихся».

Адольф Гитлер поселился в заведении, предназначенном для мужчин, не имеющих семьи, постоянного места жилья и постоянной работы. По сравнению с обычной ночлежкой это койко-место было большим шагом вверх: постояльцы имели «личные комнаты».

Не будем преувеличивать: комнаты эти были размером 140 сантиметров на 217 сантиметров, и понятно, что на площади чуть больше 3 квадратных метров особо не разгуляешься. Более того – постоялец мог пользоваться своим койко-местом не круглосуточно, а только с 8:00 вечера и до 9:00 утра – потом они запирались.

Зато в «общаге» имелась читальня, библиотека, место для хранения личных вещей, было где принять душ, постирать одежду, и имелись даже платные услуги сапожника и портного. Стоила вся эта немыслимая роскошь всего-навсего 2 с половиной кроны в неделю, что Адольф Гитлер с помощью своего партнера зарабатывал в один день.

И доходы его еще и возросли после того, как Гитлер поссорился с Ганишем, уличив его в нечестности. Он даже обратился в суд по этому вопросу и обеспечил тому недельное заключение – а сам тем временем обратился к другим продавцам и посредникам.

Гитлер прожил в венском общежитии по адресу Meldemannstraße, 27 целых три года, с 9 февраля 1910 по 24 мая 1913 года.

Он писал картины, занимался акварелями, изображал цветы и здания, делал натюрморты – все это так или иначе продавалось, и настолько хорошо, что Адольф Гитлер даже отказался от полагавшейся ему половины сиротской пенсии в пользу младшей сестры. Но искусство все-таки не поглощало всего его времени – Ганиш в свое время даже обвинял своего партнера в «безответственной лени». Странное обвинение, если учесть, что оно направлено одним бездомным бродягой против другого такого же.

Тем не менее какая-то доля истины в этом была. В относительно спокойные годы своего пребывания в общежитии на улице Meldemannstraße Адольф Гитлер большую часть своего времени посвящал все-таки не живописи.

Он интенсивно учился.

VII

Начало расовым теориям, получившим большое хождение в Европе, по-видимому, пошло от Чарльза Дарвина. Разумеется, не от него самого – «Происхождение видов» касается только того, чего касается – «эволюции» и «выживания наиболее приспособленных», но называлась-то книга «On the Origin of Species by Means of Natural Selection, or the Preservation of Favoured Races in the Struggle for Life» – «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь». Так что прошло совсем немного времени, как «благоприятные расы» были применены и к делам человеческим.

Первым сделал это двоюродный брат Дарвина Фрэнсис Галтон. Он был серьезным ученым – географом, антропологом и психологом и даже основал новую науку – психометрику [2].

Так вот, он занялся и так называемой «евгеникой» – учением о селекции применительно к человеку. И выходило у него, что в отношении к людям следует применять те же принципы, которых придерживается всякий разумный фермер: нужно всячески помогать перспективным особям, а больных и убогих следует отсеивать. Прямо сказать, это несколько противоречило принятой христианской практике милосердия и благотворительности – но в конце концов, никто предложенных Фрэнсисом Галтоном принципов на практике применять не собирался.

Полномочий на отсеивание не имелось даже у самых авторитарных правительств Европы, а правительства Азии в этом смысле полностью полагались на силы природы. Когда знатный российский путешественник барон Маннергейм спросил у губернатора китайской провинции, которую он посетил, каким образом тот борется с эпидемией, губернатор сообщил своему гостю, что «в Китае людей много-много», и этим и ограничился [3].

Как мы видим, на том этапе расовая теория отсева особого резонанса не получила, но в 1899 году в Мюнхене вышла в свет книга, оказавшая куда более серьезное влияние на умы европейцев. Называлась она «Die Grundlagen des neunzehnten Jahrhunderts» – «Основы XIX века», впоследствии Геббельс называл ее автора «отцом нашего духа».

Автором книги, написанной по-немецки, был человек с именем совершенно образцового англичанина. Его звали Хьюстон Стюарт Чемберлен, и он был действительно англичанином, даже сыном британского адмирала. Но он учился в Дрездене, потом в Женеве, в германскую культуру просто влюбился, был страстным поклонником Вагнера, переписывался с его вдовой Козимой, а потом даже стал ee зятем – женился на Еве Вагнер, дочери великого композитора.

Свою литературную деятельность Чемберлен начал с анализа вагнеровских опер и только потом перешел к более широким вопросам.

Так вот, в наделавшей большого шуму книге «Основы XIX века» Чемберлен утверждал, что европейская культура в том виде, в котором она явилась миру в XIX столетии, есть результат слияния четырех положительных компонентов и одного отрицательного.

Положительные тщательно перечислялись и анализировались:

1. Древняя Греция, которая создала основы искусства, литературы и философии.

2. Древний Рим, оставивший после себя идею упорядоченной юридической системы и формы государственного управления.

3. Христианство в той форме, которую создала Реформация.

4. Германский, истинно тевтонский, дух созидания.

Что до отрицательного компонента, то он сводился к «отталкивающе-разрушительному влиянию евреев и иудаизма в целом» – и отравлял все остальное.

Идея эта была чуть ли не буквальным парафразом статей Вагнера.

VIII

Адольф Гитлер был впечатлительным человеком. Как мы знаем, он тратил последние гроши на то, чтобы послушать в Опере вагнеровские постановки. Так что немудрено, что он не пропустил книги Чемберлена, и она, по-видимому, произвела на него большое впечатление.

Впоследствии он неоднократно хвалил ее автора. A поскольку мы «знаем будущее», то соблазнительно предположить, что вот тут-то, в расовой теории Чемберлена, и зарыт корень зла.

Но не будем преувеличивать воздействие книги на германское общество. Она была встречена с интересом уже в силу того, что оказалась связана с Вагнером – он был, так сказать, «властитель дум».

Его значение в жизни Германии, наверное, соответствовало значению Толстого в жизни России. Но восхищение художественным гением совсем не обязательно влечет за собой следование его этическим порывам.

В конце концов, увлечение Толстым ведь не вызвало же в России массового желания опроститься и уподобиться Платону Каратаеву?

Нечто подобное произошло и в Германии – книгой восхитились, но вытекающих из ее чтения выводов не сделали. Чемберлена, например, похвалил сам кайзер Вильгельм II, который пожелал с ним увидеться, и даже поделился мыслью, что Чемберлен создал «нечто значительное, что останется навсегда». Кайзер часто говорил подобные вещи.

На одной мысли он долго не останавливался и что-нибудь в том же духе – насчет значительного, что останется навсегда, – мог сказать и Вальтеру Ратенау, владельцу огромного электротехнического концерна, и Максу Варбургу, известному гамбургскому банкиру.

Тот факт, что они были евреями, ему не мешал.

Если уж на то пошло, то куда большую тревогу ему внушали «претензии низших классов» на равенство с людьми более достойными. Социальная дистанция между германским императором и нищим венским художником-самоучкой была невообразимой – но надо сказать, в отношении неприязни к «…низшим классам» они были довольно схожи. Гитлер, вспоминая свои венские времена, писал впоследствии, что не знает, что в окружающих его ужасало больше – их нищета и безнравственность или их интеллектуальная убогость? Известно, что в своей «общаге» он держался холодно и отчужденно и ни с кем не сближался.

Этот гадкий утенок совершенно явно ощущал себя лебедем.

IX

Отношения художника-лебедя с не признающими его «утками» – сюжет одновременно и очень старый, и вечно возобновляющийся. Жил-был в Германии некий гимназист, который из гимназии вылетел, соответственно, потеряв право на поступление в университет. Как говорил он сам:

«Не то чтобы я провалился на выпускных испытаниях – утверждать это было бы прямым бахвальством. Я вообще недотянул до последнего класса». И продолжает дальше в том же духе, описывая, как он не усидел и в страховой конторе, где вместо работы «исподтишка сочинял в стихах и в прозе любовную повестушку, которую и пристроил в журнал сугубо бунтарского направления».

А потом не унялся, а слушал пеструю мешанину лекций по истории, экономике и искусствоведению, а потом бросил все и отправился в Рим, где пробездельничал целый год, а потом, падая все ниже и ниже, стал соредактором богемного журнальчика…

Все это высказано самим бывшим гимназистом как бы в письме к своим разочаровавшимся в нем учителям, а дальше следует обращенный к ним вопрос:

«А нынче? А сегодня? С остекленевшим взором, в шерстяном шарфе вокруг шеи, я сижу в обществе столь же никчемных малых в анархистском кабачке? Или валяюсь в канаве, и как и следовало бы ожидать?»

Понятно, что вопрос чисто риторический – ибо на практике дело обстоит совершенно не так. Наш герой за завтраком уписывает хрустящее печенье, носит лакированную обувь, живет в большой квартире в избранной части города, и в подчинении у него «три дебелые служанки и одна шотландская овчарка».

Наконец, самое главное – бывший неудачливый гимназист, оказывается, женат, у него двое прекрасных детей, его тесть – профессор Королевского университета, и вообще, сообщает он своим бывшим учителям:

«У меня удивительно красивая молодая жена, принцесса, а не так себе женщина».

Право же, это веселое очевидное дурачество – определение собственной жены как принцессы, а «не так себе женщины», – пишет очень счастливый человек, чья «лебединая сущность» уже понятна всему свету, a не ему одному.

Написано это Томасом Манном в 1907 году [4].

Адольфу Гитлеру тогда было всего 18 лет – а Томасу Манну уже 32. И позади у него уже есть написанный им роман «Будденброки», и признание, и успех. То есть разница с нищим и непризнанным живописцем вроде бы очевидна? Но тем не менее видно и много общего: оба были недоучками, оба рано потеряли отцов, оба отвергли респектабельные занятия и обратились к искусству, оба обожали Вагнера, и так далее. Конечно, в слой богемы они попали с разных концов социального спектра – отец Манна был не скромным чиновником таможни, а богатым коммерсантом, столпом общества в своем родном городе Любеке.

Да, так и есть.

Сходство присутствует, и оно глубже, чем просто отношение к искусству как смыслу жизни. Томас Манн не любит евреев – примерно так же, как их не любил Рихард Вагнер, с эстетической точки зрения, они оскорбляли его взор [5].

Истинно германская эстетика – вообще штука очень тонкая.

На эту тему много писали в Вене журналы, которые любил читать Адольф Гитлер.

Примечания

1. Много лет спустя иронически настроенный бывший австрийский офицер Роберт Музиль в своем романе «Человек без свойств» окрестит эту конструкцию «K. u. k.» «Каканией».

2. Психометрия (психометрика) – дисциплина, изучающая теорию и методику психологических измерений, включая измерение знаний, способностей, взглядов и качеств личности.

3. В 1906 году Маннергейм по заданию Генштаба отправился через Центральную Азию в Китай. Поездка была замаскирована под этнографическую экспедицию. Великое княжество Финляндское из всех владений Империи пользовалось наибольшей автономией – вплоть до наличия собственных денег, почты и паспортов, и Маннергейм ехал с финским документом, без упоминания о службе в российской кавалерии. С двумя казаками барон проделал верхом путь в 3000 километров и собрал множество интересных Генштабу сведений – например, закартографировал район Кашгар – Турфан, провел оценку состояния войск, дорог и горного дела Китая и даже составил описание города Ланчжоу как возможной российской военной базы.

4. «В Зеркале». Это эссе помещено в 9-м томе собрания сочинений Томаса Манна на русском языке, изданном в 1959 г.

5. Об «эстетическом антисемитизме» Томаса Манна см. статьи Евгения Берковича «Томас Манн: меж двух полюсов», журнал «Студия», № 12, 2008; «Томас Манн в свете нашего опыта», журнал «Иностранная литература», № 9, 2011.

Фронтовик

I

18 января 1914 года Адольфу Гитлеру, проживающему по адресу Мюнхен, Schleissheimer Straβe 34, вручили повестку с требованием – в течение 48 часов явиться в полицейское управление в г. Линце, Австрия.

Дело было серьезным – он обвинялся в уклонении от призыва. Собственно, именно так и было, он действительно уклонялся от призыва – просто Гитлера не сразу нашли. Поскольку все сроки уж давно вышли, а он так и не явился на медкомиссию, полиция Линца начала наводить справки.

Довольно быстро выяснилось, что разыскиваемый ими молодой человек поселился в Вене, располагал «койко-местом» в тамошнем образцовом заведении для «бедных мужчин, не имеющих семьи», а потом куда-то уехал.

Государственный механизм, в котором служили люди, уверенные в хорошей пенсии, такой, например, какую получил Алоис Гитлер, был надежен. Хотя ехидный Р. Музиль и честил родную Австро-Венгрию «Каканией», ее бюрократия все-таки работала неплохо, и Адольф Гитлер, беспутный потомок честного государственного служащего, был найден в Мюнхене.

Повестка его очень напугала.

Уклонение от призыва – серьезное дело. Крупный штраф был, можно сказать, обеспечен, а в перспективе грозила и тюрьма, потому что для призывника пересечение границы без получения разрешения военного ведомства было делом подсудным.

Каким же образом Адольф Гитлер оказался в Мюнхене? Ну, тут-то все ясно – он достиг совершеннолетия, следовательно, должен был идти в армию – отсрочка предоставлялась только студентам. А служить категорически не хотелось – Гитлер рассматривал армию Австро-Венгрии как «нечистый Вавилон», где перемешаны все языки и народы.

К тому же подоспела и его доля наследства – по австрийским законам, не достигшие совершеннолетия сироты могли пользоваться только процентами с унаследованного капитала. Ну, капитал-то был очень невелик, всего две тысячи крон, половина которых шла младшей сестре Адольфа Пауле.

Тем не менее в стесненных обстоятельствах и тысяча крон – подарок судьбы.

Во всяком случае, в Мюнхене Адольф Гитлер смог снять себе комнату, которую ему сдало семейство портного Йозефа Поппа, и зажил себе жизнью вольного художника. Он делал всевозможные картины – как правило, копии открыток, на которых были изображены разные мюнхенские достопримечательности, продавал их и тем зарабатывал примерно сотню марок в месяц.

Много это или мало – зависит от точки зрения.

Именно сто марок в месяц зарабатывал поначалу Томас Манн в качестве штатного рецензента отдела прозы в мюнхенском журнале «Симплициссимус» – и считал это низшим порогом честной бедности.

Конечно, тут видна разница в точке отсчета.

Томас Манн был отпрыском хоть и разорившегося, но все-таки патрицианского бюргерского семейства, и ему не довелось хлебнуть жизни в ночлежках.

A Адольфу Гитлеру его сто марок казались началом истинного благополучия.

Только до тех пор, пока за него по запросу из Линца не взялась мюнхенская полиция…

Надо было немедленно что-то делать – и Гитлер срочно послал телеграмму в магистратуру Линца – он просил об отсрочке, а тем временем обратился в австрийский консулат в Мюнхене, ссылаясь на то, что 48 часов, которые ему дали на сборы, недостаточны, что у него нет денег на покупку билетов, что повестку ему вручили с задержкой, а задержка произошла из-за недогляда мюнхенской полиции, и что вообще-то он – студент. Изучает архитектуру.

В Линце просьбу об отсрочке отвергли, но вот в австрийском консулате к Гитлеру отнеслись с некоторой симпатией. В конце концов, для всякого консула помощь соотечественнику за границей – его прямое дело.

В общем, пообещали похлопотать.

II

Есть документ [1] – собственноручно написанное Гитлером письмо на трех с половиной страницах – в котором он объясняет причины своей неявки на призывную медкомиссию. Адольф Гитлер признает свою «ошибку» – он не зарегистрировался осенью 1909 года, как был обязан, но заявляет, что ошибка была исправлена в феврале 1910-го и что после этого он ничего от властей не слышал.

Эта «объяснительная записка» возымела действие. Сотрудники консулата договорились с властями Линца о снятии с Гитлера штрафа, помогли с деньгами и отправили в Австрию – и не в Линц, а поближе, в Зальцбург, куда он и прибыл 5 февраля 1914 года. Комиссия нашла Адольфа Гитлера «слишком слабым» и даровала ему отпущение – и от уклонения от призыва, и от самого призыва тоже [2].

Нечего и говорить, что он был безмерно счастлив.

И в таком счастливом настроении Адольф Гитлер и пребывал с февраля вплоть до воскресенья, пришедшегося на 28 июля 1914 года. В этот день он узнал из газет сенсационную новость – наследник австрийского престола, эрцгерцог Франц Фердинанд, был застрелен в Сараево вместе со своей супругой.

Гитлер вспоминал впоследствии, что поначалу испугался – думал, что покушение было совершено германскими студентами. Вообще говоря, основания для такой гипотезы имелись – эрцгерцог Франц Фердинанд слыл сторонником компромисса с требованиями чехов о предоставлении им известной автономии. Но истинный виновник был схвачен и оказался сербским националистом Гаврилой Принципом. У Гитлера, как он говорит, с сердца просто камень упал.

Он полагал, что теперь война неизбежна – и не ошибся. Военные барабаны забили по всей Европе. Уже в начале августа 1914 года главные страны Европы, как говорил Ллойд Джордж, «провалились в кипящий котел». Адольф Гитлер не остался в стороне. Он не хотел служить в австрийской армии, но немедленно подал прошение королю Баварии [3] о зачислении его в армию. Как Гитлер утверждал потом, его прошение было удовлетворено уже на следующий день. Он был зачислен в так называемый «резервный полк Листа», который немедленно начал муштровать новобранцев. Времени на подготовку было мало – уже в октябре 1914 года «полк Листа» вступил в сражение.

Адольф Гитлер стал солдатом Рейха.

III

По мнению английского историка Иэна Кершоу, Гитлер был зачислен в баварский полк по ошибке. Во-первых, никакая бюрократическая машина не могла бы среагировать с такой скоростью, решив вопрос всего за один день. Во-вторых, как вообще можно зачислить в армию иностранца, не имеющего подданства Рейха и признанного австрийской медкомиссией негодным к военной службе?

Но как бы то ни было, в дикой суматохе августа 1914 года Адольф Гитлер был официально зачислен в 16-й Резервный Баварский полк. Полк был действительно резервный – чуть ли не весь его рядовой состав был набран среди студентов. Высшие учебные заведения автоматически давали право на отсрочку от призыва, но не во время войны.

29 августа 1914 года 16-й Резервный Баварский полк вступил в бой в Бельгии – ему было приказано атаковать позиции англичан. Через четыре дня из 3600 человек личного состава полка в строю осталось только 611 человек – все остальные были убиты или ранены.

Убит был полковник фон Лист, командир полка.

Понятно, что долго так продолжаться не могло. Наступление было приостановлено, войска зарылись в землю. Началась «траншейная война», сильно напоминавшая бесконечную осаду.

Потери снизились, но, конечно же, не прекратились.

Из роты, в которой служил рядовой Адольф Гитлер, к декабрю 1914 года уцелело 42 человека – из 250. Сам он был произведен в ефрейторы и представлен к награде – Железному кресту второй степени. С вновь поступающим пополнением он держался довольно холодно – Адольф Гитлер знал, что принадлежит к «первому набору», совсем другим людям. Они были героями, «цветом германского юношества».

Он знал, что был одним из них.

Много лет спустя ему бросали упрек в том, что он не был настоящим Frontkämpfer – «фронтовым бойцом» и что ему не надо было вылезать из окопа навстречу огню пулеметов. Адольф Гитлер был всего лишь Meldeganger – «посыльным».

Справедлив ли этот упрек?

Ну что сказать? Вот его послужной список за 1914 год:

«1 ноября 1914 года присвоено звание ефрейтора. 9 ноября переведен связным в штаб полка. С 25 ноября по 13 декабря участвовал в позиционной войне во Фландрии. 2 декабря 1914 года награжден Железным крестом второй степени».

С другой стороны, пулеметы до того места, где нес свою службу Адольф Гитлер, действительно не доставали – он был при штабе.

Позиция, доверенная 3-му батальону 16-го Резервного полка [4], была стандартной и соответствовала наставлениям германского Генштаба для Западного фронта: это была линия протяженностью примерно полтора километра вдоль фронта. За ней на расстоянии четырех километров в глубину располагалась вторая траншея, за которой еще на два километра назад помещалась третья.

Адольф Гитлер и еще семь солдат его батальона, выделенные в посыльную службу в качестве связных курьеров, должны были доставлять на передовые позиции письменные сообщения из штаба батальона, размещенного в блиндаже, у третьей траншеи, – своего рода почтовая служба для доставки запечатанных пакетов.

Они метились следующим образом: Х – обычная почта, ХХ – срочная почта, ХХХ – немедленная доставка любой ценой.

Пакет с тремя крестами, как правило, высылался в двух экземплярах и доставлялся двумя отдельными посыльными – дело было очень опасным, иной раз приходилось бежать по открытой местности, без всякого прикрытия. 7 сентября 1916 года ефрейтор Гитлер, пытаясь доставить срочный пакет, был ранен в бедро осколком снаряда. Повезло, конечно, что не убило. И потом повезло еще раз – его, потерявшего сознание, все-таки отыскали. Рана была тяжелой, полковым пунктом медпомощи было не обойтись. Адольфа Гитлера отправили в Эльзас, в тыловой госпиталь.

IV

Когда сейчас, в 2013 году, смотришь на Европу – такую, какой она была сто лет тому назад, кажется невероятным не только то, что мировая война началась именно в Европе, а даже то, что она началась вообще. Европейские страны, в общем, были довольно похожи и даже составляли своего рода семью. Их монархи были родственниками: кайзер Вильгельм Второй доводился английской королеве Виктории родным внуком, а российскому императору Николаю Второму – кузеном. B переписке они называли друг друга Вилли и Ники.

Барышне из приличной семьи полагалось уметь говорить по-французски, вне зависимости от того, где она жила – в Мюнхене или в Петербурге. Слушать оперу, конечно же, надо было в Милане, а оперетту, конечно же, в Вене. Ну, можно и в Будапеште – какая разница, Франц Легар [5] был хорош и там, и там.

Золотые русские рубли свободно обращались в золотые германские марки – как, впрочем, и вообще в любую валюту, имеющую хождение в Европе, – золотой стандарт был один для всех, и при пересечении границ помех путешественникам не чинили.

А дальше начинается невероятная цепочка событий, каждое из которых вполне могло не случиться. Сначала какими-то совершеннейшими дилетантами, какими-то сербскими студентами-националистами устраивается покушение на эрцгерцога – и оно неожиданно удается.

Потом оказывается, что студентам помогали сербские военные. Военные в Сербии вели себя так, что гражданское правительство сладить с ними не могло, но Австро-Венгрия вдруг решает, что необходимо реагировать и «сокрушить Сербию». И просит Германию о поддержке – на тот случай, если Россия за сербов заступится. И кайзер Вильгельм Второй вдруг обещает помощь «вне зависимости ни от чего».

То есть как говорили впоследствии – «выписывает чек с непроставленной суммой».

Россия, которой вроде бы не надо лезть в эту кашу, решает, что не может остаться в стороне. С. Сазонов, тогдашний министр иностранных дел Российской империи, высказал полную убежденность, что дело вовсе не в столкновении Австро-Венгрии с Сербией, а в том, что Германия затевает превентивную войну против России.

Основания для такого суждения у него были – германский Генштаб [6] считал Россию спящим гигантом и полагал, что лет через десять русская армия будет численно превосходить германскую примерно втрое.

В России объявляют мобилизацию.

Германия, справедливо рассматривая это как подготовку к войне, тоже начинает мобилизацию, но направлена она не против России, а против Франции, с которой никакой явной ссоры в данный момент нет. Французы, понятное дело, принимают свои меры, и тут-то Грей, английский министр иностранных дел, вдруг сообщает германскому послу в Лондоне, что в случае возникновения европейской войны «неучастие Англии было бы непрактичным».

Заявление это поразило Берлин как гром – там почему-то считали, что Англия останется в стороне. Но менять что-то в уже осуществляемых военных планах было поздно – и германские войска перешли границы нейтральной Бельгии.

Великая война началась с такой же неизбежностью, с какой из-за мелкого камешка начинается гигантская лавина.

V

С 1815 по 1914 год мир в Европе держался на согласовании позиций «пентархии» – пяти великих европейских держав. В эту привилегированную пятерку входили Англия, Франция, Россия, Австрия и Пруссия. Считалось, что попытка любой из них существенно улучшить свое положение заставит остальные державы объединиться против нее и с этим справиться будет невозможно.

Это положение было принято на Венском конгрессе в 1815 году, когда делилось наследие Наполеона. И основывалось на здравом суждении: то, что не получилось у Наполеона, тем более не получится у кого-нибудь другого [7]. И главное – достижение европейского равновесия.

Это равновесие не сломал даже Отто фон Бисмарк со своим Вторым рейхом.

Но к 1913 году равновесие оказалось все-таки поколебленным – и не потому, что у наследников Бисмарка не хватило дипломатической ловкости. Беспокойство вызывал совершенно объективный факт – огромный, неслыханный рост германского могущества. Это можно даже проиллюстрировать цифрами – Англия в 1870 году производила 300 тысяч тонн стали, а к 1913-му – уже 9 миллионов тонн. Казалось бы, прекрасные темпы роста – производство увеличилось больше чем в 27 раз… Но Германия за тот же период времени, 1870–1913 годы, нарастила производство стали со 100 тысяч тонн до 15,7 миллиона, то есть в 157 раз [8]. Россия и Франция по этому показателю уступали Германии больше чем втрое. Такая статистика производила сильное впечатление и вызывала совершенно определенные чувства.

Германию боялись.

Но основания для тревоги имелись и у нее. Прославленный прусский Генштаб считал, что успехи Германии в производстве зависят от использования английских методов, но в более широком масштабе. Что будет, если те же методы будут применены еще шире в стране размером с континент?

Первыми на ум тут приходили Россия и Америка.

Американцы, например, в 1870 году выплавили всего-навсего 40 тысяч тонн стали, а в 1913-м произвели уже около 32 миллионов тонн – неслыханное, просто немыслимое увеличение в 800 раз. Русские на их фоне сильно отставали – начали с 200 тысяч тонн в 1870 году и достигли примерно 5 миллионов тонн в 1913-м, но скорость их развития могла и увеличиться. И если США были за океаном и имели ничтожную армию, то Россия граничила с Германией и располагала самой большой армией в мире – один миллион 471 тысяча человек. Это было примерно вдвое больше, чем у Германии.

Следовательно, в случае войны надо было положиться на то, что Австро-Венгрия примет на себя главный удар русских, а тем временем Германия успеет разбить Францию и после этого сможет перебросить свои основные силы на восток. Это было возможно – Россия с ее огромной территорией и неразвитой железнодорожной сетью отставала от Германии. Согласно расчетам Генштаба, Францию следовало разбить за шесть недель. Сделать это можно было только стремительным ударом через Бельгию – и он не удался.

В ход пошли резервы.

VI

Война началась в начале августа 1914 года. По плану Париж должен был быть взят к середине сентября, и война на Западном фронте практически закончена. 16-й Резервный Баварский полк попал на фронт в самом конце октября, то есть на добрых полтора месяца позднее, но Париж к этому времени взят не был.

Все предвоенные расчеты всех генеральных штабов оказались неверны.

Повсеместно считалось, что секрет успеха – максимально быстрая и тщательно подготовленная мобилизация, после которой следовало решительное наступление. Планы строились на опыте великой победоносной кампании прусской армии в 1870–1871 годах.

В 1914 году оказалось, что громадные миллионные армии наступать не могут. Выяснилось, что пулеметы, траншеи и колючая проволока были в состоянии остановить любую атаку, даже самую решительную. Враждующие стороны зарылись в землю, война стала напоминать осаду, главная роль теперь перешла не к пехоте, а к артиллерии. Все запасы снарядов иссякли, потому что расход их оказался во много раз выше ожидаемого. Началась лихорадочная деятельность по усилению военного производства.

В попытках сломать позиционный тупик стали использовать тяжелую артиллерию в неслыханных масштабах, в 1915 году германская армия впервые широко пустила в ход газы. Не помогло даже это – английские позиции на Ипре были затоплены хлором, но стратегического прорыва достигнуть не удалось.

На «хлорную атаку» Германии союзники ответили фосгеном. Методы использования газов быстро усовершенствовались – вместо баллонов, создававших газовое облако с надеждой пустить его по ветру в сторону врага, стали применять снаряды с газовой начинкой. В этом случае отравляющие вещества можно было забросить в нужное место вне зависимости от ветра.

Положение Германии становилось все хуже – она оказалась сдавленной в кольце фронтов и английской морской блокады. Победы, которые одерживались на Восточном фронте, не меняли общего хода вещей, Америка все больше склонялась на сторону Англии и Франции, и ее вступление в войну ожидалось со дня на день, когда для Германии мелькнул луч надежды.

Русская революция 1917 года поменяла расклад сил – Восточный фронт рухнул. После заключения мира с новым российским правительством в Бресте Германия оказалась в состоянии использовать свои освободившиеся на востоке войска на западе.

В апреле 1918 года началось германское наступление на западном фронте. Принял в нем участие и полк, в котором служил ефрейтор Адольф Гитлер [9]. 4 августа 1918 года он получил награду – Железный крест 1-й степени – необычно высокий орден для человека в чине капрала. Однако награда была дана действительно по заслугам – за доставку пакета, помеченного тремя крестами.

Это предотвратило обстрел траншей собственной артиллерией.

В ночь с 13 на 14 октября Гитлер вместе с группой однополчан попал под обстрел. Англичане использовали снаряды, начиненные ипритом. Гитлер ослеп и 21 октября 1918 года оказался в тыловом госпитале. На его счастье, поражение газом оказалось не столь уж сильным. Уже дней через 10–12 повязки стали снимать, зрение понемногу восстанавливалось.

В ночь с 29 на 30 октября 1918 года военные моряки в Вильгельмхафене отказались выполнить приказ о выходе в море. К 4 ноября волнения перекинулись и на армию, в руках восставших оказалась главная база германского флота Открытого моря – город Киль. Еще через три дня берлинский гарнизон перестал подчиняться командованию.

9 ноября 1918 года кайзер Вильгельм Второй бежал из Германии.

10 ноября капеллан военного госпиталя сообщил раненым, что монархии больше нет.

Услышав это, ефрейтор Адольф Гитлер бросился в свою палату и зарыдал так, как не плакал с тех пор, как похоронил мать. Что значила дикая боль в глазах по сравнению с тем, что случилось? Великая Германия, ради которой он сражался, ради которой он пожертвовал столь многим, оказалась сражена «подлым ударом в спину».

Гитлер писал позднее, что в эти дни его судьба стала ему ясна.

Примечания

1. Ian Kershaw. Hitler. New York; London: W. W. Norton & Company, 2008, vol.1. P. 86.

2. B 1938-м гестапо будет выискивать «документы фюрера» в зальцбургских архивах, но ничего не найдет. К этому времени Адольф Гитлер станет очень известной личностью, и у него появятся не только миллионы поклонников, но и немалое число врагов. Поэтому в 1938 году документы будут припрятаны, и они всплывут на поверхность только в 50-е годы.

3. Отто (Оттон) I, с 13 июня 1886 года 5-й по счету король Баварии. Из-за тяжелой психической болезни (официально это называлось «Король скорбен разумом», der König ist schwermütig) в годы его «правления» власть в Баварии находилась в руках регентов.

4. III/RIR-16 в штабном обозначении, где латинское «III» – номер батальона, «16» – номер полка, а RIR – немецкая аббревиатура словосочетания «Резервный пехотный полк».

5. Франц Легар (нем. Franz Lehár, венг. Lehár Ferenc; 30 апреля 1870, Комарно, Словакия – 24 октября 1948, Бад-Ишль, Австрия) – венгерский и австрийский композитор и дирижер. Наряду с Иоганном Штраусом и Имре Кальманом – крупнейший композитор венской оперетты. Считалось, что он «не имеет ни прямых предшественников, ни преемников».

6. Отто фон Бисмарк, создавая свой Второй рейх, объединил многие государственные функции в так называемые имперские учреждения. Но эта мера не коснулась генеральных штабов германских государств, вошедших в Рейх, – они остались в ведении своих местных правительств. Бисмарк сделал это намеренно – он хотел сохранить Генштаб Пруссии в его исходной форме. Пруссия была самым большим государством, вошедшим в Империю, и ее Генштаб, таким образом, выполнял все ключевые функции имперского, не допуская к своей работе «посторонних» – например, баварцев.

7. Князь Клеменс Венцель Лотар фон Меттерних-Виннебург-Бейльштейн (Klemens Wenzel Lothar von Metternich-Winneburg-Beilstein) 15 мая 1773—11 июня 1859) – австрийский дипломат из рода Меттернихов, министр иностранных дел в 1809–1848 годах, главный организатор Венского конгресса 1815 года. Руководил политическим переустройством Европы после Наполеоновских войн. Известен своими крайне консервативными взглядами. Носил титулы имперского князя (фюрста) и герцога Порталла.

8. История Первой мировой войны. М.: Наука, 1975. С. 33. Табл. 1.

9. Он находился в госпитале вплоть до февраля 1917 года, но настоял на возвращении на фронт и уже 5 марта 1917 года вернулся к своим товарищам.

Барабанщик

I

В два часа дня в субботу 9 ноября 1918 года, выступая с балкона рейхстага, Филипп Шейдеман [1] заявил собравшейся толпе, что старый прогнивший порядок рухнул, что монархии больше нет и что «Рейх перестал быть Империей и становится Республикой».

Что означает это заявление, было неясно – художественный критик Харри Кесслер, навестивший рейхстаг поздним вечером 9 ноября, записал в своих мемуарах, что здание было набито народом. Тут были и солдаты, и моряки, и какие-то штатские, у которых было оружие, и какие-то женщины, у которых оружия не было, но вели они себя при этом очень непринужденно. Солдаты, впрочем, тоже не стеснялись – некоторые из них, например, лежали на толстых красных коврах, устилавших коридоры рейхстага. Кесслеру подумалось, что он находится «в декорациях фильма о русской революции 1917».

Он занес это наблюдение в дневник.

Нечто очень похожее творилось и в других местах. Офицерский обед в закрытом клубе в Кобленце был прерван, когда в клуб вломились вооруженные солдаты. Их предводитель был верхом и в зал въехал как был, на лошади – спешиться он счел излишним.

Теоретически правление было передано социал-демократам – это было сделано последним рейхсканцлером монархии, принцем Максом Баденским [2]. Он как раз во что бы то ни стало стремился избежать «повторения русской революции» – и убедил кайзера покинуть столицу. Макс Баденский был прав – за несколько дней до 9 ноября наследному принцу Генриху Прусскому пришлось в чужой одежде бежать из Киля, его жизни угрожала опасность.

То, что война безнадежно проиграна, для знающих положение вещей было понятно с октября 1918 года – все ресурсы к дальнейшему сопротивлению были исчерпаны, и генерал Эрих Людендорф ушел с поста помощника начальника Генштаба. Название должности не должно вводить в заблуждение – начальником Генштаба был Пауль фон Гинденбург, но он служил скорее фасадом.

Настоящим «мозгом армии» был именно Людендорф – и вот он передал свои полномочия генералу Вильгельму Грёнеру, который тоже никаких иллюзий не питал. Грёнер вдвоем с Гинденбургом и убедили кайзера в необходимости прекратить уже бессмысленные военные действия.

Какой уж тут «удар в спину»…

Другое дело, что широкая публика ничего об этом не знала. В 1918 году германские войска занимали Украину, Польшу, Прибалтику, 12 июня вошли в Тбилиси, a сенат Финляндии подыскивал принца из дома Гогенцоллернов на престол замысленного было финского королевства. С режимом гетмана Скоропадского у Германии был подписан «Договор о дружбе», Крым был занят немецкими войсками, которые не пустили туда турок, своих союзников. В Берлин одна за другой текли самые неожиданные депутации – там побывали «калмыцкий князь Тундутов», представитель «Военного Совета Русских Мусульман» Осман Токубет, посланцы Грузии, Армении и даже какой-то «крымский граф Тадичев»…

Кайзер внес свой вклад в идеологическую подготовку к победе, заявив на банкете для военных в честь 30-летия своего правления:

«…либо германо-прусско-тевтонская мировая философия – справедливость, свобода, честь, мораль – возобладает во славе, либо англо-саксонская философия заставит всех поклониться золотому тельцу. В этой борьбе одна из них должна будет уступить место другой. Мы сражаемся за победу германской философии…»

Ну что взять с кайзера – он избытком интеллекта не отличался.

Но нечто похожее говорил и Томас Манн. Его, вроде бы оторванного от мира художника, подчеркнуто аполитичного человека, Великая война тоже не оставила равнодушным, и он отстаивал право Германии на то, чтобы «повести за собой человечество». И что «старой, утомленной «латинской цивилизации» пора уступить дорогу молодой германской культуре».

Но нет, нет и нет – война была проиграна, проиграна безнадежно. Переговоры о перемирии начались еще в октябре – для этого, собственно, принц Макс Баденский и был сделан рейхсканцлером. Он давно стоял за заключение мира и считался наиболее приемлемой фигурой для переговоров со странами Антанты. Но оказалось, что союзники вообще не хотят говорить ни с германскими монархистами, ни с военными. Макс Баденский передал власть Фридриху Эберту [3], по его мнению – самому подходящему лидеру социал-демократов.

Надо было во что бы то ни стало удержать порядок.

II

У Адольфа Гитлера никаких сомнений в необходимости удержания порядка не было. По выписке из госпиталя он получил предписание явиться в Мюнхен, в центр формирования его полка – и он так и сделал. Благо поезда в Германии еще ходили, несмотря на революцию. В Мюнхене, однако, революция Гитлера все-таки настигла.

Еще 7 ноября 1918 года, то есть за два дня до бегства кайзера из Берлина, в Мюнхене советом солдатских и рабочих депутатов была провозглашена Баварская республика. Династия Виттельсбахов [4] объявлялась свергнутой.

В числе множества вопросов, связанных с низложением короля Людвига III, был и такой: по традиции войска в Германии присягали лично своему монарху, и традиция сохранилась и в Рейхе, построенном Бисмарком. Скажем, прусские полки присягали не Вильгельму II, кайзеру Германской империи, а Вильгельму II, королю Пруссии – хотя это и было одно и то же лицо. Соответственно, вновь сформированный в 1914 году 16-й Резервный Баварский полк присягал государю Баварии.

B его отсутствие, по идее, верность данной присяги либо исчезала вообще, либо переходила к человеку, сменившему короля на посту главы государства. В ноябре 1918 года новый глава государства отсутствовал в принципе – Баварская республика пока что не разобралась со своим устройством, но вот новый глава правительства уже как бы был.

Во времена больших социальных потрясений на поверхность выносит людей очень странных – Курт Эйснер был одним из них.

В 1918 году ему исполнился 51 год. Он по профессии был журналистом, работал в Берлине, сначала занимался театром, потом в течение добрых двадцати лет писал острые социальные сатиры – а потом бросил жену с пятью детьми, перебрался в Мюнхен, обзавелся там новой подругой, тоже журналисткой, и начал интенсивно заниматься политикой.

Эйснер был провозглашен министром-президентом Баварии буквально на ровном месте – просто потому, что так решила отколовшаяся от партии социал-демократов фракция, объявившая себя независимыми социал-демократами.

Выбор был, прямо скажем, неудачен.

В католической Баварии не любили евреев, а уж пруссаков и вовсе терпеть не могли. Hy, а Эйснер – маленький, в пенсне, с длинной бородой – был еврей из Пруссии. Да еще и некрещеный, да еще и говорил с ярко выраженным прусским акцентом. Однако выбор все-таки пал на него – он считался «борцом» и «мучеником». Борцом – потому, что был пацифистом и с 1917 года выступал против войны. A мучеником – потому, что его дважды сажали в тюрьму. B первый раз – еще до войны, в Берлине. Ему тогда дали 9 месяцев за то, что он написал нечто насмешливое о кайзере. Второй раз Курт Эйснер сел в тюрьму в январе 1918-го за призыв к забастовке и отсидел восемь месяцев. Так что в ноябре его ореол мученичества был еще свеж, пришелся очень кстати, а горячие речи, обращенные к рабочим и солдатам, сделали остальное. Курт Эйснер стал главой правительства.

Править он не умел.

III

Если смотреть на Ноябрьскую революцию 1918 года в Германии с позиции Февральской революции 1917-го в России, то социал-демократы вроде Ф. Эберта попали бы в категорию правых меньшевиков. Даже, наверное, очень правых – при всем своем марксизме на частную собственность они не покушались, стояли за парламентское правление и не имели бы ничего против конституционной монархии. Выбор в пользу республики был им, можно сказать, навязан требованиями победителей, держав Антанты.

Однако «независимые социал-демократы», пришедшие к власти в Баварии, по российским меркам считались бы левыми меньшевиками – они стояли за «широкую социализацию», не особо вглядываясь в подробности значения этого словосочетания.

Курта Эйснера подвело то, что он был приличным человеком.

Он не нашел в преимущественно сельскохозяйственной Баварии ничего, что следовало бы социализировать – до организации колхозов Эйснер как-то не додумался.

Революция, однако, нуждалась в лозунге. Таковых в Баварии в конце 1918 года было два – социализм и сепаратизм. Социализм в духе «отнять и поделить» Эйснеру не подошел – за что на него рассердились его бывшие сторонники. А сепаратизм «в исполнении Эйснера» не подошел даже баварским сепаратистам. Они, в общем-то, не любили Берлин и треклятых пруссаков, но хотели равенства, а не отделения, и «еврей из Пруссии» казался им уж больно ненадежным.

Курт Эйснер, как уже и говорилось, был приличным человеком – он назначил свободные выборы на январь 1919 года.

Но еще до того, как они состоялись, из Берлина пришли вести о «красном мятеже». Переходное правительство Германии – Совет народных уполномоченных – было учреждено там 10 ноября 1918 года. А уже 11 ноября случилось еще одно событие – по инициативе освобожденного из тюрьмы Карла Либкнехта был образован так называемый «Союз Спартака». Левые социал-демократы, вроде тех, которые поначалу поддержали в Мюнхене Курта Эйснера, откололись от партии социал-демократов и в канун нового, 1919 года объявили себя Коммунистической партией Германии.

Основной мыслью новой организации была «социализация промышленности», основным лозунгом – «свержение власти империализма и милитаризма».

Метод был соответствующий – вооруженное восстание.

IV

В России так называемая «буржуазная революция», отменившая монархию, случилась в феврале 1917-го. За ней в ноябре 1917 года последовала Великая Октябрьская Социалистическая Революция – то есть между «первым толчком» и «социальным взрывом» дистанция составила примерно восемь месяцев. В Германии крушение династии Гогенцоллернов пришлось на ноябрь 1918 года – а социальный взрыв в Берлине грянул уже в начале января 1919-го.

То есть – меньше чем через два месяца.

Пример успешного «восстания пролетариата» в Петербурге, несомненно, повлиял на руководство Коммунистической партии Германии – или «Союза Спартака», как она еще совсем недавно называлась, но результаты оказались совсем иными. Ф. Эберт оказался орешком покрепче А. Ф. Керенского, и у него оказались под рукой части, готовые «повиноваться законному правительству».

На регулярную армию, конечно, рассчитывать было невозможно – она была уже изрядно разложена. В точном соответствии с российским примером тон в столице задавали «революционные моряки» – только что они были не из Кронштадта, а из Киля. Но вели они себя точно так же [5].

События нарастали не по дням, а по часам. Пятого января сторонники «Союза Спартака» провели огромную демонстрацию на площади Александерплац, перед фасадом здания полицейского управления. Здание контролировалось восставшими еще с ноября, так что это был не протест, а демонстрация силы. На следующий день была объявлена грандиозная забастовка, в ней должно было участвовать 200 тысяч человек. По Берлину прошел вооруженный парад рабочих отрядов. Карл Либкнехт предложил открытое восстание – он полагал, что захват всех правительственных зданий решит вопрос о власти. Роза Люксембург, главный редактор газеты «Красный флаг», ему возражала. Она считала восстание преждевременным, но совет проголосовал, и предложение Либкнехта прошло – 65 против 6.

Вокзалы Берлина были захвачены вооруженными отрядами с красными повязками на рукавах, но на том все и кончилось. Эберт не нашел своего «Корнилова» – решительного офицера, способного повести за собой войска и готового применить силу, но он нашел ему адекватную замену.

В ночь с 8 на 9 января 1919 года в город вошли Freikorps.

Это слово на русский можно перевести разве что приблизительно, наиболее близкий аналог – «вольные отряды». Это была старая германская традиция, еще со времен Фридриха Великого – добровольческие военные формирования «свободного корпуса», собиравшиеся вокруг того или иного лица. B своем роде – частные армии. Командир такого формирования обеспечивал своих бойцов оружием, продовольствием и – если мог – каким-то жалованьем. Они в свою очередь повиновались его приказам.

В Германии в январе 1919 года было сколько угодно людей, умевших владеть оружием, и нашлось достаточное число офицеров с хорошими организаторскими способностями. «Красных» они не любили – и коммунистическое восстание в Берлине было подавлено в четыре дня.

И Карла Либкнехта, и Розу Люксембург захватили живыми, долго мучили, а 15 января некий рядовой по имени Отто Рунге разбил им головы прикладом.

На всякий случай были сделаны и контрольные выстрелы в затылок. Тело Либкнехта оставили в морге с биркой «неизвестный спартакист», тело Розы Люкембург было утоплено в канале [6]. На этом «красное восстание» в Берлине и окончилось.

Но в Мюнхене все повернулось по-другому.

V

Курт Эйснер был убит 21 февраля 1919 года. Он, собственно, направлялся в ландтаг Баварии, чтобы официально сложить свои полномочия. Как уж раньше говорилось, Курт Эйснер был приличным человеком. Он действительно провел обещанные выборы, проиграл их, но не сделал ни малейшей попытки «подправить результаты». Просто объявил, что уходит.

Так что никакого политического смысла в убийстве не было. А застрелил его молодой человек по имени Антон фон Арко-Валли – ему шел всего только двадцать первый год. Стрелял же он от обиды – графа Антона фон Арко-Валли, монархиста и аристократа, не приняли в высокопатриотическое «Общество Туле» [7]. Ссылаясь при этом на то, что мать у него еврейка и что для арийца это нехорошо. Он и решил доказать, что и с подпорченной родословной можно иметь твердые убеждения…

Результаты его поступка превзошли все ожидания. Курт Эйснер в качестве лидера разочаровал своих сторонников, но в качестве «жертвы» и «мученика» очень им пригодился. Выстрел графа послужил началом «революции в Баварии» – власть захватили «красные», пошли захваты заложников из числа презренной буржуазии и прогнившей аристократии, в Мюнхене произносились пламенные речи, и в конце концов была установлена Баварская Советская Республика, «провозглашенная Советом рабочих и солдатских депутатов».

Предприятие это было довольно опереточным, и жизни ему было отпущено немного – с 13 апреля 1919 и по 1 мая 1919 года. В дело вмешались отряды Freikorps, правительство в Берлине смогло организовать и какие-то части регулярной армии, порядок был восстановлен – и тут в первый раз всплывает имя ефрейтора Адольфа Гитлера: он давал свидетельские показания в отношении бесчинств солдат, примкнувших к Советам.

Далее Гитлера заметил профессор Карл Александр фон Мюллер.

Он по приглашению своего знакомого капитана Майра читал лекции по истории для его солдат. Дело в том, что Майр был поставлен во главе так называемого «разъяснительного отдела». В его задачи входила «борьба с большевизацией армии» – ну, и он решил подучить своих подчиненных.

Так вот, в перерыве профессор Мюллер заметил, что вокруг одного из его «студентов» собралась целая кучка слушателей – он говорил им речь. О чем, профессор не слышал, но у него сложилось впечатление, что оратор находился в такой связи со своей аудиторией, что он ее буквально загипнотизировал. Казалось, что и сам оратор впитывал в себя энергию своих слушателей – говорил он со все более возрастающей страстностью.

«Слушайте, – сказал профессор капитану Майру, – у этого парня есть талант».

VI

Где-то к сентябрю 1919 года Немецкая рабочая партия насчитывала около 40 членов. Точнее сказать невозможно – как все крошечные политические организации, партия норовила «создать впечатление массовости», и членские билеты выписывались с трехзначными номерами. Более обьективной мерой ее силы была партийная казна – в ней содержалось некоторое количество почтовых марок, конвертов для переписки с единомышленниками и семь с половиной марок наличных денег.

Партию основал слесарь железнодорожного депо Мюнхена Антон Дрекслер, и он же был ее «вторым председателем». A первым был Карл Харрер, журналист и вообще – человек грамотный. У него были хорошие связи в «Обществе Туле» – том самом, куда безуспешно стремился вступить граф Арко-Валли. «Туле» в принципе ориентировалось не на рабочих, а на людей с положением, но тем не менее Карлу Харреру пришло в голову нести расовые идеалы общества в народ.

Адольф Гитлер в первый раз появился на заседании Немецкой рабочей партии 12 сентября 1919-го и не просто так, а по заданию. Капитана Майра интересовали все новые организации, которые могли бы в принципе способствовать разложению рядов.

Название – Рабочая партия – звучало в этом смысле подозрительно.

На собрании возник спор. Слово за слово – и Адольф Гитлер вмешался в дискуссию. В итоге Дрекслер предложил ему вступить в партию и выступить на ее следующем заседании. Выступление имело успех. 3 октября 1919 года Адольф Гитлер запросил разрешение своего непосредственного командира, капитана Майра, на присоединение к Немецкой рабочей партии. В четверг 16 октября 1919 года он выступил перед довольно солидной по числу аудиторией – слухи о новом ораторе уже разнеслись, и зал на 130 человек оказался забит до отказа.

Адольф Гитлер говорил всего полчаса, но его наградили громом аплодисментов. А в кружке для сбора пожертвований оказалось около 300 марок, что превышало предыдущий партийный бюджет в сорок раз.

Стало понятно, что Немецкая рабочая партия обрела свою «звезду». И Адольф Гитлер повел себя как истинная примадонна – поскольку его пришлось «кооптировать в партийное руководство», он сразу же сказал, что не хочет быть ни председателем партии, ни ее казначеем и вообще не хотел бы заниматься деньгами и организацией. Но он настаивает на том, чтобы пропагандой заведовал он, и только он. Ибо видит свой долг в том, чтобы пробудить народ.

Он – всего лишь скромный солдат, барабанщик, бьющий тревогу.

Примечания

1. Филипп Шейдеман – известный социал-демократ. В ноябре 1918 года – государственный секретарь в последнем «кайзеровском» правительстве Германии.

2. Принц Максимилиан Баденский (нем. Maximilian Alexander Friedrich Wilhelm Prinz von Baden). С 3 октября по 9 ноября 1918 года был канцлером Германии. Объявил об отречении Вильгельма II. Придерживался либеральных взглядов. Осенью 1918 года назначен канцлером Германии – в надежде сохранить монархию. Сформировал правительство, которое впервые включало социал-демократов.

3. Фридрих Эберт – отличался прокайзеровскими взглядами. В беседе с принцем Максом Баденским накануне Ноябрьской революции высказывал надежды на сохранение монархии, а провозглашение республики своим соратником Филиппом Шейдеманом считал «самовольным» (Wiki).

4. Виттельсбахи (нем. Wittelsbach) – феодальный род, с конца XII века и до конца Первой мировой войны правивший Баварией. Баварские государи считались электорами Священной империи Германской нации до тех пор, пока Наполеон не сделал Баварию королевством.

5. B Берлинский совет, например, была подана резолюция, требующая отменить все войсковые знаки различия. Офицеры должны были снять погоны и сдать личное оружие.

Начальник Генштаба Пауль фон Гинденбург заявил, что эполеты он отдаст только вместе с жизнью – и Ф. Эберт полностью встал на его сторону.

6. Тело Розы Люксембург нашли и опознали через несколько месяцев.

7. «Общество Туле» (нем. Thule-Gesellschaft) – немецкое оккультное и политическое общество, появившееся в Мюнхене. Полное название – Группа изучения германской древности (нем. Studiengruppe für germanisches Altertum). Название «Туле» происходит от мифической северной страны, обычно под ней понимают Скандинавию.

Национал-социалист

I

В своем дневнике 21 января 1920 года Томас Манн оставил запись о скандале в Мюнхенском университете. Суть дела состояла в том, что Макс Вебер [1], широко известный ученый-социолог, сказал в своей лекции пару нелестных слов об убийце Курта Эйснера. Студенты так освистали своего профессора, что тому пришлось покинуть аудиторию.

Не помогло даже вмешательство ректора – лекцию пришлось отменить.

Манн замечает, что весь этот инцидент дает ему чувство некоторого удовлетворения. То есть понятно, что и граф Арко-Валли, сидящий в тюрьме за убийство, вовсе не герой, и студенты, согнавшие профессора с кафедры, – попросту болваны и неучи, но все же в их поведении было нечто истинно германское, некий искренний порыв патриотизма.

Томасу Манну не нравился парламент. Еще во время войны в 1918-м он писал, что парламентская суета ведет к «инфекции всего национального сознания вирусом политики». А Манн политики не хотел. Он хотел «беспристрастности, порядка и соблюдения должных норм поведения» [2].

Ну что сказать?

Как раз в эти же дни, в начале января 1920 года, Немецкая рабочая партия подводила итоги своей деятельности за предыдущий период. Ее ряды возросли – 190 человек уплатили членские взносы в размере 50 пфеннигов за месяц. Партия располагала теперь и возможностью печататься в газете «Фёлькишер Беобахтер» [3].

Она выходила дважды в неделю, служила рупором для доброй пары дюжин ультраправых и антисемитских групп. В ее выпуске от 3 января 1920 года сразу предлагалось переходить от слов к делу: там была помещена поэма, призывавшая сделать усилие и похоронить наконец всех проклятых евреев.

В номере от 7 января насчет похорон ничего не говорилось, но зато предлагалось восстановить мир в стране, взяв всех евреев под стражу – «в целях их безопасности».

Имелись в газете и объявления. Теодор Штумпф, ювелир, предлагал изящные свастики – от простых изделий, за каких-то 3 марки, до дамских брошей, способных удовлетворить самый взыскательный вкус. Ну, они и стоили соответственно целых 800 марок, но кто же станет экономить на выражении своих «истинно германских» симпатий?

Что и говорить – между Томасом Манном, известным писателем, человеком с положением, уже получившим почетный докторат в Боннском университете, и мелкой газетенкой, выражавшей позицию крошечной партии на отшибе политической жизни Германии, дистанция была огромной. В конце концов, «Мюнхенер Беобахтер», предшественник «Фёлькишер Беобахтер», считался любимой газетой мюнхенских мясников.

Немецкая рабочая партия была на самом краю политического спектра Германии, да еще и ближе скорее к сточной канаве, чем к Боннскому университету, но все же выражала нечто, близкое и Т. Манну.

Например – неодобрение германской демократии.

II

Республика в Германии была утверждена совсем недавно, 31 июля 1919 года в Веймаре, овеянном памятью Гёте. Совещания по учреждению нового строя пришлось перенести из столицы в другое место, потише – в Берлине было уж очень неспокойно. Новая Конституция предусматривала работающую модель представительной парламентской демократии.

В парламенте – рейхстаге, сохранившем название с кайзеровских времен, – должны были заседать представители всех партий, получивших на общенациональных выборах такое количество голосов, которое составляло бы не меньше 1 %. Партия, сумевшая собрать больше половины голосов в рейхстаге – сама или с союзниками по коалиции, становилась правящей, а ее лидер делался главой правительства – рейхсканцлером. Предусматривался и пост главы государства – рейхспрезидента. Ему, надо сказать, давались широкие полномочия.

Согласно статье 48 принятой Конституции в чрезвычайной обстановке он мог править в обход рейхстага путем издания декретов. Первые выборы создали устойчивое в теории правительство, опиравшееся на голоса трех партий: Социал-демократической, Германской демократической и так называемой «центральной».

В сумме в начале 1919 года у коалиции было 76,2 % голосов избирателей, но уже к середине 1920-го ее популярность снизилась и уже недотягивала даже до 50 %. Вину за это следовало возложить на победителей-союзников. Условия, ультимативно предписанные ими Германии Версальским договором, были и тяжелы, и бессмысленно унизительны.

На страну были наложены не только репарации, но и размер репараций был сделан намеренно неопределенным – в случае улучшения экономического положения Германии с нее могли потребовать большие суммы. То, что Германия потеряет свои колонии и Эльзас с Лотарингией – провинции, отнятые ею у Франции в 1871 году, было понятно. Но то, что придется отдать Польше те территории Пруссии, где поляки составляли значительную часть населения, оказалось полной неожиданностью. Германия теряла Данциг, который становился «вольным городом», теряла часть Балтийского побережья для того, чтобы новая Польша имела выход к морю, и в результате Восточная Пруссия оказывалась отрезанной от Рейха. А уж заодно у Германии отнимали и Мемель.

Кроме того, Германия обязывалась сократить свою армию до 100 тысяч человек, отказаться от флота, авиации, всех форм тяжелого вооружения и закрыть военные учебные заведения. Ну, и наконец, Франция требовала выдачи ей для суда лиц, обвиняемых в военных преступлениях. В число этих лиц входил, например, фельдмаршал Пауль фон Гинденбург.

В общем, становится понятным, почему в марте 1920 года в Берлине вспыхнул мятеж.

III

Номинально во главе путча стоял Вольфганг Капп. Он в 1918 году был депутатом рейхстага еще в его старом, кайзеровском варианте и прошел туда от Немецкой отечественной партии, которую он основал в 1917 году вместе с прославленным «зодчим Германского флота», адмиралом фон Тирпицем. Его Отечественная партия была не чета Рабочей партии, в которой состоял Гитлер, – за Вольфгангом Каппом в июле 1917 года стояло 1 250 000 избирателей. Но, военные неудачи сильно подкосили это число, и после Ноябрьской революции в Германии партия была распущена. Однако старые связи Каппа сохранились – он в свое время был близок к военным лидерам Германии, например, к Людендорфу и Гинденбургу.

В свою очередь, военные хорошо относились к нему, и когда у генерала Лютвица, командующего берлинским гарнизоном, возникли некие мысли, за политическим прикрытием он обратился именно к Каппу.

«Мысли» генерала Лютвица получили выраженную форму 10 марта 1920 года.

Правительству был предъявлен ультиматум, требующий немедленного отказа от сокращения армии. Поскольку все военные части в Берлине подчинились Лютвицу, а на Фрайкор в данном случае рассчитывать было невозможно, Фридрих Эберт и его рейхсканцлер доктор Бауэр буквально бежали в Дрезден. Была надежда, что тамошний командующий генерал-майор Меркер поддержит правительство штыками. Из этого ничего не вышло, и пришлось перебираться в Штутгарт. Министр обороны Густав Носке обратился напрямую к начальнику Генштаба рейхсвера, генералу Хансу фон Секту, но тот ответил ему, что «германские солдаты в германских солдат не стреляют» [4].

Путч, тем не менее, не удался.

Левые партии среагировали очень резко – началась общенациональная забастовка, в Руре и вовсе началось формирование вооруженных рабочих отрядов, но дело все-таки решили государственные служащие и видные представители правых партий. Они решили судьбу мятежа, отказавшись к нему присоединиться. В Германии начался паралич всех органов управления. Ну, и в итоге генералы, «сохранявшие нейтралитет», посоветовали Лютвицу подать в отставку. Так сказать – «в национальных интересах».

17 марта 1920 года и Лютвиц и Капп бежали в Швецию.

IV

Март 1920 года ознаменовался еще одним событием – Адольф Гитлер перестал получать армейское жалованье. Положим, событие это в ту пору никто и не приметил, но оно было важной вехой в жизни самого Гитлера. Он теперь зарабатывал себе на жизнь гонорарами за политические выступления. И что немаловажно, капитан Майр переставал быть его начальником. Это не означало прекращения отношений – напротив, Майр продолжал интересоваться своим бывшим протеже и всячески рекламировал его таланты. Например, он посылал его в Берлин «поговорить с Каппом».

Поездка не состоялась, но капитан Майр успел познакомить Гитлера со своим преемником на посту начальника отдела пропаганды IV военного округа капитаном Эрнстом Рёмом. Тот, помимо своих официальных обязанностей, занимался важным делом, которое не афишировалось, – он создавал основу баварского военного ополчения [5]. В ополчение входило до четверти миллиона человек – и Рём заблаговременно готовил для него склады оружия и боеприпасов.

Так вот – капитан Эрнст Рём так заинтересовался новой партией, что даже вступил в нее.

Партия, кстати, успела сменить название. Теперь она называлась так: Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (нем. Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei). Русская аббревиатура ее названия – НСДАП – копировала немецкую, NSDAP.

Капитан оказался незаменимым сотрудником. Мало того что у него были широкие связи в армии – он оказался и прекрасным организатором. Митинги, на которых выступал Адольф Гитлер, стали привлекать внимание не только сторонников, но и его противников-коммунистов. Они были не дураки подраться, приходили организованными группами, освистывали ораторов – короче говоря, НСДАП потребовалась служба охраны порядка.

Вот этим Рём и занялся.

Сперва он использовал солдат 19-й минометной роты, которых доставляли на место на грузовиках. Все это именовалось «подвижной группой охраны порядка». Она вскоре была расширена, стала «физкультурно-спортивным отделением НСДАП», а потом и «штурмовым отрядом», СА (нем. Sturmabteilung, СА, от Sturm – штурм и Abteilung – отряд). Но это все дело будущего, а пока Адольф Гитлер обзавелся еще одним полезным знакомством.

Его свели с Дитрихом Эккартом.

V

Эккарт был успешнейшим драматургом. Его инсценировка «Пер Гюнта» Ибсена ставилась в Берлине больше 600 раз, и каждый раз с аншлагом. Очень талантливый человек, Эккарт был яростным антисемитом, а после поражения Германии в войне перенес всю свою ненависть на новый режим Веймарской республики. Уж кто-кто, а он твердо верил в идею «удара в спину» – (нем. Dolchstoß) – по его мнению, победоносную Германию погубили враги в тылу, социал-демократы и евреи. Гитлера он, собственно, знал еще с 1919 года, через Антона Дрекслера, но в 1920-м увидел его в новом свете.

Дело тут в том, что Эккарт был оккультистом, знал многих членов «Общества Туле», а те верили в некоего Спасителя – именно так, с большой буквы, – который придет и вернет Германии ее величие. И где-то за месяц до встречи с Гитлером Дитрих Эккарт написал стихотворение под очень значимым названием «Великий». И у него довольно быстро сложилось убеждение, что стихи он написал пророческие – вот он, Спаситель во плоти, и зовут его Адольф Гитлер.

Его немедленно следовало представить людям важным и влиятельным, в обществе которых Эккарт как талант и знаменитость принимался с радостью. А то, что Гитлер неуклюж и манеры у него странные, и за столом он себя держать не умеет, – это все правда, но это и придает ему очарование подлинности. Он же художник, Поэт, а давно известно, что ему «исполинские крылья мешают ходить по земле» [6].

Понятно, что в «хождении по земле» ему нужна материальная помощь.

Членские взносы НСДАП и гонорары за выступления далеко не покрывали всех партийных расходов, и у Эккарта были знакомые, способные помочь в таком горе. Почтенный человек и прекрасный химик, доктор Готтфрид Грандел, был состоятельным человеком, владельцем химической фабрики – и он сильнейшим образом помог партии национал-социалистов в важном деле. Дело было в том, что газета «Фёлькишер Беобахтер» была на грани банкротства. Как известно, в каждой беде есть и свои возможности – и оказалось, что вместо того, чтобы помещать в этой газете свои материалы, НСДАП в принципе могла бы купить ее.

Надо было только срочно раздобыть 250 тысяч марок.

Это в жизни не удалось бы без содействия доктора Грандела – он выступил поручителем в займе. 60 тысяч марок наличными удалось добыть у генерала фон Эппа, командующего пехотными войсками 7-го военного округа рейхсвера со штаб-квартирой в Мюнхене. Ну, а начальником его штаба был капитан Эрнст Рём.

В общем, дело сладилось, тем более что имелся надежный поручитель – Дитрих Эккарт, поставивший в залог свой дом и имущество.

Газета «Фёлькишер Беобахтер» стала голосом партии.

VI

К 1921 году в Мюнхене было известно, что Адольф Гитлер – это и есть НСДАП. Тем не менее он не был председателем партии, хотя Антон Дрекслер неоднократно предлагал ему этот пост и даже настаивал. Весной 1921 года в письме – и не к Гитлеру, а к Готтфриду Федеру, можно сказать, главному эксперту, экономисту НСДАП, – Дрекслер говорил, что всякое революционное движение нуждается в вожде с диктаторскими полномочиями и что наиболее подходящей фигурой для этого является Адольф Гитлер.

И тем не менее – Гитлер не соглашался.

Он хотел заниматься только пропагандой – здесь у него был талант, в этом он разбирался. Идеология и пропаганда в его глазах были неразделимым целым, единственным средством к мобилизации масс – этим он и будет заниматься. А прочее пусть делают другие.

И действительно – когда 3 февраля 1921 года Гитлер произнес речь на митинге в огромном цирке (Circus Krone), где собралось 6000 человек, он произвел фурор.

Конечно, как политика серьезные люди его не рассматривали. Так, площадной демагог, никакого сравнения с главой правительства, министром-президентом Баварии Густавом Риттер фон Каром. Тем не менее фон Кар пожелал «увидеться с руководством НСДАП, в частности, с Адольфом Гитлером» – и 14 мая 1921 года они действительно встретились. Встреча прошла плодотворно.

Через три дня после нее Кар получил письмо, подписанное Рудольфом Гессом.

В войну Гесс был летчиком, отважно воевал в легендарной «эскадрилье Рихтгофена», а в 1921 году стал членом НСДАП и восторженным обожателем Адольфа Гитлера. Тот говорил именно то, что сам Гесс хотел бы сказать – нет, не сказать, а выкрикнуть – если бы только умел.

И вот в письме, написанном Рудольфом Гессом по собственной инициативе, он описывал господину фон Кару трудную молодость своего кумира и уверял, что у этого достойнейшего, искреннейшего человека, полного доброты, религиозного, преданного католицизму, есть только одна цель – благо Германии.

Где Гесс нашел в Гитлере религиозность и преданность католицизму – сказать трудно. Возможно, что и не нашел, а просто под него подстроился – господин фон Кар славился как твердый защитник баварских ценностей, а какие же могут быть ценности в Баварии, если в них не включена католическая вера? Но все-таки главный пафос письма был вполне искренним – для Гесса, как и для многих других людей вроде него, Адольф Гитлер был надеждой, выразителем всего, что переполняло их сердца.

Кар, по-видимому, Гессу на письмо не ответил.

VII

Скандал, разразившийся в НСДАП весной 1921 года, был в своем роде следствием успехов партии. Ее известность возросла настолько, что возникла идея об объединении с другими родственными движениями, включая и зарубежные. Национал-социалисты в Австрии уже имелись, появились они и в Судетах, германском регионе, отошедшем после 1918 года к Чехословакии.

Но, конечно, первой в списке стояла Германская социалистическая партия (DSP в немецкой аббревиатуре). Ее программа мало чем отличалась от той, что была разработана Гитлером и Декслером для НСДАП. DSP возникла в 1918-м, стояла за соединение национального единства с рабочим движением и в принципе считалась правой партией с прицелом на массы. Массовой она, положим, не стала, но зато у нее были отделения в Тюрингии, Пруссии и даже в Берлине. То есть там, где у НСДАП сторонников не было. И председатель НСДАП Антон Дрекслер полагал, что все истинно германские рабочие партии – такие, как ДСП и НСДАП, – должны объединиться и работать вместе рука об руку на благо отечества. И вдруг оказалось, что против этого решения яростно восстал «барабанщик партии», Адольф Гитлер. Причем восстал настолько, что вышел из партии.

Он был уверен, что всякое объединение НСДАП с кем бы то ни было послужит только одной цели – размыванию ее единства и сплоченности. ДСП может, если хочет, «влиться в ряды национал-социалистов», но не как отдельная партия и не на равноправной основе, а только в порядке предварительного роспуска, с дальнейшим индивидуальным вступлением ее бывших членов в НСДАП.

Никаких союзов и компромиссов – только сдача с последующим поглощением.

Нельзя сказать, что такой подход обрадовал руководство. Адольф Гитлер явно не собирался быть только «барабанщиком» партии – он явно стремился стать ее «единственным барабанщиком». Правление НСДАП полагало, что Адольф Гитлер идет слишком далеко и ведет дело к расколу. Дело дошло до того, что Антон Декслер обратился в полицию, требуя принять меры против Гитлера, который, уже не будучи членом НСДАП, продолжает говорить от ее имени. Ну, в полиции ему вежливо ответили, что в вопросах внутрипартийной дисциплины государственные органы юрисдикции не имеют.

После бурного обсуждения создавшегося положения НСДАП выкинула белый флаг – 29 июля 1921 года требования Адольфа Гитлера были приняты за основу. Декслер получил пожизненный титул почетного председателя НСДАП. А Гитлер становился председателем партии с диктаторскими полномочиями, точь-в-точь как предводитель отрядов Freikorps. Такого командира подчиненные называли «вождем», «фюрером». Собственно, именно так внутри НСДАП именовались Декслер и Гитлер еще до их ссоры – «наши вожди».

С конца июля 1921 года вождь в НСДАП остался только один.

В общем-то, понятно, почему так случилось. Как Рудольф Гесс писал в «Фёлькишер Беобахтер», обращаясь к противникам Гитлера в рядах НСДАП:

«Да неужели вы слепы и не видите, что этот человек и есть вождь, который один способен вести нашу борьбу? Неужто вы думаете, что без него массы тысячами ломились бы на наши партийные митинги?» [7]

Примечания

1. Максимилиан (Макс) Карл Эмиль Вебер (нем. Maximilian Carl Emil Weber) – выдающийся немецкий социолог, политолог, историк, экономист. Широко известен как автор книги «Протестантская этика и дух капитализма».

2. Выдержки из дневника Т. Манна взяты из книги: Charles Bracelen Flood. Hitler, The Path to Power. Boston: Houghton Mifflin Company, 1989, и здесь приведены в переводе с английского.

3. Приблизительно это можно перевести как «Народный обозреватель», но слово «народ» тут имеет оттенок, отсутствующий в русском языке. В Германии 20-х годов имелось целое политическое направление, называвшее себя «народным», и единство тут основывалось не на германском гражданстве и не на немецком языке, а на расовой общности.

4. Высказывание генерала Секта известно в нескольких вариантах. В тексте поставлен такой, какой кажется автору этой книги наиболее ясным. Но были и другие: «солдаты в солдат не стреляют», «рейхсвер в рейхсвер не стреляет» и т. д.

5. Einwohnerwehren, как оно называлось по-немецки.

6. Имеется в виду известное стихотворение Бодлера «Альбатрос».

7. Слова Гесса взяты из книги: Ian Kershaw. Hitler. P. 165, и здесь даны в переводе с английского.

Германский Рейх и его евреи

I

Деятельность НСДАП, мелкой баварской экстремистской партии с шестью тысячами членов, на фоне общего хода событий в Германии пропадала из виду. К тому же 12 января 1922 года суд в Мюнхене приговорил Адольфа Гитлера с еще двумя его соратниками к трем месяцам заключения. Их признали виновными в организации нападения на собрание Баварской Лиги.

Лига стояла за отделение Баварии от Рейха, и ее митинг был атакован «спортивно-гимнастической секцией» НСДАП, или, говоря иными словами, ее охранными отрядами.

Руководство национал-социалистов пришло к выводу, что организация, существующая для охраны порядка на митингах НСДАП, подойдет и для внесения беспорядка на митингах тех партий, которые НСДАП не нравятся. Вообще говоря, в таком решении не было ничего нового – насилие в политической жизни Германии того времени цвело буйным цветом. Что, в свою очередь, неудивительно в стране, совсем недавно пережившей громадную войну.

В Германии имелись миллионы людей, умевших держать в руках оружие, привыкших к воинской дисциплине и имевших фронтовой опыт. Если можно и нужно убивать каких-то там французов, англичан или русских, не сделавших вам лично ничего плохого, то почему же не отделать кулаками – или кастетами, это уж как получится, – вашего политического противника? Который, как совершенно ясно, губит нечто святое?

Что именно считать святым – это, конечно, вопрос открытый.

Коммунисты, или так называемые «независимые социалисты», примкнувшие к ним, святым считали дело рабочего класса. Всевозможные правые националистические организации, во множестве существовавшие в Германии 20-х, святым считали благо отечества.

Однако и правые, и левые формировали свои «активные группы» с собственной иерархией, дисциплиной, даже с подобием собственной полувоенной формы, и дрались они между собой самым основательным образом. Наказывать их всех ни суды, ни полиция не поспевали – все усилия уходили на то, чтобы как-то держать ситуацию под контролем.

Вот и Гитлеру его 3-месячный приговор отсрочили – что не помешало членам партии считать его мучеником. Он немедленно использовал это в практических целях – пробил в НСДАП постановление, дающее ему право исключать из партии не только индивидуальных ее членов, но и целые партийные ячейки в том случае, если они не следовали партийной дисциплине. Это было важным достижением – теперь Гитлер мог устранять возможных конкурентов, популярных на местах. Как он сказал на митинге:

«…наше молодое движение внесет в борьбу то, чего нет у других, – национальное единение широких масс, скрепленное железной организацией, наполненное духом слепого повиновения и яростной решимости, и станет партией битвы и действия…» [1].

Из речей лидера партии Адольфа Гитлера было совершенно ясно, куда будет направлена яростная решимость – на возрождение великой Германии, на избавление страны от ига Версальского договора, на наказание предателей, вонзивших нож в спину германской армии.

И конечно – на изведение «тлетворного еврейского духа».

II

Среди немыслимого количества документов, книг и мемуаров, в которых так или иначе фигурирует Адольф Гитлер, есть воспоминания Йозефа Хелла, в ту пору – сотрудника мюнхенского еженедельника «Der Gerade Weg», «Прямой путь». В 1922 году он встретился с местной знаменитостью, которой становился Гитлер, и взял у него что-то вроде неофициального интервью. И Хелл задал своему собеседнику вопрос: «Что вы сделаете в отношении евреев, когда достигнете власти?»

Если верить Йозефу Хеллу, Гитлер ответил ему, что его целью будет полное уничтожение евреев – он уставит виселицами весь Мюнхен, и трупы будут висеть на них, пока не провоняют и их не придется срезать, хотя бы по требованиям общественной гигиены. Но на место снятых с виселиц будут немедленно повешены те евреи, которые еще оставались в живых. Примеру Мюнхена последуют и другие города, и процесс будет продолжаться без остановок, пока Германия наконец не будет очищена [2].

Подобного рода свидетельства всегда несколько сомнительны. Как все слишком точные пророчества, они, скорее всего, сделаны задним числом.

Но некое зерно истины запись Йозефа Хелла, по-видимому, содержит.

Существует документ – так называемое «письмо Гемлиху». Это что-то вроде докладной записки, написанной Адольфом Гитлером по просьбе капитана Карла Майра, и адресовано оно Адольфу Гемлиху, пропагандисту рейхсвера. Майр, рассматривая Гитлера как своего эксперта, велел ему изложить свои мысли по еврейскому вопросу в систематической форме.

Письмо довольно длинное. Начинается оно с ясно выраженной идеи, что к евреям, несмотря на все отвращение, которое они внушают, следует подходить не с точки зрения эмоций, а с точки зрения фактов. А факты таковы: подобно тому, как немец, живущий во Франции и говорящий по-французски, все равно остается немцем, так и еврей, живущий где угодно, все равно остается евреем.

Следовательно, «иудаизм есть расовая, а не религиозная группа».

И за тысячи лет своего существования через близкородственные браки евреи установили себя как отдельную, ясно различимую расу, почему-то живущую среди принимающих ее народов:

«Среди нас живет негерманская раса со своими собственными чувствами, мыслями и устремлениями и обладает теми же правами, что и мы».

А устремления этой расы так или иначе ведут к пляске вокруг «золотого тельца» – она думает только о золоте и о выгоде, и всячески подлаживается к властителям мира сего, и ведет себя, как пиявка, и ей неведомо то высокое, что составляет суть германской души. В сущности, евреи есть зараза, туберкулез здорового общества.

Следовательно, обществу надо очистить себя: «еврейство должно быть изьято из общества – полностью, без колебаний и компромиссов». A сделать это можно только сильной рукой государства. Ну, в 1919 году это была точка зрения всего лишь полуотставного ефрейтора.

Но все-таки стоит приглядеться в вопросу «евреев Германского рейха».

III

Их число составляло не больше одного процента населения Германии – то есть порядка 600 тысяч человек. Точнее сказать трудно – статистика учитывала всех подданных как германских граждан, различая, правда, по вероисповеданию [3]. Так вот – после объединения Германии евреи с энтузиазмом устремились в «новую германскую действительность». И успехов, надо сказать, достигли феноменальных.

В 1882 году, например, они составляли 43 % крупных пайщиков (или технических управляющих директоров) в 10 крупнейших кредитных банках Германии, включая «Deutsche Bank», крупнейший в Европе [4].

Дело, конечно, не ограничивалось только финансами. Евреи оказывались на видных местах и в промышленности, и в науке, и в искусстве. Первый роман молодого Томаса Манна, «Будденброки», вышел в издательстве «S. Fischer Verlag» Самуэля Фишера, еврея родом из городка Липтовски-Микулаш в Австро-Венгрии.

Но значительный успех совсем не означает, так сказать, социальную приемлемость. В этой связи есть смысл привести конкретный пример.

В 1872 году некоему Гершону Блейхредеру был выдан патент на дворянство. Hy, Блейхредер был не первым встречным, a кавалером нескольких прусских орденов, самым богатым человеком Берлина. Наконец, он был личным банкиром Отто фон Бисмарка, всемогущего канцлера Германского рейха. Но он был евреем, да еще и некрещеным. Поэтому в патенте, дарующем ему прусское дворянство и право на аристократическую добавку к фамилии – он становился теперь «фон Блейхредер», – было сделано маленькое упущение. Там не было ни единого слова по поводу его семьи.

B романе Томаса Манна «Bekenntnisse des Hochstaplers Felix Krull» – в русском переводе он называется «Признания авантюриста Феликса Круля», – есть презабавное рассуждение о разнице между понятием «хорошая семья» и просто «семья».

Книгу автор писал долго и в итоге так ее и не закончил, но нас сейчас интересует вот что: Феликс Круль, главный герой, авантюрист и проныра, нанимается изображать из себя странствующего юного аристократа. И в числе прочего, того, что он должен усвоить, есть и представление о должной социальной иерархии.

С точки зрения аристократа, сказать о ком-то, что он или она из «хорошей семьи», – это снисходительное определение, которое истинный дворянин может дать зажиточному бюргеру или, скажем, девице, дочери профессора университета. A указать, что такой-то – из «семьи», означает в принципе признание некоего социального равенства.

Оказывается, это рассуждение было – как и многое другое у Манна – скрытой цитатой. В Пруссии при возведении бюргера в дворянство в выдаваемом ему королевском патенте непременно значилось, что обладатель патента, свершивший то-то и то-то, известный своим истинно доблестным поведением и характером и «происходящий из хорошей семьи», включается в благородное сословие.

Так вот, в грамоте на дворянство, выданной в 1872 году некоему Гершону Блейхредеру, эта формулировка – «происходящий из хорошей семьи» – была опущена. Еврею – даже кавалеру прусских и иностранных орденов, даже самому богатому человеку в Берлине, – формулировка «происходящий из хорошей семьи» не полагалась, и даже королевская милость изменить этого печального обстоятельства не могла.

Из этого проистекали определенные следствия.

IV

Например – в жизни банкира Блейхредера имел место такой эпизод: баварскому королю Людвигу [5] срочно понадобились 7 миллионов марок. Бисмарк просил Блейхредера помочь, и тот постарался, но дело не выгорело – баварцы не смогли предложить никакого разумного обеспечения займа. Видимо, понадеялись, что банкир-нувориш удовлетворится каким-нибудь титулом или орденом.

Блейхредер им в займе вежливо отказал.

Все, разумеется, делалось в глубокой тайне и никакой огласке не подлежало.

После того как пыль улеглась, сын канцлера Герберт фон Бисмарк написал в письме приятелю, который был в курсе дела:

«Поистине несчастен тот, кто должен зависеть от доброй воли грязного еврея».

Согласитесь, это резковато? Как-никак Гершон Блейхредер вел все денежные дела отца Герберта, Отто фон Бисмарка, и тот ему доверял как мало кому другому. Доверие оказалось оправданным, за все долгие годы банкир своего важного клиента не подвел ни разу.

Блейхредер был важной персоной – в его доме, например, был устроен «частный» обед, на который были приглашены как послы иностранных держав, так и прусские дипломаты. При этом хозяина дома по вопросам протокола консультировали чиновники МИДа.

Обед – случай редчайший – был почтен присутствием самого Отто фон Бисмарка. Но как мы видим, это никак не повлияло на Герберта фон Бисмарка…

Так все-таки был Блейхредер важной персоной? Или все-таки нет, не был?

Ответ зависит от точки зрения. Если смотреть на дело сугубо по-деловому – то да, был. Он мог, например, устроить в своем доме бал. Приглашение на бал c благодарностью принималось, общество собиралось самое аристократическое, музыка и угощение были поистине изысканными.

Но при этом единственной барышней, не получившей за весь вечер ни единого приглашения на танец, была дочь хозяина дома. Так что с социальной точки зрения получалось, что нет, не был банкир Блейхредер важной персоной, а уж скорее – парией, едва терпимым в хорошем обществе.

Почему так получалось?

V

Королевство Пруссия, при Бисмарке объединившее вокруг себя Германию, держалось на людях, состоявших на государственной службе. Пруссия была бедна, но ее чиновники были неподкупны, ее солдаты были доблестны и – что еще более важно – исключительно компетентны. И не было в Пруссии образца 1870 года более компетентного солдата, чем начальник знаменитого прусского Генштаба генерал Гельмут фон Мольтке.

Так вот, Мольтке в бытность свою лейтенантом задумал купить себе лошадь. Поскольку денег у него на покупку не было, он взялся перевести фундаментальный труд Э. Гиббона «The History of the Decline and Fall of the Roman Empire» с английского на немецкий. За работу ему посулили гонорар в 75 талеров – и он взялся за труд. Мольтке успел перевести три четверти этой весьма объемистой книги, когда издательство отказалось от проекта. В утешение переводчику был оставлен его аванс – примерно одна треть обещанной суммы.

Лошадь он тогда так и не купил.

Такие вещи долго помнятся – к 1870 году, моменту создания Рейха, Мольтке был уже и графом, и генералом, и человеком отнюдь не бедным, но свое нерасположение к дельцам и финансистам он сохранил вполне.

А теперь примем во внимание, что Мольтке, творец великой победы над Францией, был человеком исключительных дарований – но с другой стороны, представлял собой весьма точный образец типичного прусского офицера. Бисмарк объединил Германию, как и обещал, «железом и кровью», инструментом же ему послужило военное сословие прусских дворян. В их среде не любили ни говорунов-депутатов, ни адвокатов, ни бюргеров вообще.

А уж Блейхредер, еврей – и в силу этого сомнительный даже и как бюргер, вдруг возведенный в дворянство, с аристократической прибавкой «фон», – вызывал у них просто конвульсии [6].

В Германию после капитуляции Франции хлынул поток денег, начался бурный рост и промышленности, и железных дорог – и многого-многого другого. В этом мире надо было хорошо разбираться, к чему прусское дворянство оказалось готово далеко не сразу.

Так что чувства Мольтке были задеты и еще одним дополнительным обстоятельством – дворянство Блейхредер получил даже не за государственные заслуги, которых было немало, а за то, что вытащил из беды несколько человек, близких к кайзеру и пустившихся вдруг в финансовые авантюры. В общем, Гельмут фон Мольтке с Гершоном фон Блейхредером не здоровался.

Это был, так сказать, добротный, основательный антисемитизм – честное желание не иметь в своем кругу ничего, что могло бы быть названо «сомнительно германским».

На выведение еврейского духа из страны Гельмут фон Мольтке не покушался.

Примечания

1. Charles B. Flood. Hitler, The Path to Power. P. 242. Цитируется в переводе с английского.

2. Источник: Josef Hell, «Aufzeichnung», 1922, ZS 640, p. 5, Institut für Zeitgeschichte. Майор в отставке Йозеф Хелл работал журналистом в двадцатых – начале тридцатых годов, в это же время он сотрудничал с д-ром Фрицем Герлихом, редактором еженедельной газеты «Der Gerade Weg».

3. Представителям так называемых «нехристианских конфессий» был закрыт доступ к любым государственным должностям и поначалу даже к образованию. Так что в стремлении войти в новую жизнь немалое число евреев крестилось, например, отец Карла Маркса. Статистику это, конечно, запутывало.

4. Howard M. Sachar. A History of the Jews in the Modern World. New York, Vintage Books, 2006. P. 116.

5. Король Баварии Людвиг Второй. Был, в частности, восторженным поклонником и щедрым патроном Рихарда Вагнера.

6. В Англии это было совершенно не так. Большие деньги или большие дарования давали и очень большие возможности – вне зависимости от «случайностей рождения».

Путч

I

11 января 1923 года французские и бельгийские войска вторглись в Германию и захватили Рурскую область. Было объявлено, что делается это с целью взыскать неустойку по недоимкам германских поставок, следующих Франции в счет репараций. Конкретно речь шла о непоставленных 135 000 метров деревянных телеграфных столбов. Если учесть, что общая стоимость недоплаты составляла всего лишь 24 миллиона марок золотом, в то время как стоимость сделанных поставок составляла около полутора миллиардов золотых марок, то, право, трудно себе представить более идиотское решение.

Но у «рурского инцидента» были глубокие корни, и дело было не в мизерной недоплате. Кризис, грянувший в Германии, пришел туда по принципу «домино» – и первая костяшка упала в Америке.

Президент США Уоррен Хардинг взял да и сообщил, что военные долги союзников по Антанте составляют около 11 миллиардов долларов и что пора бы подумать о том, как их оплатить.

Он был избран в 1920 году на волне движения, обещавшего американцам возврат к норме, что означало, в частности, желание развязаться с обременительными делами внешней политики – и в Европе, и в мире вообще. США отказались вступать в новосозданную Лигу Наций [1], ну и с огромными долгами европейцев тоже решили как-то разобраться.

Так вот, Хардинг проинформировал Бельгию, Францию, Великобританию и Италию, что США списывать их военные долги не будут – так первая костяшка домино и упала.

Вторая последовала за ней: лорд Бальфур, британский министр иностранных дел, сообщил, что рад бы заплатить долги Англии хоть сейчас, но не может этого сделать, потому что самой Англии должна огромные деньги Франция, ну и с Германии должны поступить значительные средства в счет военных репараций, а они все не поступают.

Общая сумма германских и французских долгов Великобритании в четыре раз превышала то, что Англия была должна США. Так вот, лорд Бальфур сделал следующее предложение: пусть Франция и Германия заплатят Америке то, что ей должна Англия, а Англия за это спишет им все остальное.

Предложение выглядело выгодным – можно было выкупить свой долг за четверть цены. Но новый французский премьер, Раймон Пуанкаре, пришедший к власти в январе 1922 года, не имел никаких средств в совершенно истощенной казне – и решил переложить все бремя долга на Германию.

Так упала третья костяшка домино – падать дальше было уже некуда.

С немцев и так сдирали все, что только было возможно. В счет платежей по репарациям были конфискованы германские торговые и пассажирские суда общим водоизмещением в два миллиона тонн. Все немецкие внешние рынки оказались поделены между победителями – в частности, поэтому и отбирался германский торговый флот.

У немцев забрали чуть ли не весь подвижной состав железных дорог.

Локомотивы и вагоны использовались для поставок германского угля во Францию, в то время как в Германии его не хватало не то что для промышленности, но даже и для отопления домов. В приемных врачей висели объявления – пациентов просили приносить с собой угольные брикеты для печки, a иначе им приходилось ждать приема в холоде.

Еды не хватало, цены на продукты поднимались непрерывно.

Тем не менее Пуанкаре полагал, что кое-что выжать все-таки возможно. Дело в том, что американцы в порядке политики возвращения к норме не только требовали уплаты им военных долгов, но еще и возвращали в Штаты свои войска. Даже те, что исполняли оккупационные обязанности в Германии. Отсутствие американской оккупации означало также отсутствие американской защиты бывших «зон оккупации».

И это открывало определенные перспективы.

Франция могла силой захватить Рур – там добывалось 72 % германского угля и производилась половина чугуна и стали Германии. Угроза была невысказанной, но очевидной и в январе 1923 года оказалась приведена в исполнение.

Прямо скажем – со стороны Франции это был рискованный шаг, потому что его отказалась поддержать Англия, союзница Франции по Антанте. Но Раймон Пуанкаре был решительным человеком.

Его не зря в свое время прозвали «Пуанкаре-война».

II

Реакцию в Германии на вторжение можно себе представить. В Руре шли беспорядки такого размаха, что французам пришлось стрелять, и не обязательно в воздух. Были жертвы. Правительство в Берлине призвало к «пассивному сопротивлению». На практике это означало полное прекращение выплат репараций и всеобщую забастовку. Промышленность Рура встала, управленческий персонал перестал работать, транспорт остановился. Французы попытались ввести собственную администрацию, но это дело долгое, и за пару дней его не организуешь. Тем временем в Рурской области началось что-то вроде «партизанской войны» – пошли акты саботажа и нападения на солдат оккупационных войск. Что, понятное дело, не осталось без ответа – в ходе «операций по умиротворению территории» погибло больше сотни немцев. Одного из «партизан», захваченного с поличным, французы судили военным судом и повесили [2] – что только подлило масла в огонь.

В Германии, собственно, и до «рурского захвата» было очень неспокойно. В апреле 1922 года случилось нечто очень неожиданное – министр иностранных дел Германии Вальтер Ратенау подписал в Рапалло соглашение о сотрудничестве с Советской Россией. И русских, и немцев в числе прочих пригласили в Геную на конференцию по экономическим и финансовым вопросам [3], но предполагалось, что они, отверженные, придут туда «со шляпой в руках».

А вместо этого они вдруг договорились о восстановлении дипломатических отношений, о взаимном отказе от всяких претензий друг к другу, о широком экономическом сотрудничестве – и за официально объявленными статьями соглашения довольно явно просвечивали другие, неофициальные. Например, связанные с военными вопросами – что, казалось бы, германские националисты должны были приветствовать.

Но Адольф Гитлер посмотрел на заключенное соглашение как на подтверждение самых страшных его опасений. Разве не было очевидно, что евреи-капиталисты в лице Ратенау вступили в союз с евреями-коммунистами, захватившими власть в России? Он говорил, что два национальных государства, Германия и Россия, были разрушены евреями, и вот теперь на их развалинах строится третье государство, которое соединит достижения германской технологии с российским сырьем – и поставит все это на благо евреев.

Можно предположить, что подобное мнение сформировалось у Гитлера в результате того, что он был не в курсе дела.

Соглашение в Рапалло было продолжением уже существовавших тайных контактов между рейхсвером и русскими властями. И идеей было именно налаживание сотрудничества между германской технологией и русским сырьем – плюс к возможности скрывать немецкие военные исследования на русской территории.

Но Гитлер, даже будь он поставлен об этом в известность, в своих зажигательных речах вряд ли изменил бы хоть слово. Он чувствовал «настроение своей публики» как никто другой. И этому вскоре последовало подтверждение.

В конце июня 1922 года Вальтер Ратенау был убит.

Оговорка насчет того, что у Гитлера была «своя публика», сделана не случайно. Его взгляды в чистом виде мало кто разделял – убийство министра иностранных дел Рейха вызвало шок. На демонстрацию протеста в Берлине вышло больше миллиона народу.

Но настроение понемногу менялось.

III

Ратенау убили боевики из организации «Консул» [4]. Это было подпольное ответвление крайне правого националистического движения. От НСДАП отличалось тем, что делало ставку не на «работу с массами», а на «конкретные действия». Спрос на «конкретику» в Германии начала 1923 года очень вырос – следовало опасаться, что Франция на оккупации Рура не остановится.

Правительство Баварии объявило чрезвычайное положение.

Опасения властей были велики и разнообразны. С одной стороны, следовало сделать все возможное для организации сопротивления – и поэтому втайне готовилось ополчение. С другой стороны, можно было ожидать «патриотического мятежа», и тут НСДАП рассматривалась как возможный детонатор. Поэтому планируемое партией «шествие» – что-то вроде торжественной демонстрации – было запрещено. Гитлер был вне себя от ярости и заявил, что демонстрация пройдет вне зависимости от разрешения или запрещения. В итоге дело уладил капитан Эрнст Рём – он свел Гитлера с местным командующим рейхсвером фон Лоссовым, и Гитлер заверил генерала, что «марш будет мирным».

27 января Адольф Гитлер провел свой «мирный марш» – он произнес 12 речей на 12 митингах, а 28-го в центре Мюнхена состоялось «освящение знамен» СА – 6000 человек, одетых в какое-то подобие военной формы, стояли навытяжку, приветствуя «лидера германского движения за свободу».

Адольф Гитлер становился заметным человеком.

IV

Настолько заметным, что в марте 1923 года его пригласили на встречу с генералом фон Сектом. Еще в июле 1919 года Ханс фон Сект был назначен начальником так называемого «войскового управления» (нем. Truppenamt) – на самом деле это был Генштаб, только под другим именем. А в 1920 году генерал стал «начальником управления сухопутных войск» – фактически главнокомандующим рейхсвером.

Фон Сект проговорил с Гитлером четыре часа и счел его низкопробным демагогом.

Однако имелись и другие мнения. Считалось, что его можно использовать для «мобилизации масс» – более серьезные функции рейхсвер брал на себя. В частности, в Баварии все полувоенные организации правых партий, вроде СА, соглашались в обмен на военную подготовку сдать имеющееся у них оружие рейхсверу – как бы на хранение.

В этой программе главную роль играл Рём – он основал «Arbeitsgemeinschaft der Vaterländischen Kampfverbände», что в вольном переводе на русский значит «Рабочее сообщество патриотических боевых отрядов».

Слово «рабочий» в данном случае означает не принадлежность к рабочему движению, а скорее рабочую группу, созданную в практических целях делового сотрудничества.

В это сообщество вошли и отряды СА, боевого крыла НСДАП. Но Рём предпочитал держаться в тени и «на витрину» выставлял не себя, а Адольфа Гитлера. У них были разные базовые установки: Гитлер был сосредоточен на пропаганде, в то время как Рём больше думал об оружии и организации.

Но в роли «барабанщика» Гитлер был совершенно незаменим – и Рём познакомил его с важными людьми, с которыми он строил свою военную организацию. В мае 1923-го Адольф Гитлер познакомился с генералом Людендорфом. Странная, надо полагать, получилась встреча. Людендорф был вовлечен в «путч Каппа», и ему пришлось уехать из Германии. Он жил в Швеции, пока не получил возможности вернуться, и вот теперь он, бывший в 1916–1918 годах фактически военным диктатором Германии, пожимал руку Адольфу Гитлеру, бывшему в те годы безвестным ефрейтором. Но генерал Людендорф был не таким снобом, как генерал фон Сект.

Гитлер ему скорее понравился.

V

14 июля 1923 года в Мюнхене проводился праздничный марш Германских гимнастических союзов. Под «гимнастическими союзами», в общем-то, понимались партийные охранные отряды вроде СА, и случилось так, что активисты СА сцепились с полицией.

Обычно она их не трогала – считалось, что «враг – слева».

Немудрено – Баварская Советская Республика за две недели своего существования понаделала немало, включая расстрел дюжины заложников, виноватых только в том, что в их фамилиях имелась частица «фон».

Но летом 1923 года баварский министр-президент Ойген фон Книллинг пришел к выводу, что если враг действительно слева, то вот непосредственная опасность порядку находится скорее справа.

Он был совершенно прав.

Адольф Гитлер своими выступлениями взвинчивал толпу до состояния истерики. Но истерику невозможно поддерживать без конца, рано или поздно она должна утихнуть. Ну или найти себе выход – и как раз этот выход Гитлер и искал.

Так что драки – пусть даже с полицией – поощрялись. Это была, так сказать, форма «наглядной пропаганды». Однако было необходимо и сотрудничество с другими организациями, вроде союзов фронтовиков, и с рейхсвером – а тут главную роль играл не Адольф Гитлер, а Эрнст Рём.

В Италии в конце октября 1922 года случилось важное событие – лидер партии фашистов, основой которой как раз и служили союзы фронтовиков, стал премьер-министром. Звали его Бенито Муссолини, и к лету 1923 года он уже прочно держал власть в своих руках. В Германии это породило толки о «германском Муссолини» – и в числе кандидатов на эту роль называли и Гитлера.

Знающие толк люди ставили на Рёма – Адольфа Гитлера они считали «вывеской».

Тем не менее в годовщину великой германской победы 1870 года под Седаном он блеснул в Нюрнберге так, что Рём с согласия других руководителей военизированных организаций вручил ему титул их «политического лидера» вновь созданной лиги Kampfbund – «Союза борьбы».

Что это значит, никто не знал – функции политического лидера не были определены. Сама лига была чем-то вроде «зонтика» самых разных групп и формирований – диктатора она бы не признала. Никакой стратегии действий не имелось, предполагалось, что сначала надо привлечь на свою сторону полицию и рейхсвер, а уж тогда видно будет. Во всяком случае, для Эрнста Рёма и для людей вроде него было ясно одно – на первом месте должна стоять деятельность по организации бывших фронтовиков в действенную политическую силу. А если надо – то в армию, готовую «сражаться с внутренним врагом». Враг – без всяких шуток – имелся в наличии. И это были вовсе не евреи, на которых Гитлер буквально рехнулся, – отнюдь нет.

23—26 октября 1923 года в Тюрингии вспыхнуло коммунистическое восстание.

VI

Мысль «свергнуть иго капитализма» обычно посещает рабочие массы тогда, когда капитализм перестает работать. К осени 1923 года капитализм в Германии работал очень плохо, и причина была самой обыкновенной – деньги потеряли обеспечение и стали фантиками. Началось все с того, что остановился Рур. Забастовки парализовали промышленность и не позволили Франции использовать продукцию Рура, но заодно они лишили этой продукции и Германию. К тому же правительство в Берлине, следуя политике «пассивного сопротивления», взяло на себя обязательство выплачивать бастующим заработную плату. Сделать это можно было только одним способом – печатанием денег.

Дальше началась форменная вакханалия.

Инфляция и так была очень высокой – если в 1913 году соотношение марка к доллару было примерно 4 к 1, то к январю 1923 года (началу рурского кризиса) за один доллар надо было заплатить уже 18 тысяч марок. В августе 1923-го доллар стоил почти 5 миллионов марок, 98 миллионов – в сентябре и уже совершенно непредставимые 25 миллиардов в октябре.

В начале ноября 1923-го газетный выпуск «Фёлькишер Беобахтер» стоил 5 миллиардов марок [5].

Совершенно понятно, что случившееся обесценило все сбережения, все пенсии превратились в труху. Заработную плату стали платить ежедневно. A потом – дважды в день. Иначе работающие просто не успевали ничего купить – к вечеру цены могли удвоиться.

Понятно, что при таких условиях все, что было материальным, из продажи исчезло вообще.

Восстания коммунистов, полыхнувшие в Гамбурге, оказались почти закономерными. Хотя к концу октября армия и полиция успели их подавить, но общее положение оставалось крайне шатким, правительство в Берлине еле держалось.

В Баварии, слывшей оплотом правых партий, ввели чрезвычайное положение. Густав фон Кар, самый авторитетный из баварских политиков, получил почти диктаторские полномочия. За ним была его огромная репутация – он руководил правительством Баварии с 1917 года.

И первое, что он сделал – отказался исполнять приказание из Берлина об аресте наиболее задиристых лидеров вооруженных формирований фронтовиков. И «Фёлькишер Беобахтер», который от него потребовали закрыть, он тоже оставил открытым. Кар вовсе не сочувствовал идеям НСДАП о создании «сильного всегерманского государства» – уж скорее ему подошло бы отделение Баварии, но он полагал, что национал-социалистов можно использовать в его собственных целях. Но дальше начались осложнения: если правительство в Берлине Густав фон Кар мог и проигнорировать, то вот начальника управления сухопутных сил рейхсвера генерала фон Секта он игнорировать никак не мог. Армейские части, размещенные в Баварии, выполняли приказы своего командующего, а вовсе не те, которые отдавались «гражданскими из Мюнхена».

Кем бы они ни были…

VII

Русский язык относительно недавно обзавелся словом «кукловод», которое используют для описания каких-то политических коллизий. Вот, дескать, есть куклы на ниточках, а вот есть невидимый кукловод, который их за эти ниточки дергает, и так далее…

О куклах и кукловодах обычно говорят люди, обладающие отрадной уверенностью, что уж их-то не проведешь и все тайны и кукол, и кукловодов, и ниточек видны им как на ладони.

Жизнь, однако, устроена несколько сложнее.

В темном лесу баварской политики описываемого нами времени тропинки были очень запутаны. В принципе, в Мюнхене имелся так называемый «триумвират». Он состоял из Густава фон Кара, главы специальной комиссии по поддержанию порядка, генерала Отто фон Лоссова, командующего местным военным округом, и полковника Ханса фон Зайссера, начальника баварской полиции.

У этого триумвирата имелись обширные контакты в националистических кругах в Пруссии, и предполагалось, что в союзе с ними в Мюнхене будет организован марш на Берлин с целью свержения правительства рейхспрезидента Ф. Эберта и создания «национального директората». Фон Лоссов и фон Зайссер должны были войти в его состав, фон Кар, может быть, и не вошел бы, но в любом случае предполагалось, что Kampfbund будет использован «втемную», его лидеры в «национальном директорате» будут решительно не нужны.

Ну, в Kampfbund имелись совершенно другие планы.

Там как раз предполагалось использование «втемную» баварского правительства, полиции и местных частей рейхсвера для создания «национально-ориентированного директората» в Мюнхене с последующим походом на Берлин. При этом главные роли планировались для Адольфа Гитлера, «политического руководителя Kapmpfbund», и генерала Людендорфа, национального героя времен Первой мировой войны, а членов «триумвирата» нужно будет потом, после их использования, аккуратно оттеснить в сторону.

Что интересно, тут имелся и еще один слой. Эрнст Рём считал, что и Гитлер, и Людендорф хороши разве что на роль манекенов на витрине – истинная сила будет у того, у кого окажутся в руках новые военизированные формирования. Вроде СА, но только построенные уже на всегерманской основе. Понятное дело, своими мыслями на этот счет он ни с Гитлером, ни с Людендорфом не делился, но что-то такое в воздухе, видимо, ощущалось…

И в такой странной, напряженной обстановке случилось нечто неожиданное.

Вечером 8 ноября 1923 года около 3000 человек собрались в огромной мюнхенской пивной «Бюргербройкеллер» (Bürgerbräukeller) – там должен был выступать Густав фон Кар. В зале присутствовали также фон Лоссов и Ханс фон Зайссер, то есть весь баварский треугольник власти – «правительство/армия/полиция» – был налицо.

В 8:45 вечера в пивную вломился вооруженный отряд СА во главе с Адольфом Гитлером. Поскольку в поднявшейся дикой сумятице его не было слышно, он бросился в середину зала, вскочил на стол и выстрелил в потолок.

В сразу наступившей мертвой тишине Гитлер прокричал:

«Национальная революция началась!»

Примечания

1. Лига Наций – международная организация, основанная в результате Версальского соглашения в 1919–1920 годах. Цели: разоружение, предотвращение военных действий, обеспечение коллективной безопасности, урегулирование споров между странами путем дипломатических переговоров, а также улучшение качества жизни. Штаб-квартира размещалась в Женеве.

2. Член Freikorps, Альберт Лео Шлагетер, возведенный впоследствии в ранг мученика.

3. Генуэзская конференция – международная встреча в Генуе при участии представителей 29 государств и 5 британских доминионов.

4. В период между 1918 и 1922 годами в Германии было осуществлено 354 политических убийства – и большая их часть приписывалась «Консулу».

5. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 201.

Часть II

Узник Ландсбергской тюрьмы

I

Гитлер начал с того, что объявил баварское правительство низложенным – а уж заодно, не переводя дыхания, «низложил» и правительство Рейха. Попутно он объявил:

«Зал окружен 600 вооруженными до зубов людьми. Никто не имеет права покидать зал. Если сейчас же не установится тишина, я прикажу установить на галерее пулемет».

Начало было, что и говорить, драматическим.

Дальше, однако, пошла чистая оперетта. Сначала весь арестованный «триумвират» – фон Кар, фон Лоссов и фон Зайссер – был посажен под замок. Потом Адольф Гитлер с пистолетом в руках начал уговаривать своих арестантов «войти в его правительство».

Но они не соглашались. По-видимому, Гитлер (даже с пистолетом) убедительным им не показался. Тем временем в пивную привезли генерала Людендорфа. Он о путче не знал, но без особых раздумий поддержал это «полезное начинание».

Тогда и члены «триумвирата» заявили, что на Берлин, так и быть, они все-таки пойдут. Их добрая воля была немедленно вознаграждена – Гитлер провозгласил фон Кара регентом Баварии. Людендорф был назначен главнокомандующим германской армией, ну а Гитлер – имперским канцлером. Примерно к 10:30 вечера 8 ноября «формирование правительства» и раздача картонных корон окончились, и Гитлер покинул пивную.

На улице случилась драка между его штурмовиками и полицией, и он решил, что с этим надо разобраться.

Буквально через 10 минут из зала исчез фон Лоссов. Он сказал Людендорфу, что ему надо отлучиться, у него в штабе есть какие-то совершенно неотложные дела. Фон Кар и фон Зайссер ушли вообще без особых объяснений, и их никто не удерживал.

Кар живо перевел правительство из Мюнхена в Регенсбург – и издал прокламацию о роспуске и НСДАП, и штурмовых отрядов СА. Рём со своими людьми занял было здание военного министерства, но ночью его оцепили части рейхсвера. Поскольку никто не знал, что же теперь следует делать, ситуация так и замерла в полной неопределенности – до тех пор, пока генерал Людендорф не предложил пойти маршем на Мариенплац, в самом центре Мюнхена.

Он верил, что в него солдаты Рейха стрелять не станут.

В 11:00 утра 9 ноября 1923 года процессия действительно двинулась в центр. В ней участвовало около трех тысяч человек, во главе колонны шли Гитлер и Людендорф. Первый кордон полиции их пропустил, но дальше, у Одеонплац, дорога оказалась перекрыта сотней полицейских с карабинами в руках.

Гитлер призвал их сдаться. Они отказались и вместо этого велели собравшимся сложить оружие и немедленно разойтись. Во время ругани кто-то выстрелил. Потом долго разбирались, кто именно, но виновного так и не нашли. Следователи решили, что это был кто-то из путчистов, но доказательств этому не приводили. Во всяком случае, после выстрела дело явно стало принимать плохой оборот – и полиция ответила залпом.

Стрельба продолжалась от силы полминуты, но этого оказалось достаточно. Было убито трое полицейских и 16 путчистов, человек, стоявший рука об руку с Гитлером, был убит наповал [1] и, падая, свалил наземь и его.

Началось повальное бегство. Гитлера подобрали и с площади увели, Людендорф остался на месте и был арестован.

Позже говорили, что он презирал Гитлера за трусость [2].

II

Эрнст Ханфштенгль был человеком легким и обаятельным. Друзья звали его Путци. Молодой, веселый, неплохой музыкант, воспитан прекрасно, по-английски говорил совершенно свободно – что и неудивительно, потому что по матери он был американцем и в свое время учился в Гарварде. Ну, и наконец – он располагал определенными средствами.

И при всем при этом он смотрел на Адольфа Гитлера снизу вверх.

Гитлер был неуклюжим провинциалом, неизменно одевался во что-то довольно нелепое, вместо пальто носил мятый макинтош, вести себя в обществе совершенно не умел, в радостях жизни не понимал ровно ничего – например, в стакан замечательного коллекционного вина, предложенного ему Путци, потихоньку добавил ложку сахара – и тем не менее Эрнст Ханфштенгль перед Адольфом Гитлером буквально благоговел.

Он видел в нем гения, великого артиста, способного речью выразить то, что было глубоко скрыто в людских сердцах. Про Гитлера говорили, что он способен загипнотизировать толпу, и чем толпа больше, тем легче у него это получалось. Он как бы подпитывался эмоциональной энергией, идущей от массы людей, фокусировал ее в себе и посылал эту накопленную и сконцентрированную энергию обратно в толпу, доводя ее буквально до экстаза.

На людей холодных и умных – вроде генерала Ханса фон Секта – это совершенно не действовало, но Путци не был ни холоден, ни особо умен и изо всех сил старался завоевать доверие своего кумира. Он внес крупную сумму в партийную кассу НСДАП – и «Фёлькишер Беобахтер» стал выходить ежедневно. Ханфштенгль ненавязчиво учил Гитлера приличным манерам, объяснял, какой вилкой следует пользоваться, много рассказывал ему об Америке – в общем, хотел «открыть ему глаза на окружающий мир».

Однако Путци в «открывании глаз вождю» не больно-то преуспел – Адольф Гитлер, как правило, с людьми держался холодно и отчужденно, но ключик к его сердцу все-таки подобрал. Когда оказалось, что Ханфштенгль может сыграть что-нибудь из Вагнера, Гитлер был покорен. И теперь он охотно проводил время в обществе Путци и слушал, как тот играет на рояле. Пожалуй, он даже в какой-то степени ему доверял. Причем настолько доверял, что после провалившегося путча велел отвезти себя к нему домой.

Там-то полиция его и арестовала.

III

Хозяина дома, Эрнста Ханфштенгля, полицейские не нашли – он успел скрыться и вскоре бежал в Австрию через проходящую неподалеку границу. У Гитлера было вывихнуто плечо. Скорее всего, травма была не настолько серьезной, чтобы даже не попытаться бежать, но он предпочел остаться на месте.

Арестованного препроводили в тюрьму в Ландсберге и разместили вполне удобно – ему отдали камеру номер 7, в которой до него сидел убийца Курта Эйснера граф Арко-Валли. Что с ним делать, пока что было неясно. Американский консул в Мюнхене Роберт Мерфи полагал, что после отсидки Адольф Гитлер будет депортирован – у него не было германского гражданства. Многие думали, что НСДАП как политическая партия больше не воскреснет.

Такого мнения держался, например, Стефан Цвейг.

Он был австрийцем, как и Гитлер, но в отличие от него закончил Венский университет, получил докторскую степень, поездил по свету и к 1923 году уже немало преуспел как писатель. Его новелла «Амок», опубликованная в 1922-м, наделала немало шума.

Считалось, что произведения Стефана Цвейга «поражают драматизмом, увлекают необычными сюжетами и заставляют размышлять над превратностями человеческих судеб. Автор не устает убеждать в том, насколько беззащитно человеческое сердце, на какие подвиги, а порой преступления толкает человека страсть».

По-видимому, в «пивном путче», случившемся в Мюнхене, Цвейг не увидел ни подвига, ни страсти, ни даже особого преступления. Он просто отметил, что теперь с улиц исчезли и штурмовики, и алые знамена со свастикой, а имена главарей путча вскоре исчезнут и со страниц газет. И Цвейг вернулся к своему делу – замысленному им циклу исторических новелл под названием «Звездные часы человечества».

Стефан Цвейг как автор славился своей проницательностью.

Кризис в Германии и в самом деле начал утихать. Правительство ввело в обращение так называемую «рентную марку», ее выпускал специально основанный Германский рентный банк. Курс рентной марки к «бумажной» составлял 1:1 000 000 000 000, то есть единица к триллиону. Вообще-то «рентная» марка не была законной государственной валютой, принимать ее было необязательно. Так, бумажка. Но ее стоимость была обеспечена облигациями на недвижимость в промышленности и сельском хозяйстве – и инфляция мгновенно остановилась.

Это само по себе внесло в умы значительное успокоение.

Тем временем и с платежами по репарациям возник значительный прогресс. В 1924 году специальный комитет, возглавляемый американским банкиром Чарльзом Дэвисом, предложил вполне разумный план – его так и называли потом «План Дэвиса». Идея заключалась в том, что «нечего драть с одной овцы две шкуры» и что условием германской платежеспособности должно быть восстановление германской промышленности.

Поэтому действовать следовало в направлении, обратном тому, которое наметил было Раймон Пуанкаре: следовало отсрочить выплаты по репарациям, платежи недоплат по международным ссудам и прочее, и прочее, и прочее. Германия должна была получить передышку, а потом начать выплаты со сниженной суммы в 1 миллиард золотых марок в течение первого года с последующим постепенным повышением. Ситуация определенно нормализовывалась – настало время подвести итоги мюнхенского мятежа.

Суд над его руководителями был назначен на конец февраля 1924 года.

IV

Примерно за сто лет до описываемых нами событий случилось в Германии громкое дело: 23 марта 1819 года в пять часов дня к драматургу Августу Коцебу зашел посетитель. Дверь гостю открыл сам хозяин, провел в гостиную, где они и разговорились. Как оказалось, к Коцебу пришел студент, Карл Занд, изучавший какое-то время теологию.

В ходе дружеской беседы Занд вдруг вынул из рукава кинжал, дважды ударил им Августа Коцебу в грудь, а потом резанул его поперек лица. Попутно он прокричал: «Смерть тебе, предатель отчизны!», выбежал на улицу и там дважды пырнул самого себя, теперь уже другим кинжалом.

Как оказалось, у него их было два – так, на всякий случай.

Согласно показаниям свидетелей, Занд после этого потерял сознание – не забыв, впрочем, «возблагодарить Господа за победу».

Но он не умер.

Докторам удалось привести студента Занда в такое состояние, что его можно было представить в зале суда, и процесс над ним стал, вероятно, наиболее сенсационным процессом в Германии того времени.

Оказалось, что Карл Занд принадлежит к обществу студентов-патриотов, убийство планировал загодя, в дом Коцебу явился, одетым в особый «старогерманский наряд», который использовали «гимнастические кружки» патриотических студенческих союзов, и вообще все сделанное должно было носить символический характер. Оказывается, Коцебу был «низким негодяем, писавшим легкомысленные пьесы», a смерти заслуживал за «насмешки над германским студенчеством».

Как это ни дико, но Занд стал героем. Его поступок превозносили, его считали «праведником, бросившим вызов угнетению», и когда его судили и приговорили к смертной казни, то, как говорили, «рыдали даже судьи».

Карл Занд был казнен. Дамы из общества считали честью для себя обмакнуть платки в кровь мученика, а из помоста, на котором ему отрубили голову, предприимчивый тюремщик соорудил у себя на участке что-то вроде хижины. Она стала местом паломничества для людей «прогрессивных убеждений», и не только из Германии. Волна энтузиазма докатилась даже до далекой России.

Там один совсем юный стихоплет написал стихотворение «Кинжал» [3].

Почему деяние Карла Занда олицетворяло для его современников «борьбу с угнетением» – это вопрос отдельный. Несчастный драматург Август Коцебу считался в Германии «шпионом русского царя». Язык меняется вместе с веком, и в 1820 году «иностранный шпион» не выкрадывал некие военно-технические секреты, а «негативно влиял». Так вот считалось, что Коцебу «негативно влиял на германских государей» и тем препятствовал «прогрессивному объединению Германии».

Время шло, Германию через полвека после казни Занда объединил Отто фон Бисмарк, и не так чтобы особо прогрессивно, а скорее «железом и кровью», но традиция «патриотического злодейства» осталась нетронутой.

Вплоть до «гимнастических союзов» – вроде СА.

V

Гитлера судили технически за мятеж – такого рода вещи в чисто юридическом смысле рассматривались как государственная измена. С этого он свою защиту и начал. Он сказал, что не признает обвинения, потому что «преступления, совершенные в ноябре 1918-го», еще не осуждены и преступная конституция, на основании законов которой его судят, незаконна.

Он сказал, что у людей есть естественное право на самозащиту от действий неправого парламента, и оно выше, чем «формальные установления так называемой конституции».

Дальше Адольф Гитлер взял на себя всю ответственность за подготовку путча – он называл его восстанием. Обвиняемые вместе с ним Людендорф, фон Лоссов, Эрнст Рём и прочие всего лишь следовали за ним и не могут быть обвинены ни в чем. Судья, который вел процесс, был настолько расположен к обвиняемому, что позволял ему произносить четырехчасовые речи. И вообще, полагал, что Гитлер – «впечатляющий оратор», а Людендорф – «истинный патриот».

Приговоры были объявлены в начале апреля 1924 года.

Людендорф был оправдан – чем страшно оскорбился. Ну, а Гитлер и прочие заговорщики из тех, кого удалось захватить, получили 5 лет заключения со штрафом в 200 марок золотом с каждого, с заменой штрафа 20 днями заключения в случае несостоятельности, а также с учетом уже отбытых 4 месяцев заключения.

Более того – было сказано, что не может быть и речи о депортации Гитлера после отбытия им срока тюремного заключения. Сам Адольф Гитлер рассматривает себя как немца. По мнению суда, к нему не может быть применен так называемый «Закон о защите Республики, секция 9, параграф 2», так как он добровольно вступил в германскую армию, доблестно сражался в ее рядах в течение четырех с половиной лет, был дважды ранен, и дважды награжден за доблесть, и оставался в распоряжении рейхсвера и после войны, вплоть до марта 1920 года. Приговор был легким.

Оставалось его отбыть.

VI

Заключение Адольфа Гитлера проходило в условиях, напоминавших скорее не тюрьму, а пансион. Камера его представляла собой довольно большую комнату на первом этаже, с окнами, выходящими не во двор, а на сельский пейзаж. Меблировка включала в себя кресло, в котором можно было почитать, и письменный стол, за которым можно было поработать. На стене и вовсе висел лавровый венок – подарок от обожающей публики.

Письма шли потоком, к ним прилагались и подарки вроде цветов и сладостей. Тюремщики относились к своему подопечному с таким почтением, что иной раз приветствовали его словами «Хайль Гитлер!» – только что старались при этом говорить шепотом. Не то чтобы они боялись начальства – как раз начальство в таких случаях старательно изображало глухоту, но все-таки порядок есть порядок.

Посетители шли к Адольфу Гитлеру такой толпой, что после пятисотого гостя он решил ограничить доступ к себе и теперь принимал только избранных. В газетах он читал о демонстрациях в честь его 35-летия и о трехтысячном митинге фронтовиков, посвященном «человеку, который вновь зажег пламя освобождения и разбудил национальное самосознание германского народа».

Гитлер к этому времени определенно видел себя не только «барабанщиком», как он определял себя раньше. O, нет. Как он писал потом:

«…не из ложной скромности думал я о себе как о человеке, призванном разбудить нацию – это ведь и есть самое главное».

Адольф Гитлер своим «барабаном» надеялся не только разбудить нацию, но и «призвать героя». Но кандидат в герои генерал Людендорф не оправдал его надежд.

Ho может быть, героем является он сам?

Примечания

1. Его звали Макс Эрвин фон Шойбнер-Рихтер (нем. Max Erwin von Scheubner-Richter) – немецкий дипломат, родом из Прибалтики. Один из организаторов путча 1923 года.

2. Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. М., Захаров, 2009. Т. 1. С. 102–112.

3. A. C. Пушкин. «Кинжал»

Стихотворение посвящено Карлу Занду

О юный праведник, избранник роковой,

О Занд, твой век угас на плахе;

Но добродетели святой

Остался глас в казненном прахе.

В твоей Германии ты вечной тенью стал,

Грозя бедой преступной силе —

И на торжественной могиле

Горит без надписи кинжал.

Корень всякого зла…

I

Свою книгу «Майн Капмф», «Моя борьба», Гитлер начал писать в Ландсбергской тюрьме. Вообще-то поначалу он думал описать только историю своей политической карьеры, и книга должна была называться «Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости». Но первоначальные заметки все разрастались и разрастались, и понемногу книга стала чем-то вроде смеси из автобиографии и политического манифеста.

По тому, что человек пишет, всегда можно судить о его личности.

Он сентиментален. Он дилетант, часто – вопиюще невежественный. Самоучка, убежденный в том, что «владеет научной истиной» и что «правота его неопровержима».

При чтении текст не производит впечатления даже связности, но у нас есть и другие свидетельства. На Рудольфа Гесса «Моя борьба» производила впечатление Нагорной Проповеди, произнесенной самим Христом, и это чувство разделялось многими.

На заключенного смотрели как на Спасителя – именно так, с большой буквы.

Ho при всем почтении к своему узнику тюремные службы все-таки настаивали на соблюдении каких-то внешних приличий. Доступ посетителей к Гитлеру был в принципе вполне свободным и зависел только от его желания (или нежелания) их принимать, но существовали и тюремные правила. Согласно им, при свидании заключенного – с кем бы то ни было – в камере должен был присутствовать кто-то из тюремной службы.

И это не обязательно был обычный надзиратель. Гитлер вызывал большой интерес, и обязанности «присматривающего за визитом» старшие чины Ландсбергской тюрьмы часто брали на себя.

Обставлялось это с соблюдением всех возможных форм вежливости: дежурный офицер просто садился в кресло, разворачивал газету и делал вид, что ни к чему не прислушивается. Согласно мнению одного из этих надзирателей Франца Хеммериха, не было ни одного человека, который устоял бы перед Гитлером в беседе один на один – такова была сила его личности.

Само по себе это свидетельство мало что стоит.

B конце концов, в тюрьме узника навещали в основном его восторженные поклонники, и какой поклонник устоит перед обаянием «звезды», которой он восхищается? Однако согласно тому же Хеммериху, во всей Ландсбергской тюрьме, от коменданта и до последнего истопника, не было человека, который не был бы убежден в правоте Адольфа Гитлера и в том, что он герой и мученик.

Речи Гитлера в разговорах с его посетителями, по-видимому, близко соответствовали записям, которые легли в основу его книги. Записи делались, как правило, не им самим. Рудольф Гесс не был арестован после путча, но добровольно сдался властям, получил уменьшенный приговор и был помещен в ту же Ландсбергскую тюрьму, в камере неподалеку от той, в которой был заключен Гитлер. Он имел право свободного доступа к своему кумиру, и правила ночного отбоя на них не распространялись – они могли беседовать хоть за полночь. Вот Гесс-то и вел почти всю секретарскую работу – он записывал слова Гитлера, сводил сказанное воедино, редактировал рукопись, обсуждал текст с автором, уточняя его, – и так далее. Кое-что делал в этом смысле и Путци Ханфштенгль – ордер на его арест был отменен, он смог вернуться в Германию и, конечно же, немедленно навестил своего «великого друга». Путци смог посмотреть собранные записки и даже внести пару предложений по тексту, которые были полностью проигнорированы. В тюрьме Ландсберга уже начал осуществляться «принцип фюрера».

Слово Адольфа Гитлера должно было быть последним словом.

II

В «Майн Кампф» нет никакой ясно изложенной политической программы. Собственно, это признавал даже сам Гитлер – он говорил потом, что книга состоит из отдельных материалов, каждый из которых – набросок статьи для «Фёлькишер Беобахтер». Но какое-то представление о ходе мысли автора книга все-таки дает.

Он видит мировую историю как нескончаемую борьбу, в которой высшая раса, арийцы, не может занять своего законного места в мире из-за непрерывной подрывной работы евреев, низшей расы, все усилия которой идут на разрушение расы-хозяина, на которой евреи паразитируют.

«Расовый вопрос, – пишет Гитлер, – дает ключ не только к мировой истории, но и ко всей человеческой культуре».

Кульминацию процесса подрывной деятельности евреев он видел в Октябрьской революции в России. Согласно ему, жидобольшевизм нечеловеческими пытками и голодом убил там 30 миллионов человек в своем желании установить власть еврейских так называемых интеллектуалов над великим народом. Попутно там еще говорится о махинациях биржевиков, хотя связь между биржевиками и большевиками вроде бы не просматривается.

Но для Адольфа Гитлера это, конечно, не так – для него это два щупальца одного и того же чудовищного спрута – мирового еврейства.

И вообще – миссией национал-социалистического движения является «разрушение еврейского большевизма». Это разрушение, кстати, послужит и еще одной цели – даст германскому народу жизненное пространство на Востоке. Насчет «жизненного пространства на Востоке» он ничего нового не придумал – это была идея пангерманистов, выдвинутая задолго до Первой мировой войны, когда никакого «жидобольшевизма» не было и в помине.

Просто было тогда в Германии некое ощущение, что для истинной Империи нужно пространство целого континента, а не узкие границы страны в центре Европы.

Но Гитлер смотрел на вещи шире.

Для него вопрос сводился к борьбе не на жизнь, а на смерть, и шла она между «германизмом» и «мировым еврейством». И полумеры тут не годились. «Расовый туберкулез» должен быть устранен. В «Майн Камф» Гитлер говорит, что если бы в начале Первой мировой войны 12–15 тысяч еврейских разрушителей нации были бы сунуты под отравляющие газы, то жертвы, принесенные миллионами германских солдат на фронте, не остались бы напрасными.

Поэтому миссией немецкого народа должно быть уничтожение большевизма, и на этом не следует останавливаться, потому что настоящий смертельный враг – это мировое еврейство, породившее большевизм.

Это битва даже не германского, а мирового значения:

«Большевизация Германии означает полное уничтожение всей христианской европейской культуры».

Надо сказать, что большевизм всплыл в «Майн Кампф» не случайно.

В окружении Гитлера было несколько человек из числа «немцев, рожденных вне Рейха». Например, шедший с ним рука об руку Макс фон Шойбнер-Рихтер, убитый полицейской пулей, родился и вырос в Риге. Для него русская революция 1917 года была воплощением чудовищного зла, несчетных бед и разрушений, – и винил он в ней Троцкого и прочую «еврейскую шваль, прикрывшуюся именем Ленина».

Россия с ее большевизмом очень занимала воображение Адольфа Гитлера.

Он думал, что настало время прекратить все попытки найти жизненное пространство для Германии в колониях – это только ссорит немцев с англичанами – и обратить взор на необозримые просторы за пределами восточных границ Рейха. В конце концов, именно Германия питала своими соками старую российскую элиту, создавая «германское ядро» верхнего слоя российского общества. Теперь это ядро заменили собой евреи. Но абстрактный «мировой еврей» есть паразит. Он может только разрушать сделанное другими, а сам на созидание не способен. И это означает, что гигантская Империя, лежащая на восток от Германии, созрела для крушения, ибо крушение ее новой еврейской элиты будет означать и крах России как государства.

Гитлер выражал надежду, что современники станут еще свидетелями катастрофы, которая станет полным неопровержимым доказательством верности теории высшей расы. Надо только подготовить немецкий народ к этой титанической борьбе.

Сделать это может только лидер, осененный гением.

III

На самых первых страницах «Майн Кампф» Гитлер пишет о том, что само провидение помогло тому, что он родился именно в городке Браунау, что стоит на реке Инн в Австрии. Потому что городок расположен как раз на границе между Австрией и Рейхом, на границе, разделяющей два германских государства – границы этой не должно быть вне зависимости ни от каких экономических соображений. Даже если бы их слияние в чисто материальном смысле было бы вредным, оно должно быть осуществлено. Потому что «единая кровь нуждается в едином Рейхе». Осуществить такое великое деяние, конечно же, нелегко.

Но надежда все-таки есть:

«Если искусство политика на самом деле есть искусство возможного, то теоретик – человек, о котором можно сказать, что он говорит то, что внушено ему свыше, и требует и желает невозможного. Очень редко в истории встречаются случаи, когда теоретик и политик слиты в одном и том же лице» [1].

Кто это лицо, читателю уже понятно, не правда ли? Ну, a дальше автор переходит к вопросам более конкретным и чисто практическим. Он обсуждает средства и методы достижения поставленных целей и, в частности, заявляет следующее:

«Искусство пропаганды лежит в понимании эмоциональных нужд широких масс… Надо иметь в виду, что их способность к пониманию очень ограничена, что их способность к суждению крайне мала, но способность забывать – огромна».

Из вышесказанного вытекает, что эффективная пропаганда должна быть простой и касаться только очень немногих пунктов, которые, естественно, следует тщательно выбирать.

Дальше в «Майн Кампф» следует такой пассаж:

«…искусство всех подлинных национальных лидеров всех времен состоит в том, что они не распыляют внимание народа, а концентрируются на одном враге».

Гитлер добавляет, что большое число самых разнообразных противников должно быть представлено как щупальца одного и того же главного врага и что последователи лидера должны верить в то, что с ним-то, с этим главным врагом, они и ведут битву.

Он даже приводит практический пример того, как это должно делаться:

«…это евреи приводят негров на Рейн, как всегда, с тайным замыслом и с ясной целью – разрушить ненавистную им белую расу путем ее заражения чуждой кровью».

Эта фраза, конечно, нуждается в некоторых комментариях.

IV

Как ни странно, тезис о «неграх на Рейне» имел некие реальные основания: огромные потери во время Первой мировой войны вынудили Францию использовать в Европе и свои колониальные войска, набранные в Марокко и в Сенегале. Поскольку они к тому же, как правило, не подлежали демобилизации, то их часто использовали для оккупации германских территорий – и на Рейне, и в Сааре. С дисциплиной что у сенегальцев, что у марокканцев дело обстояло так: своих офицеров-французов они слушались беспрекословно, всех остальных игнорировали, а на побежденных смотрели как на законную добычу.

В итоге в оккупированных районах прокатилась волна грабежей и изнасилований. Французские власти пытались бороться с этим злом, преступления против гражданских лиц расследовались и, как правило, наказывались, но тем не менее они случались с периодичностью два-три каждый месяц.

Националистическая пресса, разумеется, изображала их как дикое изнасилование всех германских девушек по Рейну, так что мысль о «заражении чистой германской крови неграми и арабами» была довольно обычным мотивом.

Новостью было приписывание «оккупационных изнасилований» евреям, которые вроде бы не имели никакого отношения ни к французской оккупации, ни тем более к сенегальским стрелкам, но Гитлер следовал своим принципам, столь ясно изложенным в «Майн Кампф»:

1. Враг должен быть один.

2. Все зло должно идти от него, даже если это не так.

3. Широкие массы имеют слабую способность понимать.

4. Широкие массы имеют неограниченную способность забывать.

Но пожалуй, стремление свести все беды Германии к еврейскому заговору было у Адольфа Гитлера не только рациональным расчетом, но и совершенно искренней манией. Он видел их повсюду.

В его воспоминаниях о голодной венской молодости вдруг, как бы из ниоткуда, появляется «еврей в грязном кафтане». Кстати, еврей в грязном кафтане и в самом деле вполне мог встретиться Гитлеру в Вене – в столице Австро-Венгерской империи случались и более неожиданные посетители, чем какой-нибудь приезжий из Галиции, откуда-нибудь из тамошнего захолустья.

Но он видел тут не одного непривычно одетого человека, а целое явление:

«…была ли когда-нибудь какая-то форма грязи или гнусного распада – особенно в культурной жизни, в которой не был бы замешан по крайней мере один еврей?»

Более того, продолжает Адольф Гитлер:

«…если вы вскроете этот абсцесс, вы непременно найдете в нем, как вы нашли бы личинку в гниющем трупе, какого-нибудь еврейчика, моргающего при неожиданно упавшем на него свете. Это зараза, духовная зараза, хуже, чем чума старых времен – и люди ею непрерывно отравляются».

Дальше автор «Майн Кампф» говорит, что эта беда не только духовная или интеллектуальная проблема – о нет, отнюдь нет. Суть дела заключается куда глубже:

«Связь евреев с проституцией, и даже еще хуже – с торговлей женщинами – может быть изучена в Вене так, как, может быть, нигде больше… там на темных улицах и в закоулках вы увидите то, что скрывается от германского народа…»

И Гитлер говорит дальше, что проблема заключается в продажности любви, в превращении ее в объект торговой сделки. И что это ведет к моральному опустошению, к дегенерации, разрушающей германский народ медленно, но верно. И вообще:

«…евреизация нашей духовной жизни и монетизация нашего инстинкта к продолжению рода рано или поздно разрушат все наши подрастающие поколения».

Дальше там идет долгий поток обвинений евреев в темных грехах заражения народа, смысл которых не ясен, важно только то, что Адольф Гитлер видит свою миссию в очищении мира от этого зла.

Гитлер был странным человеком.

В числе прочего в нем удивляло не только наличие огромных способностей к внушению толпе своих мыслей, эмоций и переживаний, но и то обстоятельство, что с ним было что-то не так в смысле пола.

Жена Путци Ханфштенгля сказала мужу, что Гитлер – кастрат. И удивилась тому, что сам Путци этого не видит. Кастрат он или нет, было неясно, но тот факт, что вроде бы здоровый 35-летний человек не только не был женат, но даже и не обзавелся никакой подругой, выглядел действительно странно.

Под этот факт подводились самые разнообразные объяснения.

Говорили, например, что «все силы и помыслы Адольфа Гитлера отданы его борьбе» и на прочее у него нет времени. Другие люди, настроенные не столь благожелательно, говорили, что чувства, которые Гитлер испытывает, говоря с толпой, заменяют ему нормальные половые отношения. Но было и такое мнение: в годы венского бродяжничества Адольф Гитлер подхватил сифилис и потом плохо лечился.

В итоге зараза ударила ему в мозг.

Примечания

1. Все цитаты из «Майн Кампф» даны в обратном переводе с английского и приведены в книге Charles B. Flood. Hitler, The Path to Power. Boston: Houghton Mifflin Company, 1989.

Вопросы партийного строительства

I

Рождество 1924 года Адольф Гитлер встречал в обществе Путци Ханфштенгля на его вилле в предместье Мюнхена. Путци играл на рояле для своего гостя – конечно же, он играл Вагнера. Гитлер выбрал отрывок из «Тристана и Изольды» и даже подпевал потихоньку. Четырехлетний Эгон Ханфштенгль, сынишка Путци, был ужасно рад снова увидеть «дядю Дольфа» и немедленно попросился к нему на руки. К ужину подали индейку – Путци как-никак был наполовину американцем. Правда, он перенес эту американскую традицию с Дня благодарения [1] на Рождество, но делу это не помешало.

Ужинал Гитлер с аппетитом, но от вина отказался.

Путци отметил потом в своих записках, что Адольф Гитлер набрал в тюрьме лишний вес, так как отказывался выходить из камеры для физических упражнений. Он желал оставаться один и не смешиваться с прочими заключенными. После освобождения Гитлер начал ограничивать себя в еде и в конце концов перешел на чисто вегетарианскую диету, с полным отказом от алкоголя.

Жизнерадостный Путци Ханфштенгль понять такие строгости не мог и приписал их не заботе о здоровье, а «обычному фанатизму Адольфа Гитлера».

Надо, впрочем, отметить, что из тюрьмы вышел несколько другой Гитлер, не такой, каким Путци знал его в 1922–1923 годах. Нет, теперь это был другой человек, куда более спокойный и сдержанный.

Он, правда, по-прежнему играл на публику. Когда жена Ханфштенгля Хелен обратилась к нему с каким-то вопросом, он стал отвечать ей – и вдруг замер и оглянулся. После короткой паузы последовало объяснение – в тюрьме он усвоил привычку быть осторожным, потому что его в любую минуту могут подслушивать.

Хозяевам дома это показалось отрепетированным трюком – уж они-то знали, в каких условиях томился бедный узник. Он, скажем, неоднократно передавал через Путци коробки конфет для его жены – и коробки все были из самых изысканных магазинов Мюнхена.

Где-то уж совсем к ночи на вилле появился еще один гость, художник Вильгельм Функ. Он был знаком с Гитлером уже довольно давно и немедленно засыпал его вопросами. В частности, его интересовало, каким образом можно заново отстроить НСДАП? После путча партия была запрещена, да и самому Гитлеру, несмотря на освобождение, политическая деятельность тоже воспрещалась.

Ответ был спокойный и уверенный.

Адольф Гитлер сказал, что для такого человека, как он, начинавшего свое восхождение с самых низов, без имени, без политических связей, без денег и вообще без всяких ресурсов, теперешнее положение не кажется слишком тяжелым. Да, конечно, понадобится много труда и много усилий, но кое-что по сравнению с его первым трудным стартом все-таки изменилось. Как говорил сам Гитлер:

«У меня теперь есть имя».

II

Что сказать? В этом отношении он был совершенно прав – процесс, прошедший после «пивного путча», сделал его лицом широко известным. С другой стороны, привлекательность ультраправых партий пошла вниз. На выборах в рейхстаг, проведенных в декабре 1924 года, ультраправые собрали только 3 % голосов. Даже коммунисты выступили лучше – они тоже потеряли в популярности, но собрали 9 % голосов и получили 45 мест в общегерманском парламенте.

Некое подобие стабильности восстановилось.

Новый министр иностранных дел Рейха, Штреземан, подписал в Локарно соглашение с союзниками. Это был не один отдельный договор, а семь, связанных между собой.

Самым главным был так называемый Рейнский пакт – Франция обязалась решать все спорные вопросы только через арбитраж. Теперь вопрос о западной границе Рейха был решен, никакие новые захваты Германии с этой стороны больше не грозили.

С января 1925 года снимался односторонний режим наибольшего благоприятствования.

Введен он был как наказание Германии и позволял союзникам покупать и продавать на ее территории буквально что угодно, не разрешая при этом Германии торговать на их территориях. Отмена сразу улучшила положение в немецкой промышленности – появилась возможность более широкого сбыта. Германию вскоре приняли в Лигу Наций, валюта стабилизировалась введением так называемой рейхсмарки – и в страну потекли американские кредиты. Молодежь как-то сразу стала интересоваться джазом, чарльстоном и мотогонками, интерес к национальному движению ощутимо пошел вниз.

Адольфу Гитлеру нужно было начинать все сначала, и теперь он не мог использовать свое лучшее оружие – ему были запрещены публичные выступления. Из Ландсберга-то его отпустили на определенных условиях. По-русски это называлось бы УДО – условно-досрочное освобождение: при нарушении обязательств Гитлеру грозило досиживание тех четырех лет заключения, что ему простили. Все, что он смог сделать, – это добиться освобождения других участников путча, сидевших с ним вместе.

Благо в начале 1925 года в Баварии отменили чрезвычайное положение и объявили амнистию.

К этому времени был снят запрет на НСДАП, снова разрешен выход «Фёлькишер Беобахтер» и так далее. Но за время пребывания Гитлера в тюрьме его соратники успели насмерть перессориться друг с другом. Его это, надо полагать, не слишком огорчило. Можно даже сказать, что он сам сделал это неизбежным. Отправляясь в тюрьму, Гитлер назвал наследника своего дела и выбрал на эту роль Альфреда Розенберга. Среди руководства НСДАП не было более непопулярного человека, чем Розенберг. Он был родом из Прибалтики, немец, рожденный вне Рейха, без всякой поддержки в Баварии, и в силу этого вождь НСДАП его и выбрал. Ему был нужен такой заместитель, который был заведомо неспособен заменить его самого. Как мы видим, ораторские способности были не единственным талантом Адольфа Гитлера.

Обнаружились и другие крупные дарования.

III

Положение вожака всякой стаи неустойчиво до тех пор, пока он не изгонит из нее всех прочих претендентов на роль лидера. Именно этим Адольф Гитлер и занялся – на съезде возрожденной НСДАП Альфред Розенберг не был включен в число высших руководителей. Это можно было рассматривать как наказание за «развал партийной работы», а можно и по-другому – как показательное унижение человека, отмеченного было печатью номинального руководителя.

Эрнст Рём и вовсе отсутствовал. Разногласия с ним сохранялись у Гитлера довольно долго. Вплоть до путча 1923 года Рём состоял в НСДАП, но – теоретически – не на первых ролях. Даже в СА он значился всего лишь «начальником штаба».

На посту главы СА были другие люди – сперва Ханс-Ульрих Клинч, потом – Эмиль Морис, личный друг Гитлера, его шофер и телохранитель. А с мая 1923-го главой СА Гитлер назначил Германа Геринга.

Что до Рёма, то его сила и влияние базировались не столько на НСДАП, сколько на широкой ассоциации фронтовиков, Kampfbund, где Гитлер числился политическим руководителем, но без ясно очерченных полномочий. Ну, в возрожденной НСДАП Гитлер был полным диктатором, независимым в своих решениях даже от руководства партии, и коли так, для Рёма в ней не было места.

Политическая карьера его в результате пошла под откос.

Следующим человеком, на кого Гитлер обратил внимание, был генерал Людендорф. В то время, когда они только встретились, бывший ефрейтор держался по отношению к бывшему генералу в высшей степени почтительно и на вопросы отвечал очень коротко: «Да, ваше превосходительство». Но сейчас, в начале 1925 года, Людендорф рассматривался как соперник, но не в рядах НСДАП.

Сюда Гитлер его и не пустил бы.

Но генерал основал так называемую «Лигу Танненберга» (Tannenbergbund). Так называлось место в Восточной Пруссии, где он и Гинденбург одержали в августе 1914-го крупную победу, уничтожив армию Самсонова.

Это была легендарная успешная операция, ее называли «современными Каннами».

И у Гитлера были серьезные основания опасаться, что эта «Лига Людендорфа» – как ее стали называть – притянет к себе много голосов, которые могли бы пойти НСДАП. Этого, однако, не случилось. Генерал был прекрасным военным, но никудышным политиком. Он нарушил «великое правило Адольфа Гитлера» – атаковать только одного врага – и напал сразу и на евреев, и на иезуитов, и на Католическую церковь. Не было более надежного средства оттолкнуть от себя весь юг Германии, включая и Баварию. На президентских выборах 1925 года генерал Людендорф провалился, и не просто провалился, а провалился грандиозно – он набрал чуть больше одного процента от всех поданных голосов. Как политический фактор, «Лига Танненберга» со сцены исчезла, и в расчет ее можно было не принимать.

Адольф Гитлер теперь мог сосредоточиться на внутренних проблемах национал-социализма.

IV

11 марта 1925 года Адольф Гитлер уполномочил некоего Грегора Штрассера отправиться на север Германии и организовать там новые отделения НСДАП. Штрассер был баварец, повоевал в Первой мировой войне, как и Гитлер. И как и Гитлер, был награжден Железным крестом и 1-го и 2-го класса. Только Гитлер в войну был ефрейтором, а Штрассер – капитаном. После войны и демобилизации он занялся было сугубо мирным делом – стал аптекарем, но на месте ему не сиделось.

Он вступил в СА, участвовал в «пивном путче», но не настолько, чтобы угодить в заключение. Тем не менее сила его убежденности в необходимости спасти отечество была так велика, что он продал аптеку, а на вырученные деньги основал в Берлине газету под названием «Berliner Arbeiterzeitung», «Берлинская рабочая газета».

Ее редактором стал его младший брат Отто Штрассер.

Отто вообще-то был человек горячий. В 1919 году он примкнул к отряду фон Эппа и участвовал в разгроме Баварской Советской Республики в рядах отряда фон Эппа. С другой стороны, в 1920 году он собрал целый отряд в рабочем квартале Берлина и с оружием в руках выступил против капповского путча. Отто Штрассер был членом социал-демократической партии, но вышел из нее, потому что она отказалась от пункта о национализации в своей программе. Выход из партии он объяснил ее изменой пролетарскому курсу. Казалось бы, человеку с таким темпераментом и с такими убеждениями самый путь к коммунистам, но и они его не устроили. В них не было истинно германского духа.

В общем, к началу 1925 года он немного остыл и по просьбе брата занялся его газетой.

И пошла она довольно неплохо. Вокруг братьев Штрассеров стали собираться способные люди. Одним из них был Йозеф Геббельс. В 1924-м ему было всего 27 лет, но он уже три года представлялся как доктор Геббельс [2]. У него были литературные амбиции, которые плодов не принесли, работа в банке ему быстро прискучила, но когда он оказался в окружении Штрассеров, его стали очень отличать. Грегор Штрассер вообще любил умных людей. Сам-то он был не гуманитарий, а скорее организатор и менеджер, но мог при случае и Гомера почитать в оригинале [3].

И Грегор Штрассер сделал Геббельса заместителем главного редактора в своей издательской фирме «Кампфферлаг». И даже своим личным секретарем, уволив при этом его безнадежно скучного предшественника.

Предшественника звали Генрих Гиммлер.

V

В конце февраля 1926 года Гитлер созвал совещание лидеров партийных округов – или «гау», как на старогерманский лад их называли в НСДАП, – в Бамберге, в Верхней Франконии. Интересно, что совещание собралось без всякой повестки дня. То есть – просто без никакой. Так – лидер решил собрать своих верных соратников поговорить, а уж тему он выберет сам.

Говорил Гитлер два часа.

Он сказал пару слов о внешних союзах, которые, конечно, не идеальны, но установление их все-таки следует иметь в виду. Ибо Франция – действительно непримиримый враг. А вот Италия и Великобритания – потенциальные друзья. Союз с Россией должен быть полностью исключен. Ибо это поведет к большевизации Германии. И вообще, «жизненное пространство» следует искать не в заморских колониях, а на Востоке.

Кроме того, следует немедленно оставить все разговоры о конфискации земельных и прочих владений германских государей. Тот факт, что ни в Баварии, ни в Пруссии больше нет королей, ничего не значит. Потому что для национал-социалиста нет ни принцев, ни обездоленных, а есть только одно – единый германский народ, сплоченный на национальной основе.

Речь, собственно, была долгой и длинной, но суть ее состояла вовсе не в том, что было сказано, а в том, что, так сказать, подразумевалось. А подразумевалось тут то, что новая идейная программа, разработанная руководством северного «крыла» НСДАП, отвергнута. Потому что именно Грегор Штрассер и люди вокруг него – в первую очередь Йозеф Геббельс – как раз и предлагали экспроприацию владений бывших государей Германии.

Геббельс был ошарашен, но возразить не осмелился. Более того – вообще никто из присутствующих не посмел открыть рот, хотя многие в частном кругу выступали против «диктаторских методов Гитлера».

Все знали, что выступление против признанного вождя немедленно повлечет за собой исключение из партии, и становиться инициатором раскола никому не хотелось.

Геббельс записал потом в своем дневнике, что пережил одно из самых крупных разочарований в своей жизни – Гитлер взял под защиту частную собственность. Как же можно верить теперь в его способности лидера? Но уже в апреле 1926-го настроение Геббельса переменилось.

Гитлер пригласил его приехать к нему в Мюнхен.

VI

Вообще-то Геббельс должен был произнести в Мюнхене речь, но главным событием для него стало личное свидание с Гитлером. Он был совершенно покорен. Теперь Геббельс находил, что голубые глаза его кумира – настоящие звезды. А сам он, такой простой и близкий, вовсе не смесь плебея и полубога, как думал Геббельс раньше, а чистый гений, посланный Германии свыше для ее спасения.

Читать это все немного странно. В конце концов, Геббельс имел репутацию яростного спорщика, и в НСДАП говорили, что у него «латинский темперамент». Это емкое определение включало в себя точность мысли, отказ от всякой туманной метафизики, едкий скептицизм, желчное остроумие и прочие «не совсем германские» качества. От такого человека как-то не ожидаешь такого восторженного захлеба.

И тем не менее факт остается фактом.

Геббельс не только поделился своими сверхэмоциональными впечатлениями с дневником – он действительно проникся глубочайшей преданностью к Адольфу Гитлеру, вождю и пророку. Он будет доказывать это снова и снова, не ведая ни сомнений, ни колебаний, несмотря ни на что. У нас будет случай убедиться в этом. А пока достаточно будет просто отметить, что и Гитлер, по-видимому, решил, что на этого маленького ростом человека, с его короткой ногой и горящими глазами, он может положиться.

Геббельс был назначен главой организации НСДАП в Берлине.

Примечания

1. День благодарениия (англ. Thanksgiving Day) – государственный праздник, отмечается в четвертый четверг ноября. С этого дня начинается праздничный сезон, который включает в себя Рождество и продолжается до Нового года. Начало традиции было положено во времена первых английских поселенцев в Америке, согласно той же традиции, главным блюдом является жареная индейка. Праздник отмечается и в Канаде.

2. B апреле 1921 года в Гейдельбергском университете Геббельс защитил докторскую диссертацию под руководством профессора барона фон Вальдберга. Тема: «Вильгельм фон Шютц как драматург. К вопросу об истории драмы романтической школы».

3. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 270.

Обретение некоторой респектабельности

I

Выборы, прошедшие в Германии в мае 1928 года, дали НСДАП чуть больше двух с половиной процентов поданных голосов. Немного, но этого хватило для создания своей фракции в рейхстаге. В нее вошли и Грегор Штрассер, и Йозеф Геббельс, и новое лицо – вернувшийся наконец из-за границы Герман Геринг. Он, собственно, был не столь уж новым лицом – Геринг вступил в НСДАП еще в 1922-м, сразу же, как только послушал речь Гитлера на митинге, и был принят с распростертыми объятьями. Геринг был национальным героем, летчиком-асом, награжденным двумя Железными крестами, а к тому же и орденом Pour le Mérite [1] – редкой и высокой наградой, учрежденной еще Фридрихом Великим. Из армии его демобилизовали в 1920 году, дав на прощание повышение в чине – он стал капитаном.

Наследства у капитана Германа Геринга не оказалось. Специальности тоже не было. Вообще-то он окончил пехотное военное училище, в 1914-м был послан на фронт, но особых подвигов совершить не успел. Геринг поймал в окопах так называемую «траншейную болезнь» – тяжелую форму ревматизма ног – и в результате оказался в госпитале.

И там Геринг совершил редчайший вид военного проступка – дезертировал из госпиталя на фронт.

У него был приятель, который служил в авиации, вот к нему-то он и направился и немедленно приступил к несению службы. Летать, положим, он тогда не умел, но в качестве наблюдателя за артиллерийскими позициями врага очень пригодился.

Пока начальство разбиралось, что с ним делать, он освоил военную специальность пилота и показал такую удаль, что наказывать его стало как-то не с руки. Свой «орден с французским названием» Геринг получил за 20-й сбитый самолет противника.

Он, собственно, был чем-то гораздо большим, чем просто пилотом – с 3 июля 1918 года обер-лейтенант Герман Геринг командовал «эскадрильей Рихтгофена» [2]. Это было легендарное подразделение – Jasta 11, «11-я истребительная эскадрилья», и когда Герингу, согласно условиям капитуляции, предписали посадить самолеты на тыловом аэродроме для сдачи союзникам, он велел своим пилотам разбить машины при посадке.

И что же оставалось делать такому человеку в мирное время – без семьи, без состояния и без мирной профессии? Правильно – он занялся устройством очень рискованных показательных полетов. Работал главным образом за границей – в Дании и в Швеции. Занимался и пассажирскими перевозками. В те времена это означало что-то вроде дорогого воздушного такси: пилот брал только одного пассажира и доставлял по указанному им листу назначения. В феврале 1920 года пассажиром Германа Геринга был швед, граф Розен.

Он торопился к себе, в замок Рокельстад.

II

У жены графа Мари фон Розен были сестры. Одна из них, Карин фон Канцов, как раз в замке и гостила. По-видимому, это была любовь с первого взгляда – Герману Герингу показалось, что он увидел богиню. Что показалось Карин фон Канцов, мы не узнаем никогда, но она, будучи замужней женщиной, живущей вроде бы в счастливом браке, подала на развод и вскоре уехала вместе с Герингом в Германию.

Она горячо поддержала стремление своего нового мужа продолжить образование, была рада за него, когда он поступил в Мюнхенский университет, полностью одобрила его вступление в НСДАП, а Гитлера очаровала так, что он посчитал ее талисманом национал-социалистического движения.

A она, в свою очередь, считала его рыцарем и «гением, исполненным любви к правде».

Развод Карин прошел самым что ни на есть дружественным образом – супруги фон Канцов были люди цивилизованные. Ей было выделено содержание, достаточное для того, чтобы снять небольшую виллу под Мюнхеном, и вся эта идиллия так и длилась вплоть до «пивного путча». Герман Геринг в нем участвовал и был ранен. Его укрыли и спрятали, а потом переправили в Австрию. В госпитале он испытывал дикие боли – и в итоге пристрастился к морфию. Настолько, что тестю пришлось поместить его в лечебницу.

С огромными усилиями, срываясь и начиная все сначала, Герман Геринг избавился от своей зависимости от морфия, но тут стала сильно болеть его жена. Денег у супругов становилось все меньше и меньше, зависимость от семьи Карин все тягостнее и тягостнее, и жизнь сулила им мало надежд. Так все и шло до тех пор, пока Герману вследствие амнистии не было разрешено вернуться в Германию.

Сразу по возвращении он вновь вступил в НСДАП – таковы были новые правила. Членство в партии для «старых борцов» не восстанавливалось автоматически, им всем было необходимо вступить в нее вновь, признав своим вождем Адольфа Гитлера.

Герман Геринг сделал это без колебаний – и был почти немедленно избран в рейхстаг. Более того, он возглавил там фракцию НСДАП. Адольф Гитлер желал внести поправки в тот образ национал-социализма, который успел сложиться в 1923 году. Нет, больше никаких путчей – все должно быть строго легально и чинно. Партии следовало добавить толику респектабельности.

Герман Геринг подходил для этого как нельзя лучше.

III

Впрочем, каждый истинный национал-социалист делал все, что мог. Йозеф Геббельс произносил столь зажигательные речи, что даже в Берлине, оплоте «красных», стал производить на публику впечатление. Один из тех, кто его послушал, был Хорст Вессель, 18-летний сын пастора. Он оставил свои занятия юриспруденцией и вступил в СА.

О Геббельсе он отзывался с восторгом:

«Какой человек! Какие ораторские способности! Да все у нас в СА за него дадут себя в куски изрубить».

НСДАП строилась на двух принципах – признании вождя Адольфа Гитлера и на инициативе местных партийных организаторов. Геббельс был тут человеком выдающимся, но не единственным. Партийный центр был в Мюнхене, но тот, кто чувствовал себя национал-социалистом, мог начинать строить свою организацию где-нибудь в Ганновере или в Саксонии – его не держали за руки и инициативу тоже не сковывали. Было понятно без слов, что местные условия он знает лучше, чем в центре, так пусть работает на общее дело так, как находит нужным.

Материально партия мало чем могла помочь своим активистам – скажем, Генрих Гиммлер получал всего 200 марок в месяц. Точно такую же сумму получал и гауляйтер Берлина, Геббельс, до своего избрания в рейхстаг. Но Геббельс-то поправил свои дела, жалованье депутата всегерманского парламента было довольно солидным, да еще давало право бесплатного проезда по всем железным дорогам Рейха, а вот как было выкручиваться Гиммлеру?

Он целыми неделями мотался по партийным делам, в июле 1928 года женился на Маргарет фон Боден, девушке из дворянской прусской семьи, и как же было ему поддерживать свой мужской авторитет на 200 марок в месяц? К тому же жена была на 8 лет старше него, значительно богаче, занималась их общим хозяйством, до которого у него просто не доходили руки, ну и откуда тут было взяться супружескому взаимопониманию?

Одно утешение – в начале января 1929 года Гитлер назначил Генриха Гиммлера рейхсфюрером СС.

Принцип «вождизма» распространялся на все организации, связанные с НСДАП, так что любой руководитель чего угодно, если это «что угодно» считалось общенациональным, получал титул рейхсфюрера, всегерманского вождя «чего-то», даже если это было управление по делам куроводства.

Ну, СС таковым управлением не была – это была личная охрана вождя партии Адольфа Гитлера, отсюда и название: СС (нем. SS, сокр. от нем. Schutzstaffel) – «охранные отряды». Собственно, слово «staffel» – «штаффель» – не совсем отряд, это скорее «эскадрилья». Подразделение, которым в 1918-м командовал Герман Геринг, тоже называлось «штаффель». Но в задачу Генриха Гиммлера никакие полеты не входили – его поставили во главе подразделения, подчиненного СА, но которое должно было сосредоточиться только на одном – на охране фюрера.

Охрана эта в принципе уже существовала – с 1923 по 1925 год ею заведовал друг и личный шофер Гитлера Эмиль Морис. Тогда она называлась «Штабная охрана» (нем. Stabswache). Потом возникли трения. Командовал охраной Морис, но людей ему туда набрал лидер Freikorps Эрхард.

А после ссоры с Гитлером он их отозвал.

В 1925 году пришлось все начинать сначала. Этим занялся ветеран «морской бригады Эрхарда» по имени Юлиус Шрек. Он наскреб только 8 человек, которые ему подошли, но начало было положено. Название СС как раз тогда и вошло в употребление – конечно же, с подачи Германа Геринга. Он обожал использовать авиационные термины где надо и не надо, так вот охранный отряд и стал «эскадрильей».

Юлиус Шрек в своей должности рейхсфюрера СС специальным циркуляром от 21 сентября 1925 года обязал местные организации НСДАП сформировать подразделения на местах. По нормативу в каждом полагалось иметь по 10 человек во главе со специальным фюрером. В Берлине отряд был двойным – 20 человек во главе с двумя фюрерами. Как-никак Берлин все-таки был столицей. Официальное наименование – СС Национал-социалистической немецкой рабочей партии (нем. die SS der NSDAP). На посту руководителя этой организации сменялись несколько человек до тех пор, пока его не занял Генрих Гиммлер. На всю Германию у него в СС было только 280 человек. Но Гиммлер, несмотря на то, что Грегор Штрассер считал его скучным, имел и положительные черты – аккуратность, точность, внимание к деталям.

И вообще, он был исполнительным человеком.

IV

Люди, знавшие Гитлера раньше, до путча, считали, что он мало изменился – разве что стал лучше одеваться. Собственно, так ему и полагалось. Как-никак лидер партии, представленной в рейхстаге, должен был общаться с более респектабельной публикой, чем та, что наполняла мюнхенские пивные во время его выступлений. Появились и какие-то деньги – НСДАП в 1928 году была очень небогатой организацией, но конечно, Адольф Гитлер не должен был жить на 200 марок «партмаксимума».

У него появился хороший автомобиль (6-местный «Мерседес» с откидным верхом), a передвигался он теперь непременно с охраной СС. Никакого оружия, кроме зарегистрированного в полиции, охрана не носила – все должно было быть строго по закону.

Гитлер на этом неуклонно настаивал.

Жил он уединенно, мало с кем виделся, и доступ к вождю был затруднителен даже для высокопоставленных «товарищей по партии». Это обращение – товарищ по партии, «партайгеноссе» – сделалось настолько официальным, что вытеснило слово «господин» в партийной переписке. Скажем, Генрих Гиммлер там так и обозначался – «Pg. Himmler», «партайгеноссе Гиммлер».

Но, конечно, Гитлера это не касалось – к нему члены НСДАП обращались только как к вождю, фюреру. На партийных слетах он появлялся в партийной форме – коричневой рубашке, коричневых брюках, заправленных в сапоги, а на рубашке, на рукаве непременно имелась повязка со знаком свастики. Свастика в каком-то смысле была наследием «Общества Туле», – там пришли к выводу, что это солнечный символ и знак древних германцев.

В НСДАП этот сакральный знак стал чем-то вроде отличительного символа движения – так же, как и приветственное восклицание: «Хайль Гитлер!»

Стремление к уединению вызвало и желание жить вне города. Хорошее место нашлось в Оберзальцберге – там некая вдова, «глубоко сочувствовавшая партии», сдала ему альпийский домик по сходной цене 100 марок в месяц. Вид оттуда открывался прекрасный. А еще Адольф Гитлер полюбил округ Берхтесгаден – там он жил в отеле «Deutsches Haus» и много работал над своей так называемой «второй книгой» [3].

С теми избранными, кого он все-таки принимал, любил поговорить и говорил часами на самые разнообразные темы: тут был и «социальный вопрос», и «расовый вопрос», и национальная революция в Германии, и то, как и что следует строить в будущем с точки зрения настоящей архитектуры. Геббельс был от него в полном восхищении.

В общем-то, к этому нечего добавить, кроме разве что того, что в 1928 году Адольф Гитлер связался по телефону со своей сводной сестрой, Ангелой Раубаль, и попросил ее приехать к нему в Мюнхен и помочь с ведением домашнего хозяйства. Она согласилась и приехала к брату из Вены, где жила. С ней была ее дочь, славная девочка, которую, как и мать, звали Ангелой. То есть официально она звалась фрейлейн Ангела Раубаль.

Bce звали ее просто Гели.

Примечания

1. Pour le Mérite (фр. За заслуги) – орден, бывший высшей военной наградой Пруссии до конца Первой мировой войны. Неофициально назывался «Голубой Макс» (нем. Blauer Max). Награда была учреждена в 1740 году прусским королем Фридрихом Великим, который дал ему французское название, поскольку это был основной язык прусского двора того времени.

2. Манфред фон Рихтгофен (нем. Manfred Albrecht Freiherr von Richthofen) – германский летчик-истребитель, ставший лучшим асом Первой мировой войны с 80 сбитыми самолетами противника. Известен по прозвищу «Красный барон» (нем. «Der Rote Baron»), которое он получил только после войны – ему пришла мысль покрасить в ярко-красный цвет фюзеляж своего самолета.

3. Вторая книга (нем. Zweites Buch, транслит. Цвайтес Бух) – продолжение книги «Майн Кампф». Книга, содержащая идеи Гитлера в области внешней политики, была написана в 1928 году, но при жизни Гитлера не публиковалась.

Истинно германский дух в различных интерпретациях

I

Началось все, по-видимому, 24 октября 1929 года – на бирже Нью-Йорка резко упала стоимость едва ли не всех акций, циркулировавших на рынке ценных бумаг [1]. 25 октября цены немного поднялись, но потом они покатились вниз, и падение приняло характер настоящей лавины.

29 октября 1929 года биржа рухнула окончательно.

Почему это случилось, никто не знает и по сей день. То есть, конечно, имеется с полдюжины теорий. Скажем, кризис перепроизводства. Смысл в том, что товара было произведено больше, чем надо, покупать его стало некому – вот все и полетело в тартарары. А все потому, что капиталист рассчитывал спрос на глазок. А если руководствоваться точным планом – все было бы по-другому. Понятно, что эта теория имела большой вес в марксистских кругах, а в СССР очень быстро оказалась просто догмой.

Так сказать – экспериментальное подтверждение теории…

Другая точка зрения выглядела более основательно. Ее предложил Джон Мейнард Кейнс, видный английский экономист. С его точки зрения, дело было в нехватке денежной массы. В то время деньги были привязаны к золоту. Его запасы были ограничены, а в торговый оборот в США поступила масса новых товаров – автомобили, например. И получилось несоответствие между товарной массой и денежной массой. Денег не хватало – и цены пошли вниз. С соответствующими результатами по всей пищевой цепочке товар – деньги – товар: финансовая нестабильность, банкротство предприятий, невозврат кредитов и прочее. Теория была хороша, но Кейнс опубликовал свою работу только в 1936-м – а вот что делать в 1929-м, не знал никто.

Меры, принимаемые правительствами, только ухудшили дело. Они увеличили ввозные пошлины в надежде «помочь отечественному производителю» – и цены на все, естественно, поднялись и уже одним этим сократили спрос. А поскольку другие правительства тоже начали защищать отечественного производителя, то рухнул и экспорт.

В США на это наложилась и еще одна проблема – банковские спекуляции.

В 20-е годы на фоне бурно растущей экономики вошли в обыкновение так называемые «маржинальные» займы. Идея состояла в том, что можно было купить акции компаний, внеся только 10 % их стоимости. Так сказать, покупка акций в кредит. Истинный золотой ключик для коротких по времени сделок: купить за 100 долларов акций на 1000, быстро продать их, заработав еще 50, – и оказаться с прибылью в 50 % за месяц.

Но конечно, тут была и хитрость – брокер займа мог в любую минуту потребовать свой кредит назад, и заплатить надо было в 24 часа.

А как заплатишь, если никто ничего не покупает?

На этом биржа и рухнула – а вслед за ней рухнули выдававшие кредиты банки. Вслед за ними – предприятия, чьи акции котировались на бирже. Началась повальная безработица [2]. Она росла, и росла, и росла, и остановить ее никак не удавалось. Американский кризис живо перекинулся и в Европу. В первую очередь он ударил по должникам США – и по Франции, и по Англии.

Но еще тяжелее – по Германии.

II

В общем-то, это вполне понятно. На Германии, помимо всего прочего, лежало еще и бремя репараций. Еще в конце 1928 года Густав Штреземан, глава МИДа Германии, говорил, что ситуация очень шаткая:

«Германия производит ложное впечатление изобилия, но это лишь видимость. В действительности мы пляшем на вулкане».

Это было чистой правдой: производство держалось на краткосрочных американских кредитах. Более того – поскольку очень многое из изготовленного непосредственно шло на экспорт, ослаблялись внутренние производственные связи. Это стало серьезной проблемой – в рейхстаге обсуждалась возможная дезинтеграция страны.

Переговоры с державами-победительницами об облегчении выплат дали определенные результаты. Был предложен так называемый «план Юнга» [3]. Германии делались большие уступки – убирались иностранные «наблюдатели» из Рейхсбанка, французские войска должны были быть выведены из Рейнской области на пять лет раньше оговоренного срока, суммы выплат существенно снижались, но в обстановке огромного спада производства это все было несущественно.

И реакция в Германии оказалась противоположной той, которую ожидали, – уступки вызвали не благодарность, а взрыв ярости.

Союз ветеранов «Стальной шлем» заявил следующее:

«Немецкая честь требует, чтобы никогда больше невыполнимые обещания не скреплялись подобострастной подписью».

Немецкая честь – вещь, конечно, важная, но все-таки довольно условная. А вот наличие средств к существованию – нечто более насущное. Увольнения выбросили с предприятий массу людей, которые оказались буквально без места в жизни. Конечно же, началась лихорадочная деятельность в области мелкой уличной торговли. То, чем Адольф Гитлер занимался в годы своей голодной молодости, вдруг стало уделом очень многих. Те муки «утери достойного социального положения», через которые он прошел в Вене, испытали буквально миллионы молодых людей, вдруг осознавших, что им просто некуда деться. Их гнев и ярость искали выхода – и НСДАП и ее вождь Адольф Гитлер такой выход им и предлагали.

Летом 1930 года в Германии началась избирательная кампания по выборам в рейхстаг.

От НСДАП ее вел Йозеф Геббельс – на него легли все организационные хлопоты. Конечно, общие директивы он получил от вождя партии Адольфа Гитлера, но тот обычно в детали не входил, полагаясь на «инициативу истинных борцов за дело национал-социализма».

Геббельс оказанное ему доверие оправдал.

III

Еще в 1928 году серьезная пресса НСДАП попросту игнорировала. Так, мелкая ультранационалистическая партия, да еще и локальная, с основной электоральной базой в Баварии. В 1930-м дело обстояло совершенно иначе. Предвыборные митинги национал-социалистов собирали огромное количество народа даже в Берлине, а уж по количеству организованных маршей НСДАП оставила позади всех своих конкурентов.

Обставлялось все очень красочно – знамена, оркестры, отряды СА в полувоенной форме, торжественные речи – и сильно возбужденная аудитория. В течение шести недель до выборов Гитлер на огромных многолюдных митингах выступил двадцать раз, неизменно вызывая экстатический отклик. Десятого сентября он произнес речь в берлинском «Дворце спорта» (Sportpalast) – и 16 тысяч человек аплодировали ему стоя.

В Бреслау он собрал аудиторию в 25 тысяч – да еще не все смогли попасть в гигантский зал «Jahrhunderhalle» и слушали речь через громкоговорители, установленные снаружи.

В 1930 году линия речей Адольфа Гитлера отличалась от той, которой он держался в 1928-м. Слово «евреи» произносилось редко и без всяких бурных тирад – разве что в контексте необходимого Германии «противостояния международному банковскому капиталу».

Непримиримый антисемитизм перестал быть главной темой пропаганды – вместо этого на центральное место выдвинулась идея национального единения.

В ход была пущена пара лозунгов, прекрасно дополнявших друг друга:

1. Долой парламентскую систему – гнилую, бессильную, разъединяющую людей в разные партии с конфликтующими друг с другом интересами!

2. Да здравствует национальное единство, в котором нет ни классов, ни социального положения, ни рода занятий – а есть только один, единый германский народ!

Слушателей призывали понять, что собрать эти лозунги в работающее единство может только одна партия Германии – НСДАП. Таков был призыв к нации вождя НСДАП Адольфа Гитлера – и призыв этот не остался неуслышанным. Результаты выборов 1930 года сравнивали с землетрясением. Побив все рекорды, НСДАП собрала уже не 2,6 % голосов, а 18,3 %. Ее фракция в рейхстаге возросла с 12 человек до 107. Это было истинное чудо. Геббельс в апреле 1930-го рассчитывал на 40 мест в рейхстаге, но находил такие расчеты слишком оптимистическими.

Даже за неделю до выборов он говорил, что надеется на большой успех, но никаких цифр не называл. Гитлер утверждал, что предсказывал результат в 100 мест, но говорил он это «post factum», много позднее происшедших событий.

Понятно было, что это большая победа.

Как сказал один из сотрудников Отто Штрассера, Герберт Бланк:

«…национал-социалисты открыли истинную основу социализма, ибо то, что называлось социализмом, было всего лишь его марксистской интерпретацией».

И продолжил:

«…до выборов 1930 года слово «нацист» немедленно вызывало ассоциацию с сумасшедшим домом. Теперь это уже не так».

Герберт Бланк, отнюдь не пролетарий, а человек с докторской степенью, полагал, что вот теперь наконец-то прозвучал истинный голос масс Германии.

Томас Манн тоже так думал – и его это не радовало.

IV

Для чего, в сущности, существует художник? То есть самого-то художника этот вопрос, возможно, особенно и не занимает. По распространенной одно время теории ему положено жить в башне из слоновой кости и там «творить прекрасное».

Однако если немного вдуматься и покопаться, скажем, в словарях, то окажется, что само выражение «башня из слоновой кости» – заимствование из библейской «Песни Песней»:

«Шея твоя – как столп из слоновой кости» (Песн.7:4).

Это неплохая иллюстрация того, что у художественных метафор, как правило, глубокие корни.

Так вот эта конкретная метафора – о башне из слоновой кости – с течением времени изменила значение и где-то с начала XIX века стала означать некий идеал: уход в мир творчества от всех проблем современности, сосредоточенность на исканиях, оторванных от житейской прозы.

Если бы при этом художника кормили, a его «башню из слоновой кости» как-нибудь отапливали, кто знает, может быть, молодой Адольф Гитлер и примирился бы с таким существованием?

По-видимому, все-таки нет, не примирился. Ибо истинного художника – не всегда, но очень часто, – помимо жажды творчества сжигает и еще одна неутолимая страсть – жажда признания.

В отличие от Адольфа Гитлера, живописца-неудачника, Томас Манн утолил эту жажду полностью.

В декабре 1929 года в Стокгольме ему была вручена Нобелевская премия по литературе. И при вручении ее было сказано, что он поднял современную германскую литературу на уровень, свойственный разве что Диккенсу или Толстому.

Такая оценка не обязательно его порадовала – про Диккенса он обычно не высказывался, Толстого ценил очень высоко, но себя-то Томас Манн мерил иными мерками и если брал чье-то творчество за образец, то уж скорее думал не о Толстом, а о Гёте [4].

И вот Томас Манн, вознесенный хвалой и увенчанный славой, тем не менее чувствовал себя все хуже и хуже. У него были собственные идеи о миссии, которая выпадает на долю художника, – он думал, что тому дано выразить в собственной душе еще и «бури своего века».

Осенью 1930 года у Томаса Манна появилось ощущение, что он и его век находятся в серьезном разладе. Он выступал в Берлине с лекцией [5] и говорил о крушении гуманистических идеалов XIX века, и о вытеснении их варварством, и о политиках, гипнотизирующих толпу «на манер дервишей», раз за разом повторяя одни и те же примитивные лозунги – до тех пор, пока пена бешенства не пойдет у них изо рта. Ну что сказать? Намек был прекрасно понят…

И Манна освистали.

Нет, далеко не весь зал был на стороне свистевших, и лекцию свою державшийся с большим достоинством лектор сумел дочитать до конца, и тем не менее всем было понятно, что это не случайный эпизод.

Случилось нечто немыслимое, совершенно невозможное.

V

Томас Манн в Германии 20-х годов еще до своей Нобелевской премии считался воплощением «благородного германского духа». В годы Великой войны 1914–1918 годов он написал и выпустил в свет огромную книгу «Рассуждения аполитичного» [6], на 600 страницах которой многое поведал миру, в частности, поделился мыслью, что, может быть, сейчас-то и настало время для Германии перенять эстафету у тех, кто вел вперед мировую культуру, и понести этот факел к новым высотам.

Мало кто из широкой публики был в состоянии последовать за писателем в его философских рассуждениях, но репутацию «истинного патриота» он получил, как казалось, навеки.

И когда в 1929 году на студии УФА [7] затеяли производство фильма «Голубой ангел», патриотически настроенный продюсер подмахнул контракт без всяких вопросов.

Еще бы – автором книги, по которой ставился фильм, значился писатель Манн. Однако вскоре выяснилось, что это не Томас Манн, а его старший брат Генрих. А его репутация в национально мыслящих кругах Германии была хуже некуда. Он был и левый, и человек, подозрительно склонный к французской культуре, и вообще – «воплощение богемы и отрицатель семейных ценностей».

Да и сюжет был довольно острый. Почтенный преподаватель гимназии узнает, что его ученики тайком посещают ночной портовый кабачок, «Голубой ангел», а там выступает певица Лола-Лола – воплощение греха, соблазна и порока. Он решает положить конец этому безобразию, сам идет туда, на «место преступления» – и тут-то его как гром поражает преступная страсть.

Сценарий следовал канве сюжета, и получился действительно «богемистым» – этого никто не мог отрицать. Проект, вообще говоря, шел к бесславному концу.

Но тут вмешался случай – Генрих Манн потребовал, чтобы в главной роли сняли его подружку, с чем не согласился режиссер, подыскавший на роль другую актрису. Когда ему сказали, что у нее «невыразительное лицо», он ответил, что ее лицо его мало интересует, потому что у нее на редкость выразительная попа.

Генрих Манн полагал, что он лучше знает, какая именно попа будет более выразительной, насмерть разругался с режиссером, отказался от дальнейшего участия в работе – и этим жестом, как ни странно, спас проект. Когда оказалось, что Генрих Манн не будет больше появляться на студии, продюсер подобрел и фильм был все-таки снят. В прокате он имел грандиозный успех. Все его участники немедленно стали знаменитостями.

Особенно Марлен Дитрих, актриса, сыгравшая роль Лолы-Лолы.

Вся эта полуводевильная история интересна в нескольких отношениях. Во-первых, к 1929 году Томас Манн был настолько знаменит, что продюсеру и в голову не пришло, что «писатель Манн» может быть не единственным писателем Манном. А между тем Генрих Манн одно время был очень успешным автором и с 1926 года являлся академиком Прусской академии искусств, отделения литературы.

Во-вторых, у Томаса Манна была незыблемо прочная репутация в кругах консервативных и национально настроенных. Да, ему многое не нравилось, и об убийстве Ратенау он отзывался с отвращением и говорил, что высказывание «Прекрасно, одним меньше!» не подобает людям, принадлежащим к мюнхенской профессуре [8], но делал он это в частных письмах и с мыслями такого рода на публике не появлялся.

Но раньше в этом не было и нужды. Национал-социализм был чем-то маргинальным, болезненной и гнилой аберрацией того германского духа, который Томас Манн чтил столь высоко и воплощением которого он сам и считался. Герберт Бланк говорил, что открытие национал-социализма состоит в том, что «социализм» можно «понимать не по Марксу» – есть и другие интерпретации.

Оказалось, что и понятие «германский дух» можно толковать по-разному.

Примечания

1. Уолл-стрит (англ. Wall Street) – название небольшой узкой улицы в нижней части Манхэттена в Нью-Йорке. Считается историческим центром финансового квартала города. Главная достопримечательность – Нью-Йоркская фондовая биржа. В переносном смысле так называют как саму биржу, так и весь фондовый рынок США в целом.

2. В США с течением времени безработица достигла 25 % от всей рабочей силы страны.

3. В русскоязычной литературе известен также как «план Янга» – в зависимости от произношения имени его автора, американского финансиста Оуэна Янга (Owen Young).

4. Когда в 1925 году Томас Манн обзавелся своим автомобилем – ему было тогда 50 лет, – то в дневнике отметил: «Как Гёте». Он имел в виду, что у Гёте в 50 лет появился собственный выезд с каретой.

5. 17 октября 1930 года. Лекция была как бы обращением к Германии и называлась «Deutsche Anspache» – «Германский Адрес».

6. На русском языке полностью книга не публиковалась. Есть отрывок из нее в журнале «Вестник Европы» (2008, № 24).

7. UFA, «Universum Film AG», Deutsche Film-Aktiengesellschaft – немецкая киностудия.

8. Томас Манн. Письма. М.: Наука, 1975. С. 46 (в письме Артуру Гюбшеру).

Ущербный гений

I

Одним из главных принципов внутренней организации НСДАП стал культ вождя. Еще в середине 20-х в среде национал-социалистов шли споры о том, что важнее для движения: идеология партии, вечная и незыблемая, или лидер, такой же смертный человек, как и прочие? К 1928 году споры завершились. Был принят постулат, согласно которому всего важнее были две вещи: единство партии и способность принимать быстрые решения. И то, и другое предполагало необходимость в вожде, отказ от бесконечных дебатов и принятие прагматического принципа: вождь и идеология – одно и то же и «слово вождя» прекращает дискуссии.

Никто в НСДАП не придерживался этого принципа более твердо, чем Грегор Штрассер.

И это при том, что сам к Гитлеру относился довольно критически. Он полагал, что фюрер НСДАП неспособен к серьезной организационной работе, что у него привычки художника-дилетанта.

Но это все не столь важно. А важно ощущение внутренней убежденности в правоте дела национал-социализма, чувство веры в победоносную силу движения, ну и, конечно, «преданность вождю как основа единства». Грегор Штрассер держался мысли, что новые борцы за свободу Германии должны следовать тому же «принципу верности», которому следовали древние германцы в своих великих победах над Римом.

Грегор Штрассер, обращаясь к членам НСДАП, говорил следующее:

«Друзья, поднимите вверх правую руку и воскликните со мной вместе – гордо, с готовностью к борьбе и верностью до конца: «Хайль Гитлер!» [1]

То, что для трезвого и умного Штрассера было сознательно принятым решением, для эмоционального человека вроде Рудольфа Гесса было глубоким внутренним побуждением. Гесс был предан Гитлеру до глубины души, он его буквально обожал и считал даже не гением – это было бы слишком мелко – а пророком и грядущим спасителем Германии.

То есть говоря о пророке, он именно это и имел в виду:

«Великий народный лидер подобен великому основателю религии. Его задача не в том, чтобы взвешивать «за» и «против», и не в том, чтобы слушать других и давать свободу их мнениям. Нет, у него одна задача – внушать массам глубокую, неистовую веру».

Геббельс, говоря о Гитлере, и вовсе использовал почти мистические термины – он считал, что в нем воплотились мечты народа, несущие веру и надежду. В общем, понятно, что при таких условиях «идея партии» и «личность ее вождя» слились воедино.

Когда в 1927 году Гитлер принял решение снять с поста гауляйтера Тюрингии за «несогласие с фюрером», а потом и вовсе выгнать его из партии, Грегор Штрассер настоял на том, что это решение должно быть письменно поддержано всем руководством НСДАП.

И тем не менее Гитлер во всех практических вопросах ведения дел НСДАП сам действовал очень мало. Скажем, финансами партии заведовал казначей партии Франц Шварц, и ему в принципе предоставлялась свобода вести дела так, как он находил нужным. Даже пропаганда оставалась в руках Грегора Штрассера и Йозефа Геббельса, Гитлер ограничивался тем, что давал им общие директивы. Что интересно – он избегал вмешиваться в споры в его окружении и позволял соратникам большую свободу действий – лишь бы были верны.

Существенным было только одно – завоевание власти.

II

Вплоть до успеха НСДАП на выборах 1930 года серьезная пресса Гитлера либо не замечала, либо писала о нем пренебрежительно. Тем не менее стоит привести цитату из «Франкфуртер Цайтунг», крупной газеты либерального направления:

«У Гитлера нет размышлений. Но есть маниакальная идея, атавистический порыв, который устраняет сложную реальность и заменяет ее яростью. Естественно, Гитлер – опасный дурак. Но если спросить себя, каким образом сын австрийского таможенника попал на то место, где он находится, то надо признать, что вернулся дух времен варварских вторжений германцев в Римскую империю».

Дальше газета добавляет, что в нем [Гитлере] «есть демон». Сказано это пренебрежительно, но журналист «Франкфуртер Цайтунг», наверное, сам не подозревал, насколько он прав. Национал-социализм благодаря Гитлеру проникал в такие слои общества, где вроде бы у него особых шансов на успех не имелось. В ноябре 1928-го Гитлер был восторженно встречен студентами Мюнхенского университета – на митинг собралось около двух с половиной тысяч человек.

Перед его выступлением приветственное слово произнес только что назначенный Бальдур фон Ширах, рейхсфюрер Национал-социалистического германского союза студентов. Ему исполнился только 21 год, он был родом из Веймара, который был, можно сказать, столицей классической культуры Германии.

В 1924 году после окончания гимназии Ширах отправился в Мюнхен изучать историю искусств и германистику, но уже в 1925-м нашел другой предмет, который захватил его целиком. Это был национал-социализм, и человек, олицетворявший движение, – Адольд Гитлер. Бальдур фон Ширах вступил в НСДАП, а потом и в СА. Он написал поэму, посвященную своему кумиру, – и получил от него в дар подписанную фотографию.

Бальдур фон Ширах развил такую энергию, что доля нацистов в студенческих организациях в некоторых университетах возросла до 32 % – например, в Эрлангене [2]. Это, в общем, не случайные цифры. Сильнее всего Гитлер влиял именно на образованную молодежь. Люди вроде Бальдура фон Шираха сами не застали Великой войны 1914–1918 годов.

Но боль унижения Германии они ощущали очень остро.

III

Почему, собственно, их патриотический порыв замкнулся именно на Гитлере? Если мы хотим это понять, то нам есть смысл послушать людей, входивших в самом конце 20-х годов в его близкое окружение.

Одним из них был Франц Пфеффер фон Заломон.

Он был человек из хорошей дворянской семьи, не чета какому-то австрийцу-ефрейтору. И в университете поучился, и не в каком-нибудь, а в Гейдельбергском, и после университета поступил на государственную службу, а когда началась война – стал офицером и служил сперва в Генштабе, а потом – на Западном фронте, командиром батальона. После поражения создал собственный вольный отряд, который так по его имени и назывался – «Пфеффер». И повоевал – и с коммунистами в Руре, и в Прибалтике, и в Верхней Силезии, против поляков, и в Литве. Карьеру ему сломало участие в капповском путче – из рейхсвера его уволили. В 1925 году он вступил в НСДАП и очень скоро стал гауляйтером Вестфалии, и занимался не только партийными делами, но и СА. В 1926-м Гитлер и вовсе назначил его главой СА. И он руководил всей организацией – до тех пор, пока не начались трения между СА и СС и Гитлер его не уволил.

Так вот Пфеффер не только подчинился Гитлеру, но и говорил, что тот способен наполнить сердца миллионов убежденностью и что только его воля и сила характера могут гарантировать победу национал-социализма.

Пфеффер считал, что у Гитлера, этого «солдата с цыганской кровью» – комплимент крайне сомнительный в свете расовой программы НСДАП – есть шестое чувство в политике, и он неизменно принимает единственно верное решение, и что это поистине сверхъестественный дар.

Правда, даже и у столь восторженного почитателя, такого как Франц Пфеффер, имелись сомнения. Он думал, что это «гений, такой, какой может появиться разве что раз в тысячу лет», но у него есть своя темная сторона. Пфеффер приписывал ее низкому происхождению Гитлера, отсутствию у него хоть сколько-нибудь приличного образования и привычкам к лени и беспорядочности, свойственным художнику богемного толка.

Похожие мысли были и у Грегора Штрассера. Он считал, что у Гитлера есть истинно пророческий дар к предвидению политической ситуации и потрясающие способности к управлению настроением масс, и что у него есть решимость действовать перед лицом, казалось бы, непреодолимых трудностей, но это все достигается инстинктом и интуицией, а не систематической работой.

Можно привести и еще одно мнение, высказанное Отто Вагенером, начальником штаба СА в 1929 году. Он был буквально влюблен в Гитлера, смотрел на него снизу вверх, как на некоего полубога, и вместе с тем Вагенер был озадачен. Он полагал, что в Гитлере есть «азиатская страсть к разрушению» и что его периодические вспышки ярости – это не гений, а ненависть, и рождена она глубоким чувством неполноценности, и что «это не германский героизм, а жажда мести, достойная гунна» [3]. При всем глубочайшем восхищении Гитлером Отто Вагенер видел в нем «нечто чужое».

Может быть, даже лучше сказать – нечто потустороннее?

IV

Адольф Гитлер культивировал отчужденность. Его мало кто видел вообще. A встречался он, как правило, только с ближайшими сотрудниками и даже для таких людей, как Франц Пфеффер, был фигурой отдаленной. Очень и очень немногие могли обратиться к нему, используя обращение «Du», эквивалент русского «ты». Обращение «мой фюрер» еще не полностью прижилось, близкие сотрудники обычно за глаза называли Гитлера «Der Chef» – «шеф», «хозяин».

Ханфштенгль настоял на праве обращаться к шефу обычным образом – господин Гитлер, но это позволялось только ему, да разве еще «придворному фотографу» Генриху Гоффману.

Гитлер – по-видимому, совершенно сознательно – дублировал многие функции своих подчиненных и устраивал так, что их зоны ответственности пересекались. Ссоры были неизбежны – а арбитром мог быть только он. Никто никогда из его антуража не знал всех планов хозяина – всей полнотой информации владел только он.

Никаких формально созданных комитетов не существовало – фюрер не хотел быть связанным никакими рекомендациями, важные решения принадлежали только ему одному.

Грегор Штрассер говорил, что при разговоре один на один Гитлер был в состоянии подавить любого человека – и не логикой аргументов, а просто напором и силой личности. У самого Штрассера, положим, хватило бы характера выстоять любой напор, но он был уверен, что Гитлер способен находить уникальный баланс между незыблемостью цели и гибкостью в поиске путей ее достижения.

Так что он с шефом не спорил. Хотя и считал, что его страсть к секретности – просто результат недоверия к людям и суетного желания казаться всеведущим. Штрассер вообще полагал, что Гитлер живет без всяких связей с другими людьми и что вообще в Адольфе Гитлере есть нечто странное:

«Он не пьет, не курит, ест только овощи и не трогает женщин – ну и как вообще он может понимать что-то человеческое?»

А еще Штрассер не одобрял рабочий стиль Адольфа Гитлера.

Фюрер никогда и ничего не делал систематически, все было подчинено порывам вдохновения. У него не было понятного расписания. В новом здании главного штаба НСДАП, называвшемся Коричневый дом, у Гитлера была огромная рабочая комната. В ней на стене висел портрет Фридриха Великого, в углу был установлен грандиозный бюст Бенито Муссолини, курить в рабочей комнате фюрера было запрещено, но сам он там почти не показывался.

Регулярных рабочих часов не существовало. Важные встречи срывались. Путци Ханфштенгль должен был ловить фюрера на лету, если хотел быть уверенным, что интервью с иностранными журналистами все-таки состоится. И тем не менее – система работала. Сотрудники Гитлера с готовностью принимали его экстравагантный стиль руководства, и что интересно – он нуждался именно в людях, способных претворить его «директивы» в жизнь. Идеология принадлежала ему – практические пути ее осуществления искали другие.

В каком-то смысле Гитлер был магом, нуждавшимся в волшебной палочке. Взмах палочкой был его делом. Превращение заклинания в реальность – делом его окружения. Это, конечно, было странным устройством дел.

Но оно не шло ни в какое сравнение со странностями в его личной жизни.

V

Женщины всегда слетаются на огонек славы – и Адольф Гитлер не был в этом смысле исключением. Вокруг него вился целый рой красавиц, и он, несомненно, любил их общество.

Даже произносил комплименты – как говорили потом, крайне неуклюжие.

Он совершенно не знал, как вести себя в обществе, и в своей простодушной манере мог запросто назвать аристократическую даму «графинюшкой». Светские промахи ему охотно прощали, но дело было в том, что Адольф Гитлер в общении со своими обожательницами никогда не шел дальше комплиментов.

B отличие от Муссолини, Гитлер никогда не показывался на публике ни в каком костюме, который был бы хоть сколько-нибудь неформальным. И избегал любого физического контакта – не только с женщинами, но и с кем-либо. Вместе с тем время от времени производил какие-то странные попытки к «порыву любви» – однажды, например, бросился на колени перед женой Путци Ханфштенгля. Был случай, когда он «сделал заход» в сторону Генриетты Гоффман, дочери своего фотографа.

Все это ни к чему не вело – главным образом, из-за недостатка настойчивости.

После первоначального нелепого порыва страсти никаких дальнейших действий не следовало. И если в случае с вполне замужней Хелен Ханфштенгль это понятно, то за Генриеттой Гоффман вполне можно было бы и поухаживать, и наверное, не без успеха. Но нет, ничего подобного Гитлер не предпринял, так что Генриетта благополучно вышла замуж за Бальдура фон Шираха.

Но вот отношения Адольфа Гитлера с его племянницей Гели Раубаль явно пошли по другому пути. Собственно, ничего определенного об этих отношениях сказать нельзя. Известно только, что была она девушкой славной, веселой и – теоретически – помогала матери в ведении домашнего хозяйства «дяди Адольфа».

Он был к ней явно привязан и осыпал всевозможными подарками. Любящий дядюшка возил ее с собой и в театры, и в модные рестораны, и на пикники, время от времени устраиваемые кем-нибудь из меценатов НСДАП. Гитлер оплачивал ее уроки пения, не сетовал на плохую учебу – она как бы училась в Мюнхенском университете, тоже чисто теоретически, а когда узнал о ее романе с Эмилем Морисом, своим шофером и телохранителем, впал в такую ярость, что Морис был уверен, что его сейчас пристрелят. Но обошлось – Гитлер его просто уволил.

А потом Гели Раубаль умерла. Согласно официальной версии, 18 сентября 1931 года она покончила с собой, застрелившись в квартире своего дяди Адольфа Гитлера, выстрелив в себя из его пистолета. Вроде бы после ссоры с ним. Но обстоятельства этого самоубийства – если это было самоубийство – неизвестны до сих пор.

Полицейское расследование проводилось с явным пристрастием и с желанием поскорее закрыть дело, а сочные подробности извращенных отношений между дядей Адольфом и его племянницей Гели базируются на двух источниках, и оба они крайне недостоверны.

Источник номер один – Отто Штрассер.

Он рассказывает и о порнографических рисунках Гитлера, моделью для которых послужила Гели, и о том, что рисунки эти «пришлось выкупить у неизвестного шантажиста», и о том, что именно делали дядя с племянницей, оставаясь вдвоем. Беда только в том, что все подробности в рассказах Отто Штрассера известны только со слов самого Отто Штрассера. А он, надо сказать, был умелым пропагандистом и к 1931 году Гитлера глубоко ненавидел – тот исключил его из НСДАП.

Источник номер два – сама Гели Раубель.

Она говорила своим знакомым, что ее дядя – истинный монстр и что они «представить себе не могут, что он от нее требует». Что и говорить – в сочетании с «показаниями» Отто Штрассера это производит впечатление. Но если поглядеть на слова Гели, так сказать, в чистом виде, то «непредставимые злодейства» ее дяди могут означать что угодно – вплоть до запрета выезжать в город без сопровождения.

Чтобы с этим покончить, можно добавить, что потом, уже после окончания Второй мировой войны, мать Гели Ангела Раубаль сказала американским следователям, что у ее дочери был дружок-скрипач, живший в Австрии, в ее родном городе Линце, за которого она собиралась выйти замуж. А дядя Адольф запретил ей об этом и думать. Опять никаких особых кошмаров тут вроде бы не всплывает… Хотя в 1945 году Ангелу Раубаль допрашивали американцы.

И у нее были веские причины изобразить своего брата чудовищем.

VI

В ходе бесконечных дискуссий о роли личности в истории так никто ни к какому окончательному выводу не пришел. Понятно, что великие исторические события движутся как великие реки и зависят не от брошенного тут или там камешка, а от общей суммы выпадающих осадков и от общего рельефа местности. В качестве примера исторических событий, зависевших от совершенно внеличностных факторов, можно привести пример Французской революции.

По-видимому, можно твердо сказать, что революция была неизбежна и что вероятность ее перехода в военную диктатуру была очень высока. С другой стороны, понятно, что без Наполеона французская армия на Немане никогда бы не оказалась и на Москву бы не пошла. И в свете этих рассуждений хочется иногда представить себе, что Адольф Гитлер после смерти Гели Раубаль так и не оправился бы.

Потому что случившееся стало для него страшным ударом.

Его не было в Мюнхене, когда она умерла, – Гитлер со всей своей свитой выехал в Нюрнберг по партийным делам. Весть о смерти племянницы застала его на полпути, в придорожной гостинице, и обратно в Мюнхен его автомобиль мчался так, что был остановлен полицией за превышение всех возможных пределов скорости.

Говорили, что он, узнав подробности дела, был близок к самоубийству.

На какое-то время Гитлер потерял интерес не то что к политике, а к жизни вообще и говорил, что все для него кончено, чем очень напугал своих соратников.

Он полностью ушел в себя, скрылся в загородном доме на озере, принадлежавшем его издателю Адольфу Мюллеру, но потом все-таки справился с собой. Через несколько дней после похорон Гели в Вене на так называемом Центральном кладбище Гитлер выехал в Гамбург.

И произнес там громовую речь – и опять люди из его окружения говорили, что шеф «овладевает массами», буквально доходя до исступления и теряя по паре килограммов веса за каждое выступление. Многие в принципе согласились бы с Грегором Штрассером: вождь НСДАП, Адольф Гитлер, ущербный гений, обладает удивительной способностью выплескивать свою сексуальную энергию в толпу.

Доводя ее при этом до экстаза.

Примечания

1. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 294.

2. Университет Эрлангена – Нюрнберга (или Эрлангенский университет, Университет имени Фридриха – Александра в Эрлангене и Нюрнберге, нем. Friedrich-Alexander-Universität Erlangen-Nürnberg) – университет в Германии. Был основан герцогом Фридрихом Бранденбург-Байройтским в 1742 году в Байройте, в 1743 году переведен в город Эрланген.

3. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 341.

Заговор правых

I

К началу 1930 года в Германии началось что-то вроде войны между СА и Рот Фронтом [1] – военизированной организацией компартии, по функциям и устройству очень похожей на СА. Обстановка, что называется, благоприятствовала – огромное множество безработных поставляло бойцов обеим сторонам, и той и этой.

От уличных банд эти «партийные армии» отличались куда лучшей внутренней дисциплиной, вплоть до ношения как бы военной формы и присвоения вожакам как бы офицерских званий. В частности, в СА имелось звание штурмфюрер (нем. Sturmführer) – оно примерно соответствовало первому офицерскому чину, что-то вроде лейтенанта.

Так вот, 14 января 1930 года на штурмфюрера СА Хорста Весселя прямо в дверях его квартиры было совершено нападение. Он получил огнестрельное ранение в голову, a 23 февраля умер от заражения крови.

Хорст Вессель родился в 1907 году, то есть в момент смерти едва достиг 23 лет. Он был сыном почтенного пастора, доктора теологии, окончил гимназию и поучился какое-то время юриспруденции, но кризис в Германии заставил его взяться за более прозаические дела.

Он работал таксистом, подсобным рабочим на стройке, в общем, что называется, приобщился к жизни простого народа. В НСДАП он вступил еще в 1926 году, то есть 17 лет от роду, но жизнь его сильно радикализировала, и теперь удовлетворить его могла только активная деятельность в отрядах СА.

Он там быстро выдвинулся – образование давало определенные преимущества.

В 1929 году Хорст Вессель получил свое офицерское звание, и в том же году было опубликовано его стихотворение «Die Fahne hoch» – «Знамена вверх!» Публикация состоялась в газете «Der Angriff» – «Атака», издававшейся в Берлине.

А возглавлял ее видный член НСДАП Йозеф Геббельс.

И когда компартия Германии «гневно отвергла все инсинуации, связанные с якобы имевшим место политическим убийством», он увидел в этом замечательную возможность для пропагандистской атаки.

Очень уж неуклюжие объяснения КПГ предлагала публике: утверждалось, что дело все было в споре из-за квартплаты между хозяйкой квартиры, где Хорст Вессель жил со своей подругой, и этой самой подругой, Эрной Йенике. Всячески педалировался тот факт, что Эрна Йенике была проституткой – и не говорилось ни слова о том, что хозяйка квартиры была вдовой члена КПГ и жаловаться на жиличку пришла не в полицию, а в местную ячейку компартии. Там не хотели заниматься делом о квартплате – пока не услышали имя Хорста Весселя. Его решили убить, а в качестве прикрытия пустить слух, что все дело было в разборке между сутенерами.

Йозеф Геббельс решил все это переиграть.

II

Он с молодости интересовался театром и даже докторскую диссертацию писал на эту тему. Диссертация называлась «Вильгельм фон Шютц как драматург. К вопросу об истории драмы романтической школы». В начале 20-х годов его попытки стать драматургом оказались неудачными, но сейчас, в 1931-м, он увидел шанс поставить замечательный спектакль.

Уже через три дня после случившегося покушения Геббельс посетил матушку героя, «безутешную вдову пастора Весселя», а потом и самого Хорста, борющегося со смертью. Пуля, выпущенная из старого револьвера, не смогла пробить ему голову, но разворотила лицо, и вытащить ее не сумели. Геббельс отметил в своем дневнике, что глаза Хорста Весселя были полны слез, но он бормотал, что «надо держаться» и что он «счастлив».

В «Дер Ангриф» появилась статья с призывом «сокрушить убийц и стереть их в пыль», а в дневник были занесены другие, уже чисто деловые замечания. Из разговора с вдовой Вессель Геббельс узнал, что подругой Хорста была бывшая проститутка, «спасенная им из бездны порока», и несостоявшийся драматург Йозеф Геббельс уловил тут потенциал для пьесы в духе любимого им Достоевского:

«Совершенно как в романе: идиот, шлюха, рабочий из хорошей семьи, вечные муки совести» – решительно все, что нужно для создания образа юноши-поэта, мечтателя и идеалиста [2].

Что и было сделано. Когда 23 февраля 1930 года Хорст Вессель умер, Геббельс при согласовании с лидером фракции НСДАП в рейхстаге объявил, что все члены партии будут носить траур по павшему герою вплоть до 12 марта. Для них отменяются все увеселения, ибо его жизнь и смерть должны стать уроком для всей германской молодежи, а память о нем будет увековечена: часть СА, которой он командовал, будет названа именем Хорста Весселя.

Похороны состоялись при небывалом стечении народа, гроб был покрыт знаменем со свастикой, оркестры исполняли марш «Был у меня товарищ» [3], а Геббельс произнес речь, ставшую спектаклем под открытым небом.

Он восклицал с трибуны: «Хорст Вессель!» – и стройные ряды штурмовиков СА единым могучим хором отвечали: «Здесь!»

А Геббельс продолжал:

«…да, это так. Когда СА соберутся на великий смотр, и начнут перекличку, и каждый будет вызван фюрером – тогда прозвучит и твое имя, Хорст Вессель, и твои товарищи ответят за тебя: «Здесь!» Ибо там, где Германия, – там будешь и ты…»

И еще Геббельс сказал, что песню на стихи, написанные Хорстом Весселем, через 10 лет будут петь дети в школах, рабочие на фабриках, солдаты, марширующие в строю.

Ну тут он ошибся – это случилось уже через три года.

III

Канцлер Брюнинг получил свой пост в конце марта 1930 года – и в придачу к нему еще и ужасный кризис в экономике и совершенно неуправляемый рейхстаг. При вступлении в должность он заявил, что будет добиваться отмены платежей по душащим Германию репарациям, но это закрывало дорогу к займам из-за рубежа, которые и так-то было невероятно трудно получить. И в итоге у него оставался выбор: или снова начать печатать необеспеченные марки, или ввести в стране режим строгой экономии.

Он выбрал экономию – и буквально за пару месяцев стал самым непопулярным канцлером из всех, кто только был в недолгой истории Веймарской республики.

Стать самым непопулярным рейхсканцлером, право же, было нелегко – уж больно широк был выбор. Примерно дюжина политиков, тасуемых, как карты в колоде, раз за разом пытались организовать правительственное большинство в рейхстаге, и раз за разом оказывалось, что все их усилия тщетны.

Правительства в Рейхе в послевоенный период менялись часто – за короткий период между 1919 и 1930 годами их сменилось ровно двадцать, и жизни их были недолговечны, как у бабочек.

Но, пожалуй, одному только Брюнингу пришлось иметь дело с рейхстагом, в котором имелось так называемое «негативное большинство». Оно состояло из таких взаимно отрицавших друг друга сил, как крайне левые коммунисты и крайне правые национал-социалисты. Геббельс после выборов 1930 года говорил, что «мы придем в рейхстаг, как волки входят в овчарню», – и надо полагать, что Тельман и его соратники по Коммунистической партии Германии думали примерно в том же направлении [4].

И мало было Брюнингу, «честному пастырю своих овец», этих двух волков, так еще и «овцы» отказывались ему повиноваться. Он держался за счет поддержки своей партии католиков, так называемой Центральной, и на том, что его терпели социал-демократы. Но для рабочей партии терпеть канцлера, урезающего пособия в условиях все возрастающей безработицы, было все труднее и труднее.

Брюнингу приходилось то и дело обращаться к правлению президентскими декретами чрезвычайного положения согласно «статье 48» германской Конституции.

Канцлер, собственно, не имел поддержки в рейхстаге и в политическом смысле буквально висел на волоске – он полностью зависел от доброй воли рейхспрезидента. А тут еще и выборы подоспели – полномочия действующего рейхспрезидента, престарелого фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга, избранного в 1925-м, должны были истечь 5 мая 1932 года.

Брюнингу не хотелось раскачивать лодку в такое неспокойное время. И ему пришла в голову мысль – а почему бы не утвердить новый срок президентства без выборов, а просто волей рейхстага? Конституционные поправки, правда, можно было провести только при наличии двух третей голосов в парламенте.

И рейхсканцлер начал проводить консультации с лидерами фракций.

IV

Вождь НСДАП Адольф Гитлер сообщил канцлеру Брюнингу, что он готов поддержать продление полномочий фельдмаршала в качестве президента, но только при одном непременном условии – Гинденбург немедленно уволит самого Брюнинга и назначит новые выборы в рейхстаг.

Фельдмаршал отказался сразу и наотрез – он усмотрел в этом шантаж.

Теперь президентские выборы стали неизбежны, и тут в НСДАП случилась заминка. Лидер партии Адольф Гитлер упорно не давал согласия на выставление своей кандидатуры на пост президента.

Геббельс был просто в отчаянии. Он, собственно, понимал, что выбор между национальным героем, победителем при Танненберге, и бывшим ефрейтором может быть только один и что Гинденбург победит вне всяких сомнений.

Но для Гитлера было очень важно хотя бы «показаться на ринге» – и вот этого-то Геббельс никак не мог ему внушить. Сомнения и колебания окончились только в конце февраля 1932 года – началась бешеная предвыборная кампания.

Единственной проблемой – чисто технической – было отсутствие у Гитлера германского гражданства. Она была устранена тоже чисто техническими средствами – Адольф Гитлер получил назначение на пост советника при совете культуры в Брауншвейге, а совет сразу назначил нового советника своим представителем в Берлине. Статус государственного служащего автоматически сделал Гитлера гражданином Рейха.

Устроил это сторонник Гитлера Вильгельм Фрик, министр внутренних дел Тюрингии.

Пропагандистская машина НСДАП, организованная Геббельсом, начала творить чудеса. Германию захлестнула волна парадов, митингов и манифестаций. Гитлер за 11 дней произнес речи в 12 городах, каждый раз собирая огромные толпы народа. На митинг в Бреслау он опоздал на четыре часа, но люди не разошлись.

«Фёлькишер Беобахтер» утверждала, что фюрер непосредственно обратился к 500 тысячам немцев. Преувеличение, конечно. Но как любил говорить Геббельс:

«Мы добиваемся не правды, а эффекта».

Первый тур выборов не дал результата. Гинденбург получил 49 % голосов, Гитлер – 30 %, Тельман – 13 %, и далеко позади остался кандидат от правой Националистической партии, собравший всего 7 %. Для второго тура Геббельс придумал новое средство – был взят в аренду самолет, на котором Гитлер в течение недели облетел всю страну.

В газетах партии это было подано под лозунгом: «Фюрер над Германией».

Второй тур президентских выборов дал 53 % голосов Гинденбургу, 37 % – Гитлеру и 10 % – Тельману. Старый фельдмаршал перевалил 50 %-ный барьер и оказался избранным, но и Адольф Гитлер теперь перестал быть «лунатиком из Мюнхена». Его призыв пронесся над всей Германией.

И добрая треть страны отозвалась на услышанный зов…

V

13 мая 1932 года Геббельс записал в своих заметках:

«Получили извещение от генерала Шлейхера. Кризис продолжает развиваться по намеченному плану» [5].

Это лаконичное предложение, конечно, нуждается в комментариях. Возникают естественные вопросы – кто такой этот генерал Шлейхер и о каком планируемом кризисе говорит Йозеф Геббельс?

Ну, с первым вопросом все понятно – генерал Курт фон Шлейхер был влиятельным военным, служил помощником военного министра Рейха, генерала Грёнера, и мечтал спихнуть своего шефа и самому занять его пост. Собственно, мечты генерала шли куда дальше – он думал создать в Германии режим военного государства (Wehrstaat), при котором армия начала бы серьезные реформы по перевооружению страны.

А что до «планируемого кризиса», то тут дело обстояло так: у Шлейхера имелись хорошие связи в окружении Гинденбурга. И он надеялся провести следующую политическую комбинацию: сначала добиться отставки своего прямого начальника генерала Грёнера, потом вынудить уйти канцлера Брюнинга, поставив на его место своего друга фон Папена – и править из-за его спины в качестве «сильного человека режима». У Шлейхера имелась и поддержка со стороны правой Национальной народной партии Германии. Она не слишком-то хорошо выступила на выборах. Но ситуация в стране накалялась все больше, и была надежда создать так называмую «правую коалицию».

Таким образом, можно было надеяться отстранить социал-демократов – мысль, близкая и самому Гинденбургу.

В общем, генералу фон Шлейхеру была предоставлена достаточная свобода действий.

Предварительно он счел нужным договориться с руководством НСДАП – ему была нужна поддержка партии. И она была обещана, но, конечно, с рядом оговорок. Герман Геринг, склонный к юмору, говорил, что любой канцлер, положившийся на господина фон Шлейхера, должен ожидать получить торпеду в борт своего политического корабля.

Ибо Шлейхер скорее адмирал, чем генерал, чей военный гений заключается в произведении из-под воды «выстрела, нацеленного в друга».

Но поскольку отставка Брюнинга была и целью НСДАП, интрига генерала была на пользу дела. В итоге все действительно пошло по плану – и Брюнинг ушел, и были назначены новые выборы в рейхстаг.

A пока новым канцлером был назначен Франц фон Папен.

VI

Предполагалось, что он возглавит «правительство экспертов», независимое от партий рейхстага, и человек он был для такого дела очень подходящий, что называется – на все руки. Католик, из древнего дворянского рода, по жене связанный и с крупными промышленниками, Франц фон Папен до Первой мировой войны был офицером Генштаба и вплоть до 1915 года занимал должность военного атташе Германии в США.

Потом воевал на Западном фронте, но вообще-то начальство считало возможным поручать ему разного рода деликатные миссии, где-то на стыке войны, разведки и дипломатии. Он был занят, например, в сложном деле поставок оружия повстанцам в Ирландию, а потом и вовсе оказлся на Ближнем Востоке, да еще и в чине майора турецкой армии.

В этом качестве он воевал до самого конца войны, а в 1918-м вернулся в Германию и занялся политикой. И целых 11 лет – с 1921 по 1932 год – был депутатом прусского ландтага от католической партии Центра. Правда, примыкал к ее правому крылу и вполне мог сотрудничать с Национальной партией Германии – туда входили люди, которые думали так же, как и он.

Через неделю после вступления в должность фон Папен в первый раз встретился с Гитлером – и тот ему не понравился. И больше всего не понравился даже не своим довольно нелепым костюмом и не «манерами мелкого лавочника», а фанатической настойчивостью.

И еще тем, что сказал рейхсканцлеру, что рассматривает его кабинет как временную меру, потому что по-настоящему пост главы правительства должен принадлежать ему, Адольфу Гитлеру. Пять дней спустя рейхстаг был распущен, и новые выборы были назначены на самый поздний срок, какой только позволяла Конституция, – на 31 июля 1932 года.

Тем временем Шлейхер выполнил условие, которое ему было поставлено НСДАП в обмен на поддержку, – с деятельности СА был снят запрет, введенный после отчаянных уличных драк с коммунистами. Гинденбург тогда президентским указом запретил деятельность полувоенных партийных организаций, а теперь, после назначения фон Папена, было решено, что «ситуация нормализовалась».

Пожалуй, это все-таки было некоторым преувеличением.

За одну только вторую половину июня 1932 года в Германии случилось 17 политических убийств, а в июле цифра возросла до 86 [6].

Собственно, это не было сюрпризом – идея Шлейхера заключалась в том, чтобы в борьбе с насилием отстранить от власти социал-демократическое правительство Пруссии. Пруссия была самым большим из входящих в Рейх государств и имела огромное значение. И когда там начались кровавые побоища между СА и Рот Фронтом, это было использовано. Правительство Пруссии, контролируемое социал-демократами, было отстранено от власти, и управление передано центру в лице назначенного Берлином рейхскомиссара.

Им был «назначен» тот же фон Папен – в придачу к его уже имеющейся должности рейхсканцлера. Таким образом, правящий триумвират – Гинденбург, Шлейхер и фон Папен – получил крупные козыри, социал-демократы и в самом деле отстранялись от властных полномочий.

Вот в такой обстановке июльские выборы в рейхстаг и прошли.

VII

Результаты – с точки зрения Йозефа Геббельса – были несколько разочаровывающими. Национал-социалисты завоевали 37,4 % от всех поданных голосов и получили 230 мест в рейхстаге – то есть стали самой большой партийной фракцией в общегерманском парламенте.

Никакой доминирующей позиции это не давало, но все-таки можно было и поторговаться.

И Адольф Гитлер по заведенному им обычаю сразу начал переговоры со Шлейхером с максимальных требований – пост министра образования для Геббельса, пост министра авиации для Геринга и пост министра внутренних дел для Вильгельма Фрика, которому он был обязан получением гражданства Рейха.

Ну и наконец – пост рейхсканцлера для него самого, Адольфа Гитлера.

Интересно, что Шлейхер, в общем, согласился на все. Этому может быть два объяснения.

Первое состоит в том, что у него была уверенность – за ним, уже назначенным военным министром, стоит рейхсвер и он сможет контролировать НСДАП и ее буйного лидера.

Второе – в том, что он уже надумал пустить свою «торпеду», о которой говорил Геринг, и использовал свое влияние на Гинденбурга совсем не так, как надеялись национал-социалисты.

Потому что Гинденбург в формировании «кабинета по лекалам Адольфа Гитлера» категорически отказал. А когда ему предложили идею правящей коалиции Национальной партии Германии с НСДАП, с кабинетом с Гитлером во главе, сказал, что это будет слишком тонкой шуткой – сделать богемского ефрейтора [7] германским канцлером.

13 августа 1932 года Франц фон Папен встретился с Гитлером в надежде все-таки достигнуть соглашения с НСДАП. Он предложил партии целый ряд министерских постов, а самому Гитлеру – должность вице-канцлера. Папен даже предположил, что позднее, когда рейхспрезидент Гинденбург получше узнает лидера НСДАП Адольфа Гитлера, он, может быть, сам предложит ему канцлерство.

Гитлер немедленно отказался.

Он сказал, что ему, вождю самой большой партийной фракции в рейхстаге, просто не подобает играть роль второй скрипки в оркестре.

Не помогла и личная встреча Гитлера с Гинденбургом. Президент еще раз предложил НСДАП широкое участие в кабинете Папена, включая пост вице-канцлера для лидера партии, – и опять получил отказ. Гитлер требовал «полноты правительственной власти для себя и для своей партии».

Тогда Гинденбург сказал, что не может отдать правительство в руки одной партии, особенно такой, которая показала себя столь нетерпимой к мнениям своих оппонентов. И что не может рисковать, потому что отвечает за судьбу страны. И добавил:

«…перед Богом, перед Отечеством и перед своей совестью».

«Технический кабинет» [8] Франца фон Папена остался у власти.

Примечания

1. Союз красных фронтовиков (СКФ, Рот Фронт, нем. Roter Frontkämpferbund) – полувоенное боевое подразделение КПГ в Веймарской республике.

2. Цитируется по книге «Goebbels», by Ralf Georg Reuth, изданной в английском переводе by Harcourt, Inc. A Harvest Book, 1993, New York/London, page 111.

3. Der gute Kamerad (нем. «Хороший товарищ») – немецкий военный похоронный марш, также известный по первой строке «ich hatt’ einen Kameraden» (нем. «Был у меня один товарищ»). Стихи сочинил немецкий поэт Людвиг Уланд в 1809 году, позже, в 1825 году композитор Фридрих Зильхер написал к ним музыку. Исполняется на похоронах павших солдат.

4. Эрнст Тельман – с 1924 года председатель ЦК Компартии Германии. В 1925 году избран депутатом рейхстага. В частности, руководил полувоенным крылом КПГ – организацией Рот Фронт, эквивалентом СА.

5. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 366.

6. Ibid. P. 368.

7. Источник выражения «богемский ефрейтор» в англоязычной литературе неясен. Поэтому были наведены справки в литературе на немецком.

Г-жа Элла Грайфер, переводчик и германист, сообщила автору этой книги следующее:

«Wolfram Pyta – Вольфрам Пита – историк, написавший книгу о Гинденбурге, в интервью газете «Вельт» в 2008 году сказал, что источник – генерал Курт фон Хаммельштайн-Экворд. Якобы за пару дней до 30 января Гинденбург ему говорил, что никогда не назначит «австрийского ефрейтора» военным министром или рейхсканцлером. Историк считает, что Гинденбург просто поставил генерала на место. A на самом деле уже в 1931 году обдумывал возможность назначения Гитлера, поскольку у нацистов был в парламенте слишком большой вес, а править против рейхстага канцлеру было трудно, как показали Брюнинг и Папен».

8. Ввиду того, что в правительстве фон Папена было много аристократов с хорошим пониманием дела, но без всякого политического опыта, его кабинет именовали еще и «кабинетом баронов».

Канцлер на договоре

I

Избирательные плакаты всех партий, участвовавших в выборах 1932 года, непременно изображали полунагого гиганта, который мощным кулаком что-нибудь разносил в щепки. Что именно разносилось, зависело, так сказать, от «партийной ориентации». Скажем, в случае НСДАП громил нечто отвратительное, под названием «международные финансы». В случае социал-демократов гигант, предположительно олицетворяющий рабочий класс Германии, отодвигал локтем в сторону две жалкие фигурки – они, в свою очередь, представляли нацистов и коммунистов. Получалось неубедительно – картинке как-то не хватало подлинного динамизма, она явно копировала стиль противника.

В том же духе были плакаты партии Центра – там германский рабочий, гигант с закатанными рукавами, выволакивал из здания рейхстага и коммунистов, и национал-социалистов.

Действительность, надо сказать, выглядела прямо противоположной. На выборах преуспевали как раз крайние партии, точно отражавшие настроения своего электората. Они полагались, кстати, не столько на избирательные бюллетени, сколько на силу. Иллюстрацией мог бы послужить случай, произошедший 9 августа 1932 года, – правительство фон Папена издало декрет, согласно которому политическое убийство каралось смертной казнью.

Декрет был направлен главным образом против Рот Фронта.

Его вооруженные отряды сделали припортовые рабочие кварталы Гамбурга «территорией Коммунистической партии Германии» – туда без особой надобности не рисковала сунуться даже полиция. Но в Верхней Силезии дело обстояло не так, и когда там штурмовики СА затоптали ногами до смерти некоего Конрада Пьецуха за то, что тот был «поляком и коммунистом», полиции пришлось что-то делать.

Виновных арестовали, судили и по только что принятому декрету, имеющему силу закона, приговорили к смертной казни. Герман Геринг немедленно послал им телеграмму, в которой выражал свою полную солидарность и негодование в связи с «террористическим приговором, который им вынес неправый суд».

Гитлер немедленно обратился к фон Папену, требуя отменить приговор. Последовали переговоры, в которые оказался вовлечен и Гинденбург. Он был настроен серьезно – закон есть закон, и открытое нарушение закона должно караться соответствующим образом. В конце концов был достигнут своего рода компромисс – фон Папен заменил смертную казнь пожизненным заключением, а Гитлер издал распоряжение, несколько ограничивающее «инициативу СА на местах».

Если канцлер Папен надеялся, что смягчение приговора как-то улучшит его отношения с НСДАП, то он ошибался. Он подписал все нужные бумаги 2 сентября, а уже 12 сентября Геринг, председатель рейхстага, проигнорировал попытку рейхсканцлера объявить парламент распущенным и провел голосование о вотуме недоверия правительству, предложение о котором было внесено коммунистической фракцией, но НСДАП это не смутило – предложение было поддержано. И оно собрало 512 голосов против только 42, голосовавших за доверие правительству.

Трудно было представить более оглушительную оплеуху.

Франц фон Папен, поставленный на место канцлера Рейха по негласному договору между Гинденбургом и Шлейхером с целью создать парламентскую поддержку их общему курсу, дело свое провалил. Он не мог больше оставаться на своем посту.

Новые выборы в рейхстаг были назначены на ноябрь 1932-го.

II

Интересно, что они принесли национал-социалистам немалое разочарование. Они потеряли много голосов, их представительство в рейхстаге сократилось с 230 до 196 мандатов. Теперь две «марксистские» партии, коммунисты и социал-демократы, вместе имели больше голосов, чем НСДАП.

Но с точки зрения правительства более управляемым новый состав рейхстага не стал, и фон Папен как канцлер по-прежнему оказывался без поддержки. После двух недель переговоров было решено последовать примеру, установленному когда-то при Бисмарке: главу правительства тогда назначал глава государства. То есть рейхстаг как парламент Рейха существовал и тогда, но на него не оглядывались.

3 декабря 1932 года рейхсканцлером был назначен генерал Шлейхер.

Теперь уже он сам, вместо Франца фон Папена, начал переговоры с НСДАП о парламентской поддержке. И надо сказать, внес в ее ряды значительное смятение. Дело в том, что партия осталась без денег. В СССР в свое время усердно поддерживалась версия, согласно которой «национал-социалисты были на содержании крупной буржуазии», но это не так.

Основные средства поступали от рядовых членов партии в виде партийных взносов. Конечно, этого не хватало, и казначею НСДАП все время приходилось как-то выкручиваться. Что-то приносили публикации. Скажем, Гитлер прямо-таки гордился тем, что не берет денег из партийной кассы, а живет на гонорары от продажи «Майн Кампф».

Он был «писателем» и тем самым становился как бы коллегой Томасу Манну.

Это, конечно, была фикция – как с точки зрения ремесла, так и с точки зрения получаемых гонораров. Выручки с продаж единственного творения Адольфа Гитлера не хватило бы на роскошную квартиру в центре Мюнхена, загородный дом, 6-местный «Мерседес» и содержание свиты и отряда телохранителей.

И тем не менее – серьезной поддержки со стороны НСДАП не имела. Кое-что подкидывали богатые меценаты, например Бехштейны, семейство фабриканта роялей. Перепадали кое-какие суммы от Тиссена, но они шли главным образом отдельным лицам из руководства НСДАП.

Отступая несколько в сторону, можно добавить, что в этом смысле очень выделялся Геринг.

Во-первых, с ним было намного легче разговаривать, чем с другими деятелями национал-социализма. С точки зрения банкира или промышленника, Герман Геринг был куда более приличным человеком, чем, например, Адольф Гитлер.

А во-вторых, Геринг, в отличие от своего фюрера, трезвенника и вегетарианца, очень ценил роскошь. Его родители были небогаты, но вот у «друга их дома» фон Эпенштейна имелся замок, и в нем-то Герман Геринг и вырос [1].

Но тем не менее было понятно, что «отдельные подарки отдельным членам партии» не решали финансовых проблем партии. Она находилась на пороге банкротства. И в свете этого становится понятным, что далеко не все члены НСДАП испытывали восторг по поводу совершенно бескомпромиссной позиции своего фюрера.

Они находили, что его вечный лозунг – все или ничего – в данном случае крайне непрактичен.

Говорить об этом было опасно, противоречий Гитлер не терпел, но Грегор Штрассер считал своим долгом «внести в партийные дискуссии голос благоразумия». Он-то как раз все время думал о пополнении партийных фондов и завел отношения и с людьми, имевшими вес в деловом мире Германии, и с руководством германских профсоюзов. Штрассер считал, что может сыграть роль посредника между ними, и для этих целей ему было очень желательно, чтобы НСДАП получила свою долю в кабинете министров. Такое желание Грегор Штрассер в секрете не держал, и генерал Шлейхер сделал ему совершенно конкретное предложение: несколько министерских постов для членов НСДАП по выбору Штрассера и пост вице-канцлера для него самого.

Вот тут Гитлер начал действовать с молниеносной быстротой.

Он был готов предоставлять видным членам партии самые широкие возможности для инициативы, но только при условии «полной подчиненности фюреру».

Грегор Штрассер был вызван на ковер и после «бурной дискуссии» подал в отставку со всех своих партийных постов. А вслед за ним, уже без всяких дискуссий, из НСДАП были исключены все, кто заявлял себя его сторонником. Гитлер провел блиц-тур по всей Германии, рассказывая на собраниях руководителей партийных организаций каждого гау, что Штрассер – «предатель, нарушивший единство рядов НСДАП», и в этом качестве он должен быть изгнан и отвержен.

Вообще говоря, тезис о нарушении единства рядов был понятен.

Совершенно ту же позицию занимал сам Грегор Штрассер, когда изгонял из НСДАП своего брата, Отто Штрассера. Тот очень уж сильно налегал на то, что партия, как-никак, называется не только «национальной», но и «социалистической», что большие предприятия Германии следовало бы национализировать и что этот пункт надо включить в партийную программу.

Может быть, именно в силу этих соображений Грегор Штрассер решил не начинать свару, которая вполне могла закончиться расколом в НСДАП. Вместо этого он собрался и просто уехал в Италию в отпуск [2]. Тем временем неоднократно высказываемый им тезис о «безошибочной интуиции фюрера» вдруг оправдался.

То, чего Гитлер добивался с позиции силы, он получил с позиции слабости.

III

В отсутствие действующего рейхстага и несуществующего законного центра исполнительной власти все полномочия оказались в руках небольшого круга людей. Все они группировались вокруг Гинденбурга. В этом узком кружке понимали, что нужна более широкая опора – экономика Германии была на грани банкротства, социальное напряжение нарастало и переходило в неконтролируемое насилие.

Следовало опасаться хаоса и даже, кто знает, – гражданской войны.

«Круг Гинденбурга» состоял из людей, искренне преданных интересам Германии, и в него входили представители и чиновников, и крупного бизнеса, и армии, но вот «человека, способного оказать влияние на массы, в нем не имелось».

Адольф Гитлер всем этим глубоко консервативным людям не нравился – он был для них слишком напорист и вульгарен. Однако было высказано предположение, что теперь, после неудачных для него выборов в ноябре 1932-го, он несколько поумерит свои претензии.

Коли так, то можно поискать компромисс. В конце концов, если и в армии, и в чиновничестве есть чувство долга и дисциплины, то ведь и массами нужно как-то управлять.

И получалось, что надо «нанять демагога».

Были и дополнительные соображения. Как оказалось, мысль Геринга о том, что генерал Шлейхер – истинный прохвост, стали разделять и многие другие. Он еще и подлил масла в огонь, сообщив публике, что сам он «не привержен ни к социализму, ни к капитализму».

В окружении Гинденбурга это очень не понравилось. Сам по себе такой подход к делу был известен. Муссолини, собственно, с 1922 года правил Италией, провозгласив «третий путь» – вне социализма, вне капитализма, на основе национального сплочения, но то, что было хорошо для итальянских масс, не ожидалось от германского генерала.

И пошли слухи, что Шлейхер готовит почву для переворота. Говорили, что он с помощью рейхсвера возьмет власть – уже не как канцлер, а как полновластный глава военной диктатуры.

Такая перспектива окружение Гинденбурга тоже не радовала.

Короче говоря, было принято компромиссное решение. Поскольку ни Папен, ни Шлейхер больше не рассматривались как хорошие кандидатуры на пост рейхсканцлера, то было решено предложить его Гитлеру. А для того, чтобы ему в голову не пришли какие-нибудь лишние мысли, его окружили министрами, выбранными не им. Франц фон Папен становился вице-канцлером, и к тому же – главой правительства Пруссии. Министерство экономики, министерство иностранных дел, министерство юстиции, военное министерство – все это оставалось в руках консерваторов, людей солидных и достойных.

Движение СА разбавлялось членами объединения фронтовиков «Стальной шлем». В нем состояло до полумиллиона человек, и в принципе оно могло бы играть и серьезную политическую роль, если бы не два дополнительных обстоятельства.

Во-первых, с самого начала движение строилось на принципе «…выше политики, на службе Отечеству».

Во-вторых, руководство «Стального шлема» раздирали склоки и свары, и своего фюрера оно выдвинуть так и не сумело. Особенно когда оказалось, что в родословной его наиболее пламенного лидера Теодора Дюстерберга обнаружились еврейские корни.

В итоге 30 января 1933 года было сформировано новое правительство Рейха. В подавляющем большинстве его министры были консерваторами патриотического толка, истинным олицетворением германизма – старого, доброго, солидного и надежного. Единственным исключением, сделанным, так сказать, как «уступка духу времени», был пост министра внутренних дел, доставшийся члену НСДАП Вильгельму Фрику. И еще Герман Геринг становился министром без портфеля, и, наконец, глава правительства Адольф Гитлер становился «канцлером на договоре» – уже третьим по счету после Папена и Шлейхера. Как говорил Франц фон Папен:

«Ну, наконец-то нам удалось его нанять…»

Примечания

1. Уж какие чувства в Германе Геринге вызывало то, что его опекун, во-первых, был наполовину евреем, во-вторых, любовником его матери, – сказать трудно. Но вкус к роскоши юный Герман определенно унаследовал от него.

2. Грегор Штрассер, несмотря на отставку с постов, которые он занимал, публичное поношение и исключение из НСДАП его сторонников, формально оставался членом партии.

Часть III

Великая германская национальная революция

I

Классическая парламентская демократия родилась в Англии и в принципе действует очень мягко: существует правительство Его Величества и оппозиция, несогласная с политикой правительства, но по отношению к Его Величеству вполне лояльная. Скажем сразу, что само понятие «Его Величество» вещь вполне условная. Парламент в Англии полновластен и способен – опять-таки, в принципе – судить Его Величество за измену и отрубить ему голову.

Что однажды и было проделано…

Английская парламентская система как форма правления возникла на стыке XVIII–XIX веков, закрепилась и привела Англию на такие вершины могущества, что ее начали имитировать. Бисмарк в своем Втором рейхе в числе прочих нововведений завел и рейхстаг как общегерманский парламент. И выборы туда проходили честно, и мнения депутатов правительством очень учитывались, и партии там были представлены самые разные, но от своего британского собрата рейхстаг отличался тем, что всемогущим он не был.

В Рейхе, устроенном Бисмарком, канцлер назначался и ответственность нес не перед рейхстагом, а перед троном. Но «трона» в Германии после революции 1918 года уже не было.

И тем не менее схема была задействована в Германии в трудные 30-е годы.

Раз за разом на сцене появлялись «канцлеры на договоре», не имеющие полноценного мандата, поддержанного большинством в рейхстаге. Более того, они не могли получить его вообще. Всегерманский парламент в то время действовал – или, вернее, бездействовал – по совершенно особым правилам.

В качестве иллюстрации этого тезиса можно привести красноречивейший пример – заседание рейхстага в августе 1932 года, незадолго до его роспуска.

Согласно традиции, его должен был открывать тот депутат собрания, который был старейшим по возрасту. И после этого он должен был передать слово тому депутату, который возглавлял самую большую партийную фракцию рейхстага.

Так вот, старейшим депутатом оказалась Клара Цеткин [1].

Она сказала пару теплых слов на тему o том, что «надеется дожить до счастливого дня, когда она как старейшина откроет первое заседание съезда Советов в Советской Германии», a потом передала слово Герману Герингу, главе фракции НСДАП.

Интересно, правда? При всех непримиримых разногласиях между депутатом рейхстага К. Цеткин и депутатом рейхстага Г. Герингом у них было и нечто общее – полное неуважение к рейхстагу. В свете вышесказанного становится неудивительным то, что парламентская система в Германии рухнула.

Ее никто не защищал.

II

Но вот что по-настоящему поражает – это скорость обрушения. Опять-таки это положение можно проиллюстрировать красноречивым примером. Франц фон Папен, тот самый, который в конце января 1933 года был уверен, что Гитлера удалось так удачно нанять, в ноябре этого же года обратился к нему со следующими словами:

«В течение девяти месяцев гений вашего руководства и идеи, которые вы предложили нам, превратили германский народ, раздираемый на части и лишившийся надежды, в единый и сплоченный Рейх» [2].

Слова о «гениальном руководстве» – не совсем то, что можно услышать в парламенте по отношению к главе правительства, это уже какой-то совершенно другой режим. И учтем, что говорит это не восторженный сторонник, а бывший рейхсканцлер, человек, и сейчас занимающий пост вице-канцлера, второй по значению в том же самом правительстве. Конечно, он фигура номинальная, да и вообще правительство отходит на задний план по сравнению с партией НСДАП, но все-таки смиренное лизоблюдство высказывания просто поразительно.

Это говорит очень осторожный человек.

Он боится – и боится не зря. Новое правление Германии началось с быстрых изменений, но после пожара рейхстага, учиненного в ночь с 27 на 28 февраля 1933 года, «изменения» приняли характер лавины.

История с поджогом – дело довольно темное. Сейчас считается, что сделал это не вполне нормальный пироман, голландец Маринус ван дер Люббе, бывший коммунист. Нацисты обвинили в поджоге компартию Германии. Есть версия, что поджог был сделан самими нацистами как провокация. Наконец, есть свидетельство Уильяма Ширера, американца, корреспондента «New York Herald» в Германии и автора фундаментальной книги «Взлет и падение Третьего рейха». Согласно ему, рейхстаг действительно поджег ван дер Люббе, но о его намерении стало известно, и нацисты использовали его как козла отпущения.

Дело, однако, в том, что самого Ширера в 1933 году в Германии не было.

Он появился там только в 1934-м, прожил в Берлине до 1940 года и собрал огромное количество материала из первых рук, но знать что-то про обстоятельства поджога рейхстага мог только по слухам. Никаких документов об этом деле, помимо заведомо лживых официальных, так и не было найдено.

Но сам факт пожара был использован нацистами полностью – по всей Германии прокатилась волна организованного террора. Это было устроено как бы вполне законным образом – министром внутренних дел Рейха был национал-социалист Вильгельм Фрик. А министром внутренних дел крупнейшей из «земель» Германии, Пруссии, был Герман Геринг. Так что отряды СА и СС были инкорпорированы в ряды защитников закона и порядка как «вспомогательная полиция».

Это была выдача лицензии на погром.

III

Поначалу он был направлен на коммунистов и даже с поправкой – на коммунистов как на индивидуальных преступников. Компартия Германии не была запрещена, и многим ее лидерам удалось уехать из страны, например пределы Германии оставили и Вильгельм Пик, и Вальтер Ульбрихт, и Клара Цеткин. Эрнст Тельман, правда, был арестован, но в заключении его держали в сравнительно приличных условиях.

Но редакции коммунистических газет громились без всяких ухищрений в смысле соблюдения законности, все партийные учреждения КПГ точно так же, и «вспомогательная полиция» без всяких проблем и без всяких ордеров вламывалась в дома лиц ей подозрительных.

И тем не менее компартия не была запрещена. Идея, возможно, заключалась в том, чтобы позволить ее сторонникам сначала проголосовать за нее, иначе их голоса могли бы уйти к социал-демократам, а на 5 марта 1933 года были назначены новые выборы в рейхстаг. Трудно сказать. События в огромной степени двигались сами по себе, действия штурмовиков носили столь массовый характер, что управлять ими из единого центра и в деталях было просто невозможно.

СА были спущены с цепи, вот и все.

Давались только общие инструкции, выработанные Гитлером, Геббельсом и Герингом, все прочее оставалось на усмотрение исполнителей.

Но кое-что делалось и из центра.

Скажем, Геринг учредил в Пруссии особый полицейский отдел, призванный заниматься политическими преступлениями. Приказом от 26 апреля 1933 года Геринг в качестве министра внутренних дел Пруссии создал новое полицейское подразделение – так называемый отдел 1 А. Его руководителем был назначен Рудольф Дильс. Он был родственником Геринга – женат на его кузине, но назначение он получил не только в силу родственных связей.

Дильс был юристом, учился в университете в Магдебурге, а с 1930 года служил в Министерстве внутренних дел Пруссии и занимался радикалами, от коммунистов до нацистов. В 1933-м все поменялось – нацисты стали правящей партией, и он сосредоточился на коммунистах. Его организация быстро выросла и получила название Geheimstaatspolizei – Тайная государственная полиция.

Если читать в аббревиатуре – «гестапо».

IV

Полезное начинание Геринга было немедленно подхвачено. Генрих Гиммлер, назначенный на пост начальника полицейской службы Мюнхена, уже имел в своем распоряжении некий эмбрион внутрипартийной следственной службы, заведовал ею Рейнхард Гейдрих, совсем молодой человек – в 1933-м ему не было и 30. И он указал своему шефу на то, что Геринг при всех своих дарованиях смотрит на вещи слишком узко. Тайная полиция совсем не обязательно должна следить только за врагами, есть такие друзья, за которыми нужен глаз да глаз. В качестве примера можно сослаться хотя бы на Грегора Штрассера. Да и вообще не знаешь, что может пригодиться в будущем – а информацию надо собирать загодя.

Гиммлеру это рассуждение показалось убедительным.

И он поручил дела по превентивным расследованиям заботам своего молодого подчиненного. А сам тем временем проследил и за еще одним важным начинанием: если СА и СС получили полномочия на неофициальные аресты, то надо было позаботиться и об организации неофициальных мест заключения. Ни казармы штурмовиков, ни импровизированные «центры для допросов», устроенные где-нибудь в тихом месте, Гиммлера не устраивали – в первую очередь он был человек порядка.

Поэтому-то и был организован концентрационный лагерь, устроенный в окрестностях Мюнхена, на заброшенной пороховой фабрике в Дахау.

Он открылся 22 марта 1933 года.

Дела там сначала тоже шли довольно неорганизованно – арестованного, скажем, могли забить до смерти просто так, без всякой санкции и без всякой причины. Но летом 1933-го Дахау получил нового коменданта, Теодора Эйке, и тот поставил все на должную высоту. Он нашел, что охрана могла делать с заключенными все, что захочет, и это подрывало мораль.

И Эйке в очень короткое время превратил Дахау в совершенно образцовое учреждение: с одной стороны, с полностью дисциплинированной охраной, с другой стороны, условия содержания для заключенных там стали поистине невыносимыми. Их морили голодом, за малейшее «нарушение» пороли, и все это делалось в строгом и неуклонном порядке.

А еще их «лишали личности» – они вносились в списки под номерами, и по именам их больше не называли. Срок заключения в лагерь был неопределенным, и туда могли сунуть практически любого, совсем не обязательно коммуниста.

Репрессии в отношении социал-демократов начались почти одновременно с атакой на коммунистов. Схваченных увозили в «штабы» СА, избивали там резиновыми дубинками, заставляли пить касторку или мочу – и выкидывали обратно на улицу. Следующими в очереди на сокрушение оказались монархисты из Национальной партии, теоретически – союзники национал-социалистов. Но НСДАП больше не нуждалась в союзниках, и лидеру националистов Гугенбергу, когда он призвал к соблюдению законности, было заявлено, что он больше «не пользуется доверием германского крестьянства».

Крестьянство сюда приплели потому, что Гугенберг был министром сельского хозяйства.

A поскольку его ближайший сотрудник Эрнст Оберфогрен, тоже возражавший против «методов СА», был найден мертвым, то намек оказался понятным.

Гугенберг сразу замолчал.

Молчание всех несогласных вообще стало правилом. Замолкли и монархисты, и социалисты, и сепаратисты всех мастей и оттенков. Достигалось это очень просто. Например, каких-нибудь деятелей баварского ландтага, подозреваемых в сепаратизме, для острастки сажали в Дахау. Их выпускали через неделю – с запретом говорить о том, что с ними было. Но запрещать, собственно, было и не надо. Что такое концентрационный лагерь – в общих чертах, – стало известно очень быстро.

Это полузнание затыкало рот получше любого запрета.

V

Наконец власть взялась за идеологическую сторону новой системы правления. Адольф Гитлер желал «отделить от здорового тела германского народа чуждые ему вредоносные элементы», и это желание фюрера начали проводить в жизнь. Тут, конечно, отряды СА не совсем годились. Они могли по ходу дела ограбить и убить какого-нибудь подвернувшегося им под руку еврея, но дело следовало поставить на государственный уровень.

Вот простая хроника событий в Германии за 1933 год:

1 апреля – с большой помпой объявлен бойкот еврейских предприятий по всей Германии. Через неделю, 7 апреля, последовало принятие «Закона о восстановлении профессионального чиновничества» и увольнение всех чиновников, кто имел хотя бы одного еврея в числе своих дедушек или бабушек.

22 апреля закон был расширен и распространен на евреев-врачей из поликлиник. 25 апреля – введение квот для евреев в учебных заведениях: не более 5 % в каждой школе и не более 1,5 % в университетах.

6 мая – расширение «арийского параграфа», запрещающего иметь еврейских бабушек, на нотариусов, a c 20 июля – и на адвокатов.

22 сентября – учреждение «Государственного отдела культуры», куда доступ открыт лишь для арийцев, a еще через неделю – новое правило, требующее от крестьян доказательств их арийского происхождения.

Наконец, 4 ноября 1933 года вышел «Закон о редактировании газет», запрещавший евреям редактировать немецкие газеты. A заодно это запрещалось и лицам, состоящим в браке с евреями.

В школах в качестве обязательного предмета была введена расовая теория. 10 мая состоялось торжественное сжигание книг. Интересно, что это было результатом инициативы на местах, министерство пропаганды Геббельса первоначально отношения к этому не имело – это сделал Немецкий студенческий союз при широкой поддержке молодежного крыла НСДАП, Гитлерюгенда, то есть буквально «Гитлеровской молодежи».

Обставлялась церемония очень торжественно.

Были разработаны тезисы об очищении германского духа. Один из них звучал так:

«Мы хотим искоренить ложь, мы хотим заклеймить предательство, мы желаем студентам не легкомысленности, а дисциплины и политического воспитания».

В Берлине, на площади Оперплац, собралось почти 40 тысяч человек, были разложены костры, и заранее отобранные книги полетели в огонь. Предварительно им читался приговор:

«Против классовой борьбы и материализма! За народность и идеалистическое мировоззрение. Я предаю огню писания Маркса и Каутского».

Или, скажем, такой вариант:

«Нет – растлевающей душу половой распущенности! Да здравствует благородство человеческой души! Я предаю огню сочинения Зигмунда Фрейда».

Книги Ремарка сожгли за то, что они не воспитывали молодежь в патриотическом направлении, a книги Генриха Манна – за декадентство и моральное разложение.

Берлином дело не ограничилось – похожие акции были предприняты в 34 университетских городах, по всей Германии. Это называлось «Акцией против негерманского духа», и освещалась она очень широко. Об этом позаботилось ведомство Йозефа Геббельса. Подключилась и печать, и даже радио. Скажем, устраивалась живая трансляция, проводился конкурс на наиболее хорошую «речевку», которой полагалось сопровождать бросание книги в огонь.

Труды еврейских ученых вроде бы не жгли – у организаторов акции как-то руки не дошли до научных публикаций, они сосредоточились на гуманитарной сфере, но вот уволить Альберта Эйнштейна из Прусской академии наук было очень желательно.

Он, правда, предупредил свое увольнение.

В феврале 1933 года Эйнштейн уехал в США, читать лекции в Калифорнийском технологическом институте в Пасадене. Расписание у него было довольно свободным, в марте он вздумал съездить в Европу и по пути в Бельгию узнал, что в его дачный домик на озере вломились штурмовики. Тогда Эйнштейн пошел в германский консулат в Антверпене и там сдал свой немецкий паспорт. Он отказался и от германского гражданства, и от членства в Прусской академии наук.

В ответ новое правительство Рейха конфисковало его дачный домик, маленькую яхту, оцененную в 1300 марок, и его банковский счет, на котором имелось около 60 тысяч.

В будущем окажется, что это был на редкость бесхозяйственный поступок.

Примечания

1. Клара Цеткин (нем. Clara Zetkin) – одна из основателей Коммунистической партии Германии. Сыграла важную роль в основании Второго интернационала. Считается, что она является автором идеи Международного женского дня – 8 Марта.

2. Цитируется по книге: Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 429. Перевод с английского. Страницей 429 открывается раздел 11, и слова Папена вынесены в его начало как эпиграф.

Чисто административные меры – и немного литературы…

I

Начиная с февраля 1933 года в Германии широко пошла программа нацификации всех и всяческих организаций – национал-социалистическим становилось все, вплоть до Союза пчеловодов. Разве только рейхсвер сохранял свое положение «государства в государстве» – ну, у армии и вообще всегда было особое положение, но вот нацификация полиции была совершенно неотложной задачей.

И вот в ходе решения этой задачи возник вопрос – кто же именно будет этим заниматься?

Герман Геринг считал себя полновластным хозяином во всем, что только ни делалось в Пруссии, включая сюда и полицию. Пруссия составляла 57 % от всей территории Рейха. На долю остальных земель, вместе взятых, оставалось только 43 %, так что доминирующее положение Геринга вроде бы было неоспоримым.

Однако у него имелся соперник – Вильгельм Фрик, министр внутренних дел Рейха.

И он считал, что вся полиция Рейха, вне зависимости от того, принадлежит ли она Пруссии или Баварии, должна быть «подчинена центру» – то есть в данном случае ему самому, Вильгельму Фрику. Достижению этой цели мешали все местные «бароны» НСДАП, и в первую очередь самый могущественный из них, Герман Геринг. A обращаться к Гитлеру смысла не имело – во-первых, делами административными он не занимался в принципе, во-вторых, Геринг всегда мог припомнить Фрику то, что он совсем недавно был близок с Грегором Штрассером.

Следовательно, самому Вильгельму Фрику выступить против Геринга было очень не с руки. Но умному человеку трудности не помеха, и средство для достижения своей цели он все-таки отыскал.

Дело в том, что в процессе «нацификации всей страны» имелась тенденция – сливать государственные организации с партийными [1].

A в существующей системе НСДАП уже имелась организация с функциями, распространенными на весь Рейх, и в ее составе имелась своя служба расследований, и глава этой организации, Гиммлер, уже ведал полицейскими делами в Баварии. И изо всех сил пытался внедриться в Берлин и имел по этому поводу столкновения с Герингом.

Его можно было использовать как «таран против сепаратистов», и руководство Министерства внутренних дел Рейха так и сделало. Фрик нажал на все доступные ему рычаги – и в ноябре 1933 года Гиммлер стал главой политической полиции в Гамбурге, Любеке и Мекленбурге, в декабре – в Анхальте, Бадене, Бремене, Хессе, Тюрингии и Вюртемберге. В январе 1934-го к списку добавились еще и Брунсвик, Олденбург и Саксония [2].

19 февраля 1934 года был издан документ, согласно которому «Министерство внутренних дел Рейха принимало на себя руководство полицейскими силами всех земель, входящих в состав государства».

Фрик полагал, что свою административную битву он выиграл.

II

Ну, он несколько поторопился – Геринг уже 9 марта 1934 года издал приказ, который подчинил главу полицейского отдела в Министерстве внутренних дел Пруссии непосредственно себе. Но уже в конце марта изменил свое решение и пошел на компромисс. Дело было тут вовсе не в проснувшемся вдруг «чувстве товарищества», а в том, что вдруг обнаружилась угроза и ему, и Фрику, и Гиммлеру, и перед ee лицом им всем следовало объединиться.

У общей угрозы было имя – Эрнст Рём.

После поражения «пивного путча» он уехал из Германии в Южную Америку, занимался подготовкой войск в далекой Боливии. С Гитлером Рём расстался не в лучших отношениях. Он в 1925 году написал ему на прощанье весьма покаянное письмо:

«…В память о тяжелых и прекрасных часах, проведенных вместе, сердечно благодарю тебя за товарищеское отношение и прошу не лишать меня твоей дружбы».

Гитлер ответил очень сердито, и не сам, а через секретаря. Он сказал, что в услугах Рёма не нуждается, и вообще военизированного крыла в НСДАП больше не будет.

Военизированное крыло, однако, сохранилось, и вернувшийся в 1931 году в Германию Рём очень там пригодился. Он был вежлив, безупречно лоялен по отношению к Гитлеру, опять стал начальником штаба СА и, несмотря на все скандалы – он был открытым гомосексуалистом, – продолжал пользоваться доверием фюрера.

В 1933-м он вошел в правительство Рейха в качестве «министра без портфеля», но ему никакого портфеля и не понадобилось. Дело в том, что Эрнст Рём проделал очень простой трюк, который в огромной степени поднял его значение. НСДАП на волне своих успехов закрыла прием в ряды новых членов. Считалось, что это необходимо для того, чтобы в ставшую правящей партию не хлынули случайные люди, ловцы выгоды и успеха. Это был высокопринципиальный шаг, но Рём за ним не последовал, а позволил вступать в СА практически всем, кто хотел это сделать.

И в итоге вместо 400–500 тысяч человек, которые у него были в 1932 году, к началу 1934-го у него уже было около 3 миллионов, а если считать с другими, родственными СА по духу организациями, то и побольше 4 миллионов.

Это была огромная сила, по численности равная отмобилизованной армии.

И капитан Эрнст Рём именно так своих людей и рассматривал. Они должны были стать новой, современной германской армией, полностью поглотив рейхсвер. Идеи слияния не были чужды и генералам – вот только они видели это в совершенно другом свете.

Рейхсвер с самого начала, c 1919 года, формировался с прицелом на возможное расширение.

В свое время Наполеон, разгромив Пруссию, навязал ей договор, по которому прусская армия не должна была превышать определенной численности. Это ограничение удалось обойти с помощью ловкого маневра – в Прусии набирали солдат, обучали их и немедленно отпускали в резерв, набирая новых. Таким образом, удалось создать подготовленные кадры, и когда звезда Наполеона в 1812 году закатилась, Пруссия мигом поставила под ружье втрое больше солдат, чем от нее ожидалось.

Союзники-победители навязали Германии в Версале новый договор – и на этот раз они учли ошибку Наполеона. Германская армия не только ограничивалась в числе до 7 дивизий, ей не только запрещалось иметь современные вооружения вроде танков и самолетов, но в придачу к этому ей еще и запрещалось проводить призывы.

В результате было принято решение сделать рейхсвер армией высочайшего качества. Каждый солдат должен был быть подготовлен так, чтобы иметь возможность занять должность рангом на две ступени выше той, которая им занималась фактически. Другими словами – любой обер-лейтенант рейхсвера должен был иметь квалификацию по крайней мере майора, если не подполковника.

Отдавать этот великолепный инструмент в руки «хамов из СА» генералы рейхсвера совершенно не собирались.

III

В феврале 1934 года в конфликт между генерал-полковником фон Бломбергом, командующим рейхсвером, и капитаном Эрнстом Рёмом, начальником штаба СА, пришлось вмешаться Гитлеру. В его присутствии было достигнуто соглашение, согласно которому рейхсвер признавался «единственным носителем оружия Рейха», и Рём и Бломберг пожали друг другу руки.

Прямо скажем – это было не очень-то искреннее соглашение, и ни та, ни другая сторона выполнять его не собирались. Отряды СА все росли, и в их рядах копилось недовольство. Было много разговоров о том, что национальная революция 1933 года не пошла достаточно далеко и что необходима еще одна, вторая революция.

В ход пошло выражение, гласящее, что штурмовики СА похожи на бифштексы – «коричневые снаружи и красные внутри». Толковалось оно на совершенно разные лады: кто-то считал, что в ряды национал-социалистов проникли бывшие коммунисты и заразили своими социалистическими идеями всю организацию. А кто-то, наоборот, полагал, что СА с самого начала были полубандитской вольницей, ничем не лучше каких-нибудь банд красных матросов из Киля или тех, кто в 20-е слыл приверженцем Баварской Советской Республики.

Основания для этого были.

В отряды СА типы набивались самые разные, а уж чувство вседозволенности приобретается легко. Надо только разграбить парочку газетных редакций, избить до бесчувствия десяток-другой тех, на кого указали, или тех, кто не понравился, или даже тех, кто когда-то посмотрел косо, потом увидеть, что за это никто не наказывает, и у человека появляется ощущение полета. Не у всякого человека, конечно, но такие в СА и не шли. А из тех, что шли, по крайней мере один решил, что теперь он – самый главный – и избрал себя бургомистром городка, где он жил.

Все это вызывало большое недовольство, но руководство СА ничего не предпринимало.

Рём, по-видимому, считал свои политические позиции неприступными.

В рейхсвере было всего 100 тысяч человек – это число мало что значило в сравнении с теми миллионами, что шли за ним. СС как организация входила в состав СА, Рём, таким образом, был непосредственным начальником рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, и их личные отношения еще в конце 1933 года были прекрасными. 28 ноября Гиммлер присутствовал на дне рождения Рёма и произнес прочувствованный тост.

Они вдвоем стали крестными отцами новорожденной дочери Гейдриха.

Уж куда намеревался повернуть хитроумный рейхсфюрер СС и где лежали его истинные симпатии, мы, по-видимому, не узнаем никогда. Но весной 1934 года он, по-видимому, рассудил, что в споре Геринга и Рёма за первенство ему лучше встать на сторону Геринга – за того стоял рейхсвер. Все возможности СД [3] – новой службы СС под управлением Гейдриха – были повернуты на поиск нужного компромата.

Поиски, конечно, не остались безуспешными.

IV

Того, что потом называли «заговором Рёма», или «путчем СА», или «подготовкой к захвату власти», по-видимому, никогда не было. Штурмовики искренне считали себя победителями и ни о какой измене и не помышляли. Просто они хотели заставить Гитлера дать им ту позицию в государстве и в армии, которую они считали естественной, принадлежащей им по праву.

То, что собрал Гейдрих, сводилось главным образом к ворчанию руководства СА на «неблагодарность Адольфа».

Тем временем в штабе СС составлялись списки так называемых «нежелательных лиц» – занимался этим Теодор Эйке. Но у Гейдриха появилась новая плодотворная идея – а почему, собственно, списки нежелательных должны ограничиваться только людьми из верхушки СА?

Не лучше ли одним махом вообще подчистить страну и свести старые счеты?

Конечно, прежде всего следовало определить людей, имеющих право добавлять в списки чьи-то фамилии или, например, вычеркивать их, если фамилии добавил кто-то другой.

Скажем, Геринг вычеркнул из списка Рудольфа Дильса, первого начальника прусского гестапо.

У того были большие разногласия и с Гиммлером, и с Гейдрихом, и с Вагнером, гауляйтером Баварии; кто из них вписал Дильса, толком неизвестно, но Геринг вытащил друга из беды.

Все было уже готово, и главной проблемой Геринга и Гиммлера было уломать фюрера – он никак не хотел соглашаться на проведение чистки.

И тут совершенно неожиданно им помог Франц фон Папен.

17 июня 1934 года он вдруг произнес громовую речь в Марбургском университете, направленную против «бесхарактерности, вульгарности, неискренности и заносчивости тех, кто прячется в сени Германской Революции».

Его наградили бурными аплодисментами.

Более того, речь фон Папена буквально облетела всю Германию. Он говорил, что «не следует путать жизненную энергию с бессмысленной жестокостью», и теперь аплодисменты шли уже не только от студентов Марбурга, а вообще от всего консервативного сектора общественного мнения страны.

Гитлер такие вещи чувствовал очень хорошо.

V

Резня верхушки СА, случившаяся в ночь на 1 июля 1934 года, получила название «ночи длинных ножей» [4]. Началось все в Мюнхене, куда Гитлер прилетел ночью из Бонна.

Рёма он арестовал лично.

В девять утра 30 июня Гитлер связался с Геббельсом и приказал начинать. Сигналом служило слово «колибри», которое Геббельс передал Герингу по телефону. Все уже было подготовлено – командиры поднятых по тревоге частей СС распечатали заранее разосланные им конверты, и дальше дела пошли уже автоматически. Тех, кто был отмечен в списках, хватали немедленно. Их иногда и расстреливали немедленно – это уж как получалось.

В 11:30 утра Гитлер выступил перед теми руководителями СА, кто остался неарестованным.

Как вспоминал потом группенфюрер Шрайер, Гитлер производил впечатление безумного – он дико кричал о страшной измене, о том, что «Рём продал революцию Франсуа Понсе, послу Франции, за 12 миллионов марок».

У него на губах выступила пена, он буквально бился в конвульсиях…

Вечером начали расстреливать тех арестованных, кого еще не убили. Рёму, согласно свидетельским показаниям, дали пистолет с одним патроном и предложили застрелиться. Он и правда попробовал, но получилось не слишком успешно.

Его пришлось добивать.

Официальные цифры количества казненных были оглашены в середине июля, и сделал это сам Гитлер. Он выступил в рейхстаге и сказал, что расстрелян 61 мятежник, что 13 человек погибли «при сопротивлении аресту» и трое «покончили с собой» [5].

Вероятно, примерно так же, как Рём.

И уж заодно, по замыслу Гейдриха, «одним махом», были убиты люди, к СА никакого отношения не имевшие. Например, Грегор Штрассер. Генерала Курта фон Шлейхера, столь ловкого интригана, застрелили у него в доме вместе с женой.

Был убит Густав фон Кар – тот самый, с которым у Гитлера во время «пивного путча» вышло столько недоразумений. Убили священника Петера Штемпфле – он знал много лишнего про отношения Гитлера с его племянницей Гели.

Франц фон Папен, с речи которого в Марбурге все и началось, в живых остался просто чудом. Его канцелярию захватили и обыскали – в процессе обыска был застрелен его пресс-секретарь фон Бозе. Видимо, просто подвернулся под руку. Но сам вице-канцлер уцелел. Он просидел три дня под домашним арестом под охраной полицейских, подчиненных Герингу. У них был приказ не допускать к нему никого из СС или из гестапо – Герингу не хотелось ссориться с людьми из круга фельдмаршала Гинденбурга.

Фон Папена там ценили, и столь влиятельное ходатайство оказало действие.

Эсэсовцы застрелили генерал-майора Фердинанда фон Бредова – его подозревали в совершенно ненужных публикациях за рубежом, в Париже, так называемого «Дневника генерала рейхсвера», и потом Гиммлеру пришлось по этому поводу объясняться с генералом фон Бломбергом.

Гейдрих, кстати, оказался не единственным догадливым человеком, сообразившим использовать резню верхушки СА в сугубо личных целях. Был убит вполне добропорядочный барон Антон фон Хоберг – потому что у него имелся недруг, Эрих фон Бах-Зелевский, который нашел, что глупо было бы не воспользоваться случаем.

Случались и ошибки – вместо сотрудника Отто Штрассера, некоего Людвига Шмидта, был схвачен другой человек, музыкальный критик Вильгельм Эдуард Шмид. Семейство Шмида потом получило из Дахау гроб с запрещением его открывать. Bce убийства задним числом были легализованы рейхстагом, как «вызванные государственной необходимостью». СА были резко сокращены в числе и серьезно реорганизованы. Иметь оружие им запрещалось.

СС в благодарность за верность фюреру была провозглашена отдельной организацией.

VI

Лион Фейхтвангер был в Германии поры Веймарской республики человеком известным. Он родился в богатой семье, получил прекрасное гуманитарное образование – изучал не только филологию и философию, но даже и санскрит. Когда студенческие годы миновали, Фейхтвангер взялся за литературную деятельность – занимался и театром, и литературной критикой. Но известность приобрел главным образом как автор исторических романов.

Когда в Германии в 1933 году грянула ее «Национальная революция», Фейхтвангер, к большой своей удаче, был за границей. Иначе ему бы сильно не поздоровилось – мало того что по убеждениям он мало чем отличался от Генриха Манна, так в придачу к этому был еще и евреем.

Но, как уже было сказано, в 1933-м он был за границей, и в результате национально настроенные студенты сожгли его книги, однако до автора их добраться все-таки не сумели.

Фейхтвангер осел во Франции и в 1936 году выпустил в свет свой новый роман. Назывался он «Лже-Нерон», и речь в нем шла о временах очень далеких – о Римской империи времен династии Флавиев.

Это был роман-памфлет.

История историей, а совершенно непосредственная германская современность так и выпирала, и сделано это было совершенно намеренно.

Сюжет был построен вокруг некоего горшечника по имени Теренций. Он вообще-то полное ничтожество. Ни ума, ни характера – так, нахватанные повсюду вершки того, что он считает образованием.

Примерно таким Фейхтвангер видит Гитлера – да еще к тому же и делает своего Теренция импотентом. Что тоже – намек на слухи, ходившие вокруг лидера Германской национальной революции…

Однако вернемся к тексту романа – согласно ему горшечник Теренций и лицом, и повадками необыкновенно похож на императора Нерона.

Друзья императора демонстрируют его Нерону, и какое-то время Теренций служит ему как забава и игрушка. Но потом в Риме происходит переворот, Нерона убивают, а Теренций, чудом уцелев, скрывается и живет теперь тихо в далекой римской провинции на Востоке.

И тут могущественные люди используют его опять. Он нужен им в качестве самозванца и представлен публике как Нерон, законный император – ну и так далее. Однако горшечнику Теренцию ударяют в голову оказываемые ему почести – и «кукла» вдруг начинает проявлять самостоятельность. Вокруг него появляются его клевреты и советники: во-первых, его раб Кнопс, тощий и хитрый, во-вторых, некий «офицер римской армии» по имени Требон.

Фейхтвангер этого Требона демонстративно называет «капитаном» и описывает вот так:

«С вульгарным, зверским лицом, жирный, сверкающий, увешанный сотней орденов, в униформе из самой дорогой ткани, бряцая оружием, сверкавшим до такой степени, какая только допускалась регламентом, – шествовал он, хорохорясь, по красивым улицам Самосаты. Содержал княжеский двор, имел большие конюшни, неистово охотился за женщинами и дичью по всей стране».

Мы уже достаточно знакомы с Германией начала 30-х годов, чтобы понять, что цитата, приведенная выше, – фотографически точный портрет Геринга. Он безумно любил роскошь, обвешивался орденами как только мог, наряжался во что-то несусветное – гостей, скажем, встречал в алом шелковом халате в виде мантии и после смерти жены, угасшей в 1931-м от сердечной недостаточности, и впрямь увивавшийся за актрисами.

А еще в романе речь идет о подготовке к некоему таинственному предприятию. Надо подготовить к нему общественное мнение – и поручают это Кнопсу:

«Вы же, милейший секретарь… снова сможете показать свой не раз испытанный дар зажигать массы».

И конечно же, нет никаких сомнений в том, что хитрый раб Кнопс, назначенный «секретарем Нерона», – это Геббельс. А лже-Нерон, ничтожный комедиант? Ему и делать ничего не надо – он только и должен что давать общие директивы и излучать свой ореол вождя.

Понятное дело – таким Фейхтвангер видит Гитлера.

Что же касается таинственного дела, приготовления к которому идут полным ходом, – то это резня. И не врагов режима, а его друзей и сторонников. Они вышли из-под контроля, и с ними надо что-то делать – и почему бы их попросту не убить, и уж заодно, одним махом, еще кое-кого?

И вот – дело сделано. Его теперь надо объяснить и оправдать – и в романе Фейхтвангера горшечник Теренций, «лже-Нерон», делает это так:

«Какой внутренней борьбы… стоило мне убить стольких людей, в том числе и таких, которые мне были друзьями и более чем друзьями! Но я думал о величии империи, я совладал со своим сердцем, принес жертву, стер с лица земли заговорщиков».

И дальше Фейхтвангер описывает уже не речь своего персонажа, а поведение:

«Он зажигался, опьянялся собственными словами, он верил в них, верил в свои страдания и в величие своей жертвы, с бешенством обрушивался на преступников…Он говорил с пеной у рта, впадал в исступление, выворачивал себя наизнанку. Он метал громы и молнии, бесился, умолял, проливал слезы, бил себя в грудь, заклинал богов».

Наконец фигляр заканчивает свою речь и говорит – якобы величественно, обращаясь к своему собственному Сенату, уже заранее отпустившему ему все грехи:

«Я не несу ответственности ни перед кем – лишь перед небом и своим внутренним голосом. Но я слишком почитаю вас, отцы-сенаторы, чтобы уклониться от вашего суда. Вы знаете, что именно произошло, вы слышали, почему оно произошло. Судите. И если я не прав, повелите мне умереть».

Какое там – умереть…

Это комедия чистой воды: оратора награждают бурей аплодисментов, его действия задним числом объявляются законными, тем дело в романе и кончается.

Как мы знаем, примерно так же оно окончилось и в жизни.

Но все-таки пару слов о связи литературы с действительностью хочется добавить. Фейхтвангер описывал то, что видел, и делал это по следам событий. А мы смотрим на вещи сейчас, из нашего далекого-далекого будущего. И можем отметить, что в отвратительной Фейхтвангеру компании – Гитлера-фигляра, Геббельса-лжеца и Геринга-фанфарона – один персонаж все-таки отсутствует.

Это Генрих Гиммлер. Администратор.

Примечания

1. Йозеф Геббельс: «Государство и партия должны перейти одно в другое и образовать нечто третье, на чем будет отпечаток нашей сущности».

2. Сам список и хронология назначений взяты из изданной на английском языке книги: Hejnz Hehne. The Order of The Death’s Head: Translation from German by Richard Barry. London: Penguin Books, 2000. P. 90.

3. Служба безопасности (СД) (нем. Der Sicherheitsdienst des Reichsführers-SS (SD)) – внутрипартийная служба безопасности НСДАП, позднее – служба безопасности рейхсфюрера СС. Создана в марте 1934 года.

4. «Ночь длинных ножей» (нем. Nacht der langen Messer), или, по-другому – «путч Рёма» – нем. Röhm-Putsch) – расправа над штурмовиками СА, произошедшая 30 июня 1934 года. Кодовое название – «операция «Колибри». Проведена силами СС с помощью рейхсвера, предоставившего СС транспорт и оружие.

5. В документах Нюрнбергского трибунала 1946 года указано, что в ходе «ночи длинных ножей» было уничтожено 1076 человек.

Специалист по моторизованному транспорту

I

1 апреля 1922 года в распоряжение инспектората транспортных средств прибыл новый офицер. Ему было 34 года, он был профессиональным военным, прошел Первую мировую войну и чем только не занимался – был, например, начальником радиостанции кавалерийской дивизии, а потом и шифровальщиком, и разведчиком.

Воевал он хорошо – получил за службу два Железных креста.

Капитан Гейнц Гудериан – так его звали – после окончания войны остался в армии и командовал там ротой легкой пехоты, или по классификации германской армии – егерей. И опять он служил хорошо, и получил повышение в должности, и командовал уже не ротой, а батальоном, и тут судьба его переменилась.

Начальство обнаружило, что у капитана Гудериана есть опыт не только в средствах связи, но и в крайне хлопотном деле организации военного снабжения [1].

И его перевели в инспекторат, а уж там было решено укрепить им отдел моторизованного транспорта. Вообще-то в инспекторате был и второй отдел, который занимался организацией перевозок на конной тяге, и Гудериана вполне могли назначить и туда. Он в свое время служил и в кавалерии.

Но так уж вышло, что на долю капитана выпали не телеги, а грузовики.

Нельзя сказать, что заниматься грузовиками ему было так уж интересно. Гудериан даже подал просьбу о переводе его обратно в полк, но ничего из этого не вышло. И он с присущей ему добросовестностью занялся порученным делом.

И надо сказать, увлекся.

Он решил, что его грузовики могут заниматься не только перевозкой муки. Подвижность, как известно, может компенсировать нехватку сил. Быстрые переброски войск широко практиковались в ходе Первой мировой войны – помогали железные дороги. И можно было легко перебросить целые корпуса с фронта на фронт, но вот дальше начинались проблемы. Подвижность кончалась сразу после разгрузки войск с поездов.

Дальше они двигались только с той скоростью, на которую были способны пехота и кавалерия – а на этот предмет в прусском Генштабе имелись совершенно конкретные и очень детальные расчеты. Корпус числом в 20–30 тысяч солдат мог пройти 80 километров в три дня – после чего ему требовался один день для отдыха.

Конечно, это было то, что считалось нормой – в критически важных случаях можно было двигаться быстрее. План Шлиффена, с которым Германия в 1914 году вступила в войну с Францией, требовал непрерывного марша в течение трех недель со скоростью 25 километров в день. Но как посчитали немецкие генштабисты после войны, план потому и провалился, что требовал слишком многого. Правое крыло германской армии на Западном фронте вело наступление силами 260 тысяч человек, с 784 пушками и 324 пулеметами – и всю эту технику и тылы тащило 84 тысячи лошадей.

Одним только лошадям требовалось фуража в количестве 800 тонн в день.

И получалось, что прокормить лошадей на расстоянии больше, чем 30–40 километров от железной дороги, практически невозможно. А без лошадей армейский корпус мог двигаться только с тем, что может унести в своем ранце пехотинец. То есть корпус терял артиллерию, пулеметы, боеприпасы, все прочее снабжение – и всю свою ударную силу. Получалось, что механизированный транспорт есть единственная возможность как-то решить эту проблему.

С этой точки Гейнц Гудериан свои расчеты и начал.

II

Он пришел к выводу, что механизированный транспорт – вещь важная, но совсем не обязательно должен оставаться в категории средств тыловой поддержки. Почему бы не использовать его непосредственно в боевых войсках?

Нельзя сказать, что идея «пала, как падает семя» на подготовленную почву.

Поначалу капитану Гудериану посоветовали заниматься своим прямым делом. Германии, в числе прочего, Версальским договором было запрещено возводить укрепления. Поэтому рейхсверу, с его недостаточной численностью и полной невозможностью развернуть сплошной фронт, придется заниматься подвижной обороной, а вовсе не стремительным наступлением. И следовательно, грузовикам капитана Гудериана в случае войны придется все-таки не столько воевать, сколько заниматься срочными перевозками – и солдат, и их оружия, и грузов, суммарно называемых «…мешками с мукой».

Но Гейнц Гудериан был очень упрямым человеком.

Исходя из того, что подвижным колоннам грузовиков понадобится и подвижная защита, и это можно сделать только специальными «вооруженными грузовиками», он начал заниматься вопросами бронетехники. Определенный опыт в германской армии в этом деле уже был. Поглядев на английские танки в ходе Первой мировой войны, немцы изготовили и свои, очень похожие – с полудюжиной пулеметов и экипажем в 18 человек. Двигались такие махины, конечно, очень медленно, но зато им, как и обычным тракторам, не требовались дороги.

Дальше капитан Гудериан нашел истинное сокровище – он обнаружил английские теоретические разработки, связанные с танками. Как говорит он сам в своих мемуарах:

«…это были английские статьи и книги Фуллера, Лиддел Гарта и Мартеля, которые меня чрезвычайно заинтересовали и обогатили мою фантазию. Эти дальновидные специалисты уже в тот период хотели превратить бронетанковые войска в нечто более значительное, чем вспомогательный род войск для пехоты. Они ставили танк в центр начинающейся моторизации нашей эпохи».

Надо сказать, в словах Гейнца Гудериана есть то, что англичане называют «understatement». Буквально это переводится как «преуменьшение», но в английском имеет значение куда шире. Это очень ценимая в Англии способность обойтись обычными каждодневными словами при описании чего-то невообразимого и поразительного [2].

Ну вот то же самое и со словами Гудериана о том, что англичане вроде сэра Бэзила Лиддел Гарта ставили танк в «центр начинающейся моторизации». Собственно, сам Бэзил Гарт тоже определял свои предложения всего лишь как «непрямые действия».

На самом деле это было предельно рациональным способом убийства.

III

Общий ход рассуждений Лиддел Гарта, если очистить их от всякого рода банальностей вроде того, что суть победы лежит не в мышцах воинов, а в головах их начальников, сводился к тому, что бить надо насмерть. И следовательно, вместо того, чтобы пытаться рубить «тело» своего противника, ему надо снести «голову». В случае армии «головой» являются штабы – именно они осуществляют функции управления, то есть «командования и контроля» боевых операций [3]. Срубите голову – тело действовать уже не сможет и рухнет само собой, без всяких дальнейших усилий с вашей стороны. Следовательно, поскольку штабы находятся в тылу противника, за линией фронта, то и наступление следует вести не по всему фронту, а только в одной точке, с целью прорыва.

И следует помнить, что прорыв фронта – не самоцель.

Необходимо немедленно развивать успех и как можно быстрее двигаться вглубь, ломая систему управления противника. Все это хорошо сочеталось с уже имевшими место штабными наработками, сделанными в Германии в 1918 году. Согласно им, неприятельский фронт не следовало пробивать тараном тяжелой артиллерии. Вместо этого в ход шли специальные «штурмовые» войска – небольшие группы легкой пехоты, которые сперва «просачивались» сквозь линии обороны противника и создавали в них очень узкие, но как можно более глубокие проходы.

Ну а дальше все, как рекомендовал Лиддел Гарт – удары по штабам и центрам связи.

Но в 1918 году в распоряжении у Германии была для этих целей только легкая пехота. Она могла действовать только на ту «глубину», на которую способен человек, двигающийся с оружием и на ногах. «Механизированный транспорт», хорошо вооруженный и бронированный, давал совсем другие возможности. Он назывался танком – и Гейнц Гудериан занялся самыми тщательными и серьезными разработками, связанными с его конструкцией и использованием.

Английский теоретик генерал Фуллер уже хорошо поработал в этом направлении.

Он полагал необходимым сочетание двух типов танков – тяжелого, так называемого пехотного, который должен был помочь пехоте взломать оборону врага, и легкого, так называемого кавалерийского. Главным требованием к такому танку была скорость – он должен был входить в проделанную брешь и с максимальной быстротой двигаться в тыл противника [4]. Гудериан в принципе был согласен с этим, но с поправками, сделанными на основе собственного опыта и серьезных размышлений.

Он отказался от идеи Фуллера «только танки» и пришел к выводу, что действовать в прорыве должны не танки сами по себе, а так называемые танковые дивизии. Суть дела для него состояла в том, что танки – это только один из элементов ведения боя. Им нужна поддержка пехоты и артиллерии, двигающихся с такой же скоростью. А также надежная радиосвязь – без нее трудно координировать быстротекущие военные действия, и хорошая разведка – и собственная, и авиационная.

Нужно тесное взаимодействие с авиацией вообще – механизированную артиллерию еще только предстоит создавать, но «летающая артиллерия» в виде хоть каких-то самолетов уже существует. Конечно, ее тоже предстоит дорабатывать, но некие соображения на этот счет в рейхсвере уже имелись. Зимой 1923/24 года Гудериану позволили провести военную игру на тему «Использование моторизованных войск во взаимодействии с авиацией». Ему даже поручили ею руководить.

Поручение было сделано подполковником фон Браухичем [5].

IV

Немцы – народ чрезвычайно методичный. Раз уж Гудериан взялся за изучение возможных действий бронетанковых войск, ему предложили не останавливаться и передать накопленные им знания другим офицерам. С осени 1928 года он стал преподавать тактику танковых войск – правда, не всем, а только слушателям курсов учебного отдела автомобильных войск.

Мера была вынужденной – Германии было запрещено иметь военные академии, как, впрочем, и генеральный штаб. Запрет обходился всеми мыслимыми и немыслимыми способами – одним из них и стали «курсы автомобилистов».

Довольно серьезной проблемой и курсантов, и преподавателей были практические занятия. Танков в рейхсвере не было никаких. Поэтому поначалу использовали их макеты. Из парусины были изготовлены какие-то коробки на колесах, и сами курсанты их и толкали.

Потом дела пошли получше – в качестве макетов стали использовать грузовики, обшитые жестью, да еще с участием пехотных подразделений. Учения опять-таки велись систематически – начиная с действий отдельных танков, потом – танковых взводов и рот. Идея, собственно, состояла в том, чтобы определить оптимальные размеры этих самых взводов и рот.

Что до танков, то оптимальной скоростью для них сочли 40 км/час, а вес ограничили 24 тоннами. Что, конечно, было сделано не случайно, а потому что именно такой была стандартная грузоподъемность мостов в Германии. Количество вопросов, требующих решения, было поистине бессчетным. Скажем, надо было сделать так, чтобы танк был непроницаем для газов – химическая война считалась весьма вероятной. Надо было найти какое-то решение для проблемы ограниченного обзора из закрытого пространства танковой башни.

Гудериан решил, что нужна специальная командирская башенка, дающая круговой обзор.

Экипаж предполагалось иметь стандартный, одинаковый и для легких, и для более тяжелых танков, состоящий из 5 человек: командира танка, наводчика, заряжающего, водителя и радиста. Очень большое внимание было обращено на оптику и на радиосвязь – радист был освобожден от всех прочих боевых заданий.

Много хлопот возникло с выбором вооружения: Гудериан настаивал на 50-мм пушке, но ему отказали – их просто не было. Пришлось мириться с тем, что было – с 37-мм легкой пушкой.

Считалось, что ее калибр достаточен для действий по бронированным целям.

Начиная с 1926 года у рейхсвера появилась возможность опробовать свои идеи на полигоне получше тех, что были в Германии. С осени 1926 года начала действовать танковая школа «Кама», в глубоком секрете открытая под Казанью [6].

Гудериан между тем рос по службе. С 1 февраля 1930 года он стал командиром 3-го автотранспортного батальона, а меньше чем через год, в октябре 1931-го – начальником штаба инспектора автотранспортных войск. Он даже съездил в СССР летом 1932 года – проинспектировать тамошний учебный центр рейхсвера, о котором мы говорили выше.

В январе 1933-го в Германии сменился режим – Гитлер стал рейхсканцлером. Ему показали достигнутое – и это произвело на него глубочайшее впечатление. Уже в июле 1934 года Гейнц Гудериан был назначен начальником штаба моторизованных войск, а в сентябре 1935-го – начальником штаба танковых войск. Одновременно Гитлер отдал под его командование одну из трех формирующихся танковых дивизий – 2-ю, расположенную в Вюрцбурге.

Снова вводился призыв, Германия начала открытую программу вооружений. Старому рейсхверу, состоявшему из 96 тысяч солдат и 4 тысяч офицеров, предстояли большие перемены. Происходило это, понятно, не в вакууме.

18 марта 1935 года Германия в одностороннем порядке денонсировала Версальский договор.

Примечания

1. Гудериан, послужной список, 1917: c 3 апреля – начальник интендантского отдела (Ib) штаба 4-й пехотной дивизии. С 27 апреля – интендантский офицер штаба 1-й армии. С мая – начальник интендантского отдела штаба 52-й резервной дивизии. С июня – квартирмейстер штаба Гвардейского корпуса.

2. Небольшой пример: в 1982 году английский Боинг-747, летевший из Куала-Лумпура в Перт, в Шотландию, попал в облако вулканического пепла, и все его четыре мотора заглохли. Капитан «Боинга» Эрик Мооди взял микрофон и сказал следующее:

«Дамы и господа, это говорит ваш капитан. В настоящий момент у нас небольшая проблема – встали все двигатели. Мы выкручиваемся как только можем, чтобы запустить их опять. Уверен, что вы не слишком обеспокоены».

3. C&C–Command and Control – «Командование и контроль», функция штабов противника, которая и по сей день остается первой и важнейшей целью.

4. В СССР такого рода идеи оказались очень востребованы и носили название «глубокой операции». Это была хорошо разработанная теория ведения скоротечных военных действий, сделанная в 1930-х годах.

5. В 1938 году Вальтер фон Браухич станет главнокомандующим германской армией.

6. Название «Кама» возникло из слияния слов «Казань» и «Мальбрандт» – фамилии полковника рейхсвера, начальника школы.

О гармонизации законодательства Рейха

I

Еще с самого начала ХХ века Германия была известна в Европе исключительно высоким качеством высшего образования. Она недаром возглавляла чуть ли не все области тогдашних высоких технологий – и химию, и электротехнику, и металлургию. Германские университеты славились на весь мир, а внутри страны докторская степень имела престиж, сравнимый с дворянским титулом. Высокие стандарты, принятые в промышленности, были ничуть не ниже и в прочих областях, начиная с медицины и кончая государственным управлением.

Министр внутренних дел Германии Вильгельм Фрик был не только профессиональным полицейским чиновником самой высокой квалификации, но и доктором права. И конечно же, он был заинтересован в том, чтобы разные области германского законодательства гармонировали друг с другом. Соответственно, был поставлен логичный вопрос – если евреи не могут находиться на государственной службе Рейха, то почему они имеют право на германское гражданство?

Конечно, это требовало немедленных действий, но процесс нацификации государственного аппарата и органов юстиции все-таки занял некоторое время, и к «еврейскому вопросу» удалось подойти вплотную только к сентябрю 1935 года.

Мешали побочные обстоятельства.

Скажем, не имелось юридически грамотного определения самого понятия «еврей». Приверженцы режима, имевшие статус ветеранов движения, «старых борцов», настаивали на крутых мерах и считали даже осьмушку еврейской крови совершенно недопустимой заразой. Германские националисты, особенно из высоких эшелонов промышленности и банковской сферы, хотели бы применения более мягких стандартов.

Что уж думали в этих кругах, не всегда ясно – возможно, даже имело место сочувствие коллегам, друзьям и знакомым, изгоняемым из общества. Но надо было учитывать «требования текущего момента». Возражать в открытую было крайне убыточно, поэтому аргументация в пользу «мягкости» тоже строилась на расовой теории, только вывернутой наизнанку: истинно германская кровь так сильна, что способна переварить любую дозу еврейской отравы.

Интересно, что убеждения человека или даже его религия в счет не принимались вовсе. Еврей по происхождению, даже будь он самым горячим патриотом Германии и, допустим, лютеранином по вероисповеданию, считался не немцем, а евреем.

И вот тут начиналось выяснение: еврей по крови – это кто?

У всякого человека есть двое родителей – отец и мать.

И у них тоже есть – или были – двое родителей, и выходит, что у любого лица имеется четыре предка. Если все четыре – евреи, то случай ясен и споров нет. А если два? Или три? Имеет ли значение, с какой они стороны – с отцовской или с материнской? Как быть с теми, у кого с предками все в порядке, но вот супруг или супруга в расовом отношении выглядят сомнительно? Нет, доктор Фрик положительно настаивал на том, чтобы вопрос был разрешен как можно скорее – конечно, «в соответствии с желаниями фюрера».

Ну и наконец-то в середине сентября 1935 года – разумеется, «по инициативе фюрера», в Нюрнберге были приняты взаимно координированные расовые законы.

Один из них – «Закон о гражданине Рейха» (нем. Reichsbürgergesetz) – определял, кому германское гражданство принадлежит по праву, кому оно может быть даровано и кто его недостоин.

Второй – «Закон об охране германской крови и германской чести» (нем. Gesetz zum Schutze des deutschen Blutes und der deutschen Ehre) – шел несколько дальше, что и было понятно из его названия. Нельзя же, в самом деле, легко отнестись к таким понятиям, как германская кровь и германская честь? Но это все так – общие замечания. А суть была выражена в детально расписанных параграфах и состояла в одном предложении:

«Евреям в Германии места больше нет».

II

С гражданством все было более или менее ясно:

«…гражданином может быть лишь тот, кто обладает германской или родственной ей кровью и кто своим поведением доказывает желание и способность преданно служить германскому народу и Рейху».

Евреи – или лица, признанные таковыми, – теряли германское гражданство автоматически. Лица, не столь неблагонадежные в смысле родословной, или даже чистокровные арийцы, но отмеченные в нежелании служить народу и Рейху, тоже могли быть из граждан исключены, но это требовало соответствующих постановлений.

Ну, а брак или даже «незаконное сожительство арийцев и евреев» теперь были запрещены «Законом об охране германской крови и германской чести» и рассматривались как осквернение расы. Кровь, родственная германской, тоже была защищена – так что англичанин не мог претендовать на гражданство Рейха, если он был женат на еврейке.

Правило действовало даже в том случае, если брак был заключен за границей.

Далее – евреям запрещался «наем домашней прислуги из женщин германской или родственной ей крови моложе 45 лет» – а в придачу к этому запрещалось также «вывешивание национального или имперского флага и использование тканей сходной расцветки». То есть, иными словами, публичное выражение евреем германского патриотизма теперь становилось уголовным преступлением.

Кстати – браки между евреями и арийцами нельзя было самочинно аннулировать:

«…Процедура аннулирования такого брака может быть осуществлена только государственным прокурором».

Наконец, вносилась ясность со всякими там смесями.

Как было сказано в законе: «…евреем считается тот, у кого трое из родителей его родителей были чистокровными евреями». Тем, у кого таких «родителей его/ее родителей» было двое, оставляли некую надежду. Они считались евреями только в том случае, если принадлежали к еврейской религиозной общине или состояли в браке с евреем – в этом случае считалось, что они сделали сознательный выбор и тем самым вышли из состава германского народа и перешли на сторону евреев. Ну, а тем счастливцам, у кого в евреях значился только один дед, гражданство Рейха великодушно сохранялось. К законам сразу были выпущены разъясняющие комментарии.

Например, такой:

«Еврей не может быть гражданином Рейха. Он не имеет права голоса в политических вопросах, не может занимать должностей в государственных учреждениях».

Дальше следовало еще одно разъяснение: «…чиновники-евреи будут уволены до 31 декабря 1935 года» – и вот тут есть смысл добавить пару слов. Дело в том, что по первоначально принятому в 1933 году закону об очищении рядов государственных служащих и восстановлении профессионального чиновничества имелись оговорки. Скажем, евреи, получившие свои должности при кайзере, сохранялись на государственной службе. На этом настоял Гинденбург, высоко ценивший преданность монархии. Но Гинденбурга больше не было, и его «смягчение» отменили. Этим расовые законы покуда и ограничивались.

Но им будет суждено пойти куда дальше.

III

Любое законодательство имеет практические последствия – законы должны соблюдаться. Услуги специалистов по генеалогии стали необыкновенно востребованными. Книги церковных регистраций браков и свидетельств о рождении во всех местных приходах стали прямо-таки дороже золота. Решительно всем, кто только хотел делать хоть какую-то карьеру, требовалось представить документ о чистоте крови, «подтверждение происхождения» – без этого не было ходу никуда.

Гитлер выразил свое удовлетворение тем, что уж теперь-то все пойдет по закону, ибо Германия – страна закона. Геббельс, прибравший к рукам чуть ли не всю печать страны, дал газетам указание – не злорадствовать и вообще вести себя так, как будто ничего особенного не произошло.

В ноябре Нюрнбергские законы были дополнительно разъяснены – в сторону их ужесточения. На этом остановки не произошло – кампания исключения евреев из германского общества шла вперед. Через две недели после «ноябрьских разъяснений» Гитлер задним числом отменил запрет на меры по защите чистоты германской крови, которые выходили за пределы принятого законодательства.

Из ведомств, подконтрольных Йозефу Геббельсу, стали выкидывать и «квартеронов» [1] – это объяснялось тем, что сфера культуры и образования должна быть защищена от вредоносных влияний более тщательно, чем то предписывает «мягкое и милосердное государственное законодательство».

A чтобы уж точно не ошибиться, всякое лицо, состоящее в браке с евреем по любой из определяемых категорий, рассматривалось как состоящее в предосудительной связи и выводилось за границы всякой деятельности в пределах германской культурной жизни.

Частные компании «на добровольной основе» приняли те же нормы, что и государственные. И понятное дело, они принимали во внимание общую обстановку и старались избавиться от служащих со смешанной кровью. Поначалу, как ни странно, этой тенденции сопротивлялась армия, хотя трудно представить себе еще более государственное учреждение.

С 16 марта 1935 года она именовалась уже не рейхсвер, а вермахт (нем. Wehrmacht).

Согласно словарю, это означает «вооруженные силы», от Wehr – оружие, оборона, сопротивление и Macht – сила, мощь; власть, влияние, или даже просто «войско».

Так вот, «войско» беспокоилось по поводу возможной убыли в числе рекрутов, годных к призыву, и желало бы иметь возможность принимать в свои ряды и «квартеронов», и даже «половинок».

С другой стороны, НСДАП образовала специальный орган – Генеалогическое бюро, – который непрерывно извещал армейское командование о своих неприятных открытиях в родословных некоторых людей в среде германского офицерства. Намечающийся конфликт между НСДАП и вермахтом фюрер разрешил лично. Он нашел компромисс: лицам смешанной крови можно было призываться и служить в армии, но ни в коем случае не на командных постах. То есть они не могли подниматься выше чина ефрейтора.

Это было мудрым решением, но и оно не решило проблемы.

Армия не желала принимать «расовых рекомендаций НСДАП» насчет тех своих офицеров, которые уже несли службу в вермахте. Отчасти из желания сохранить независимость, отчасти – из корпоративной солидарности с теми, на кого указывали пальцем национал-социалистические генеалоги. Геббельс считал это «недостойной слабостью», но рассчитывал поправить дело в будущем.

Он вообще глубоко верил в силу воспитания:

«Дайте мне средства массовой информации, и я из любого народа сделаю стадо свиней».

Примечания

1. Квартерон (от лат. quarta – четверть) – в колониальной Америке так называли человека, у которого один в поколении принадлежал к негроидной расе. Негров в Германии 30-х годов жило, прямо скажем, немного, и основной формой расовой отравы считалась «еврейская бабушка».

Отступление в сторону, или Персональные оттенки диктатуры

I

До Великой войны 1914–1918 годов, потрясшей мир и известной как Первая мировая война, Европа была общепризнанным центром мира, источником цивилизации, науки, торговли и прогресса. В 1913 году можно было без больших хлопот проехать от Норвегии до Сицилии – границы были открыты, валюты взаимно обратимы; российский хлеб, германские машины и парижские шляпки можно было купить где угодно, хоть в Мадриде, хоть в Саратове…

Великая война за 4 с небольшим года убила 10 миллионов человек (дотошные историки подсчитали, что эта цифра равнялась сумме всех погибших во всех европейских войнах за тысячу лет), прямые военные расходы превзошли стоимость всех войн с 1793 по 1907 год (данные из «Истории Первой мировой войны», изданной в Москве в 1975 году).

Война окончилась победой Антанты – союза Англии и Франции, с подоспевшей им на помощь Америкой.

В 1914 году поэт Мандельштам написал строки, ставшие хрестоматийными:

Европа цезарей! С тех пор, как в Бонапарта

Гусиное перо направил Меттерних, —

Впервые за сто лет и на глазах моих

Меняется твоя таинственная карта!

В 1918 году «Европа цезарей» изменилась до неузнаваемости – «цезарей» не стало, исторические династии Габсбургов, Гогенцоллернов и Романовых исчезли с европейской политической карты. Австро-Венгерская держава распалась, Германия – разгромлена, а Россия, не дождавшись победы своих союзников, провалилась в новую Смуту, по дикости и разрушительности сравнимую разве что с ее же Смутой эпохи Грозного и самозванцев.

До Первой мировой войны предполагалось, что наилучшей политической системой является английская – и поэтому повсюду копировался английский парламент, действующий в сотрудничестве с царствующим, но не слишком управляющим монархом. Конечно, были исключения – вольнолюбивая Франция была республикой, а в не поспевающей за передовой европейской мыслью кондовой России самодержавие и вовсе норовило сохраниться, но общеевропейская тенденция казалась очевидной.

После Первой мировой войны английская система уцелела только в Англии, да еще, пожалуй, в Швеции.

Почти все остальные державы следовали наглядному, сказочно успешному примеру – Германии и внедряли собственные версии «вождизма» и «национал-социализма».

С течением времени даже в Румынии – и то возник свой «кондукатор».

Если посмотреть на Европу 1935 года и сравнить ее с той Европой, какой она была в 1914-м, то какие-то вещи просто бросаются в глаза. Первая мировая война перевернула существовавший до нее социальный порядок. Настолько переменила, что у власти – да еще и с диктаторскими полномочиями – оказались совсем вроде бы неподходящие люди.

И. В. Сталин, как известно, был сыном сапожника, а Бенито Муссолини – сыном кузнеца.

На этом фоне Адольф Гитлер, сын мелкого таможенного чиновника, смотрелся вполне адекватно. И даже можно сказать, что и выбор диктатора из низов, и диктатура как форма правления – нечто ожидаемое. В ходе войны пришлось вооружить миллионные массы – и там, где старый порядок рассыпался, его сменили те, кто на массы же и опирался.

Дальше, однако, начинались различия, вызванные обстоятельствами.

Новая диктатура становилась тем жестче, чем более жестокое сопротивление ей приходилось преодолевать. Это положение можно проиллюстрировать двумя крайними примерами – Италией и Россией. В Италии движение фронтовиков, получившее название фашизма, свалило старый порядок без особого труда – и, в общем, на этом остановилось.

В стране установилось авторитарное правление – однопартийная система, парламент перестал быть «местом для дискуссий», но собственность уцелела, и старые элиты никто не трогал, и даже королевская власть формально осталась на месте, хотя и в чисто декоративном виде.

В России, напротив, новый режим пришел к власти после Гражданской войны, которая шла предельно жестоко и окончилась полной победой красных. Старые элиты были сокрушены – их или истребили, или «выбросили из жизни». Кого-то – в эмиграцию, кого-то – наградив клеймом-отметиной вроде «буржуя недорезанного».

Грозный вопрос анкет: «Кем вы были до 17-го года?» – особенно если он был обращен не В. В. Маяковским к условному Дантесу, а кадровиком к претенденту на рабочее место, был вовсе не шуткой. И режим не остановился на «буржуях» – проведенная «коллективизация» с точки зрения количества жертв вполне могла рассматриваться как продолжение Гражданской войны.

В рамках этих параметров Германия была где-то посередине между Россией и Италией – и пожалуй, все-таки ближе к Италии. В отличие от России, главный враг определялся не по «классовому», а по «расовому» признаку, и враг этот внутри Германии был нелюбим да и составлял малое меньшинство, всего-то-навсего 1 % населения.

Новый режим, установленный в начале 1933 года, был принят хотя бы потому, что положил конец разгоравшейся в Германии своей версии гражданской войны. Так что на его сторону встала едва ли не вся консервативная элита – и промышленники, и армия, и государственная бюрократия. Многие морщили нос, глядя на невыносимую вульгарность многих видных деятелей национал-социализма, но принимали и их.

Чего же и ожидать, когда имеешь дело с веянием времени – диктатурой масс? Веяние времени – явление вне индивидуального контроля, оно вызвано множеством самых разных факторов. Но воплощалось все-таки в людях.

И люди эти были совершенно разными.

II

Муссолини на фоне двух своих «коллег» выглядит человеком безобидным. Он наградил себя всеми возможными орденами, обзавелся всеми мыслимыми и немыслимыми титулами – но тем не менее долгой череды политических убийств за ним не тянулось.

Муссолини все время красовался на первых страницах газет. В годы Первой мировой войны он служил в берсальерах – а эта часть итальянской армии гордится своими атлетическими традициями, ее солдаты в военное время передвигаются только бегом.

И всесильный диктатор никак не мог отказать себе в удовольствии то устроить показательный забег, то показательный заплыв. Главная идея носила пропагандистский характер – показать стране ее национального лидера как настоящего мужчину, с торсом настоящего спортсмена.

Что до беспокойства за сохранение места – оно проявлялось только в том, что диктатор норовил сосредоточить в своих руках как можно больше номинального контроля. Например, Бенито Муссолини, помимо своих основных должностей – премьер-министра Италии и главы ее единственной правящей партии – одно время совмещал в своем лице семь министерских постов, включая министерства обороны и внутренних дел. Разумеется, он физически не мог действительно руководить этими ведомствами, реально все делалось его заместителями.

Но снять с поста заместителя министра много легче, чем министра, – и все это понимали.

Диктатура в России носила совершенно другой характер.

Новый политический класс России был не слишком приспособлен к систематическому обсуждению вопросов государственного управления. На Х съезде партии только 2 % секретарей парторганизаций имели дореволюционный политический опыт, только 1 % имел высшее образование.

Интересный пример – секретарь партячейки в 1930 году говорит, что:

«Правый уклон в партии – это уклон вправо, левый уклон – уклон влево, а дело партии идти и прокладывать себе дорогу между ними».

Поскольку вникнуть в суть дискуссии средний член ЦК был не в состоянии, то для удержания власти следовало не убедить большинство, а просто сообщить ему, в чем же истина. Сделать это можно было только посредством «сакрализации власти», и это положение прямым своим следствием имело необходимость периодических репрессий в отношении тех, кто в силу своего положения – в партии, в армии или в тайной полиции – слишком близко подходил к богоподобной фигуре вождя.

Именно так и делалось – партию периодически «чистили», постепенно выводя особую породу людей, которую поэт Мандельштам определял так:

«…какой-нибудь честный предатель, проваренный в чистках как соль».

«Чистили» армию, а потом «чистили» тех, кто «чистил» – НКВД – от тех, которые слишком много знали.

И «вождизм» в России был свой, автохтонный…

B стихотворении, которое в конечном счете стоило ему жизни, Мандельштам писал о диктаторе:

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет…

Это не столько злая эпиграмма, сколько математически точное описание режима.

И вообще – страна была, что называется, «византийской» – ни одна вещь не соответствовала поставленной на ней этикетке.

Никаких публично освещаемых «заплывов» и «забегов» вождя – таких, какие делались в Италии при Муссолини – и в заводе не имелось. А имелся президент – с нелепым титулом «всесоюзного старосты» – и имелись всевозможные совнаркомы, советы и президиумы.

Но правил страной человек, официально занимавшийся только канцелярскими делами партии, ее генеральный секретарь, и делал это не напрямую, а прячась за бесчисленными ширмами так называемого «коллективного руководства». Назывались оно то Оргбюро, то Политбюро, то Совет Труда и Обороны, то Оргкомитет ЦК, то Секретариат все того же ЦК – и все это ничего не значило. А значимость имело только одно – в каждом из этих органов управления неизменно заседал один человек, И. В. Сталин, имевший власть расстрелять любого из своих коллег.

Что он время от времени и делал.

Но И. Сталин, не занимая формально никаких министерских постов, самым внимательным образом вникал во все вопросы, связанные с жизнью страны, от военных и экономических до мелочей вроде управления театрами. Он очень много работал, его бюрократическая работоспособность, право же, поражала воображение.

Так вот, Адольф Гитлер по сравнению не то что со Сталиным, но даже и с Муссолини не делал ровно ничего. На самой вершине пирамиды, располагая практически неограниченной властью, он вел себя примерно так же, как в Вене, когда был «художником».

Он – повторим это еще раз – не делал ничего.

III

После смерти Гинденбурга в августе 1934 года Гитлер мог без всяких проблем получить освободившийся пост рейхспрезидента, но он предпочел отменить его вовсе, как было сказано на похоронах, «из глубочайшего уважения к почившему». Официальная версия состояла в том, что Пауль фон Гинденбург был настолько великим человеком, что равного ему уже и не найти, и Адольф Гитлер удовлетворится тем, что у него уже есть, то есть должностью рейхсканцлера, с небольшим прибавлением в виде титула «вождь», «фюрер».

Гинденбург был мертв, конкуренции с его стороны можно было не опасаться – и конечно же началось вполне сознательное сооружение «культа покойного вождя». Теперь фельдмаршал был старой доброй Германией, передающей эстафету новой Германии, молодой и динамичной. Соорудить ему мавзолей в Берлине все-таки не додумались, но в Танненберге, на месте его великой победы над русскими, воздвигли пышный мемориал. А новый вождь, Адольф Гитлер, получил в руки практически неограниченную власть.

Но при этом – ничего особенного с ней не сделал.

Разумеется, он от власти не отрекся, но и никакой поддерживающей структуры тоже не создал и, по-видимому, сделал это намеренно. Достаточно посмотреть на чисто партийные дела НСДАП. После опалы и гибели Грегора Штрассера, создававшего центральный партийный аппарат, его усилия не были продолжены. Адольф Гитлер оставался вождем партии, но ограничивался только изданием общих директив. В НСДАП его заместителем был Рудольф Гесс, слепо ему преданный. Но административные обязанности были Гессу и не по вкусу, и не силам, и во всех делах с гауляйтерами его тут замещал один скромный и трудолюбивый человек – Мартин Борман.

Совершенно такая же история была и с управлением государством. Министры работали сами по себе – а кабинет министров собирался очень редко. A потом перестал собираться совсем.

Конечно, это случилось не в 1935-м, но как тенденция наметилась еще тогда.

Считалось, что «фюрер обеспечивает общее руководство».

Но единственное, что интересовало его всерьез и чему он посвящал действительно много времени, были тексты его речей. Вот они обрабатывались и шлифовались непрестанно – а все прочее требовало только издания широких указующих линий, совершенно лишенных конкретных деталей. По-видимому, «предоставление инициативы исполнителям» было намеренным шагом. При такой постановке дела любой успех можно было «поддержать и присвоить» и от любой неудачи можно было отречься.

В общем, это выглядело как та самая «безответственная лень», в которой когда-то, в голодные венские годы, обвинял Гитлера другой бродяга, но работало. Рудольф Гесс, буквально обожествлявший Гитлера, считал, что фюрер не нуждается в систематической работе. Ибо он живет и действует как истинный художник – вспышками гениальности.

Вспышки вспышками, но тут была и другая сторона.

Государством Гитлер управлял точно так же, как когда-то управлял и своей партией, и в итоге каждый авторитетный деятель режима старался выкроить себе как можно большую зону ответственности. А поскольку все прочие старались делать то же самое и границы юрисдикции были неясны, начиналась неизбежная грызня.

Помешать этому фюрер не старался – напротив, он оставил себе роль арбитра.

К этому искусственно созданному бюрократическому хаосу добавлялось еще и то, что какие-то сферы деятельности вдруг, на ровном месте, поручались организациям, вообще не входящим в компетенцию министерств. Скажем, так было с Гитлерюгендом, с начатым в 1936 году «четырехлетним планом», порученным лично Герингу, с созданной позднее Организацией Тодта [1] и так далее. Все это можно было бы объяснить совершенно макиавеллистическим желанием – сохранить всю полноту информации и все нити управления только в собственных руках.

По-видимому, в какой-то мере так оно и было.

Но если подумать, на вещи можно посмотреть и по-другому. До написания и опубликования великой книги Оруэлла «1984» еще оставалось немало лет – она выйдет в свет только в 1949 году.

Но и в 1935-м какие-то вещи людям, понимающим механизм тоталитарных режимов, были совершенно очевидны. Такие системы базируются на принципе «Большого брата» и на трех министерствах: «Министерстве Правды», ведающем пропагандой, «Министерстве Мира», ведающем войной, и «Министерстве Любви», ведающем тайной полицией.

Ну, и конечно, должна быть широко открытая явная партия и очень узкая и закрытая «внутренняя партия», состоящая из партийных иерархов.

Так вот Адольф Гитлер, «Большой брат», ссоря и дробя государственные ведомства, сосредоточил пропаганду в руках одного человека, полицейские функции – в руках другого, a практическое руководство партийным аппаратом отдал третьему.

В терминах Оруэлла – к 1935–1936 годам «Правдой» ведал Геббельс, «Любовью» – Гиммлер, «Миром» – генералы рейхсвера, а «внутренней партией» занимался Мартин Борман. Скромный и трудолюбивый человек, официально – всего-навсего заместитель Гесса. Однако его номинальный начальник по крайней мере в одном смысле был похож на Гитлера – он ни во что не вникал и ничего не делал. И получалось, что все практические серьезные вопросы в НСДАП решались Борманом.

Наверное, к нему с большим интересом пригляделся бы И. В. Сталин, будь они знакомы.

Почему Гитлер не брал на себя непосредственное руководство партийным аппаратом – непонятно. Скорее всего, потому, что не любил рутинной работы и не умел ее делать. Он и в действия министерств не вникал – в отличие не только от Наполеона, но и от Сталина, который каждый из своих наркоматов компетентно контролировал.

Но почему Гитлер не последовал примеру Сталина – или того же Наполеона – и не создал несколько полицейских организаций, шпионящих друг за другом, – вот это уму непостижимо. По всему получалось, что нет у Адольфа Гитлера в руках механизмов осуществления власти, и нет прямого контроля над полицией, и нет способа ее разделения на конкурирующие ведомства, подотчетные ему одному.

A есть только статус «непогрешимого лидера» – и что его, скорее всего, вскоре зарежут.

Однако – нет, не зарезали. Более того – по-видимому, он даже не заметил такой опасности. Как говорил он сам (14 марта 1936 г.):

«Я иду с уверенностью лунатика, по тропе, проложенной для меня Провидением» [2].

Примечания

1. Организация Тодта – военно-строительная организация, действовавшая с 18 июля 1938 года в Германии во времена Третьего рейха. Названа по имени возглавившего ее Фрица Тодта.

2. Цитируется по книге: Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 527, в переводе с английского.

1936-й

I

Новый, 1936 год начинался для нового режима неудачно. Популярность его упала, и связано это было, как обычно в таких случаях, с противоречием между звонкой риторикой и пустой кастрюлей. Правда, некоторый всплеск национального подъема принесли результаты плебисцита, проведенного в 1935 году в Саарской области.

В свое время, в 1920 году, Франция объявила, что через 15 лет проведет плебисцит о будущем оккупированной ею территории. В политике 15 лет – это вечность. Но «вечность» в 1935-м истекла, и французское правительство обнаружило, что надо или сдержать обещание, или признать перед всем миром, что слово нарушено. Это имело бы неприятные дипломатические последствия. Великобритания, главный союзник Франции, стояла за «твердое соблюдение международной законности».

В итоге плебисцит в Саарской области провели – и свыше 90 % ее граждан высказались за прекращение французской оккупации и возвращение в Рейх [1].

Что и говорить – триумф национал-социализма был тут бесспорным.

Но по сравнению с взлетевшими ценами на продовольствие это все теряло свою привлекательность. Порадоваться патриотическим чувствам оторванных от Германии соотечественников было можно, а вот начать платить на треть больше, чем раньше, за самую обычную еду – это уже совсем другое. На некоторые продукты цены и вовсе удвоились, особенно не хватало масла, мяса и яиц.

Крестьяне, столь твердо поддерживавшие установление нового «истинно германского» порядка, живо припрятали припасы в расчете на увеличение цен. Потому что истинно германское чувство патриотизма – это одно. А истинно германская практичность – это уже совсем другое.

Что до взлета цен на продовольствие, то это было прямым результатом решений, принятых фюрером. Программа производства вооружений получила высший приоритет. По необходимости это требовало серьезного вмешательства государства в обычную деловую практику. Но национал-социализм не собирался идти по пути тотального контроля над экономикой – считалось, что это большевизм.

Вместо конфискаций или национализаций была введена практика госзаказа.

Хорошим примером этого могла бы послужить сделка с химическим концерном I. G. Farben – фирма обязывалась ежегодно производить 300 тысяч тонн синтетического жидкого топлива, необходимого для вооруженных сил Германии. В обмен государство гарантировало закупки на протяжении 10 лет. Однако поскольку правительство не хотело и не могло обременять себя ни управлением производством, ни поставками сырья, закупки оставались именно закупками, и за поставленное надо было платить.

На производство новых вооружений в теории были направлены очень значительные средства. Но в казначействе их не было. Они должны были быть каким-то образом «изысканы».

Гитлер поручил это изыскание Ялмару Шахту.

II

Ялмар Шахт считался лучшим финансистом Германии – как-никак с 1923 и по 1930 год он был президентом Рейхсбанка. Гитлер в 1933-м вернул его на этот пост, а в дальнейшем еще и увеличил полномочия Шахта, назначив рейхсминистром экономики.

Сочетание должности министра, управляющего экономикой, и банкира, управляющего главным государственным банком, давало определенные возможности по «сотворению денег из ничего» – можно было играть на курсах валют. Кроме того, из соображений большей безопасности поставок в случае войны внешняя торговля Германии стала все больше и больше переориентироваться на Венгрию, Румынию, Прибалтику и на страны Балканского полуострова вроде Югославии.

Выгода была двойной: во-первых, купить сырье и продовольствие тут можно было дешевле, во-вторых, отпадала необходимость использования торгового флота. Поставки, идущие по суше, не зависели от доброй воли Англии. Вопрос оплаты, тем не менее, оставался открытым. Например, Румынии предполагалось платить «излишками произведенных вооружений», но армия Германии в считаные месяцы разворачивалась из 7 дивизий в 36, да еще к тому же – с учетом использования идей Гудериана – три из них предполагалось сделать танковыми.

Какие уж тут излишки…

И получалось, что платить той же Румынии стало нечем. Шахт был высококвалифицированным специалистом, но даже и он не мог творить чудеса. Запасы обратимой валюты Рейха пошли резко на убыль, и покупать продовольствие за рубежом было больше не на что, начались признаки кризиса, о котором и Ялмар Шахт, и его коллеги говорили фюреру. Тот, конечно, ничего не желал слушать. Но и никаких доводов в пользу своей точки зрения не привел. Гитлер вообще никогда и ничего никому не доказывал. Вместо этого он сделал как всегда – взмахнул «волшебной палочкой» и велел ей раздобыть еды.

Никаких планов, конечно же, и не разрабатывалось. Просто Гитлер восстановил комиссию по ценам на продовольствие. На пост рейхскомиссара он назначил Карла Гёрделера.

Тот был, как и Шахт, человеком известным.

Одно время его даже рассматривали как возможного кандидата на пост рейхсканцлера, он должен был стать преемником Брюнинга. Гёрделер тогда, в 1932-м, занимал должность рейхскомиссара по ценам и показал себя великолепным руководителем. Но не случилось – старый фельдмаршал, Пауль фон Гинденбург, наложил вето на его кандидатуру. Комиссия по ценам вскоре была расформирована, и Карл Гёрделер сосредоточился на своей основной деятельности – обер-бургомистра Лейпцига.

Приход к власти национал-социалистов он встретил с известным энтузиазмом.

Гёрделер был убежденным националистом, в войну служил на Восточном фронте в чине капитана. Юрист, доктор права со специализацией в области государственного управления, конечно же, хотел восстановления порядка – он думал, что в создавшейся в Германии ситуации власть просто обязана быть твердой.

Ну, и Гёрделер действительно постарался.

Он добрых два года героически бился и с общей трудной ситуацией, и с Ялмаром Шахтом, и с хаотическим стилем руководства Адольфа Гитлера, но в итоге комиссия была расформирована, и Гёрделер снова вернулся в свой Лейпциг.

Перед отставкой он предупредил фюрера, что введение карточек на определенные продукты вскоре станет необходимостью, но фюрер не внял предупреждению. Правда, в срочном порядке было выделено 12,5 миллиона в твердой валюте на покупку жиров за рубежом – за счет этого удалось произвести сравнительно крупную партию маргарина. Для домохозяек были организованы курсы, на которых их учили делать «венгерский рыбный гуляш». Почему министерство пропаганды нарекло это блюдо венгерским, было не вполне понятно. Однако почему гуляш был рыбным, было ясно как день – в Рейхе не хватало мяса.

Но как оказалось, заменой мясу может быть не только рыба.

III

7 марта 1936 года случилось потрясшее всю Европу событие – послов Франции, Великобритании, Италии и Бельгии в Берлине известили о том, что Германия больше не считает себя связанной Локарнским договором 1925 года. Специальный меморандум уведомлял все заинтересованные стороны, что договор аннулирован, с точки зрения Германии он больше не действует и практические шаги в этом направлении уже сделаны – германские войска вступили на территорию так называемой «демилитаризованной зоны».

Все это, конечно, нуждается в некоторых пояснениях.

Комплекс соглашений, подписанных в Локарно, регулировал многие вопросы, связанные с западными границами Рейха. В частности, Германия навсегда отказывалась от Эльзаса и Лотарингии, а мир гарантировался тем, что на Рейне создавалась демилитаризованная зона.

В практических терминах это означало барьер.

Вся та территория Германии, что лежала на левом берегу Рейна, и в дополнение к этому еще одна полоса территории на правом берегу Рейна шириной в 50 километров объявлялись демилитаризованными. Германии запрещалось размещать на ней войска, строить какие бы то ни было военные укрепления и сооружения и даже проводить там маневры.

Но эта договоренность оказалась нарушена и самым недвусмысленным образом. На рассвете 7 марта 1936 года части вермахта в количестве 19 пехотных батальонов были переброшены в Рейнскую область, и даже более того – 3000 солдат вермахта подошли к мосту в Кёльне и перешли по нему через Рейн. Это был невероятно рискованный шаг – Франция в принципе могла двинуть им навстречу до ста тысяч хорошо вооруженных войск, и были основания полагать, что так она и сделает.

Министр иностранных дел Рейха барон Константин фон Нейрат [2] призывал к осторожности.

Он был профессиональным дипломатом, служил на важном посту посла Германии в Лондоне, а в 1932 году стал министром иностранных дел в правительстве Франца фон Папена. К Гитлеру он перешел, можно сказать, по наследству. Фон Нейрат был человек толковый и знающий, в короткое канцлерство Курта фон Шлейхера его менять и не подумали – а в январе 1933 года при смене режима было сочтено, что в среде национал-социалистов дипломатов маловато и лучше пока ничего не менять.

Так вот, в сентябре 1935 года Адольф Гитлер к совету профессионала не прислушался.

Отмел он и сомнения своего военного министра фон Бломберга. Тот был всей душой за ремилитаризацию, но очень нервничал. У него были хорошие представления о возможностях французской армии, и открытого конфликта он очень опасался. Вермахт был еще слишком слаб, вот то же самое, но года через два-три он поддержал бы безоговорочно.

Гитлер, однако, и слышать не хотел ни о какой осторожности. Он, что называется, «испытывал творческий порыв» и слушался только своей интуиции. То есть действовал именно так, как и предсказывал Рудольф Гесс.

И оказался совершенно прав.

IV

Есть такой латинский медицинский термин – «post mortem», который в переводе на обычный русский язык означает «посмертное вскрытие». Патологоанатом, вскрывая труп, видит всю внутреннюю картину болезни умершего, а не только то, что непосредственно привело его к смерти. Но в случае с Францией сентября 1935 года яснее не становится даже и после многих попыток объяснения ее странной нерешимости. Франция легко могла мобилизовать сотню дивизий.

Но не сделала этого…

Уильям Ширер, автор известнейшей книги: «Взлет и падение Третьего рейха», объясняет это параличом воли. Ну, Ширер был современником событий и, можно сказать, их свидетелем и очевидцем, но есть и другое мнение, более позднее и подкрепленное статистикой. Американский исследователь Джеймс Даннигэн приводит следующие данные: во Франции в 1937 году имелось 4,3 миллиона людей призывного возраста, а в Германии их было 8,3 миллиона. Надо думать, в распоряжении французского Генштаба похожие цифры имелись и раньше 1937-го.

Вставал и вопрос о союзниках. Германия в 1934 году заключила с Польшей договор о мире и ненападении, и создания фронта на востоке Германии ожидать не приходилось. Англия и вовсе считала, что с немцами в 1919 году обошлись несправедливо и что Версальский договор свое уже отжил.

Общественное мнение Великобритании было совершенно не готово втягиваться в какие-то «сомнительные авантюры на континенте Европы». Бернард Шоу заметил, что оккупация немцами Рейнской области ничем не отличается от оккупации англичанами Портсмута. От драматурга, даже исключительно талантливого, не стоит ожидать государственной мудрости, но нечто в этом же духе сказал и лорд Лотиан:

«В конце концов, немцы всего лишь зашли в свой огород».

А он как-никак был и дипломатом, и как бы политиком, и истинным аристократом, 7-м маркизом Лотианом, и знал в Лондоне всех людей, которых стоило знать.

И у французских генералов был выбор между двумя курсами действий – активным и выжидательным. При выборе активного пути следовало немедленно проводить мобилизацию (что стоило бы Франции 30 миллионов франков в день) и выходить в чистое поле, за пределы своей укрепленной зоны вдоль линии Мажино, драться против противника, который имел мобилизационный потенциал вдвое больше французского. А можно было выбрать стратегию выжидания, остаться за линией своих укреплений и посмотреть, что же получится. В конце концов, можно было предположить, что Германия вовсе не хочет войны, а хочет просто восстановить свой суверенитет в Рейнской области.

Это было бы разумно.

Как было сказано в книге Энн Перри [3], любимого автора английской королевы:

«Разумные люди всегда проигрывают, когда имеют дело с неразумными».

Примечания

1. Плебисцит состоялся 13 января 1935 г. Из 539 тысяч голосовавших 477 тысяч высказались за присоединение Саара к Германии; свыше 46 тысяч подали голос за сохранение прежнего управления области под контролем Лиги Наций; только 2 тысячи голосовали за ее присоединение к Франции. «История дипломатии», глава «Возникновение третьего очага войны и дальнейшее наступление поджигателей войны (1935–1936 гг.)», текст взят из Сети.

2. В Германии не было дворянского титула «барон» – на письме это выглядело Freiherr и вставлялось между личным именем и именем рода. Соответственно, барон Константин фон Нейрат – Konstantin Freiherr von Neurath. Помимо «барона» могли использоваться и другие титулы – Ritter, Graf и даже Schenk – Виночерпий, если это являлось наследственным придворным званием.

3. Anne Perry, The Cater Street Hangman.

Триумф воли и последствия этого триумфа

I

В Берлине в кинотеатре «Уфа-Паласт ам Цоо» 28 марта 1935 года – почти точно за год до вхождения германских войск в Рейнскую область – состоялась премьера фильма «Триумф воли». Фильм был сделан Лени Рифеншталь. Она начинала свою карьеру как танцовщица, потом стала знаменитой киноактрисой, но с 1932 года занималась в основном режиссурой.

Ее дебютом на этом поприще стал фильм «Голубой свет».

Лени Рифеншталь была исключительно одаренным человеком, не лишенным и здорового чувства практицизма.

Так что когда фильм получил в Лондоне замечательные отзывы и стал демонстрироваться и приносить деньги, соавтор сценария венгерский кинематографист Бела Балаш [1] попросил у Лени свою долю, она написала письмо Юлиусу Штрейхеру, гауляйтеру Франконии, главному редактору самой антисемитской газеты в Германии:

«Настоящим уполномочиваю гауляйтера Юлиуса Штрейхера из Нюрнберга – издателя «Штюрмера» – представлять мои интересы по вопросам претензий ко мне еврея Белы Балаша».

Согласитесь, это был сильный ход.

Она сумела мгновенно перейти от дружеского сотрудничества с Белой Балашем к просьбе «защитить ее от претензий еврея Балаша». С безупречным чувством стиля Лени Рифеншталь поймала нужный тон: в Германии в нацистской среде было принято к имени еврея присоединять слово «еврей».

Слово стало бранным, чем-то вроде термина «гадина». A в ее прошении сказано «еврей Балаш» – это очень характерно.

Какие могут быть сомнения в национал-социалистической благонадежности дамы, которая об истце по возможному иску говорит «гадина Балаш»? Не только ее дело было выиграно еще до всякого рассмотрения, но она еще и отмежевалась от неудобного соавтора и конечно же проявила лояльность к новому режиму в Германии.

Ей была открыта «зеленая улица», она познакомилась с Гитлером и по его предложению сделала фильм «Триумф воли» – это был как бы документальный отчет о состоявшемся в 1934 году съезде НСДАП – партии победителей.

Это было нечто гораздо большее, чем документальное кино.

Фильм финансировался НСДАП и делался с большим размахом. В распоряжении Лени Рифеншталь было добрых три дюжины камер и множество помощников, съемки велись сразу с нескольких точек и даже с дирижабля. Из отснятых многих сотен часов она средствами монтажа и музыки сделала нечто гениальное – это поистине шедевр [2].

Он начинается вступительным титром:

«20 лет после начала мировой войны… 16 лет после начала немецкого горя… 19 месяцев после начала германского возрождения…»

А завершается речью Гесса:

«Партия – это Гитлер! Гитлер же – это Германия, так же, как и Германия – это Гитлер!»

А между этим началом и этим концом – действие. Могучие колонны штурмовиков, застывших в безупречном порядке, лица людей, исполненных надежды и восторга, речи соратников вождя Рудольфа Гесса, Бальдура фон Шираха, Йозефа Геббельса, Юлиуса Штрейхера – он говорит о том, что в германских сердцах нет классовых различий. А Геббельс говорит, что хорошо обладать властью, основанной на диктатуре, но еще лучше завоевывать сердца людей – и не терять их.

И над всем этим – Адольф Гитлер. Вождь, фюрер, в котором воплотилась Германия.

Воздействие фильма на зрителей так велико, что даже сейчас, через многие годы после крушения Третьего рейха в Германии его разрешено показывать «только в просветительских целях и с обязательным вступительным словом киноведа или историка».

Автор фильма, Лени Рифеншталь, в 1935 году говорила, что хотела создать не сухой репортаж, а нечто художественное:

«Нигде в мире государство не занималось в такой степени вопросами кино. Это его [государства] лицо, которое обращается к нам, его фюрер и его соратники. Весь народ узнает в нем самого себя».

Весной 1936 года ее художественное видение стало реальностью.

II

Люди были просто вне себя от счастья. Тревога – а не приведет ли смелый шаг фюрера к войне – куда-то испарилась. Выборы, проведенные в самом конце марта 1936 года, были чистой формальностью, в списках кандидатов так или иначе был только один партийный список, но победный результат в 98,9 % явно не был сфабрикованной фальшивкой. За Гитлером действительно шло подавляющее большинство – он вернул стране гордость:

«Германия вставала с колен…»

Триумф в Рейнской области повлиял и на Гитлера. Это отмечают многие люди, бывшие в то время в его окружении, – он еще больше, чем раньше, уверился в собственной непогрешимости. Видно это и из его речей. Выступая в Нюрнберге на очередном партийном съезде, Адольф Гитлер говорил о себе в совершенно евангельских тонах – он был Спасителем Германии, избранным свыше:

«…то, что вы нашли меня среди стольких миллионов, – это чудо нашего времени. И то, что я нашел вас – счастье для Германии» [3].

В НСДАП давно существовал культ фюрера. Ему были подвержены такие разные люди, как Рудольф Гесс и Грегор Штрассер. Но если Гесс был настолько поглощен обожествлением своего кумира, что в «ночь длинных ножей», не разбирая ни причин, ни следствий, вызвался самолично пристрелить всякого, на кого пал его гнев, то Грегор Штрассер, отмечая, что фюрер неорганизован, беспорядочен и совершенно не способен к систематической работе, признавал за ним удивительную, поистине звериную интуицию. Как говорил Штрассер:

«Раз за разом интуиция подсказывала Гитлеру внешне нелогичные, но единственно верные шаги» [4].

По-видимому, похожие чувства начали испытывать по отношению к Гитлеру и многие люди из высшего генералитета, и из чиновников государственных служб, и из состава МИДа. До марта 1936-го к нему относились скорее настороженно, как к демагогу, управляющему настроением масс.

Но его «смелый шаг за Рейн» это впечатление поменял.

Достигнутый результат выходил за пределы демагогии – он кардинально поменял настроения в стране. Помогла этому еще и летняя Олимпиада в Берлине. В течение двух недель столица Германии была в центре внимания, и оказалось, что мировой праздник спорта проведен превосходно, с выдумкой и размахом.

Адольф Гитлер в роли радушного хозяина тоже выглядел хорошо – он просто излучал добрую волю. Германия хотела только «мира и равноправия». С Англией говорили очень примирительно. Франции были сделаны самые широкие предложения по установлению прочного мира – например, говорилось о соглашении по взаимной демилитаризации границ, ограничении производства тяжелой артиллерии и военной авиации.

Даже антиеврейская кампания на время Олимпиады оказалась приглушена.

Все это влияло и на консерваторов в самой Германии, людей старого закала, сторонников Гинденбурга. Теперь они видели в Гитлере государственного деятеля. Да, конечно, ему многого не хватало с точки зрения культуры и воспитания, и манеры у него были странные, и методы работы выглядели очень уж нетрадиционно по сравнению с устоявшимися традициями прусской государственной машины, но он добивался результатов, которых не смогли достигнуть ни Брюнинг, ни Франц фон Папен.

Рейхсканцлеры Веймарской республики выглядели по сравнению с Гитлером жалкими карликами.

Наконец, многие деятели культуры вообще видели в успехе Адольфа Гитлера некую тенденцию – он отражал дух времени. Так сказать, человек из народа. Интуиция художника вместо беспомощного рационального суждения. Облагораживающее воздействие варварства, припадание к корням истинного германизма, не испорченного излишней культурой, очищение германского духа от чуждых ему элементов – в конце концов, разве не к этому звали лучшие люди Германии?

Однако тезис, высказанный выше, встретил и возражения. Сильным диссонансом ему прозвучали слова, сказанные в Швейцарии.

Хотя казалось бы – при чем тут Швейцария?

Hy как сказать. Германский мир не ограничивался только Германией, а Швейцария – страна в большой степени немецкоязычная. Большинство граждан Швейцарской Конфедерации говорят на немецком, саму Германию где-нибудь в Цюрихе могут назвать «Большим кантоном», одни и те же книги читаются по обе стороны границы, и так далее.

Так что когда редактор «Новой цюрихской газеты» Эдуард Корроди решил на страницах своей газеты поговорить о германской культуре, это было делом вполне обычным. Острых политических вопросов он не касался, личность главы германского Рейха никак не обсуждал, а просто сообщил своим читателям, что новый режим особого вреда германской литературе не причинил – «изгнали-то в основном одних евреев».

Но на это скромное заявление неожиданно последовал громкий ответ, сделанный, можно сказать, политэмигрантом.

Томас Манн, лауреат Нобелевской премии по литературе, зимой 1933 года, во время прихода национал-социалистов к власти, был вместе с женой за границей, в Швейцарии. И он, подумав, в Германию не вернулся.

В результате, так как он отказался принести присягу на верность новому режиму, его исключили из Прусской академии наук. Но книг Томаса Манна на площадях не жгли и имя его на страницах «Дер Штюрмера» не трепали. Да и он вплоть до 1936 года от всяких громких заявлений в адрес национал-социализма тоже воздерживался.

Но тут он нарушил молчание и ответил Корроди. Манн сказал, что нет, это совершенно не так – германской культуре нанесен огромный ущерб.

И дело тут вовсе не в национальности.

III

Нюрнбергские расовые законы 1935 года предположительно разделяли два разных и взаимоисключающих мира. То, что это было не так, достаточно проиллюстрировать на одном простом примере – свой Железный крест 1-й степени ефрейтор Адольф Гитлер получил по представлению лейтенанта Гуго Гутмана, командира его роты и по совместительству – исполняющего обязанности адъютанта артиллерийского батальона в полку Листа, то есть в 16-м Резервном.

Есть даже свидетельства, что он-то ефрейтору крест и вручил.

Гуго Гутман сам был кавалером Железного креста обеих степеней, 1-й и 2-й, и получал военную пенсию, дарованную ему по решению Гинденбурга. А в 1935-м выяснилось, что Гутман – еврей, и его немедленно исключили из ассоциации ветеранов [5].

Эту тему легко продолжить.

О еврейском опекуне Германе Геринге мы уже знаем, но похожие «проблемы» имелись и у Йозефа Геббельса. Дело даже не в том, что в молодые годы он был бурно влюблен в некую барышню, которая, увы, имела прискорбные изъяны в родословной. О нет, дело обстояло еще хуже и касалось супруги рейхсминистра пропаганды Магды Геббельс.

Поскольку Гитлер не был женат, а Карин, жена Геринга, умерла еще в 1931-м, роль первой дамы Рейха выпала на долю Магды. A ее отчимом был Рихард Фридлендер. Человек он был в высшей степени достойный и жену с ee дочкой любил самым искренним образом, но вот беда – он был евреем.

И его падчерица носила его фамилию и звалась Магдой Фридлендер.

Потом Магда выросла, в 18 лет вышла замуж, развелась и где-то в 1928 году завела бурный роман с неким Хаимом Арлозоровым. Они когда-то учились вместе в одной гимназии – и когда встретились позднее, оказалось, что дружба юных лет переросла в любовь.

Понятно, что у человека по имени Хаим было не все в порядке с арийским происхождением, но Хаим Арлозоров ко всему прочему был еще и видным сионистом и очень звал свою возлюбленную в Палестину, английскую подмандатную территорию. Совершенно неизвестно, что случилось бы дальше с первой дамой Рейха, если б она все-таки не вышла замуж за гауляйтера Берлина Йозефа Геббельса.

Если уж в биографиях столпов национал-социализма можно было найти такие прорехи – что говорить о других? Германские евреи были частью германского общества. В кайзеровские времена их не больно-то пускали в высшие сферы при дворе, вплоть до Первой мировой войны для них были недоступны офицерские должности в армии – скажем, Вальтер Ратенау служил в гвардейской кавалерии в чине ефрейтора [6], но в прочих сферах жизни они были представлены в соответствии со своей долей в общем населении.

Евреи в Германии времен кайзера занимали должности от сапожника и до профессора – разве что среди профессоров их все-таки было больше. И одним из таких профессоров был математик Альфред Принсгейм, тесть Томаса Манна. Это о его дочери Кате, урожденной Принсгейм, молодой, счастливый и влюбленный Томас Манн писал, что его жена «принцесса, а не так себе женщина» – в ту пору ему явно хотелось подурачиться.

Однако сейчас, после «исторической победы национал-социализма», после принятия нюрнбергских расовых законов, было уже не до шуток. Катя Манн, ее родители, братья и сестры больше не имели прав на германское гражданство, они «отвергались, отчуждались и изгонялись» из немецкой жизни. Брак Томаса Манна считался «позорящим арийскую расу», его дети отвергались и изгонялись вслед за их матерью и ее семьей.

Понятно, что он в 1933 году не захотел вернуться в Германию.

Но тем не менее добрых три года, вплоть до поздней осени 1936-го, Манн хранил молчание и никаких окончательных шагов делать не желал. Право же, он сильно не любил нацистов, считал их вульгарными скотами и к их лидеру тоже никаких теплых чувств не испытывал.

И все же, и все же, и все же…

Если был в Германии писатель, служивший воплощением германского консерватизма, защиты твердых основ и отрицания всяческой богемы, то конечно же это был Томас Манн. И ему, по-видимому, действительно резали ухо «картавые нападки на Ницше» и на левых интеллектуалов Германии, среди которых было немало евреев, он действительно смотрел косо и поначалу даже не видел ничего страшного в законах о восстановлении профессионального чиновничества.

У H. B. Гоголя в «Тарасе Бульбе» есть известная сцена – перепуганный шинкарь Янкель в надежде спастись делает очень неловкое замечание:

«Мы с запорожцами как братья родные».

Это, увы, встречает полное отторжение и служит как бы сигналом – начинается погром, описанный Николаем Васильевичем очень сочувственно. Но утонченный интеллектуал Томас Манн громить еврейские шинки не кинулся бы ни при каких обстоятельствах.

Надо полагать, и ему «вторжение чуждых элементов» в сферы духа, которые он считал «духовной собственностью немецкого народа», тоже казалось неприятным.

И он следил за происходящим в Германии из своего далека со странной смесью некоторого брезгливого одобрения и все возрастающего и тоже брезгливого отторжения – и вслух и публично не говорил ничего.

Что послужило последним фактором, заставившим нарушить это молчание, сказать трудно. Но можно предположить, что это было зрелище ликующих толп, беснующихся от истерической любви к спасителю Германии, Адольфу Гитлеру. Пожалуй, это была оборотная сторона ненависти.

Ненависти к чему?

И когда Томас Манн сказал о статье Корроди, что дело тут вовсе не в национальности изгоняемых, а в ненависти, насаждаемой новой властью, и что относится она «совсем не к евреям или не только к ним одним», он говорил вовсе не с каким-то там Корроди, а скорее с сами собой.

Манн пришел к выводу, что дело тут куда глубже, что отвергается не какой-то национально-этнический элемент германского населения, а вообще сам «фундамент европейской цивилизации». Он думал, что «происходящее в Германии отчуждает страну Гете от остального мира».

Молчать он больше не мог – и высказался. В сущности, очень негромко, просто в виде реплики на статью в швейцарской газете. Но в Рейхе его услышали, и услышали очень хорошо.

Томас Манн, гордость германской литературы, был немедленно лишен германского гражданства.

Примечания

1. Бела Балаш (правильнее Балаж, венг. Balázs Béla; наст. имя и фамилия Герберт Бауэр, венг. Bauer Herbert, 4 августа 1884, Сегед – 17 мая 1949, Будапешт) – венгерский писатель, поэт, драматург, сценарист, теоретик кино; доктор философских наук. Отец – Симон Бауэр, преподаватель и переводчик. Мать – Дженни (Леви) Бауэр, учительница. Так что да, действительно еврей.

2. За «Триумф воли» Рифеншталь получила государственный приз 1934/35 года, приз за лучший документальный фильм на Международном кинофестивале в Венеции 1935 года и золотую медаль на Всемирной выставке в Париже в 1937 году.

3. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 591.

4. Наверное, он немало удивился, когда его пришли убивать. Это было так нелогично.

5. Кто-то, однако, похлопотал, чтобы пенсию за ним все-таки сохранили, а в 1939 году и вовсе помог уехать в тогда еще нейтральную Бельгию. Возможно, это было сделано по желанию Гитлера. Но возможно также, что решение было следствием инициативы CC. Гуго Гутман умер в 1962 году в Соединенных Штатах.

6. Ратенау в 1890–1891 годах служил в качестве вольноопределяющегося в составе прусского Кирасирского полка Гвардейского корпуса (Кирасирского лейб-гвардии полка) и как отличный солдат получил чин ефрейтора – тот же самый, который четверть века спустя будет присвоен и Адольфу Гитлеру.

Часть IV

Протокол Хоссбаха

I

1936 год внес значительные изменения в жизнь нескольких людей, уже появлявшихся на страницах этой книги. Томас Манн, например, лишившийся германского гражданства после своего знаменательного выступления, на какое-то время стал гражданином Чехословакии, а потом и вовсе перебрался в Соединенные Штаты – его пригласили читать лекции в Калифорнийском университете.

Йозеф Геббельс вместе со своей растущей семьей въехал в новый просторный дом, скорее напоминающий поместье. Гитлер решил, что его министру пропаганды нужна резиденция, в которой он мог бы принимать иностранных гостей. Достаточных денег у доктора Геббельса не было, но доктору Лею [1] было велено позаботиться о финансовой стороне вопроса.

Гейнц Гудериан, к своей огромной радости, в 1936 году стал генерал-майором.

Путци Ханфштенгль развелся с женой и – что было еще хуже – потерял расположение фюрера. На Ханфштенгля нажаловалась мисс Юнити Митфорд, молодая англичанка из аристократической семьи, совершенно рехнувшаяся на обожании Адольфа Гитлера. Она однажды краем уха услыхала, что Путци отозвался о нем не слишком восторженно…

Сам Гитлер проникся еще более глубокой верой в «предназначение, дарованное ему Свыше».

А Бенито Муссолини в мае 1936 года получил известие, что итальянские войска наконец взяли Аддис-Абебу.

Существование Эфиопии на этом как бы кончалось, в Риме объявили о создании Итальянской Восточной Африки, Муссолини стал «Основателем Империи», король Виктор Эммануил III был и вовсе объявлен императором. И после того, как пыль улеглась, возник вопрос: а зачем все это было надо?

И по всему выходило, что вроде бы незачем.

В завоеванной Эфиопии не было ничего такого, что пригодилось бы Италии в качестве сырья, страна мало подходила для колонизации, итальянцев, желающих перебраться туда на жительство, можно было пересчитать по пальцам, и единственным пунктом, который можно было засчитать в плюс, было известие о том, что случилось «активное действие дуче».

Нельзя сказать, что это было совсем уж ничтожным достижением.

Муссолини пришел к власти в 1922 году. Теоретически – в результате «героического марша на Рим», спонтанного политического акта, осуществленного внезапно и решительно. На самом деле все было проще, и в Рим он прибыл не на белом коне, а банально приехал на поезде, но тем не менее «внезапность и решительность действия» стали у него чем-то вроде торгового знака.

B 1936 году, в потоке непрерывного народного обожания, про него уже полагалось говорить только взахлеб, a восхищаться следовало тем, что ему в себе нравилось. И доходило до таких, например, сентенций:

«Как божественное начало в искусстве видно в Гомере, как божественное начало в человечности видно в Христе, так и божественное начало в [решительном] действии видно в Бенито Муссолини».

Согласитесь – хватить еще выше было просто невозможно.

Но такую репутацию надо подтверждать снова и снова – и вот это уже получалось не так чтобы хорошо. Поначалу, в 20-е годы многое действительно было сделано. Муссолини развернул широкие проекты по перевооружению, осушению долины реки По, по очищению и украшению итальянских городов. И этими мерами и в самом деле сумел подтолкнуть экономику.

Но к середине 30-х этот «позитив» уже изрядно поблек, требовалось что-то новое – и этим новым стала идея Италии как новой Римской империи, великой державы Средиземноморья. Отсюда и война с Эфиопией, в практическом смысле совершенно ненужная. Хотя она, как мы знаем, в смысле пропаганды принесла нечто положительное, но принесла и нечто отрицательное.

Муссолини поссорился с Англией.

II

Сказанное надо понимать именно так, как сказано: Англия не ссорилась с Муссолини, это он поссорился с ней. Дело тут было в том, что Эфиопия как-никак была членом Лиги Наций. А в Англии, надо сказать, в политической жизни было очень развито чувство приличия. Положим, это следовало понимать в викторианском смысле – все понимали, что человеческая натура толкает на многое, о чем в хорошем обществе не говорят, но приличия все-таки соблюдать следует.

Никаких особых симпатий к Эфиопии в Лондоне не питали.

Неприязни к Муссолини тоже не имелось – напротив, его считали «крупным государственным деятелем, полным динамизма». И когда он напал на Эфиопию, были приложены основательные усилия для того, чтобы уладить конфликт между двумя членами Лиги Наций так, как положено – то есть миром.

Английский министр иностранных дел выступил с предложением закончить дело компромиссом. Италия получала большие территории Эфиопии и полный контроль над тем, что еще оставалось от этой страны, но зато приличия оказывались соблюденными и Эфиопия все-таки оставалась на карте как «независимое государство».

Предложение было сделано в тайне, Муссолини на него в принципе согласился – но, увы, тайну сохранить не удалось. Произошла прискорбная утечка информации, сведения попали в газеты, публика в Великобритании возмутилась – и в итоге ничего не вышло.

Английскому министру пришлось подать в отставку, итальянцы взяли Аддис-Абебу, во Франции вскоре пало правительство, в Италии престиж Муссолини взлетел до небес.

А Англия объявила, что вводит «санкции, направленные против Италии».

Ну что сказать? Если бы это были действительно санкции, Италии пришлось бы солоно, и возможно, даже и режиму Муссолини пришел бы конец. Англичане были хозяевами Средиземного моря, а в его восточной части, примыкающей к Суэцкому каналу, у них было вообще полное господство. И стоило им закрыть дорогу к Эфиопии для подвоза итальянцами войск и снаряжения – всей авантюре живо пришел бы конец.

Можно было принять меры и покруче – например, запретить подвоз нефти в Италию.

Но ничего подобного сделано не было. Франция, главный союзник Великобритании, настаивала на сдержанности, Италия при случае могла оказаться полезной для английской дипломатии, британские интересы, в конце концов, никак не были задеты – и санкции остались мерой чисто косметической.

Наверное, все-таки лучше всего для Англии было бы вообще ничего не делать. Но в стране имелось и общественное мнение, и состояло оно в том, что «разбойнику следует дать по рукам». Однако поскольку это был не удар, а шлепок, он его только разобидел. И Муссолини в пику «не оценившим его союзникам» ввязался в 1936 году в гражданскую войну в Испании и даже начал сближение с Германией.

Раньше-то он от этого воздерживался – с немцами у него были трения из-за Австрии.

III

После Первой мировой войны Австро-Венгерская империя развалилась на куски, и собственно Австрия осталась обрубком, оказавшись в своем роде «головой без тела». С 1932 года там правил Энгельберт Дольфус, глава так называемого Отечественного фронта. Он во всем имитировал устройство Италии и во внешнеполитических делах тоже целиком ориентировался на Муссолини. И когда в конце июля 1934 года в Вене местным отделением НСДАП была предпринята попытка переворота, Муссолини вывел на австро-итальянскую границу несколько дивизий. Намек, что называется, был понят правильно.

Германия не решилась вмешаться, путч был подавлен.

Беда была только в том, что Дольфус был ранен в горло и в тот же день умер от потери крови. Его сменил доктор Курт фон Шушниг, и поначалу ориентация Вены на Рим осталась неизменной. Но в июле 1936 года направление политических ветров сильно изменилось. Германия резко увеличивала уровень своих вооружений, открыто создавала и совершенствовала военную авиацию – и Шушниг заключил с Гитлером договор.

B обмен на гарантии независимости Австрия обязывалась следовать линии Берлина, а для доказательства искренности и в качестве «жеста, укрепляющего доверие», в Австрии была легализована НСДАП.

Но Муссолини решил этим неприятным фактом пренебречь. Сближение с Германией повышало его рейтинг в отношениях с постылыми англичанами, это было главное. И в Берлине к нему отнеслись самым дружеским образом. Тут было задействовано сразу несколько факторов. По-видимому, имело место и идейное родство, и уважение к Муссолини как к предшественнику, и желание оторвать Италию от ее французского союза – в общем, Италия быстро становится чем-то вроде партнера.

Партнер был нужен – в Германии имелись свои проблемы.

Состояние ее экономики улучшилось. Расширение вермахта и государственные заказы на производство вооружений снизили безработицу, началось широкое строительство всякого рода инфраструктуры – идея, заимствованная из опыта той же Италии, но стране все-таки не хватало ни сырья, ни продовольствия.

Гитлер, как всегда, в детали не вникал, но выражал все большее недовольство работой Ялмара Шахта. Тот настаивал на том, что нужно подтолкнуть экспорт. Нужны товары на продажу – a слишком большой упор на вооружения мешал их производству. Шахт настаивал на том, что средства надо где-то изыскать.

И ничего из его призывов не вышло.

B ноябре 1937 года Гитлер сместил Шахта с поста министра. Как всегда – решение фюрером было принято разом, волевым образом и без всякого коллегиального рассмотрения. Бразды правления перешли к Герману Герингу. Он был еще осенью 1936 года назначен уполномоченным по 4-летнему плану и давно уже подбирался к министерству экономики.

У Геринга были свои взгляды на управление экономикой. Основным приоритетом в его глазах являлась не стоимость производства, а возможность обходиться без импорта. A начальные средства следовало извлечь из программы «ариизации еврейской собственности» в Германии. Если у евреев уже отнято гражданство и право на работу в государственных учреждениях – почему же не изъять и их имущество? Право же, уважение к частной собственности не должно быть для истинного национал-социалиста такой уж незыблемой догмой, к вопросу можно подойти творчески.

Кроме того, у Геринга возникли определенные идеи, связанные с Италией.

IV

Дело было в том, что в конце сентября, за пару месяцев до передачи в курирование Геринга вопросов экономики и военной промышленности, случилось важное событие: Муссолини посетил Германию с официальным визитом.

Принимали его с большой помпой.

Гитлеру сообщили, что дуче из фруктов предпочитает груши определенного сорта и непременно спелые – и за такими грушами был послан специальный самолет. 28 сентября 1937 года в берлинском аэропорту Темпельхоф собрались несметные толпы – самолет Муссолини должен был приземлиться именно там. На земле его ожидал Гитлер. Оба диктатора должны были произнести речи по случаю их встречи, «столь долгожданной». Для Гитлера это было действительно так, но вот Муссолини уклонялся от этой встречи так долго, как только мог.

Ему очень не нравился Гитлер.

В 1934 году они встречались в Венеции, в частной беседе итальянский диктатор отозвался тогда о своем германском коллеге как о существе странном, свирепом и перекрученном. Вообще-то в Италии повсеместно был своего рода «пунктик» в отношении немцев.

Проистекало это, вероятно, от нелестного впечатления об Италии при сравнении с тем, чего достигла Германия в промышленном производстве и в общем благосостоянии. Это было видно по множеству признаков – скажем, среди рекрутов, призывавшихся во время Первой мировой войны, в Германии на тысячу призывников неграмотным был только один, а в Италии – около трехсот.

И как защитная реакция в Италии в ходу были разговоры о том, что «германцы еще лазили по деревьям, когда Рим правил миром», – и тут же хорошим тоном считалось немедленно припомнить Тацита, писавшего о германских варварах, и Макиавелли, державшегося похожего мнения.

Что уж там Муссолини думал о Таците – сказать трудно. Он любил щегольнуть якобы высоким образованием, которого на самом деле не имел. Но факт остается фактом – дуче отказывался от визита в Германию целых пять раз и согласился приехать только потому, что дальше тянуть уже было невозможно.

Визит оставил у него неизгладимое впечатление.

То, что ему показали, было сделано по «рецепту фройляйн Лени Рифеншталь» – грандиозные парады, многотысячные митинги и фюрер, буквально парящий над толпой в нимбе немыслимого поклонения и обожания. Да, на такого друга стоило опереться. И в Берлине Муссолини сказал несчетным толпам ликующих истинно германских граждан Рейха:

«Итальянский фашизм обрел наконец друга, и он пойдет со своим другом до конца».

Сказано было с пафосом, совершенно в духе Муссолини. Но Герман Геринг был человек сугубо практический, и у него возникла мысль приспособить этот чисто духовный пафос к чему-нибудь более материальному.

Например, к решению «австрийского вопроса».

V

С уходом Шахта проблема нехватки сырья и валюты никуда не исчезла – просто ее решение вошло теперь в зону ответственности Геринга. И получалось, что следование стратегии его предшественника – ориентации на страны Юго-Восточной Европы как на источник сырья – это и есть в данных обстоятельствах наилучший курс. И если так, то слияние Рейха с братской Австрией, этой «оторванной от Германии живой плотью немецкого народа», следует ускорить. Дело было даже не в сырье, а в человеческих ресурсах Австрии, ее золотовалютном запасе и, наконец, прямом выходе Рейха в долину Дуная.

Если во времена Габсбургов австрийцы могли доминировать и в Венгрии, и в Румынии, и вообще по всему Дунаю вплоть до его впадения в Черное море, то уж могучий Рейх с населением раз так в 9—10 больше, тем более мог рассчитывать на господствующее положение.

Мысль Геринга пала на прекрасно подготовленную почву.

Объединение с Австрией и прочими «германскими областями за пределами границ Рейха» стояло чуть ли не на первом месте в партийной программе НСДАП, и Гитлер не раз говорил, что его заветная мечта – увидеть Вену в составе Германии.

Оставалось только придать этой мечте практические очертания – и в ноябре 1937 года в резиденции Гитлера было созвано секретное совещание глав всех «ветвей» вермахта – и армии, и авиации, и флота.

В числе важных лиц присутствовали министр иностранных дел Рейха барон Константин фон Нейрат, военный министр Вернер фон Бломберг, главнокомандующий сухопутными войсками генерал Вернер фон Фрич, главнокомандующий военно-морскими силами адмирал Эрих Редер и главнокомандующий люфтваффе, уполномоченный по 4-летнему плану, второе лицо Рейха Герман Геринг.

Совещание должно было обсудить распределение сырья и производственных мощностей между родами войск – у флота возник конфликт с армией из-за квоты на сталь.

Но речь, однако, пошла совсем не о квотах.

Фюрер произнес 2-часовую речь, и слушатели были предупреждены, что сказанное будет настолько конфиденциальным, что они не должны ничего записывать.

А сказал он следующее: Рейх сталкивается с проблемой нехватки жизненного пространства. Стране не хватает минерального сырья и продовольствия, и торговля, связанная с обменом продуктов германской технологии на необходимые ей материалы, ничего не даст. Ибо любой обмен делает Германию уязвимой, она должна быть способна сама обеспечивать себя всем необходимым.

Иными словами – ей нужна автаркия [2].

Дальше Гитлер покритиковал взгляды, близкие к тем, что исповедовал Ялмар Шахт. Он сказал, что внешняя торговля – это самообман, что полагаться на подвоз из заморских колоний невозможно из-за господства Британии на морях и что жизненное пространство надо искать в Европе.

И что это не обойдется без борьбы и без сопутствующего этому риска.

Фюрер полагал, что время не на стороне Германии и что действовать надо как можно скорее, не позднее 1943–1945 годов. Иначе Рейх может быть настигнут крупным кризисом, связанным с нехваткой сырья и продовольствия. Но Адольф Гитлер предвидел и возможность того, что действовать придется раньше. Это может случиться в том случае, если Франция из-за своих внутренних проблем ослабнет настолько, что у Германии появится свобода действий. Другой возможностью для немедленных действий была бы война Англии и Франции против Италии. Наконец, было возможно, что Англия столкнется с восстанием в своих колониях, например в Индии, и ей станет не до Европы. Во всех этих случаях Германии следует немедленно атаковать, и ее первыми целями должны быть Австрия и Судеты.

Успех в этих краях даст Рейху девять миллионов новых граждан германской крови – и значительные перспективы для экспансии на восток. Слушатели, как-никак профессиональные военные, слушали фюрера в глубоком молчании. Они были поражены – как размахом развернутой перед ними картины, так и ее, так сказать, дилетантской непроработанностью.

Военный адъютант Гитлера, полковник граф Фридрих Хоссбах, твердо решил запомнить сказанное и изложить это на бумаге. Через пять дней он так и сделал. Неизвестно, сверялся ли он при этом с главой Абвера [3] адмиралом Канарисом.

Единственный из присутствующих, адмирал презрел указание – ничего не записывать – и в ходе заседания открыто делал заметки в своем блокноте.

Канарис вообще славился своей независимостью.

Примечания

1. Роберт Лей – рейхсляйтер, обергруппенфюрер СА, заведующий организационным отделом НСДАП, с 1933 года руководитель Германского трудового фронта. Доктор философии.

2. Автаркия – самообеспеченность, самодостаточность; система замкнутого воспроизводства сообщества, с минимальной зависимостью от обмена с внешней средой; экономический режим самообеспечения страны, в котором минимизируется внешний товарный оборот; закрытая экономика, предполагающая абсолютный суверенитет.

3. Абвер – военная разведка, немецкий эквивалент советского Главного разведывательного управления, ГРУ.

О некоторых изменениях персонала

I

Альберт Шпеер как восходящая звезда впервые был отмечен на съезде НСДАП в 1934 году. Он сидел во втором ряду, и идущий к платформе Гитлер, увидев его, остановился и протянул ему руку. Вскочивший на ноги Шпеер, вытянувшийся в партийном приветствии, был вынужден так быстро опустить вскинутую правую руку, что шлепнул по лысине гауляйтера Юлиуса Штрейхера [1], но какое это могло иметь значение?

Ведь руку Альберту Шпееру протянул сам Адольф Гитлер…

Они познакомились в 1933-м, когда молодой талантливый архитектор – ему тогда только исполнилось 28 лет – оказался как бы наследником дела рано умершего Пауля Людвига Трооста, мюнхенского архитектора Гитлера.

В результате Шпеер стал часто видеться с Гитлером и получил в его лице такого заказчика, о котором можно только мечтать, – с большим интересом к делу и c совершенно бездонным кошельком. И к тому же вошел в число самых могущественных людей Рейха, познакомившись с Геббельсом и Герингом.

Герингу он даже перестроил квартиру.

В результате Альберт Шпеер много знал и, в частности, в своих мемуарах рассказал о том, какую замечательную шутку сыграли Геббельс и Геринг над Путци Ханфштенглем. Бедняга провинился еще раз – сказал, что «Легион Кондор», германская военная миссия в Испании, не так успешна, как ее представляют в ведомстве Геббельса.

Согласно мемуарам Шпеера, в шутку был посвящен и сам фюрер, а состояла она в том, что Ханфштенглю было предписано срочно прибыть на аэродром, сесть в ожидающий его самолет и отправиться неизвестно куда.

Направление полета было известно только пилотам.

А Ханфштенглю был вручен запечатанный конверт, который он должен был вскрыть только на борту самолета. Когда он вскрыл конверт, там оказалось предписание лететь в Испанию, к генералу Франко. При этом почему-то он должен был выброситься в небе Испании на парашюте и уж только потом, после приземления, как-то идти разыскивать своих – вместо того, чтобы просто сесть на аэродроме в зоне франкистов.

На самом-то деле самолет просто кружил над Германией, сел в Лейпциге – и пилоты при этом «не заметили», как перепуганный насмерть Путци Ханфштенгль сбежал с самолета.

Шутка, что и говорить, удалась, но имела при этом несколько непредвиденные последствия.

Путци, жертва «невинного розыгрыша», пришел к выводу, что следующей шутки ему не пережить. Он, собственно, был уверен, что его могли выбросить из самолета прямо сейчас, что уцелел он случайно и что ему надо срочно что-то делать. И в результате таких вот размышлений он потихоньку уехал в Швейцарию, забрал из пансиона своего сына Эгона – того самого, который когда-то так любил играть на коленях «доброго дяди Дольфа», – и от пущей беды перебрался с сыном в Англию, где и поселился. Путци Ханфштенгль много чего узнал за время своей службы как пресс-секретарь Гитлера, и «дяде Дольфу», и другим дядям вокруг него очень не доверял.

И рисковать он не хотел.

II

В истории с Ханфштенглем есть немало неясного, но это неясности – совершеннейшие пустяки по сравнению с другой историей, приключившейся в Берлине в январе 1938-го. То, что случилось, впоследствии объясняли глубоким заговором, и в рамках сторонников этой теории спор шел только о том, кто же именно устроил этот заговор.

Есть две версии: согласно первой, все было устроено Гиммлером и Гейдрихом, согласно второй – самим Гитлером, который с адским коварством «разрушил независимую позицию руководства армии».

Одним из крупных недостатков «теории заговора» является то, что авторам теории известно, что будет в дальнейшем, и они истолковывают действия современников так, как будто им это тоже известно. Но это было не так, и те действовали под влиянием множества обстоятельств.

Что включало в себя и совершенно случайные вещи – например, вспышки страсти.

Дело Фрича – Бломберга (нем. Fritsch – Blomberg Affäre) начиналось как водевиль.

Военный министр Рейха генерал Вернер фон Бломберг, произведенный в 1936 году в фельдмаршалы, был по отношению к фюреру более чем лоялен. Он считал его гением, делал все возможное для сближения армии и НСДАП, с гордостью носил золотой партийный значок, и при похвале со стороны Адольфа Гитлера его буквально прошибала слеза.

Гитлер, со своей стороны, высоко ценил преданность к себе, а уж преданность видного члена высшей военной касты и вовсе грела его сердце. В общем, никаких причин менять главу военного министерства у него не было, и все оставалось бы по-прежнему, если бы Вернер фон Бломберг не влюбился.

В 1938 году фельдмаршалу шел 61 год, он уж 5 лет как вдовел – и когда в сентябре 1937-го у него вдруг случился роман с Евой Грюн, никому не ведомой стенографисткой из управления снабжения вермахта, это сильно ударило ему в голову. Настолько сильно, что он пожелал жениться на своей милой – несмотря на 35-летнюю разницу в возрасте и на то, что у него как-никак было пятеро детей, которым она в приемные матери ну никак не годилась.

И только одно обстоятельство сдерживало пыл Вернера фон Бломберга – его избранница была самого простого происхождения, а он, как рейхсминистр, не мог просто слушаться зова сердца.

И фон Бломберг решил посоветоваться по этому вопросу с фюрером.

Фюрер полностью поддержал его планы. Он нашел, что «брак представителя верхушки немецкого общества и простолюдинки лишний раз подчеркнет подлинную демократическую сущность государства».

Более того – он выступил свидетелем на церемонии бракосочетания, и не один, а вместе с Германом Герингом. Свадьба была устроена сугубо частным образом, на ней присутствовало только четыре человека, если не считать взрослых детей счастливого жениха.

Новобрачные, не заходя домой, отправились в свадебное путешествие, а потом, после регистрации, фото фрау Бломберг как законной супруги фельдмаршала Вернера фон Бломберга кому-то в полицейском управлении попалось на глаза.

И показалось смутно знакомым.

И очень быстро выяснилось, что Ева фон Бломберг, в девичестве – Ева Грюн, проходила по картотеке берлинской «полиции нравов» [2]. В общем, граф фон Хелдорф, начальник полиции Берлина, не зная, как же быть, решил «проконсультироваться». И ему посоветовали обратиться к Герингу – тот как-никак был на свадьбе свидетелем. Герман Геринг всегда отличался быстротой соображения. И он решил, что у него есть хороший шанс расширить свою личную империю. Геринг уже управлял экономикой Рейха и был главой военно-воздушных сил. Так почему бы не добавить к этим владениям и вермахт?

И Геринг дал делу ход.

III

Карьере фельдмаршала Вернера фон Бломберга пришел конец, это было очевидно. Как оказалось, еще в 1931 году Ева Грюн, которой в ту пору исполнилось только 18, уже позировала в качестве фотомодели для порнографических открыток, в 1932-м в полиции ее зарегистрировали как проститутку, а в 1934 году за ней числился арест – она обокрала клиента.

И этой даме Адольф Гитлер, в духе своей старомодной галантности, на ее свадьбе поцеловал руку.

А когда ему доложили, что фотографом, изготовившим порнооткрытки Евы Грюн, был чешский еврей, с которым она в то время жила, ярости Гитлера не было предела. Больше всего он опасался огласки – и Бломбергу было предложено развестись с супругой и считать, что свадьбы как бы не было и вообще ничего не случилось.

Поразительное дело – фельдмаршал разводиться отказался и ушел в отставку.

По-видимому, это подействовало даже на Гитлера. Во всяком случае, 27 января 1938 года он расстался с фон Бломбергом по-хорошему: фельдмаршалу была сохранена его полная пенсия и даже вручен прощальный дар в размере 50 тысяч марок.

На следующий день, 28 января 1938 года, супруги Бломберг удалились в Италию.

Одна мысль о возможности еще одного скандала, право же, была фюреру невыносима – и он велел тщательно проверить все, что было известно о предполагаемом преемнике фон Бломберга, генерале Вернере фон Фриче. На него, собственно, уже имелся донос, сделанный в 1936-м, – генерала обвиняли в гомосексуализме.

Гитлер тогда не пожелал и слушать об этом и велел уничтожить все материалы расследования.

Гейдрих, однако, указания фюрера не выполнил, документы припрятал – и сейчас, в январе 1938 года, они ему пригодились. Он просто пометил их как «восстановленные» и передал военному адъютанту Гитлера графу Хоссбаху.

Дальше случилось нечто непредвиденное.

Вместо того чтобы сохранить все в секрете и разузнать стороной все, что можно, Хоссбах обратился к самому фон Фричу. Он, собственно, ничего против генерала не имел и даже восхищался фон Фричем как образцом того, каким и должен быть истинный прусский офицер.

И когда Хоссбах выслушал возмущенный ответ Вернера фон Фрича, что все собранное Гейдрихом – грязная ложь, он принял этот ответ как истину и Гитлеру так и доложил.

На том бы дело и заглохло.

Но возмущенный генерал начал перебирать в памяти все, что могло вызвать слухи о его неправильном поведении, и припомнил, что зимой 1933/34 года он обедал в обществе парнишек из Гитлерюгенда. Делалось это в порядке участия в кампании, начатой организацией НСДАП «Национал-социалистическая народная благотворительность» – общая трапеза предположительно помогала тем, кому еды не хватало.

Вот Вернер фон Фрич и пожелал еще раз поговорить с графом Хоссбахом и объяснить ему, откуда злые языки могли, так сказать, почерпнуть информацию и превратить акт благотворительности в акт гомосексуальной любви.

Ох, лучше бы он этого не делал.

IV

Словам фон Фрича Гитлер не поверил. Дело пошло по новому кругу разбирательства, и на этот раз против генерала выставили «свидетеля». Таковым посчитали некоего Отто Шмидта, довольно известного сутенера и шантажиста. Клиентуру его составляли в основном гомосексуалисты, которые платили ему за молчание. Отто Шмидт в 1936-м на допросе назвал имя одного из них – его звали Фрич, и он был «офицером высокого ранга». По-видимому, Шмидту что-то посулили, потому что на очной ставке с фон Фричем он его моментально «узнал».

Доказательств никаких не было – имелось только слово обвинителя против слова обвинямого. А то, что обвинитель был сутенером, а обвиняемый – генерал-полковником, бароном Вернером фон Фричем, высшим на тот момент офицером вермахта, – это значения не возымело.

Кто тут «повлиял», сказать трудно.

Говорили и про Гиммлера, и про Гейдриха, и – с несколько большими основаниями – про Геринга. Потому что у Германа Геринга тут была прямая выгода – он надеялся унаследовать должность Бломберга, и фон Фрич был ему в этом прямым конкурентом.

Как бы то ни было – Гитлер решил, что и сомнений вполне довольно. Фон Фрич был смещен и отдан под суд, который, кстати, в марте 1938 года его оправдал [3].

Но было слишком поздно – дело было уже сделано.

Гитлер не отдал военного министерства Герингу. Вместо этого он разделил вооруженные силы на сухопутные силы, ВВС и военно-морской флот.

Командующий Люфтваффе Герман Геринг остался на своем месте, так же как и командующий флотом адмирал Редер. Сухопутные силы теперь возглавил генерал-лейтенат Вальтер фон Браухич, возведенный по этому случаю в генерал-полковники.

Военное министерство было вообще ликвидировано.

Его функции передавались вновь созданному органу – OKW (от нем. Oberkommando der Wehrmacht) – Верховному командованию вермахта.

B должности начальника штаба OKW Гитлер поставил генерала Вильгельма Кейтеля.

Hy a верховное командование возложил на себя.

Примечания

1. Весь этот эпизод описан в мемуарах А. Шпеера.

2. Полиция нравов – полицейское подразделение, призванное предотвращать преступления против общественной морали, такие как проституция, азартные игры, торговля наркотиками и так далее.

3. В ходе параллельного расследования, предпринятого по инициативе Артура Небе, начальника уголовной полиции, выяснилось, что у генерал-полковника Фрича был, так сказать, двойник. Шмидт имел дело с риттмейстером в отставке фон Фричем, пожилым и очень больным господином. Этой информацией Небе поделился с судьей Высшего военного суда – и суд генерала фон Фрича оправдал.

Окончательное решение австрийского вопроса

I

5 февраля 1938 года Гитлер обратился к высшим офицерам вермахта с длинной речью, в которой объяснял причины перемен в руководстве вооруженными силами Германии. Он поговорил на тему о том, что это «давно задуманное и глубоко выношенное решение», которое он вынужден был ускорить в связи с «делом Бломберга-Фрича», но вполне возможно, на самом деле это было не так.

По крайней мере, Геббельс в своих записках утверждал, что решение было спонтанным и причина его состояла в том, что было очень желательно остановить дикие слухи, которые начали ходить по Берлину.

В самом деле – внезапная отставка двух высших офицеров вермахта по совершенно невнятной официальной причине – «проблем со здоровьем» – показалась бы подозрительной кому угодно.

Сразу же в столице завертелись разговоры о том, что имела место попытка военного переворота и установления диктатуры генералов, что намечалась еще одна «ночь длинных ножей» – только теперь уже направленная не на руководство СА, а на руководство НСДАП и так далее.

Все эти слухи – и дома, в Германии, и за границей – очень хотелось бы если не пресечь, то хоть куда-то перенаправить. Поэтому после совещания Гитлера с Герингом и Геббельсом было решено: во-первых, для отвлечения внимания иностранных посольств устроить «большой переполох» изменениями в военно-дипломатическом руководстве Рейха, во-вторых, собрать генералов и сообщить им действительные причины отставки Бломберга и Фрича.

Так и было сделано.

Барон Константин фон Нейрат, глава Министерства иностранных дел Рейха, получил почетную отставку в виде назначения на пост главы Тайного совета министров (нем. Gehejmer Kabinettsrat), который так никогда и не собрался, а на его место был назначен Иоахим фон Риббентроп.

Считалось, что фон Нейрат слишком осторожен, и вообще он – наследие старых времен, потому что назначение в МИД получил еще в кабинете Франца фон Папена. A Риббентроп не только носил значок НСДАП, но и вообще стремился к «сближению с партийными кругами» – даже добился чина штандартенфюрера в СС.

Это соответствовало общей установке Адольфа Гитлера: каждый видный военный или государственный деятель Рейха по необходимости должен был быть и хорошим национал-социалистом [1].

Новости об отставках и о новых назначениях были официально объявлены 4 февраля, и сделано это было «единым пакетом». Первые страницы газет и в Германии, и за рубежом оказались заполненными комментариями, и все обозреватели сходились на том, что все это неспроста и что фюрер германского Рейха берет все нити управления в собственные руки и, так сказать, «консолидирует руководство перед штормом».

Даже делались догадки – куда же этот шторм может быть направлен… И как-то сходились во мнении, что, скорее всего, центром шторма станет Австрия. Одним из намеков в этом направлении была внезапная отставка человека, в качестве посла представляющего в Вене интересы Рейха.

Это был бывший рейхсканцлер Франц фон Папен.

II

Помимо почетной отставки – назначения на номинально высокую, но пустую должность – существует еще и почетная ссылка. Она может принимать самые разнообразные формы, и одной из них является назначение на должность хорошую, но для данного лица унизительную.

После «ночи длинных ножей» фон Папен сохранил жизнь только потому, что Геринг, так уж и быть, предоставил ему защиту, возник вопрос – что же с ним делать дальше?

Было сочтено, что на роль посла в Вену он подходит как нельзя лучше. Он был католиком, имел хорошие связи в Ватикане и в такой католической стране, как Австрия, вполне мог пригодиться; к тому же еще имелся и тот плюс, что при этом столь неудобный человек из Рейха все-таки отправился в некое полуизгнание.

Остается, правда, вопрос – почему сам фон Папен не ушел в отставку, а согласился на такое назначение? Трудно сказать – возможно, ему показалось, что лучше быть хоть на какой-то службе новому режиму, чем попытаться «уйти в частную жизнь».

Довольно понятное решение – просто из соображений личной безопасности…

Уж что он думал, оказавшись 4 февраля 1938 года без своей посольской должности, сказать невозможно, может быть, даже думал о побеге. Но его известили, что претензий к нему не имеется и, вообще, сама отставка есть только «средство дополнительного давления» на австрийское правительство, а Францу фон Папену доверяют и ведение сложных переговоров с австрийцами будет осуществляться через него.

Соединение немцев Рейха с немцами бывшей Австро-Венгерской империи было чуть ли не первой задачей, поставленной Гитлером в его книге «Майн Кампф», и значилось важным пунктом в программе НСДАП. Весной 1938 года возникло некое ощущение, что этот пункт может обрести черты реальности. Вопрос «аншлюса» – слияния – Рейха с Австрией уже обсуждался дипломатически, хотя и не напрямую.

Англичане в лице лорда Галифакса считали, что сам по себе аншлюс будет чем-то вроде «слияния находящихся рядом двух капель воды» и помешать этому невозможно.

B последнюю неделю февраля 1938 года британский премьер Невилл Чемберлен сделал, так сказать, заявление общего характера:

«Мы не должны обманывать, а тем более не должны обнадеживать малые слабые государства, обещая им защиту со стороны Лиги Наций и соответствующие шаги с нашей стороны, поскольку мы знаем, что ничего подобного нельзя будет предпринять».

А Муссолини после своего знаменательного визита в Германию в 1937 году тоже, как полагали в окружении Гитлера, «значительно смягчился». Больше всех на аншлюсе с Австрией настаивал Геринг. Он считал, что нужда в сырье, валюте и прочих ресурсах перевешивает все прочие соображения, включая сюда и возможную ссору с Италией.

Его точка зрения и возобладала – было решено дерзать и действовать с максимальной быстротой.

Среди разного рода планов по созданию предлога для вторжения рассматривался и такой вариант: убийство фон Папена в Вене в сочетании с немедленным обвинением австрийского правительства в «пособничестве этому ужасному преступлению». Если верить запискам фон Папена, он каким-то образом узнал об этом, но, на его счастье, был выбран менее радикальный подход.

Канцлера Австрии Шушнига пригласили посетить Берхтесгаден, резиденцию фюрера в Баварии.

III

12 февраля Шушнигу был предъявлен ультиматум, который под угрозой немедленного вторжения ему пришлось подписать. Условия были простыми: глава австрийской ветви НСДАП Артур Зейсс-Инкварт назначался министром внутренних дел и одновременно – главой сыскной полиции Австрии, что давало ему право немедленного распоряжения всем полицейским аппаратом страны. Далее, всем австрийским национал-социалистам объявлялась полная политическая амнистия, вне зависимости от того, что они сделали.

Ну, и наконец, невинно звучащее требование – вступление австрийской нацистской партии в так называемый Патриотический фронт.

Суть дела тут состояла не в том, что нацисты вступали в правящую и единственно законную партию Австрии, а в том, что они захватывали над ней контроль.

В последней попытке спасти австрийский суверенитет канцлер Шушниг объявил о проведении в Австрии референдума. На обсуждение ставился один-единственный вопрос, и ответить на него можно было одним-единственным образом – закрасив кружок «да», другого кружка просто не было.

А вопрос звучал так:

«Желаете ли вы иметь свободную и немецкую, независимую и социальную, христианскую и собственную Австрию?»

Геббельс посчитал такую формулировку грязным трюком, Гитлер объявил частичную мобилизацию вермахта, а Геринг потребовал «отмены плебисцита и отставки Шушнига в пользу Зейсс-Инкварта». Он даже подтвердил свое требование в телефонном разговоре с Шушнигом.

Австрийским нацистам было приказано из Берлина немедленно занять резиденцию канцлера.

Уже 11 марта Шушниг согласился отменить свой плебисцит, а вечером подал в отставку. Власть он передал Зейсс-Инкварту, как от него и требовали; армии в случае вступления немецких войск в Австрию было велено отступать и в боевые действия не ввязываться.

Президент Австрии Миклас еще пытался что-то предпринять, но ближе к полночи капитулировал и он. Скорее всего, он сделал это вовремя – ведь устроить несчастный случай при полном контроле над полицией чрезвычайно легко.

По приказу Геринга в Берлин была послана телеграмма за подписью Зейсс-Инкварта с просьбой об отправке в Австрию войск Рейха. Он, правда, ее не только не подписывал, но даже не знал о ее отправке, но это уже не имело никакого значения.

В ночь с 11 на 12 марта 1938 года германские войска вступили на территорию Австрии.

В авангарде шли танковые части под командованием Гудериана – примерно за месяц до вторжения в его жизни произошли значительные изменения.

Вот что он пишет на эту тему в своих мемуарах:

«1938 год начался неожиданным присвоением мне в ночь со 2 на 3 февраля звания генерал-лейтенанта и приглашением в Берлин на 4 февраля для беседы с Гитлером. Утром 4 февраля на одной из улиц Берлина я встретил знакомого, сообщившего мне, что я назначен командиром 16-го армейского корпуса…»

Начальником штаба корпуса при Гудериане был полковник Паулюс.

IV

Вторжение в Австрию было организовано настолько впопыхах, что в штабах не нашлось нужных карт, и движение войсковых колонн осуществлялось по туристическому справочнику Бедекера [2].

Еще хуже оказалось положение с горючим.

Согласно мобилизационному плану, начальник базы снабжения горюче-смазочными материалами имел право отпускать эти материалы только в случае объявленной мобилизации на Западном фронте – а она объявлена не была. Никакие уговоры Гудериана не помогли, и ему пришлось пригрозить применением оружия. Только после этого начальник базы сдался и разрешил заправить танки.

Гудериан в своих мемуарах с уважением говорит, что этот интендантский офицер был поистине верен долгу.

Как ни странно, как раз движение на территории Австрии оказалось организовать легче: во-первых, местные власти всячески содействовали помощью грузовым транспортом, во-вторых, заправка осуществлялась с местных бензоколонок путем реквизиций.

Поскольку никаких предварительных мероприятий не предусмотрели и не провели, 2-й танковой дивизии (которой Гудериан командовал вплоть до начала февраля) пришлось пройти значительные расстояния.

От района ее расквартирования у Вюрцбурга до австрийской границы у города Пассау было около 400 км, а от Пассау до Вены – еще 280. Некоторым частям пришлось и вовсе двигаться от Берлина до Вены, что составляло без малого тысячу километров.

Добрая треть бронетехники отстала из-за бесконечных поломок.

Но это не помешало солдатам Гудериана дойти до Линца без особых хлопот. Их танки были украшены флажками и зелеными ветками – а по обочинам дорог стояли восторженные толпы.

Как говорит Гудериан:

«Дети одного народа, которые в течение многих десятилетий были разобщены из-за злополучной политики, ликовали, встретившись, наконец, друг с другом».

Еще раньше, чем танки, в Вену вошел отряд СС, составлявший охрану Генриха Гиммлера.

Теоретически – по приглашению нового австрийского правительства Зейсс-Инкварта.

Но это было не совсем «правительство Зейсс-Инкварта», потому что в него вошли два важных министра – Эрнст Кальтенбруннер, один из виднейших нацистов Австрии, в качестве министра безопасности, и родственник Геринга доктор Гюбер в качестве министра юстиции.

И самой первой задачей нового «правительства Австрии» было обеспечение полного полицейского содействия эсэсовцам, проводившим аресты нужных им людей по заранее составленным спискам.

Входили в эти списки вовсе не обязательно коммунисты или евреи – с этими все было ясно, их можно было оставить на потом.

Нет – арестовывались в основном те деятели Австрийской Республики, которые были замечены в наличии у них ума и воли – например, Леопольд Фигль, первый канцлер Австрии после 1918 года и самый молодой во всей ее истории. Кто знает – в будущем он мог бы послужить лидером сопротивления, поэтому-то Фигля арестовали и живо отправили в Дахау.

Гиммлер считал процесс очистки Австрии настолько важным, что приехал в Вену и занялся им лично. Дел было много. Но с ним, правда, в качестве помощника был молодой, но очень способный сотрудник СД. Гиммлер, что называется, «одолжил» его у Гейдриха.

Звали сотрудника Вальтер Шелленберг.

Примечания

1. Правило это соблюдалось неукоснительно. Даже отставленный и опозоренный генерал Вернер фон Фрич счел необходимым сказать, что, несмотря на свой уход, он «остается верным линии НСДАП».

2. Карл Бедекер (нем. Karl Beadeker) – немецкий издатель, основал в 1827 году в Кобленце издательство путеводителей по разным городам и странам. Известным его сделали непревзойденная достоверность и издательское качество путеводителей, «бедекеров». Имя быстро стало нарицательным для изданий такого вида.

Судетский кризис 1938 года

I

Как написал в своей статье венский корреспондент газеты «Daily Telegraph»: «…коричневый поток штурмовиков хлынул на улицы Вены». Он, по его словам, видел «шабаш ведьм» – толпы молодых людей, среди которых было немало студентов или гимназистов старших классов, вооруженные кто чем, вплоть до ремней, дубинок и кастетов, громили еврейские магазины с криками: «Хайль Гитлер!»

В весьма космополитической столице Австро-Венгерской империи, Вене, евреи составляли добрых 10 % населения [1] – и найти их можно было в любой общественной категории, от уличного старьевщика до дамы в роскошных мехах.

И вдруг одним махом все они без различия пола, возраста и социального положения оказались вне закона, добычей всякого, кто пожелает их ограбить, унизить или убить.

Охотников нашлось сколько угодно.

Толпы «патриотической молодежи» врывались в кафе или в любые другие заведения, если было известно, что их владельцы – евреи. Частные дома тоже громили с не меньшим увлечением. Владельцев выбрасывали на улицу, а дальнейшее зависело от фантазии. С женщин, в частности, охотно сдирали и кольца, и серьги, и одежду. Кого-то били смертным боем, кого-то ставили на колени и палками заставляли скрести тротуар – это оказалось удачным экспромтом, названным «еврейским трудоустройством».

Тысячи пытались бежать в Чехословакию – на границе их разворачивали обратно. Чешские власти не пропустили на свою территорию даже ночной поезд-экспресс из Вены.

Людей, которые служили украшением своей профессии и славой своей страны, хватали на улицах и помещали под стражу. Некоторым из них повезло – после добровольной передачи в руки новых властей всего своего имущества, включая результаты исследований, их выкидывали за пределы германских границ.

Так случилось, например, с доктором Отто Лёви [2], лауреатом Нобелевской премии по медицине за 1936 год. Но не всем так везло.

В Вене было множество самоубийств.

Но это все, конечно, были мелочи по сравнению с «волной великих преобразований» – Австрия была включена в Великий рейх (как стали теперь называть Германию) в качестве новой земли, названной Остмарк. «Ост» по-немецки «восток», а вот «маркой» во времена империи Карла Великого именовали пограничные районы. Скажем, старая Пруссия начиналась как Бранденбургская марка.

Теперь «маркой» становилась вся бывшая Австрия, австрийская армия сливалась с вермахтом, Великий рейх получал почти 7 миллионов новых подданных, а чешские укрепления на старой границе с Германией оказались обойденными.

Это, конечно, наводило на размышления.

II

Жил в Германии крупный ученый, занимавшийся и философией, и политологией, и историей, и политической экономией. Звали его Макс Вебер, и сейчас он считается одним из отцов такой науки, как социология. Так вот, в своей книге «Политика как призвание и профессия», вышедшей в свет в 1919 году, Вебер определил государство как «институт, который обладает монополией на легитимное применение насилия».

Тут важно употребление слова «легитимное», то есть законное, освященное правом. Но что дает легитимизацию самому государству? И вот тут начинаются интересные вещи, связанные с предметом нашего собственного исследования.

Макс Вебер выделяет три типа легитимации власти:

1) рациональный, основанный на вере в законность существующих порядков и законное право властвующих на отдачу приказаний;

2) традиционный, основанный на вере в святость традиций и право властвовать тех, кто получил власть в соответствии с этой традицией;

3) харизматический, основанный на вере в сверхъестественную святость, героизм, гениальность или какое-то иное достоинство властителя и его власти, не подлежащее точному определению или понятному объяснению.

На самом деле, по-видимому, всегда в наличии имеется некая взвешенная смесь из всех трех компонентов – и она, конечно, отличается от страны к стране и от эпохи к эпохе.

Если брать примеры из европейской практики до Первой мировой войны, то можно прийти к выводу, что система управления в Англии состояла из некоего конгломерата рационализма и традиции, а в России – из традиции и совершенно иррациональной веры в то, что «самодержец имеет право».

Так вот, в 30-е годы ХХ века Великий германский рейх все больше и больше попадал под власть сверхъестественной гениальности Адольфа Гитлера.

Этому способствовало много факторов.

Веймарская республика, свергнутая в результате «Национальной революции 1933 года», не пользовалась ни любовью, ни уважением. Ее рассматривали как нечто искусственное, как инструмент управления, навязанный державами-победительницами, в своем роде – политическое продолжение Версальского договора.

Слез по ней никто не проливал, устранение красной опасности приветствовалось, а уж подавление штурмовиков СА в 1934 году и вовсе открыло Гитлеру кредит и в армии, и в профессиональном государственном чиновничестве, и в кругах, связанных с большой индустрией.

Консервативную часть интеллигенции, конечно, национал-социализм несколько коробил, но в целом его программа не отвергалась, это видно даже на примере Томаса Манна.

Сомнения начались несколько позже, но оказались развеяны.

Сначала это делалось мощнейшей волной пропаганды, но потом оказалось подкреплено целой цепочкой успехов нового режима и в ликвидации безработицы, и в укреплении обороны, и в придании стране некоего импульса национальной гордости.

Достаточно только припомнить удавшийся поход в Рейнскую область, как это становится очевидным. И в результате принятая в НСДАП идея вождизма, идея безоговорочного подчинения воле вождя, который стоит выше критики и выражает собой волю партии, стала сливаться с государственной политикой. A вот теперь фюрер выражал волю нации и – как показал аншлюс с Австрией – добивался на этом пути неслыханных успехов…

Если добавить к уже сказанному еще два весомых фактора – всепроникающую пропаганду и хорошо работающую тайную полицию, то показаться странным может не отсутствие критики планов Гитлера, а то, что они все-таки появились.

III

В роли критика выступил генерал Людвиг Бек. Он был начальником Генерального штаба армии, и еще в 1937 году его слово имело бы немалый вес. Он был исключительно умным человеком, прекрасным военным специалистом и поначалу от всей души приветствовал «установление твердого порядка» – особенно после подавления СА в 1934 году.

Дальше, однако, у него начались сомнения.

Политика НСДАП и ее лидера Адольфа Гитлера казалась ему непродуманной и авантюрной, он полагал, что рисковать общеевропейской войной против Англии и Франции ни в коем случае нельзя, что у Германии не хватит ресурсов на любую военную кампанию, если она затянется, и его безумно раздражали выскочки, к которым он относил, в частности, Гудериана.

Бек считал его хорошим технарем, но уж никак не стратегом.

В мае 1937 года он отказался разрабатывать так называемый «План Отто», который должен был послужить основой для военного захвата Австрии – генерал Бек считал, что нельзя играть в азартные игры, где ставкой будет судьба Германии.

В 1938-м он, правда, переменил свое мнение, и плановые наброски для движения войск были разработаны им за рекордно короткий срок, но сомнения в мудрости фюрера оставались все столь же глубокими.

На совещании высших офицеров вермахта у Гитлера он не присутствовал, но был информирован о планах Гитлера графом Хоссбахом, адъютантом фюрера. Бек нашел их «преждевременными» и, когда ему предложили разработать операцию по вторжению в Чехословакию, высказался уже более открыто.

Он полагал, что у Германии недостаточно сырья, что ей не хватает оружия, что ее танковые войска организационно не готовы к реальной войне и что предполагать, что Англия и Франция не вмешаются в конфликт, – абсурд.

Начиная с мая 1938 года он буквально бомбардировал Гитлера докладными записками, в которых говорил, что у Франции – превосходная армия, что договор, заключенный в 1937 году между Германией и Японией, в военном смысле совершенно бесполезен, ибо для действенной помощи договаривающиеся стороны слишком далеки друг от друга географически, и что недооценивать Англию очень и очень опасно.

Собственно, Людвиг Бек не оспаривал идею завоевания жизненного пространства в Европе – он только полагал, что действовать тут следует осторожнее, ибо «длительной войны Германия не перенесет». Свою точку зрения он подкрепил детальнейшими расчетами, которые и представил на рассмотрение фюрера.

Дискуссия со специалистом не входила в число тех методов, которыми Адольф Гитлер приближался к истине, – он предпочитал озарения.

В середине августа 1938 года Людвиг Бек перестал быть начальником Генштаба.

IV

В мемуарах Шпеера есть интересный эпизод: он как раз закончил переделку резиденции Гитлера, встреченную одобрением фюрера, который и показал работу Герингу. Тот немедленно загорелся и захотел нечто подобное и для себя.

Шпеер осмотрел то, что было уже устроено у Геринга, и пришел к выводу, что тому больше нравились анфилады темных комнат с эдаким готическим интерьером, чем большие открытые пространства, предпочитаемые Гитлером. Но когда он заговорил об этом со своим новым клиентом, тот и слушать не захотел – нет-нет-нет, у него «должно быть все, как у фюрера».

Герман Геринг был в то время могущественнейшим человеком Германии – главой Люфтваффе, хозяином германской экономики, вторым разве только после самого Гитлера – и тем не менее он норовил имитировать вкусы своего фюрера даже в том, как устроить себе жилье.

Власть Гитлера уже стала чем-то сакральным – все споры между вермахтом и СС, между госаппаратом и партийной бюрократией, между различными родами войск, сражавшимися за квоты в распределении человеческих и материальных ресурсов, – все это могло быть разрешено только им, верховным арбитром во всех вопросах. Карьеры делались на исполнении его желаний, он мог вознести в недосягаемые небеса – и он же мог с этих небес и обрушить, и получалось как-то так, что даже такой человек, как Геринг, и то не рисковал высказывать собственное мнение.

Вместо этого он его менял.

Так получилось с устройством резиденции – как мы знаем от Шпеера. И совершенно так же получилось и с «судетским вопросом». Герман Геринг в принципе был согласен с Людвигом Беком, но поскольку фюрер думал иначе, Геринг свое мнение поменял и согласился с фюрером.

Похожую позицию заняли и генералы. Бек, подавая в отставку, надеялся вызвать на это и других. В доброй старой Пруссии офицеры на высоких постах по долгу службы были обязаны высказывать свое профессиональное мнение даже под угрозой увольнения, и предложенная массовая отставка в принципе могла оказать влияние даже на прусских королей.

Но в 1938 году примеру генерала Бека никто не последовал.

Началась подготовка к вторжению в Чехословакию, вне зависимости от возможной реакции держав на западных границах Рейха. Это был очень серьезный шаг. Вплоть до 1938 года Гитлер действовал в рамках широкого национального консенсуса – против установок Версальского договора выступала буквально вся страна.

Аншлюс ставил на карту многое, но не все. Германия, в конце концов, просто пыталась осуществить для немецкого народа тот самый принцип национального самоопределения, которым воспользовались прочие народы Австро-Венгрии. И никакого сопротивления в принципе не ожидалось.

Но сейчас, к августу 1938 года, все было иначе – предстояло выступить против суверенной страны, имеющей оборонные соглашения и с СССР, и с Францией. Применение силы означало бы войну, что совершенно определенно было «шагом в неизвестность». И Людвиг Бек, и Герман Геринг нервничали не зря, случиться могло что угодно.

И как раз в этот момент возникла «инициатива Чемберлена».

V

Гитлер в это время перестал воспринимать тревожные сигналы, приходящие из-за рубежа. Когда адмирал Канарис, глава военной разведки, известил его, что итальянцы очень советуют снизить вероятность возникновения конфликта, фюрер от него отмахнулся. Он сказал, что знает, в чем дело, – дуче-то всей душой с ним, но «ему мешают его слишком осторожные генералы».

Геббельсу Гитлер сказал, что Англия и пальцем не шевельнет в защиту Чехословакии, а все разговоры в Лондоне о серьезности ситуации – это так, для вида. Донесение германского посла в Париже, в котором говорилось о срочных мерах вооружения, предпринимаемых Францией, он даже не стал читать – только взглянул на него и отложил в сторону. Когда сведения об этом дошли до Лондона, там решили, что «герр Гитлер, возможно, сумасшедший – и это не только возможно, но даже и вероятно» [3].

И вдруг – такая неожиданная удача: английский премьер-министр Невилл Чемберлен выразил желание поговорить с рейхсканцлером Великой Германии и обсудить с ним «все вопросы, связанные с Судетами».

Чемберлен прилетел в Мюнхен и был встречен с большим почетом. Его приветствовали толпы народу – люди были очень встревожены. Несмотря на ожесточенную пропагандистскую кампанию Геббельса, каждый день твердящую о «чешских зверствах в Судетах» и об «угнетенных германских братьях, томящихся под чешской пятой», войны все-таки никто не хотел.

Разговор состоялся в резиденции фюрера в Берхтесгадене.

Гитлер сообщил своему гостю, что «хочет мира, но готов и к войне». Однако к чему же воевать, если проблему с судетскими немцами можно решить мирно, на общепризнанной основе права наций на самоопределение?

Чемберлен выдвигал возражения, но решимости в нем как-то не наблюдалось.

Это не осталось незамеченным. Когда английская делегация отбывала и запросила германскую стенограмму переговоров – обычная дипломатическая практика, заведенная для устранения возможных разночтений, ей в этом отказали. Гитлер явно желал держать ситуацию неопределенной и не хотел связывать себя ничем, даже собственными словами.

Примерно пару недель казалось, что война неизбежна.

Однако 27 сентября Чемберлен произнес речь, обратившись к населению Англии по Би-би-си. И сказал он, в частности, следующее:

«Как ужасно, фантастично, невероятно то, что мы должны рыть траншеи и примерять газовые маски из-за ссоры, происходящей в дальней стране между людьми, о которых мы ничего не знаем».

28 сентября Чемберлен, получив в парламенте записку от помощника, сообщил, что получил приглашение посетить Гитлера в Мюнхене и что он его принимает.

Ему устроили овацию, кто-то воскликнул:

«Вознесем благодарение Богу за нашего премьера!»

Не аплодировал Чемберлену разве что один парламентарий. Сейчас, осенью 1938 года, он был в глухой оппозиции правительству, практически без последователей. Но несколько лет тому назад Путци Ханфштенгль буквально из кожи вон вылезал для того, чтобы познакомить его с Гитлером, – и ему это не удалось.

Звали парламентария Уинстон Черчилль, и на будущее он смотрел очень мрачно.

Примечания

1. В абсолютных цифрах – 166 тысяч человек примерно из полутора миллионов населения. Ист.: Эл. Еврейская Библиотека, статья «Вена».

2. Отто Лёви (нем. Otto Loewi) – фармаколог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине в 1936 году (совместно с сэром Генри Дейлом). Премия была дана за открытия, связанные с химической передачей нервных импульсов.

3. Приведенная фраза была сказана лордом Галифаксом, бывшим в ту пору английским министром иностранных дел. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 2. P. 109.

Точка бифуркации

I

История не знает сослагательного наклонения – это трюизм. Никакого «бы» быть не может. События пошли так, как пошли, гадать, как они могли бы пойти, – дело бесполезное. Сейчас, через восемьдесят с лишком лет, мы знаем, как пошли события после подписания Мюнхенского соглашения. В русскоязычной исторической литературе документы, подписанные тогда, вообще именуются «мюнхенским сговором».

Чехословакии выкрутили руки ее же союзники, и Судетская область, со всеми ее укреплениями и военными сооружениями, была без единого выстрела сдана Германии.

Черчилль, как известно, сказал по поводу Мюнхена слова, ставшие хрестоматийными:

«По-видимому, в самом скором будущем нам предстоит незавидный выбор между Войной и Позором. И мне кажется, что мы выберем Позор, но немного погодя не уйдем и от Войны и в условиях даже хуже теперешних…»

Впоследствии это воспринималось как «пророчество Кассандры» – слишком горькое для того, чтобы ему поверили. Но в конце 1938 года это выглядело совсем не так. Как-никак, европейской войны удалось избежать, разум взял верх над эмоциями.

На будущее можно было смотреть с оптимизмом.

Конечно, престиж Гитлера очень вырос. Теперь его считали крупным политическим деятелем, журнал «Тайм» назвал его «Человеком года» – и вообще, рейхсканцлер Германии, изменивший карту Европы дипломатическим путем, действительно мог считаться великим политиком.

В этой связи в Германии даже поминали великого Бисмарка, создавшего Второй рейх.

Чехословакия действительно пострадала, утратив часть территории и населения, но в Англии это не считали такой уж жертвой. Страна ведь была создана из чешских владений Австрии и словацких владений Венгрии – так почему бы этому государственному образованию не позволить судетским немцам пойти своим путем?

Да, Рейх набирал силы, с ним следовало считаться, и сворачивать программу вооружений было бы преждевременно, но Адольф Гитлер разумный человек и с ним можно иметь дело.

Это впечатление в Европе не испортила даже «хрустальная ночь» – всегерманский погром, устроенный в ноябре 1938 года после убийства в Париже германского дипломата. Его убил 17-летний мальчишка, еврей, чьих родителей в 1936 году выкинули из Германии в Польшу.

Результатом стало повторение во всех городах Германии того, что в марте 1938 года случилось в Вене, только осуществленное гораздо более организованно и жестоко. Геринг придумал взыскать с жертв погрома миллиард марок в качестве штрафа – уж это никак нельзя было списать на «неконтролируемую инициативу снизу», но Германии сошло с рук и это. Да, если судить только по тому, что было известно к концу 1938-го, – события могли пойти по-другому.

Все было подвешено на тонких нитях.

У Германии уже не могло быть жалоб на несправедливость – Версальский договор перестал существовать. Рейх вернулся в число великих держав Европы, его интересы были признаны. Внутренние цели нового режима были достигнуты, его руководители достигли вершин престижа и богатства. Герман Геринг, например, стал вдобавок ко всему прочему еще и главным охотником Германии, и ее главным лесничим.

В 1935 году он с большой помпой женился на актрисе Эмме Зоннеман. А когда она родила ему дочь, названную Эддой [1], над Берлином пролетели 500 самолетов Люфтваффе.

Говорили, что если бы у Геринга родился сын, то самолетов было бы не 500, а 1000.

Геринг со своим размахом и аппетитами, конечно, был один на весь Рейх, но в каком-то смысле он не был исключением. Верхушке режима было что терять. Она вполне могла бы остановиться – хотя бы для того, чтобы консолидировать успех.

В конце концов, в тексте Мюнхенского соглашения говорилось о том, что Англия и Германия «никогда более не будут воевать друг с другом», а по всем вопросам, имеющим для них жизненное значение, будут советоваться, консультироваться и улаживать все разногласия миром.

Но как раз в это время Томас Манн опубликовал эссе о Гитлере, и сказал он там вот что:

«…этот парень – катастрофа».

II

В мемуарах А. Шпеера есть интересный эпизод – Гитлер говорит, что ему не следует жениться. Это важно по многим причинам, и одна из них состоит в том, что он не вечен. И может случиться так, что когда-нибудь его сына будут выдвигать на роль вождя. А ведь известно, что дети выдающихся людей мало чего стоят, – достаточно вспомнить сына Гёте – он был полным ничтожеством…

Примем во внимание, что к этому времени женщины уже, как правило, не приглашаются на частные вечера в резиденции фюрера, что Ева Браун уже входит в его свиту, но не смеет показываться на людях в присутствии супругов Герингов, ибо они – законно женатая пара, и получается, что фюрер проговаривается о чем-то неявном и сильно подавленном…

Это интересно, но, как мы знаем, и в дневниках Томаса Манна по случаю его 50-летия есть интересная запись. Он обзавелся собственным выездом с шофером – и делает пометку: «…как Гёте».

Похоже, и у Адольфа Гитлера, и у Томаса Манна было нечто общее. И если мы назовем это нечто осознанием собственной «гениальности на немецкий лад», мы, наверное, не слишком ошибемся.

Томас Манн определенно думал в этом направлении – его эссе называлось «Братец».

И не просто так – Манн пишет о Гитлере как о своего рода художнике. Он говорит, что как бы ни был мерзостен объект, следить за его судьбой и характером интересно.

Потому что «затаенная обида, гноящаяся где-то глубоко мстительность никчемного, невыносимого… человека, патологически не способного ни к какой работе… обитателя ночлежек и отвергнутого, безнадежно обойденного жизнью третьесортного художника» вдруг оказалась соединенной с горькой обидой «побежденного народа, не сумевшего сделать выводы из своего поражения».

О, это оказалось мощнейшим источником энергии – и в силу удивительного стечения обстоятельств энергия эта сфокусировалась в одном человеке, который и стал ее резонатором, ее микрофоном и усилителем, сосудом гнева и обиды.

И Манн разводит руками – как же жалок этот сосуд!

Обычный, дюжинный человек и даже хуже и меньше, чем дюжинный:

«Никогда ничему не учившийся, не владеющий никакими навыками и немощный физически, не умеющий ничего из того, что делают мужчины, – ни ездить верхом, ни управлять автомобилем, ни даже сделать ребенка».

Но у него есть один дар – красноречие.

По мнению Манна, оно оскорбительно вульгарно, насыщено истерикой и дешевым комедиантством, но одна и та же чушь, непрерывно выкрикиваемая и обращающаяся не к разуму, а к эмоциям толпы, – все это теперь становится уже не национально-немецким, но европейским фактором.

И этот «некогда унылый бездельник» теперь намерен захватить Европу, а там, глядишь, замахнется и на весь мир.

И Манн в связи с Гитлером поминает Зигмунда Фрейда, жившего в Вене, как это и водится у Манна, не называя имен:

«Подозреваю, что ярость, с какой он устремился к известной столице, была в действительности направлена против проживавшего там старого аналитика, его истинного врага – философа и разоблачителя неврозов, все знающего и все очень точно сказавшего даже о «гении»…»

Ибо безумие, соединенное с рассудительностью, может быть гением.

И согласно Манну, даже «мечтатель» самого низкого пошиба, лицемерный садист и бесчеловечный лжец тоже может быть гением, раз уж в нем воплотился дух его времени.

Нашему времени, пишет Томас Манн, удалось многое обезобразить: и веру, и юность, и революцию, и национальную идею… И вот теперь у нас есть возможность «быть современниками гения» – и на таком мерзостном уровне.

Что сказать?

«Судьба подарила нам карикатуру на великого человека».

III

Есть такое понятие в теории самоорганизации – точка бифуркации.

Это такое пограничное, критическое состояние сложной системы, при котором она становится неустойчивой. Возникает неопределенность: станет ли состояние системы хаотическим или она перейдет на новый, более дифференцированный и высокий уровень упорядоченности.

Тут имеет место непредсказуемость. Точка бифуркации имеет несколько веток устойчивых режимов работы, но куда пойдет развитие, заранее предсказать невозможно.

Согласно справочнику:

«Точка бифуркации носит кратковременный характер и разделяет более длительные устойчивые режимы системы…»

Германия конца 1938 года, несомненно, была сложной системой, и предсказать, куда она повернется, было действительно невозможно.

Могло быть несколько вариантов развития. Англия совершенно серьезно предлагала Германии деэскалацию. Производство вооружений достигло такого размаха, что остановить его было трудно, но у англичан имелись некоторые резервы. Германия в 1938 году пустила на военное производство добрую треть своей экономики, но у нее не хватало сырья, и ее золотовалютные запасы составляли только 1 % от мировых по сравнению с 11 %, имевшимися у Великобритании [2].

И после подписанных в Мюнхене соглашений Чемберлен предлагал Германии значительные валютные займы на самых льготных условиях – если только деньги пойдут на переоснащение германской промышленности и переключение ее на производство мирного времени.

За Рейхом признавалось право на экономическую экспансию на восток, в Польшу, Чехословакию, Венгрию, Румынию, в страны Прибалтики и Скандинавии – это вытекало просто из ее географического положения.

Разумеется, были и внеевропейские факторы. Скажем, США. Несмотря на все еще продолжающуюся депрессию, Америка начинала выбираться из своих проблем, и она все еще располагала и огромным экономическим потенциалом, и золотовалютными запасами в 54 % от мировых. И был Советский Союз, словно стеной отгородившийся от «буржуазного мира» и уже в силу этого представлявший собой нечто неизвестное.

Тем не менее европейский мир в 1938 году выглядел вполне вероятным сценарием.

Но можно было пойти и другим путем. Гитлер был очень недоволен соглашением в Мюнхене и страшно зол на Геринга, советовавшего ему согласиться и «без риска взять часть Чехословакии» вместо того, чтобы рискнуть – и забрать все.

Он совершенно не собирался сворачивать программу вооружений – напротив, по его мнению, ее следовало усилить. Отсутствие ресурсов для этого, тем не менее, было фактом. Ялмар Шахт обратил внимание фюрера на то, что необходим импорт. Даже при рационировании жиров и некоторых других видов продовольствия на оружие тратится так много, что Рейхсбанку угрожает банкротство.

Гитлер выгнал Шахта с его последней официальной должности президента Рейхсбанка, но даже это не помогло, и в январе 1939 года ему пришлось распорядиться о снижении военных расходов. Разумеется, сделать это рывком было физически невозможно.

Маховик был запущен, имел определенную инерцию – требовалось время на то, чтобы ее погасить. С другой стороны – зачем же останавливать машину, когда ресурсы в виде сырья, валюты и производственных мощностей имелись рядом, в Чехословакии?

Защитой этой страны служило только подписанное Гитлером Мюнхенское соглашение.

Черчилль в своих мемуарах описывал триумфальное возвращение Чемберлена из Германии, и показанное им соглашение с подписью Гитлера, и слова, которые британский премьер-министр произнес в Парламенте: «…я привез мир этому поколению».

И Черчилль прибавил, что в ответ на бурные аплодисменты Чемберлен «еще раз помахал этой бумажкой». Он невысоко ценил честное слово Адольфа Гитлера – и оказался совершенно прав.

16 марта 1939 года немецкие танки вошли в Прагу.

Примечания

1. Утверждалось, что Эддой дочь Геринга была названа в честь графини Эдды Чиано, жены графа Чиано, министра иностранных дел Италии. Графиня была дочерью Бенито Муссолини.

2. Paul Kennedy. Rise and Fall of Great Powers. New York: Random House, 1987. P. 307.

Стоит ли умирать за Данциг?

I

Генерал Франц Гальдер, сменивший Людвига Бека на посту начальника Генштаба сухопутных войск, был, как и его предшественник, человеком умным и рациональным, в армии же был известен своей эффективностью. И когда в конце марта 1938 года Гальдер получил распоряжение – подготовить общие соображения на случай войны с Польшей, – то документ был готов уже 3 апреля.

Его перепечатали на машинке с крупным шрифтом – Гитлер уже нуждался в очках для чтения, но не любил ими пользоваться. Фюрер прочел документ, в деловой части менять ничего не стал, но добавил политическую преамбулу. Там говорилось, что отношения с Польшей построены на принципе «никаких осложнений». Но если Польша займет угрожающую позицию, она должна быть сокрушена, и сделать это надо в кратчайший срок.

Совершенно то же самое сказал и Гальдер в разговоре с офицерами Генштаба.

Он даже развил эту мысль и сообщил своим слушателям, что очевидное изменение отношения фюрера к Польше буквально «снимает у него камень с души» – потому что Польша сейчас очевидно относится к категории врагов, должна быть устранена как военный фактор, и сделать это надо быстро, до того, как ситуация успеет измениться.

Тут надо учесть, что говорил это тот самый генерал Франц Гальдер, который в начале марта того же, 1938 года обсуждал – правда, в очень узком кругу, – идею «отстранения Адольфа Гитлера от власти», не исключая и возможности его физического уничтожения.

Мысль-то, собственно, принадлежала не ему, а подполковнику Гансу Остеру, заведовавшему в Абвере кадрами и финансами. Адмирал Канарис, его начальник, своего подчиненного очень ценил и подчас обсуждал с ним весьма деликатные вопросы, в курсе которых держал и Гальдера.

Все трое были в полном согласии относительно безумия «судетского кризиса», очень опасались войны с Англией и Францией и для предотвращения ее были готовы пойти далеко…

Дальше, как мы знаем, случилось Мюнхенское соглашение.

Это – и последующий захват Чехословакии – совершенно переменили ход мыслей Франца Гальдера. Он сказал, что благодаря «инстинктивно правильным решениям фюрера» было принято единственно правильное решение.

Поистине, если уж такой холодный, умный и рациональный человек, как Франц Гальдер, после Мюнхена заговорил об «безошибочном инстинкте фюрера» – в точности так, как говорил в былое время Грегор Штрассер, – многое должно было перемениться.

Гальдеру было очевидно – союзники проявили слабость, Германии удалось достигнуть важной победы, и теперь ее следует закрепить и дополнить. Союзники, надо сказать, пришли к очень похожему умозаключению.

И сделали из этого поспешные и не слишком продуманные выводы.

II

Мюнхенские соглашения 1938 года в СССР назывались «сговором» не просто так. Считалось, что за их подписанием стоит идея – направить экспансию Германии на восток и тем заставить ее сцепиться с русскими за Польшу или за Румынию.

Поэтому-то Чехословакию и принесли в жертву. Интересно, что такую точку зрения в России иногда защищают и сейчас. Ну что сказать? Это объяснение разумно, логично – и, по-видимому, неверно. И показать его неверность можно очень просто – надо всего лишь посмотреть на хронологию событий.

14 марта 1939 года Гитлер вызвал чехословацкого президента в Берлин и «предложил ему принять протекторат Германии». Словакия при этом отделялась и провозглашалась как бы независимой.

15 марта 1939 года указом Гитлера то, что оставалось от страны, объявлялось «германским протекторатом Богемия и Моравия», рейхспротектора которого (то есть главу исполнительной власти) назначал фюрер.

18 марта 1939 года британский кабинет в полном составе единогласно поддержал предложение премьера Невилля Чемберлена о кардинальной смене политики. Германской экспансии будет поставлен предел, малые государства Европы получат британские гарантии.

Нападение на них – вне зависимости от того, будет ли это Голландия, лежащая на западе от Германии, или Румыния, лежащая от нее на востоке, – означает объявление войны Великобритании. Буквально на следующий день к англичанам – в лице своего премьер-министра Эдуара Даладье – присоединилась и Франция.

И в свете всего вышесказанного возникает законный вопрос: если целью «мюнхенского сговора» было направить экспансию Германии на восток, то зачем же тогда защищать Польшу?

Может быть, дело все-таки в чем-то другом?

Еще в сентябре 1938 года Чемберлен говорил, что англичанам не надо бы «рыть траншеи и примерять газовые маски из-за ссоры людей, о которых они ничего не знают».

Ho, наверное, он знал поляков не лучше, чем чехов?

И если так, то дело тут не в коварных замыслах о «перенаправлении германской агрессии на восток», а в остановке самой агрессии.

Крах Мюнхенских соглашений оказал на Англию удивительное воздействие – она проснулась. Если в октябре 1938 года общественное мнение было целиком на стороне Чемберлена, а его критик, Уинстон Черчилль, выглядел «поджигателем войны», то в марте 1939-го тот же Черчилль стал «бдительным часовым», а Чемберлен – дураком, обманутым бесстыжим проходимцем.

И более того – проходимец стал выглядеть не просто подлым, а опасным. И уступать ему больше не следовало нигде и ни в чем, даже в самом малом.

Это ощущение немедленно нашло себе совершенно конкретное подтверждение.

Французский премьер-министр Даладье не просто поддержал английскую точку зрения, но даже добавил пару слов относительно «защиты Польши и Данцига».

Тут надо принять во внимание, что Данциг и в Польшу-то не входил, а считался вместе с окружающими его деревеньками и хуторами вольным городом под управлением собственного сената и под покровительством Лиги Наций.

Имелось даже специальное данцигское гражданство.

После окончания Первой мировой войны, когда от Германии отделили для заново воссозданной Польши те части ее территории, где поляки составляли больше 50 % населения [1], Данциг оказался немецким анклавом, отрезанным от Рейха. А польское побережье Балтики отрезало Восточную Пруссию от остальной территории Германии – и Данциг лежал как раз посередине этого побережья.

Польша имела в вольном городе Данциге особые права.

Его и создавали-то, собственно, для того, чтобы у этой новой страны Европы был собственный порт и собственный выход к морю. Польша контролировала все железные дороги, ведущие в город, и находилась с ним в таможенном союзе.

Но Данциг оставался немецким, поляков из 357 тысяч его граждан было не больше 10 %.

И если бы Рейх вдруг вознамерился «вернуть себе Данциг», то что за дело до этого Англии и Франции?

Но как мы уже понимаем, дело тут было не в Данциге.

III

Прочного соглашения с Германией в Англии добивались по крайней мере с 1935 года. Было ощущение, что только это и может стать основой мира в Европе, потому что Франция, прежний главный союзник Великобритании, была слишком слаба.

Этот пункт надо как-то проиллюстрировать, и мы, чтобы не забираться глубоко в дебри, ограничимся только беглым взглядом на ее финансы и промышленность.

И мы увидим, что Франция действительно была слаба, и дело даже не в огромных материальных потерях во время Первой мировой войны. Нет, финансовая реформа, проведенная в 1926 году при Пуанкаре, дала хорошие результаты – производство стали по сравнению с началом 20-х годов к 1929-му больше чем утроилось [2].

Даже Великая депрессия ударила по Франции меньше, чем по Англии или Германии, – она меньше зависела от внешних рынков.

Проблемы начались в 1933-м, когда к власти в Германии пришли национал-социалисты.

Французская валюта оказалась слишком сильной – в результате ее экспорт резко взлетел в цене и оказался «непокупаемым». Попытка подкорректировать курс валюты совпала с концом поступления репараций из Германии. B итоге франк в 1938 году стоил чуть больше трети того, что десятилетием раньше, в 1928-м, что могло бы помочь, если бы не совпало с резким падением спроса на международном рынке.

Приход к власти левого правительства Народного фронта сделал вещи еще хуже.

В период между 1932 и 1937 годами производство стали во Франции выросло на 30 % – казалось бы, неплохой показатель. Но в Германии оно утроилось – и 30 % совершенно очевидно не могли тягаться с показателем в 300 %. Франция была много слабее Германии, ощущала это и все надежды возлагала только на союз с Англией. Так что во время мюнхенских переговоров Даладье играл вторую скрипку и мог только следовать тому, что делал Чемберлен.

Резкая реакция Англии на «мюнхенский обман» прибавила Даладье храбрости, но не самостоятельности. И когда 25 марта 1935 года, через считаное количество дней после провозглашения германского протектората над остатками Чехословакии, Чемберлен предложил английские гарантии Польше, Даладье последовал за ним.

Это был, право же, опрометчивый шаг.

Французская армия начиная с 1918 года строилась с упором на стратегическую оборону. В «линию Мажино» [3] на границе с Германией были вложены огромные средства.

Идея возведения этой защитной линии состояла в том, чтобы прикрыть французскую мобилизацию надежной обороной и, главное, вынудить Германию наступать через нейтральную Бельгию. В этом случае в ряды союзников вливались 23 бельгийские дивизии, в порты Бельгии высаживались английские экспедиционные войска, и Франция оказывалась защищена стеной – сплошным фронтом от Ла-Манша и до Швейцарии. Выходить за пределы этого фронта французское командование не предполагало. И получалось, что гарантии странам вроде Польши – пустой звук?

Это надо было как-то прояснить.

IV

Крах Российской империи в 1917 году поставил под контроль Германии Прибалтику, и в 1918 году ее было решено как-то организовать – там был изрядный хаос. Образовались местные сеймы, провозгласившие заново старинные герцогства Курляндии и Ливонии – в общем, после достижения Брестского мира с большевиками германское командование на Востоке (нем. Ober Ost) решило, что это все ни к чему и в целях улучшения управления должно быть укрупнено.

Поскольку и в Курляндии, и в Ливонии основной группой, на которую опирался Рейх, были остзейские дворяне, то из них сделали некое единое новое образование, не имевшее исторических предшественников, – Балтийское герцогство, связанное с Пруссией личной унией.

Hy а Литву по решению Берлина так Литвой и оставили, только что «признали ее независимость».

После капитуляции на Западном фронте в ноябре 1918 года это решение вышло Германии боком.

Если Балтийское герцогство моментально развалилось и на его обломках пошли местные варианты общероссийской Гражданской войны, то Литва действительно почувствовала себя независимой и потребовала у Восточной Пруссии то, что она называла Клайпедой. В Германии-то это называлось городом Мемелем, население которого состояло в основном из немцев, но кто же спрашивал мнение Германии в ноябре 1918-го?

И так называемый Мемельский край был отделен от Германии, поставлен поначалу под контроль Лиги Наций, а с 1923 года вошел в состав Литвы. Сделано это было «методом самозахвата» – порядка тысячи человек, половину из которых составляли литовские полицейские в штатском, заняли местную ратушу и сообщили, что они «разгневанные мемельские поселяне», просто жаждущие слиться с родиной.

Тем дело и уладилось.

Французы не возражали, потому что не хотели держать на Балтике свой гарнизон, немцы не возражали, потому что боялись, что Мемель попадет в руки Польши, – и в итоге город и округа стали литовскими.

Так и продолжалось – вплоть до конца марта 1939 года.

Как раз в это время министр иностранных дел Рейха Иоахим Риббентроп в личной беседе в Берлине сообщил министру иностранных дел Литвы Юозасу Урбшису, что одно из двух – либо Мемельский край немедленно перейдет под германский контроль, либо Каунас, столица Литвы, будет разбомблена в пыль.

Времени на размышления и на консультации у литовцев не было – ультиматум им предъявили даже без указания срока, решать надо было немедленно. В итоге Мемель и округа перешли Германии, германские войска через мост у Тильзита вошли на новую территорию Рейха, а 23 марта в Мемель приехал Гитлер. Фюрер прибыл туда не просто так, а на борту военного корабля с красноречивым названием, «Deutschland».

4 апреля 1939 года министр иностранных дел Польши Юзеф Бек вылетел в Лондон.

V

Ситуация на тот момент складывалась такая: Польше в конце марта ультиматумов в Берлине не предъявляли, а по-дружески заявили, что надо бы что-то сделать с Данцигом. Идея заключалась в том, что вольный город вернется в лоно Германии, Польша вознаградит себя за счет Словакии, а что до данцигского порта, то полякам будут оставлены все их права и в германском Данциге.

В обмен на небольшое одолжение.

Было бы очень желательно построить сквозную железную дорогу, соединяющую Восточную Пруссию, Данциг и Германию. Дорога, правда, пройдет по польской территории, и ясно и без слов, что она будет находиться под юрисдикцией Рейха, но какие счеты между друзьями? И вот как раз для подписания договора на эту тему министра иностранных дел Польши и просили прибыть в Берлин. Как окончилась поездка в Берлин министра иностранных дел Литвы Юозаса Урбшиса, в Варшаве было известно.

Поэтому Юзеф Бек в Берлин не поехал, а велел польскому послу в Германии передать Риббентропу меморандум, в котором во всех его предложениях ему отказывали, сразу и без обсуждения, и ссылались на подписанный между Польшей и Германией договор о ненападении, а уж заодно – и на речь Гитлера от 20 февраля 1938 года, в которой Польше была обещана неприкосновенность.

Риббентроп пришел в ярость, в нарушение всех и всяческих правил накричал на посла, но тот остался к этому вполне равнодушен и только сообщил, что «выполняет указания своего правительства».

А Юзеф Бек, как мы знаем, полетел не в Берлин, а в Лондон – и вернулся оттуда с формальным обещанием защиты независимости Польши. Это, кстати, был не такой простой документ, его следовало читать внимательно – Польше была обещана защита ее независимости, но не территориальной неприкосновенности.

Но в тонких юридических деталях в тот момент разбираться не стали.

Генерал Гальдер еще в конце марта 1939 года полагал, что следует «не медлить и ловить момент», но через пару недель это стало уже не так просто. Атака с ходу не удалась, теперь надо было переходить к осаде.

Тут следовало подумать.

Результаты размышлений Адольфа Гитлера были суммированы им в его речи от 28 апреля 1939 года и вылились в поток сарказма, опрокинутый на президента США Рузвельта. Дело тут было в том, что Рузвельт обратился к Гитлеру с предложением – в обмен на договор, формально обязывающий Германию воздерживаться от нападения на некоторые страны (дальше следовал целый список, включающий в себя даже Египет, Сирию и Иран), США обязывались работать вместе с Рейхом за разоружение и «доступ к рынкам и сырью, равный для всех».

В списке было поименовано 31 государство. Далее – цитата из книги У. Ширера «Взлет и падение Третьего рейха: «…[туда] были включены Польша, Прибалтийские государства, Россия, Дания, Нидерланды, Бельгия, Франция и Англия. Президент полагал, что гарантия ненападения может быть дана по крайней мере лет на десять или «на четверть века, если позволительно заглядывать так далеко вперед».

Для всех европейских политиков это звучало как бы несколько наивно, особенно в свете происходящего в Европе в конце 30-х, но Гитлера взорвало то, что о предложении он узнал, что называется, из газет. Оно было опубликовано одновременно с его отправкой по дипломатическим каналам.

Вообще говоря, это был грозный знак.

Мало того, что американцы начинали интересоваться европейскими делами, чего они старательно избегали уже без малого лет так двадцать, но еще и давали понять, что угрозой для европейского равновесия видят именно Германию.

Но вникать во все это в Берлине не стали.

Фюрер увидел в американском послании ему хороший шанс для пропагандистского успеха. Под восторженный рев зала он разнес предложение Рузвельта на мелкие кусочки и устроил из этого целый спектакль. Риббентропу было велено разослать циркулярную ноту по странам (конечно, не по всем) из числа упомянутых Рузвельтом и запросить их – чувствуют ли они себя под угрозой германского нападения или нет? Ответ ожидался отрицательным – другого бы в Берлине не приняли.

Дальше последовала двухчасовая речь фюрера.

VI

Уильям Ширер Гитлера ненавидел, но даже он признал, что речь его оказалась истинным шедевром. Ширер в это время жил в Берлине, так что мог ее послушать сам – сразу и в оригинале. В принципе, она была обращена к немецкой аудитории, но ее транслировали сотни радиостанций и по всему миру.

Речь Гитлер начал довольно парадоксально – он выразил свое уважение и восхищение Англии.

И тут же укорил ее, во-первых, за «недоверие к Германии», а во-вторых – за «политику окружения», которую она вдруг стала проводить в отношении Рейха. И тут же денонсировал англо-германский договор 1935 года об ограничении морских вооружений.

Дальше он сообщил о своих предложениях Польше по поводу Данцига – и спросил, можно ли было сделать еще большую уступку во имя сохранения мира в Европе. Нет, конечно же нет, но непомерно щедрое германское предложение было отвергнуто.

Далее Гитлер сказал, что слухи о готовящемся германском нападении на Польшу – «выдумка международной печати», ни о чем подобном Германия и не помышляет, и добавил, что заключением соглашения с Англией поляки нарушили свой договор с Германией о ненападении.

Следовательно, он больше не существует.

Потом, на лету отказавшись от двух международных договоров, он перешел к телеграмме Рузвельта. Гитлер по порядку зачитывал ее, пункт за пунктом, – и после паузы давал свой ответ.

И он припомнил Соединенным Штатам все, что только мог – от нежелания присоединиться к Лиге Наций (Гитлер сказал, что выходом из нее он просто последовал американскому примеру) до американской революции, свершенной как-никак вооруженным путем. Потом он точно так же, пункт за пунктом, перечислил страны, в отношении которых Рузвельт хотел от него гарантий ненападения, и сообщил, что ни одна из них не просила США о защите, ни одна из них не чувствует себя под германской угрозой – и даже более того, что в некоторых из них свобода попирается силой оружия, только не немецкого, а английского.

И он назвал Ирландию и Палестину [4].

Дальше последовала шпилька, направленная лично в адрес президента:

«…Мистер Рузвельт! Я прекрасно понимаю, что обширность вашего государства и несметность богатств вашей страны заставляют вас испытывать ответственность за историю всего мира, за историю каждого народа. Сэр, я вращаюсь в более скромных сферах…»

И дальше Адольф Гитлер дал себе волю. Он сказал, что пришел к власти примерно в то же время, что и президент Рузвельт, и застал свою страну униженной, разоренной и оскорбленной. И он поднял ее из руин, и вернул ей ее достоинство и уважение к себе. И все это было сделано мирными средствами, без пролития крови.

Гитлер скромно добавил, что его мир куда меньше того, в котором живет президент США, но это мир его народа, и на благо этого народа он счастлив трудиться:

«…полагаю, что именно так лучше всего смогу служить всему тому, в чем мы все заинтересованы: справедливости, процветанию, прогрессу, миру на земле».

Что и говорить, это была блестящая речь. Но Уильям Ширер думал, что риторика риторикой, но это предел того, что ею можно достигнуть.

А дальнейший путь, по-видимому, будут проходить уже другими способами.

VII

По-видимому, первым, кому пришла в голову мысль об «изоляции Варшавы через Москву», был Риббентроп. Он говорил об этом Гитлеру, но тот поначалу был настроен очень скептически.

Русские, собственно, давно стучались в двери.

Начало было положено еще в 1934 году – Давид Канделаки, торговый представитель СССР в Германии, настойчиво старался перевести экономические переговоры в политические. В 1936 году советская сторона даже выступила с предложением подписать договор о ненападении между СССР и Германией. Предложение было вежливо отклонено под предлогом того, что «стороны не имеют общей границы».

В марте 1939 года И. Сталин в своей речи сказал, что «СССР не хочет втягиваться в конфликты в Европе», и обвинил Англию и Францию в провоцировании войны. Вот это, по мнению Риббентропа, и прозвучало довольно обнадеживающе.

Дальше дела пошли поживее.

В начале мая 1939 года М. Литвинов был снят с поста наркома по иностранным делам, его заменил В. Молотов. Буквально через день специальным распоряжением Геббельса газетам в Германии были запрещены любые выпады в сторону СССР.

В середине июля 1939 года уже живо обсуждался проект торгового соглашения и перечень сырья, которое СССР был бы готов поставить в Германию. Речь шла об очень крупных поставках необходимых вещей вроде зерна и нефти.

В начале августа 1939 года Риббентроп озвучил уже политические предложения – речь шла о полюбовном разделе пограничной зоны между СССР и Рейхом на зоны влияния.

Гитлер личной телеграммой попросил И. Сталина принять Риббентропа не позднее 23 августа – на что было отвечено согласием. Договор о ненападении между СССР и Германией был подписан в Москве буквально через три часа после прибытия туда Риббентропа, все было уже обдумано и обговорено.

Причины, по которым оба тоталитарных режима пошли на неожиданное сближение, можно обсуждать до бесконечности. Черчилль, например, полагал, что Сталин в предвидении войны хотел отодвинуть границы на запад и что Гитлер желал следовать своей обычной манере – сокрушение противников поодиночке.

И Черчилль к своему умозаключению добавлял следующее:

«Только тоталитарный деспотизм в обеих странах мог решиться на такой одиозный противоестественный акт».

Что и говорить – это похоже на правду. К договору, кстати, был приложен секретный протокол. Там было многое написано, но для нас сейчас важно только то, что Германия получала «свободу действий против Польши».

Свободу эту немедленно она использовала – 1 сентября 1939 года Германия начала вторжение в Польшу. Вопрос о том, стоит ли умирать за Данциг, тем самым оказался поставлен ребром – и на него ответили положительно.

3 сентября Англия и Франция объявили Германии войну.

Примечания

1. Выяснение точных границ этих районов проводилось посредством оружия. Поскольку страны Антанты не хотели долго держать гарнизоны на востоке Германии, бои шли между польскими и немецкими полувоенными формированиями вроде известных нам Freikorps.

2. Paul Kennedy. The Rise and Fall of Great Powers. P. 310.

3. Линия Мажино (фр. la Ligne Maginot) – система французских укреплений. Была построена в 1929–1934 годах, затем совершенствовалась вплоть до 1940 года. Длина около 400 км. Названа по имени военного министра Андре Мажино.

4. По-видимому, имелись в виду арабские волнения, начавшиеся в 1936 году и подавленные только к сентябрю 1939-го.

Вещи, на которые не стоит и намекать…

I

Когда сравниваешь мемуары генерала Гудериана и записи генерала Гальдера, посвященные Польской кампании 1939 года, видно, какие они все-таки разные генералы.

Гейнц Гудериан – воплощенная бравость и распорядительность. Вот он впереди своих колонн, вся его штаб-квартира – пара адъютантов и бронетранспортер с хорошей радиостанцией. A вот он лично принимает рапорт у совершенно измызганного лейтенанта в изодранной рубашке и даже без мундира – и узнает от него, что есть тут подожженный поляками мост, который лейтенант потушил.

И Гудериан лично мчится к мосту и организует переправу – и все как бы хорошо, и можно показать фюреру польский городок, в котором Гудериан родился [1], и сказать вождю Рейха, что однажды они уже встретились в Линце, родном городе фюрера, а теперь можно сказать, что еще одна встреча состоялась уже в родном городе Гудериана…

Дальше мемуарист добавляет, как было тяжело на сердце у его офицеров, когда выяснилось, что дело не обойдется только Польской кампанией и что Англия и Франция объявили Германии войну, но мемуары как-никак писались после войны, когда ее исход был уже известен…

А вот Франц Гальдер никуда не мчится и, по-видимому, своего кабинета не покидает. Он с удовлетворением замечает, что «все идет по плану». Никаких сомнений в правильности и своевременности Польской кампании у него не имеется. Он думает, что Польшу надо было убрать как военный фактор как можно скорее, потому что захват Чехословакии вбил клин в возможном «восточном фронте», состоящем из государств так называемой Малой Антанты [2], и этим надо воспользоваться, и что следующий шаг – доминирование в Германии в долине Дуная.

А там будет видно, куда в случае необходимости придется направить удар – на восток или на запад. Союз между «востоком» и «западом», по-видимому, он исключает. В общем-то, с хорошими на то основаниями – «демократии Запада» не любят «большевиков», а большевики, по-видимому, совсем не против того, что Германия сразилась с «демократиями».

Но это все – дело будущего.

Существенной вещью для Гальдера является только одно – доступ к сырью и продовольствию. Все остальное – подробности.

В том числе и такие, о которых он слышал, знал, что они «входят в намерения и фюрера, и Геринга», и сводятся к сокрушению и истреблению польского народа. Hy а «об остальном в письменной форме не следует даже и намекать».

У Гудериана на этот счет нет ни единого слова.

Он то ли не знал об этом, то ли не интересовался, то ли как-то вот молчаливо последовал рекомендации Гальдера и решил, что в письменном виде на это не надо даже и намекать.

Речь, конечно, шла о «сокрушении и истреблении польского народа», но эту формулировку надо уточнить. Под «народом» понимались следующие категории лиц: аристократия, духовенство, профессура – и евреи, пока в неопределенном количестве, но уже без различия профессии, пола и возраста.

Исполнение было поручено Рейнхарду Гейдриху.

II

В начале июня 1932 года Грегор Штрассер, в ту пору – второй человек в НСДАП, с титулом рейхсляйтера по организационным вопросам – получил в свое управление в Мюнхене письмо из гау Галле-Мерзебург. Письмо было написано тамошним гауляйтером Рудольфом Йорданом и содержало важное сообщение – в ряды НСДАП, в самое ее сердце, проник враг, и несомненно, это не случайно.

Потому что в правлении партии служит Рейнхард Гейдрих, а отец его, Бруно Гейдрих, проживает в г. Галле – как раз там, где за ходом дел бдительно следит Рудольф Йордан.

И Рудольф Йордан сообщает, что Бруно Гейдрих, по всей вероятности, еврей [3].

И что «было бы целесообразно поручить управлению партийных кадров провести по данному факту расследование».

А к письму была еще приложена копия статьи из «Музыкальной энциклопедии», в которой говорилось следующее: «ГЕЙДРИХ, Бруно (наст. фамилия – Зюсс), род. 23 февраля 1865 г. в г. Лойбен (Саксония)…» и так далее.

Ну, Зюсс – фамилия подозрительная, уж мюнхенцам-то как этого не знать?

У Л. Фейхтвангера, известного мюнхенского писателя, в 1925 году вышел роман, который принес ему мировую известность. И назывался роман «Еврей Зюсс» [4] – так вот черным по белому и написано.

В общем, было понятно, что сигнал нельзя оставлять без внимания – и Грегор Штрассер затребовал личное дело Рейнхарда Гейдриха и выяснил, что тот действительно с октября 1931 года состоит в НСДАП и служит в СС, a занимается чем-то таинственным и не вполне понятным.

Как оказалось, Гейдрих возглавляет небольшую организацию под названием «Служба безопасности СС» под непосредственным руководством рейхсфюрера CC Генриха Гиммлера.

Грегор Штрассер, образец порядка и неподкупности, не стал обращаться за разъяснениями к Гиммлеру, а просто использовал уже существующий в НСДАП аппарат по проверке родословных и поручил лучшему из генеалогов партии, доктору А. Герке, заняться выяснением семейных связей подозреваемого.

Через две недели он получил совершенно объективное «Заключение о расовом происхождении лейтенанта флота в отставке Рейнхарда Гейдриха». В нем однозначно утверждалось, что с арийским происхождением лейтенанта все в полном порядке.

А проблема была в бабушке, да и то – по недоразумению:

«…Эрнестина Вильгельмина Гейдрих, урожденная Линднер, во втором браке была замужем за подручным слесаря Густавом Робертом Зюссом и как мать многочисленных детей от первого брака с Бруно Гейдрихом нередко называла себя Зюсс-Гейдрих. Следует также заметить, что и подручный слесаря Зюсс не являлся лицом еврейского происхождения…»

Заключение было датировано 22 июня 1932 года.

Штрассер был человеком справедливым и не стал ставить в вину молодому сотруднику Гиммлера какие-то там сплетни, к тому же документально опровергнутые. Он оправдал Рейнхарда Гейдриха – и был убит 30 июня 1934 года, через два года и одну неделю после этого оправдания.

Убил его Рейнхард Гейдрих.

III

В июне 1931 года Гиммлер встретил в некоем недорогом пансионате отставного лейтенанта флота по имени Рейнхард Гейдрих, выгнанного со службы и находящегося по этому поводу в глубоком унынии. Выставили его из-за сердечных неурядиц – он известил барышню, за которой ухаживал, что женится на другой.

Дело, казалось бы, обычное, но у барышни были родители со связями.

Последовала жалоба адмиралу Редеру, командующему флотом, был назначен суд офицерской чести – и суд установил, что лейтенант Гейдрих какое-то время ухаживал за двумя девушками сразу. Гейдриху пришлось подать в отставку, он потерял любимое дело и решительно не знал, куда себя деть.

И он вступил в НСДАП, получив партбилет № 544916, и в СС (билет № 10120) – и взялся за работу.

В немецком языке слово «фюрер» до появления Адольфа Гитлера означало и «вождь», и «лидер», и, несколько более приземленно, «командир». В военизированных организациях вроде СА или СС оно использовалось и для обозначения иерархии – надо было только добавить размер части, в которой данное лицо исполняло командные функции. Что-то очень похожее было в ходу и в далекой России, в организационной структуре Красной Армии: после Гражданской войны офицеров в ней не было, и как бы и быть не могло, а были только командиры различных рангов от комвзвода до командарма.

Так вот, уже в декабре 1931 года Рейнхард Гейдрих получил звание оберштурмбаннфюрера СС, что в переложении на звания в Красной Армии звучало бы как «старший комбат». А в июле 1932 года стал штандартенфюрером СС, или «командиром полка». Другими словами – полковником.

Ему было тогда 28 лет.

Дело тут было в том, что в СС он заведовал службой расследований, СД, которую он же и создал, вскоре стал правой рукой своего шефа Генриха Гиммлера и оказался исключительно полезен ему и в 1933 году, когда НСДАП пришла к власти, и в 1934-м, когда партия, так сказать, «очистила свои ряды».

Как раз тогда Грегора Штрассера и убили – и конечно, Гейдрих убивал его не сам. Просто послал исполнителей. Сам-то он занимался сбором информации и организацией активных действий, вытекавших из данных ему директив, и в награду получил чин группенфюрера СС, что означало в терминах вермахта «генерал-лейтенант».

СД вообще-то в 1934 году включили в состав созданного Герингом гестапо, но из состава СС не вывели, и когда в 1936-м Гиммлер сосредоточил в своих руках руководство всей полицией Рейха, он провел некоторые преобразования: объединил криминальную полицию – крипо – и государственную тайную полицию – гестапо – в единую организацию под названием «Полиция безопасности» («зипо», нем. Sicherheitspolizei, Sipo), а шефом ее поставил Гейдриха.

Очень уж он оказался энергичным и востребованным человеком.

IV

В дневнике генерала Гальдера 17 августа 1939 года имелась следующая запись: «…Канарис… Гиммлер-Гейдрих… Оберзальцберг… 150 комплектов польской военной формы и снаряжения… Верхняя Силезия».

Адмирал Вильгельм Канарис ведал военной разведкой, а с Гейдрихом был хорошо знаком еще с тех времен, когда тот состоял на службе во флоте. Канарис в свое время командовал учебным кораблем, на котором проходили практику курсанты военно-морской школы, a Гейдрих был одним из них. Курсант был заметным: превосходный спортсмен, прекрасные способности к математике и на скрипке играл просто замечательно.

Гейдрих и Канарис встречались и потом, как раз на почве музицирования: жена адмирала устраивала у себя домашние квартеты, в которых участвовала и сама, и Гейдрих был ее непременным партнером.

В августе 1939 года Абвер, который возглавлял Канарис, и полиция безопасности, которую возглавлял Гейдрих, подготовили уже другую игру, поближе к их профессиональным интересам: в Верхней Силезии, в местечке под названием Гляйвиц, устраивалась инсценировка – для чего польское обмундирование и потребовалось.

Сюжет придумал Гейдрих – он был не чужд и театру.

Он хотел устроить так, чтобы инициатором нападения Германии на Польшу оказалась сама Польша. И был имитирован захват поляками радиостанции в Гляйвице с обращением к слушателям на польском языке и «вооруженным столкновением». Трупы были подготовлены заранее из переодетых в польскую форму заключенных концлагеря. Людей убили инъекцией, потом доставили на место, где их тела и расстреляли.

Операция называлась «Консервы» – так в СС именовали покойников.

Про историю с Гляйвице сейчас знают все. Дело в том, что ее исполнитель штурмбаннфюрер СС Альфред Гельмут Науйокс (нем. Alfred Helmut Naujocks) в сентябре 1944 года дезертировал и перебежал к американцам. Потом, в 1946 году, на суде в Нюрнберге рассказал про операцию «Консервы» во всех подробностях. А тогда, в 1939-м, она была настолько засекречена, что даже Гальдер в собственном дневнике и то говорит о ней только намеками.

Ho были и другие вещи, на которые он не хотел даже и намекать…

V

Касались они деятельности так называемых айнзацгрупп полиции безопасности и СД (нем. Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD, сокр. EGr). По служебной принадлежности их создание и управление их деятельностью тоже курировал Гейдрих.

Официально они занимались – согласно определению «Фёлькишер Беобахтер» – «очисткой освобожденных областей от марксистских предателей народа и других врагов государства».

Группы создали еще в 1938 году, во время аншлюса с Австрией, но по-настоящему они развернулись только в Польше. Время военное, никаких иностранных корреспондентов нет и в помине, действуют только военные законы, но, впрочем, в тыловой зоне вермахта не действуют и они. Специальным распоряжением установлено, что тут за порядком следят специальные полицейские войска, а они подчинены Рейнхарду Гейдриху.

Как считал фюрер – «в Польше начинается Азия», так что закон должен применяться в соответствии с этой максимой. Поэтому, как говорит нам энциклопедия:

«…в сентябре 1939 года к каждой из пяти германских армий, участвовавших во вторжении в Польшу, была присоединена специальная айнзацгруппа. Была создана также айнзацгруппа z. B.V. для Верхнесилезской промышленной области, а также самостоятельная айнзацкоманда 16…»

В каждой группе было от двух до четырех айнзацкоманд численностью от 120 до 150 человек. То есть, в общем-то, немного – и заняты они были сверх головы. Дел у них было очень уж много – списки поляков (Sonderfahndungsbuch Polen), подготовленные еще в мае 1939 года, насчитывали больше шестидесяти тысяч имен людей польской элиты, включая не то что аристократов или видных государственных служащих, а иногда даже актеров.

И всех их следовало убить.

В состоянии такой перегруженности понятно, что на евреев много времени не оставалось – их убивали, конечно, но скорее мимоходом, как бы для практики. Хорошим упражнением для «специальной полиции» было загнать евреев в церковь и там даже не обязательно расстрелять, а, скажем, заставить ползать по полу голыми и есть дерьмо.

Это помогало хоть как-то расслабиться – потому что устроить 700 с лишним расстрелов, в которых было убито около 20 тысяч человек из числа «потенциальных лидеров польского сопротивления» – это было нелегко даже и при помощи войск вермахта, оказываемой все-таки не систематически.

Иные генералы так даже протестовали.

Скажем, генерал Петцель в конце ноября 1939 года подал по команде письменный рапорт с жалобой, в которой говорилось следующее:

«Почти во всех крупных населенных пунктах упомянутыми организациями (СС и полиция) проводились массовые расстрелы. Выбор жертв был самым различным и порой труднообъяснимым, сама же экзекуция часто носила недостойный характер».

Трудно, конечно, понять, как можно провести расстрел достойным образом.

Разве что укрыв его от посторонних глаз, где-нибудь в лесу, в укромном месте. Но разве в этом случае он не потеряет часть своего воспитательного воздействия? Это тонкий вопрос, решение которого лучше доверить специалистам из СС.

В общем, генералу было сказано, чтобы он не совался в «партийные дела» – они его не касаются. Такой точки зрения генерал Гудериан, по-видимому, и держался. Он был всегда впереди, вопросами поддержания порядка в тылу не занимался – и как бы ничего и не знал.

Вот Гальдеру как начальнику Генштаба сухопутных войск по должности полагалось знать все, что происходит и на фронте, и в тылу. Но были, как мы видим, и некие «серые зоны»…

Туда он предпочитал не заглядывать – даже на страницах своего дневника.

Примечания

1. Гудериан родился в г. Кульме, рядом с рекой Вислой, к югу от Данцига. В то время этот район принадлежал Пруссии. После 1918 года отошел к Польше. Сейчас – г. Хелмно на территории Польши.

2. Малая Антанта – альянс Чехословакии, Румынии и Югославии, созданный в 1920–1921 годах, получил поддержку Франции. Малая Антанта давала возможность открытия второго фронта в случае вооруженного конфликта с Германией.

3. Эпизод описан в книге: Heinz Hehne. The Order of The Death’s Head. P. 161. Книга, кстати, переведена и на русский.

4. Роман «Еврей Зюсс» посвящен Германии XVIII в. История еврейского финансиста, ставшего первым министром у герцога Вюртембергского и выжимавшего из народа деньги для своего повелителя. Зюсс, вознесенный к вершине, мстит своему государю за погубленную им дочь, и его жестоко казнят. Фейхтвангера за этот роман обвиняли сразу и в еврейском национализме, и в антисемитизме.

Часть V

Операционная пауза

I

Окончание военной кампании всегда влечет за собой так называемую операционную паузу. Если кампания успешна, следуют всякого рода публичные церемонии – например, торжества по случаю победы, пышное награждение победителей, и так далее.

Дальше происходит нечто более конфиденциальное, что широкой публике уже не сообщается: скажем, оценка действий собственных войск, желательно – максимально трезвая и объективная, выяснение возможных планов противника, подсчет как имеющихся резервов, так и приобретенных ресурсов.

И обзор вновь открывающихся перспектив.

С награждением победителей в конце сентября 1939 года в Рейхе все прошло вполне традиционно, а вот с конфиденциальной частью – уже несколько не так.

В этом смысле интересны размышления генерала Франца Гальдера.

В чисто военном отношении он был доволен достигнутым результатом – польские войска были полностью разбиты, сделано это было в короткое время, потери, понесенные вермахтом, были невелики [1].

Но для него это было не слишком поучительно – результат «Польской кампании» был предрешен.

У Германии был большой перевес в численности войск, в техническом оснащении – просто огромный, а уж о качестве управления и командования нечего было и говорить. Поляки попытались защитить всю свою линию границы, а поскольку она шла подковой, которая от Восточной Пруссии и до Словакии вдавалась в территорию под контролем Рейха, то они еще до начала войны оказались наполовину в окружении. Разгром польской армии был быстрым, закономерным, и вторжение Красной Армии в восточную часть Польши просто забило последний гвоздь в ее уже свершившееся поражение.

Гальдера, конечно, беспокоили многие вещи. Например, движение войск было не столь быстрым, сколь ему бы хотелось. Пехотные дивизии вермахта шли вперед с хорошей скоростью 30–35 километров в день, но вот танковые части разочаровали. Они обгоняли пехоту, но не решающим образом – их средний пробег в день составлял около 35–40 километров.

Качество танков тоже было не на высоте. Вермахт воевал тем, что было, – и в ход пошли учебные машины весом в шесть тонн, со слабой броней и вооружением в виде двух спаренных пулеметов. Танковые дивизии надо было самым серьезным образом подтягивать и реорганизовывать, и на это требовалось время.

В начале октября 1939 года генерал Гальдер очень опасался нежелательного развития событий на Западе и очень хотел скорейшего достижения мира. В чем решительно расходился во мнении с Адольфом Гитлером.

У того были совсем другие планы.

II

Их можно проиллюстрировать цитатой из мемуаров А. Шпеера. Тот в качестве любимого архитектора Гитлера демонстрировал ему макет одного из тех грандиозных зданий, которыми фюрер намеревался украсить Берлин после победы.

И однажды весной 1939 года произошло вот что:

«…[Гитлер] ткнул пальцем на имперского орла со свастикой в когтях, который должен был венчать на высоте 290 м дворец с куполом:

«Это нужно изменить. Теперь тут орел должен быть не над свастикой, он должен победоносно держать в когтях весь мир. Венцом этого величайшего творения зодчества в мире должен быть орел над земным шаром».

Генерал Франц Гальдер виделся с Адольфом Гитлером намного реже, чем архитектор Альберт Шпеер. Про «германского орла, победоносно держащего в когтях весь мир», он от фюрера, скорее всего, не слышал. Но конечно, общее направление мысли вождя Рейха было известно – и поэтому надо очень серьезно присмотреться к строчке, датированной 14 октября 1939 года и оставленной Гальдером в его дневнике.

Там он ведет речь о перспективах, открывающихся перед Германией после «польской победы», считает, что налицо три возможных альтернативных курса действий, и дальше он все три перечисляет:

«…атака, [или] выжидание, [или] фундаментальные изменения».

И с «атакой», и с «выжиданием» все более или менее ясно. Речь идет о курсе действий на Западном фронте, развернутом против Франции и Англии, – там можно атаковать, как хочет фюрер, или следовать примеру противника и выжидать, как советуют фюреру многие крупные германские военные, начиная с командующего сухопутными силами вермахта генерала фон Браухича.

А вот «фундаментальные изменения» вызывают вопрос – что же тут, собственно, имеется в виду?

Согласно давней традиции, у прусских военных высшего ранга долг не сводился к бездумному повиновению. Они не решали вопросы войны и мира – война, согласно Клаузевицу, была продолжением политики. Но высшей обязанностью человека, стоящего на посту начальника Генштаба, его святым долгом перед Богом, страной и собственной совестью было дать политикам квалифицированный профессиональный совет по поводу методов ведения войны. Он был обязан предупредить их, если они затевали явное безумие, изо всех сил пытаться их убедить – а если его совет отвергали, ему следовало немедленно уйти в отставку. Генерал Людвиг Бек именно так и сделал.

А генерал Франц Гальдер своей отставки Гитлеру не предложил.

И чем больше обращаешься к контексту того, что происходило в Германии осенью 1939 года, тем больше приходишь к интересному выводу: удивительной особенностью оценки Польской кампании 1939 года, сделанной Гальдером, было серьезное обсуждение возможности физического устранения главы государства.

Во всяком случае, убедить Гитлера генерал Гальдер не надеялся.

У него были для этого серьезные основания. 6 октября 1939 года Гитлер произнес речь в рейхстаге, в которой он предложил мирную конференцию великих держав Европы с целью «урегулировать все возникшие недоразумения».

Первым пунктом этого предложения было заявление, что раздел Польши между Германией и СССР есть свершившийся факт и отмене он не подлежит. Дальше была нарисована картина совершенно напрасных, но поистине ужасных страданий и разрушений, которые последуют в том случае, если его мирное предложение будет отвергнуто.

Но тогда вся вина за случившиеся беды падет на головы тех «безответственных поджигателей войны, представителей международного еврейского капитализма и журнализма», которые только и норовят столкнуть народы в военном противостоянии.

Эта шпилька, несомненно, метила в Черчилля.

III

Черчилль, собственно, в капитализме замечен никогда не был – под «международным еврейским капиталом», скорее всего, имелся в виду Леонард Джером [2], отец его матери.

Но вот насчет журнализма – чистая правда. B 1936 году после долгой и бурной политической карьеры Уинстон Черчилль, достопочтенный член парламента от округа Эппинг, был, по-видимому, наиболее высокооплачиваемым журналистом в Англии.

С началом войны он вошел в правительство Чемберлена в качестве Первого лорда Адмиралтейства. B Германии Черчилль считался самым ее непримиримым врагом – отсюда и выпад. Но к октябрю 1939 года иллюзий в Англии по поводу Адольфа Гитлера не осталось уже ни у кого – и уже через шесть дней после «мирного предложения» оно было отвергнуто.

Гитлер немедленно использовал это как аргумент в своем споре с генералами.

Спор-то, собственно, шел довольно вяло. Фон Браухич не отличался силой, свойственной Гальдеру, об «устранении» лидера даже и слышать не хотел, а все пытался свести дело к «профессиональному совету военных главе государства».

Вот только глава государства и слушать его не захотел.

Генерал Кейтель, начальник штаба OKW [3], потому-то и был выбран на эту должность, что никогда фюреру не перечил. И совету фон Браухича Адольф Гитлер не внял. Он уже объяснил однажды, что следует тропой, по которой его ведет Провидение, и делает это с уверенностью лунатика. И когда Геринг сказал ему, что, начиная войну из-за Польши, он ставит на карту решительно все, Гитлер ответил ему, что он «всегда ставит на карту решительно все».

Когда такого рода вещи делает частный человек – и риск, и возможные последствия неудачи ложатся на него или его семью. Когда это делает глава государства, то в принципе он должен принимать решение после долгого обсуждения, с согласия прочих ответственных лиц, и только в случае крайней, предельной опасности для страны. И уж ни при каких обстоятельствах это не должно делаться вообще без всякого обсуждения – да еще и с «уверенностью лунатика».

Гальдер, трезвый человек, смотрел на цифры.

Согласно отчету, полученному им 8 октября 1939 года, боеприпасов в наличии имелось в количестве, достаточном для операционных нужд одной трети дивизий в течение всего лишь 14 дней. А производство способно обеспечить боеприпасами все ту же треть дивизий сроком еще на один день [4]. И как в таком случае можно выполнить директиву фюрера об атаке на Западном фронте не позднее начала ноября?

Как говорили генералы, например, фон Лееб, это «приказ ненормального».

Но шесть лет пребывания НСДАП у власти сделали Германию чем угодно, но не нормальной страной. Принцип фюрерства – беспрекословного повиновения лидеру – укоренился настолько, что в Рейхе не осталось никаких органов, способных на обсуждение направления политики, а не поиска путей проведения в жизнь вещей, уже решенных фюрером.

Общественное мнение теперь не вырабатывалось, а централизованно внедрялось.

Сама правящая партия – НСДАП – в силу того же принципа фюрерства застыла в том виде, в котором сформировалась к 1933 году. Новые лидеры уже не появлялись, НСДАП больше не расширялась, и Шпеер в своих мемуарах отмечает, что гауляйтеры партии, как правило, люди тупые. Крупнейшие деятели режима – Геринг, Геббельс, Гиммлер – попали на свои посты в силу личной безусловной преданности фюреру и были несменяемы. Карьеры делались, таланты проявлялись, но уровнем ниже, и не в партии, а в тех структурных опорах режима, которые быстро росли.

То есть – в армии и в органах безопасности.

И получалось, что не оформившийся еще заговор мог найти опору только в лице кого-то, по типу похожего на уже известных нам Гудериана или Гейдриха, но при этом готового рискнуть и успешной карьерой, и самой жизнью для такого абстрактного понятия, как благо родины. Да еще надо, чтобы этого человека – или этих людей – послушались их подчиненные.

Франц Гальдер, по-видимому, особо на успех возможного переворота не надеялся. Конечно, можно было рискнуть всем и пойти на прямое покушение. Гальдер говорил потом, что ходил на доклады к Гитлеру, имея при себе пистолет, но проверить это невозможно. Во всяком случае, он ограничился разговорами в очень узком кругу и никаких практических действий не предпринял.

Но однажды, совершенно случайно, ему все-таки выпал хороший шанс на успех.

IV

С момента прихода НСДАП к власти 8 ноября в Мюнхене каждый год праздновалась годовщина «пивного путча», и разумеется, делалось это как раз на месте исторического события, в пивной «Бюргербройкеллер».

Как правило, там выступал Гитлер, но в ноябре 1939 года он решил было пропустить это событие, послав вместо себя Гесса, своего заместителя по партии. Потом, однако, он изменил решение, хотя о нем было уже объявлено по радио, и все-таки почтил зал своим присутствием.

Обычно речь фюрера начиналась в 8:30 вечера и продолжалась до 10:00. Но 8 ноября 1939 года погода была не слишком хороша, Гитлер собирался вернуться из Мюнхена в Берлин в тот же день, лететь ему не хотелось, он решил ехать в столицу специальным поездом – и в итоге речь начал в 8:00 вечера и закончил ее тоже пораньше.

Через 13 минут после его отъезда в пивной грянул взрыв. Под опорную колонну, державшую крышу над подиумом для выступлений, была заложена бомба. Колонна пошла вбок, крыша провалилась, из числа присутствовавших в зале было убито 8 человек, но фюрер остался невредим, а по всей Германии началась облава.

Виновного в покушении поймали в тот же день. Им оказался простой рабочий по имени Иоганн Георг Эльзер. Его, собственно, взяли еще до того, как состоялся взрыв – примерно в 8:45 вечера Эльзер попался при попытке перейти швейцарскую границу. Пограничной страже он объяснил, что заблудился, и видимо, надеялся, что его быстро отпустят, но к половине десятого облава уже началась, и в числе прочих подозрительных личностей задержали и его. Согласно поступившей ориентировке, бомба была заложена в подвале, в очень тесном пространстве, где можно было работать только стоя на коленях, и забинтованные исцарапанные колени задержанного послужили, так сказать, первой ниточкой для следствия.

Дальше Эльзера начали допрашивать уже так, как это делалось в гестапо.

И конечно же, он очень быстро стал, что называется, «сотрудничать со следствием». Выяснилось, что покушение он готовил еще с 1938 года, что взрывчатку раздобыл в тот период, когда работал на фабрике по производству боеприпасов, что часовой механизм для бомбы сумел изготовить сам, что заложил он ее в ночь накануне, оставшись в зале пивной после ее закрытия, и что на Гитлера он покушался потому, что считал, что тот принесет Германии много бед. Оказалось, что Эльзер был бывшим членом Компартии Германии.

Однако хотя били его нещадно, никаких сведений о сообщниках так и не выбили.

Гиммлер доложил о результатах Гитлеру – и тот решил, что, во-первых, гестапо плохо работает, и во-вторых, что во всем виноваты англичане. Гиммлер ужасно не любил получать выговоры, а слова фюрера всегда и неизменно принимал как руководство к действию.

И он отдал соответствующие приказания.

V

В самом конце сентября 1939 года в Германии было создано так называемое «Главное управление имперской безопасности», PCXA (нем. Reichssicherheitshauptamt, сокр. RSHA). Оно возникло в результате слияния Главного управления полиции безопасности (нем. Hauptamt Sicherheitspolizei) и службы безопасности (СД), непосредственно подчинялось Гейдриху, но организационно входило в состав СС как одно из 12 его главных управлений.

Располагалось оно в Берлине, на Принц-Альбрехтштрассе, и занималось самыми разными вопросами, вплоть до «расовой гигиены».

Так вот, поскольку управлением РСХА, обозначенным латинской цифрой «IV», служило гестапо, а под номером «VI» значилась служба под названием «Ausland-SD», или «СД-заграница», то в интересах следствия, проводимого гестапо, внешняя служба Аусланд-СД мигом провела операцию, обойдясь без всяких задержек и бюрократических препятствий.

Гиммлер приказал, Гейдрих распорядился – и уже 9 ноября 1939 года были похищены два офицера из резидентуры английской разведки в Голландии. Правда, для этого пришлось пожертвовать перспективной операцией, которую вел Вальтер Шелленберг – он действовал в Голландии в качестве «капитана Шеммеля», офицера вермахта, заведовавшего транспортным отделом главного командования, и – в теории – доверенного лица одного из влиятельных генералов, готовивших военный переворот.

Уж что бы в итоге из этой разработки получилось – сказать невозможно.

Обстоятельства изменились, и вместо «глубокой операции» было решено попросту заманить англичан, с которыми «работал» мнимый капитан Шеммель, поближе к германской границе. Так и было сделано – а дальше, наплевав на пограничный шлагбаум, лихим налетом их захватили и увезли в Германию. Сделано это было тем же офицером, который отвечал за «инцидент в Гляйвице», – и все прошло без сучка и задоринки.

Но и допросы английских офицеров в гестапо сообщников Эльзера так и не выявили.

Странно, конечно, что из них не стали делать «строителей тоннеля до Бомбея», как, несомненно, сделали бы в НКВД, но за время проводимого следствия обстоятельства изменились еще раз, англичан сунули в Дахау, и дело на том и остановилось.

Причина заключалась, как ни странно, в советско-финской войне, начавшейся в конце ноября 1939 года. Она пошла совсем не так, как предполагалось: финны оказали сопротивление, и при этом настолько успешное, что Красная Армия застряла на так называемой линии Маннергейма.

Где-то в декабре стало казаться, что прорвать ее она не может, и это вызвало такие действия и Англии, и Германии, что о продолжении операционной паузы уже и речи быть не могло.

Совершенно внезапно на повестку дня встал вопрос о Норвегии.

Примечания

1. Потери Германии в Польской кампании составили 10 500 убитых, в том числе – опозоренный генерал фон Фрич, отправившийся на войну в качестве «наблюдателя». Он намеренно лез под огонь и достиг своего – отлетевший при взрыве снаряда камешек перебил ему артерию на ноге, делать перевязку генерал не позволил и в несколько минут истек кровью.

2. Утверждалось, что Леонард Джером был евреем, сменившим свою фамилию с Якобсон – данное утверждение не является истиной; линия Джеромов прослеживается с 1717 года, когда француз-гугенот Тимоти Джером впервые высадился в США.

3. Верховное командование вермахта (ОКВ от нем. Oberkommando der Wehrmacht, OKW), подчиненное непосредственно верховному главнокомандующему страны – Адольфу Гитлеру.

4. Matthew Cooper. The German Army 1933–1945. Scarborough House, 1990. P. 180.

Учения на Везере

I

И надо сказать, что виной этому оказался все тот же Черчилль. Этому энергичному человеку показалось, что просто морской блокады Германии недостаточно и что «можно сделать больше». Положим, он никак не мог помешать подвозу нужного Рейху сырья через советско-германскую границу, но сырье поступало в Германию и из Швеции.

Железная руда – высокого качества и в больших количествах – шла оттуда в германские порты двумя путями. Рудовозы шли морем – или напрямик через Балтику, или обходным «шхерным путем», вдоль побережья Норвегии. Торговые суда при этом двигались, оставаясь в территориальных водах, и добраться до них англичане не могли.

Сразу после объявления войны Черчилль думал двинуть английский флот в Балтийское море – операция была названа «Кэтрин», в честь русской царицы Екатерины Великой. Но 17 сентября 1939 года Красная Армия начала свой «освободительный поход» на территории Восточной Польши – и получалось, что картина меняется и СССР становится уже не стороной, находящейся по отношению к Германии в состоянии «благожелательного нейтралитета», а как бы даже и союзником.

Черчилль был человек отважный, но не безумный – и влезать крупными кораблями в тесное Балтийское море против воли уже двух великих держав он не захотел.

Но русские затруднения в Финляндии навели его на другую мысль. В Англии, как и во Франции, были большие симпатии к «маленькой храброй стране», но помощь ей шла в основном из Швеции и Венгрии [1].

Так вот – Уинстон Черчилль предложил «помочь шведам помогать финнам» – делать это он собирался английским оружием, перевозимым в Финляндию через северную часть Швеции. И даже готов был выделить для этого английские войска. От Швеции требовалось только одно: предоставить Англии «транзитные права перевозок» через ее территорию.

Шведы, надо сказать, в восторг не пришли.

Английские войска на территории их страны, во-первых, нарушали ее нейтралитет, во-вторых, должны были размещаться как раз там, где находились самые богатые железные рудники Швеции, продукция которых шла в Германию.

И было понятно без слов, что англичане перевозки пресекут и что немцы этого просто так не оставят. Короче говоря, Швеция категорически отказалась сотрудничать с Великобританией – по крайней мере, в проекте, предложенном Черчиллем.

Но Черчилль был не тот человек, который принимает слово «нет» как окончательный ответ. Если шведов уломать не удалось, можно попробовать уломать норвежцев. Причем к хорошим словам убеждения можно было добавить и аргумент артиллерийских орудий – Норвегия была нейтральной, но нейтралитет ее клонился в сторону Рейха.

На этот счет имелись даже формальные доказательства.

В феврале 1940 года в норвежских территориальных водах был перехвачен немецкий корабль «Альтмарк», служивший судном снабжения германских рейдеров, действовавших в Атлантике. Норвежцы совсем уж собрались возмутиться английским произволом, когда оказалось, что на борту «Альтмарка» удерживались сотни три пленных британских моряков – и этот интересный факт в силу каких-то роковых случайностей оказался незамечен норвежской таможней в Бергене, где «Альтмарк» проходил досмотр.

В Лондоне это сочли нарушением норвежского нейтралитета – и совсем уж было собрались «минировать норвежские воды», что было эвфемизмом для вторжения, когда вдруг грянул гром.

Вторжение в Норвегию действительно произошло, но его провели немцы.

II

Начало активному интересу Германии к «норвежскому вопросу», по-видимому, положила докладная записка адмирала Редера, командующего кригсмарине [2]. Записка была датирована 12 декабря 1939 года и обращала внимание фюрера на то, что захват англичанами Норвегии «нанесет ущерб германским экономическим интересам».

Адмирал, в общем-то, ничего такого в виду не имел – его долг, как он его понимал, состоял в том, чтобы указать главе государства на возможную опасность поставкам стратегического сырья. И это все – никаких активных мер Редер вовсе не предлагал, и по очень основательным причинам: у него было мало военных кораблей. Так что никаких атак он не предлагал, а просто заметил, что германский надводный флот настолько слабее английского, что сделать может только одно – умереть с честью.

Но Гитлер посмотрел на вещи совершенно иначе.

В английских планах он увидел вызов. И его первой реакцией было одно – «полное сокрушение» противника. В детали он не входил – сокрушение было, так сказать, его инстинктивным порывом, ставшим «директивой фюрера».

А о воплощении директивы в жизнь надлежало позаботиться исполнителям.

И тут, конечно, встал вопрос – и кто же это будет делать? В силу чисто географических причин будущая операция должна была проводиться комбинированными усилиями армии, авиации и флота. По положению, связанному с учреждением OKW, Верховного командования вермахта, стоявшего над всеми тремя ветвями вооруженных сил, делать это должен был OKW.

Возглавлял эту организацию сам Гитлер с безгласным Кейтелем в качестве начальника штаба.

И конечно, Гитлер заявил, что сам он и будет командовать – что не следовало, в принципе, воспринимать всерьез. Было понятно, что глава государства не может заниматься непосредственным командованием операцией и уж тем более ее детальным планированием.

Поэтому на совещание в ОКВ были вызваны Редер вместе с представителем штаба ВМС, Геринг вместе с представителем штаба ВВС и генерал Николаус фон Фалькенхорст – на том основании, что он в ходе Первой мировой войны получил опыт военных действий в Финляндии.

И вот тут надо остановиться и обратить внимание на два важных обстоятельства.

Начнем с того, что настоящей фамилией генерала фон Фалькенхорста было его родовое имя – Ястржембский. Он был из Силезии – а в Силезии да и в Восточной Пруссии было немало дворянских семей с польскими корнями. И генерал Николаус фон Фалькенхорст стал таковым только с началом своей военной карьеры, а до этого именовался Николаусом фон Ястржембским [3].

Итак, первое обстоятельство: фюрер, обычно очень чувствительный к вопросам генеалогии, не обратил внимания на фамилию генерала.

А второе обстоятельство состоит в том, что Адольф Гитлер, пригласив генерала фон Фалькенхорста, НЕ пригласил на совещание ни генерала фон Браухича, командующего сухопутными войсками Рейха, ни генерала Франца Гальдера, начальника Генерального штаба сухопутных войск.

И если слегка предосудительную родословную генерала Фалькенхорста он мог просто проглядеть по недосмотру, то уж в отношении «неприглашения» Браухича и Гальдера ни о каком недосмотре и речи быть не могло.

Это было сделано совершенно намеренно.

III

Гитлеру, как оперному певцу, была нужна сочувствующая аудитория. В разговоре один на один он – в своем положении фюрера Германского рейха, главы и правительства, и государства, и единственной в стране политической партии, – мог сокрушить кого угодно. Не доводами, а вот именно нежеланием слушать никакие доводы, и вспышками ярости, и топаньем ногами, и самой возможностью сместить или вознести, и получалось, что фон Браухич выходил от него бледным, как мел, и с каплями пота на лбу.

С Гальдером, наверное, это было бы иначе, но встречаться с Гальдером Гитлер не хотел.

А уж разговора с высшим генералитетом Рейха – фон Боком, фон Рунштедтом, фон Рейхенау – по поводу реальной военной операции, где надо было не сыпать общими рассуждениями, а обсуждать конкретные вопросы на профессиональном уровне, – этого Гитлер избегал как огня.

Эту аудиторию ему было бы не прошибить.

И он сделал так, как делал всегда, – выбрал одного человека, генерала фон Фалькенхорста, назначил его ответственным за исполнение своих желаний – и умыл руки. Генерал был уровня командира корпуса, каковых в вермахте имелось уже добрых 30–40, – возражать и сомневаться он не посмел бы и действительно взялся за дело с большим жаром.

И тем не менее у него вряд ли вышло бы что-нибудь путное – хотя бы в силу того, что он никак не мог влиять на решения Редера или тем более Геринга, которые по иерархии были выше него на несколько ступеней, если бы не вмешалась судьба в виде Альфреда Йодля.

Он был очень дельным офицером и с июля 1935 года служил начальником отдела оперативного управления штаба вермахта. В августе 1935 года произведен в полковники. Потом Йодль, что называется, отлучился из штаба на командный пост – это считалось необходимым для успешной карьеры, но с 27 августа 1939 года, уже в генеральском чине, он снова стал начальником оперативного управления штаба Верховного [главно]командования вооруженными силами Германии (OKW).

Так что к февралю 1940 года Йодль оказался в уникальном положении – он был общевойсковым офицером высокого профессионального уровня, но служил не в составе Генштаба сухопутных войск у Гальдера, а как бы уровнем выше, в штабе Кейтеля.

Кейтель был не орел. Он, конечно, был достаточно компетентным штабным офицером, и советовал Гитлеру не начинать войны, и подал в отставку, когда тот его совету не последовал, но когда тот отставку не принял, остался на посту и приказам фюрера следовал неукоснительно.

В общем, силою вещей сложнейшую задачу координации действий между Кригсмарине, Люфтваффе и сухопутными войсками Йодль взял на себя.

По неведомым причинам операция получила название «Учения на Везере».

Какое отношение имела река Везер, впадающая в Северное море возле Бремена, к военным действиям, нацеленным на Скандинавию, осталось непонятным. Скорее всего, никакое – а название было просто условной биркой, приклеенной к папке с планом операции.

Чуть ли не в последнюю минуту к планам вторжения в Норвегию добавили и Данию – на этом настаивали авиационные генералы, которым были нужны промежуточные аэродромы. Сказала свое слово и военная дипломатия – к делу был подключен Видкун Квислинг.

В 1933 году он создал национал-социалистическую партию Норвегии, называлась она «Национальное единение», а в 1931–1933 годах Квислинг был министром обороны Норвегии. Гитлер считал, что с ним можно иметь дело – и это решило вопрос. Квислинг был назначен премьером будущего прогерманского правительства.

Операция «Учения на Везере» началась с 3 апреля – немецкие порты покидали медленно идущие транспорты, которым из-за малой скорости хода надо было выйти в море заранее. 7 апреля из портов двинулись и военные корабли. Они везли армейские части, предназначенные для Северной Норвегии. 8 апреля начались военные столкновения с английскими эсминцами дальнего дозора, десанты во фьордах начали высадку на следующий день.

Все сработало как часы.

Английский флот проворонил немецкие конвои, Дания была захвачена за один день, Люфтваффе действовало совершенно блестяще, подавив норвежскую авиацию, обеспечив захват важных аэродромов и установив полное господство в воздухе. В общем, Геринг был горд и счастлив.

Но и помимо этого полная победа Рейха в Скандинавии имела важные последствия.

Маловеры вроде адмирала Редера были посрамлены, оказалось возможным обойтись без Генштаба, a Адольф Гитлер совершенно уверился, что он, вдобавок ко всему прочему, еще и великий полководец.

Участия в работе генерала Йодля он не заметил.

В Англии, в свете обиднейшей неудачи, сменилось правительство. Невилл Чемберлен ушел в отставку, и на посту премьер-министра его заменил Унистон Черчилль. И 10 мая началось немецкое наступление на Францию, Бельгию, Нидерланды и Люксембург. В ход вступил еще один план вермахта.

Он назывался «Гельб».

Примечания

1. Шведы рассматривали Финляндию как щит, защищающий их страну от русского вторжения, а венгры смотрели на финнов как на родственников. Связь между венгерским и финским языками была установлена еще в XVII веке, они вошли в так назывемое угро-финское языковое семейство.

2. Кригсмарине (нем. Kriegsmarine, военно-морской флот) – официальное название германских военно-морских сил в эпоху Третьего рейха. 1 июня 1935 года это слово было введено в обращение одновременно с переименованием рейхсвера в вермахт. Таким же образом термин «кригсмарине» получила организация, ранее именовавшаяся рейхсмарине (Reichsmarine, флот рейха).

3. Ястржембский попросту сменил свою польскую фамилию на ее германский вариант Фалькенхорст («ястребиное гнездо») и получил на это высочайшее дозволение кайзера Вильгельма Второго.

Острый меч Рейха

I

В германском Генштабе [1] одно время широкие военные планы кодировали цветами папок – скажем, план войны с Польшей назывался «Белым», план войны с Францией – «Красным». Ну а план войны, направленной против Бельгии, Голландии, Люксембурга и примыкавшей к данному театру военных действий северо-западной части Франции, назывался «Желтым», или планом «Гельб» (нем. Fall Gelb).

Гитлеру план не нравился. Он говорил, что он тривиален – наступление планировалось по тому же направлению, что и германское наступление 1914 года, – и слишком осторожен. Целью плана было не решительное поражение противника на Западном фронте, а «улучшение позиций германских войск».

Согласно первой версии, предполагалось захватить Бельгию и примыкающую к границе с Бельгией часть Франции, вплоть до линии реки Сомма. На следующих стадиях по требованию Геринга был добавлен еще и захват Голландии. B штабе Люфтваффе считалось необходимым предупредить высадку там англичан – их самолеты могли использовать голландские аэродромы для бомбежек Рура.

В самом конце октября 1939 года план пересмотрели еще раз, и цели его были расширены.

Теперь уже намеревались нанести решительное поражение Франции, для чего создавалось три группы армий, обозначенных латинскими буквами «А», «B», и «C». Главный удар должна была нанести группа армий «В» – в нее включили 43 дивизии, больше, чем в двух других группах армий, вместе взятых.

Что чрезвычайно существенно – из этих 43 дивизий было 9 танковых и 4 моторизованных.

Дело тут в том, что вермахт, как ни странно, вне железных дорог передвигался пешим ходом, а артиллерию и снабжение перевозил гужевым транспортом. У Рейха не хватало производственных мощностей, все моторостроительные заводы трудились на производстве танковых и авиационных моторов, и ресурсы на изготовление грузовиков выделялись по «остаточному принципу».

Поэтому группа армий «В» была не только самым мощным, но и – в теории – самым быстрым соединением вермахта.

План, конечно, непрерывно улучшался и перерабатывался – учитывались не только замечания фюрера, но и квалифицированная «критика с мест». И вот тут на сцене возник Эрих фон Манштейн, начальник штаба группы армий «А».

Он полагал, что у плана «Гельб» есть два крупных недостатка. Во-первых, план слишком очевиден – тут блестящий профессионал Эрих фон Манштейн согласился с дилетантом Гитлером.

Куда большее значение имело «во-вторых»: план «Гельб», по мнению Манштейна, ставил танковые войска Рейха против соединения союзников, называвшегося British Expeditionary Force (BEF) – Британские экспедиционные силы. Было известно, что при германском вторжении в Бельгию они должны были первыми прийти ей на помощь, и было известно также, что английские экспедиционные силы не так уж многочисленны, но хорошо вооружены, хорошо обучены и полностью моторизованы. План ничего этого во внимание не принимал и, по-видимому, должен был быть поправлен.

Вот Эрих фон Манштейн и предложил собственный вариант поправки.

II

Его идея – если говорить в крайне упрощенном виде – сводилась к тому, что танки вермахта не стоит двигать навстречу танкам врага. Нет, их следует двигать несколько южнее, «мимо врага», подрезая его пути отхода на исходные позиции.

Зачем «биться за Бельгию», когда противника можно поймать в ней как в мешке?

Слабым местом «поправки Манштейна» было то, что операцию предполагалось проводить все-таки не на гладком штабном столе, а на совершенно реальной местности, и «несколько южнее» от первоначальной оси наступления лежали Арденны, район горный и лесистый. И знающие эти места еще со времен Первой мировой войны офицеры говорили, что там даже и кавалерии было трудно действовать, не то что механизированным частям.

На этот счет проконсультировались с Гудерианом.

У того между тем тоже имелись трудности с Генштабом – он настаивал на наступлении «с места и рывком», а его убеждали, что танки не должны отрываться от пехотных частей, а то враг ударит их в незащищенные фланги. И он прямо из себя выходил и доказывал, что противнику, получившему «удар кинжалом в подбрюшье», будет не до нанесения ударов во фланги этого самого кинжала.

Но его, конечно, не слушали.

Так вот, поглядев на планы Манштейна, Гудериан выразил им полную поддержку. Он находил, что Арденны не так уж непроходимы, что какие-то дороги там все-таки есть и что слабые стороны немецких танков T-1 и T-2, а именно их слабое вооружение и тонкая броня, в данном случае пригодятся и окажутся даже некоторым преимуществом.

Ведь им придется сражаться не с английскими танками, а с закрывающей проходы в Арденнах второсортной французской пехотой, и малый вес немецких «учебных» машин [2] – 5,4 тонны для Т-1 и 7,6 тонны для Т-2 – позволит везти их на прицепах тягачей, что сэкономит драгоценный моторесурс. Эти две модели составляли почти 60 % танкового парка – около 1500 машин из 2600, так что игра стоила свеч.

Он даже брался лично провести танки через Арденны.

Однако ни Гудериан, ни Манштейн полномочий на изменение плана кампании не имели. Если считать их «строевые» чины, то они оба находились на уровне командиров корпусов. А над ними стояли командиры армий, в каждой из которых было по 2–3 корпуса, а иногда и больше. А над командирами армий стояли командующие группами армий, которые, в свою очередь, подчинялись Генштабу сухопутных войск вермахта, то есть дуумвирату, состоявшему из генерала фон Браухича и генерала Гальдера.

В общем, тут требовалась артиллерия калибром покрупнее, чем Эрих фон Манштейн, и она нашлась в лице его начальника генерала Герда фон Рундштедта, командующего группой армий «А». Возможно, на него оказало воздействие то обстоятельство, что «поправка Манштейна» делала главной ударной силой Западного фронта именно его войска – танковые группы в этом случае передавались в его ведение.

Фон Рундштедт поговорил с Гальдером.

Тот поначалу был настроен очень скептически. Эрих фон Манштейн нашел блистательный вариант, но он был сопряжен с большим риском. А что, если союзные войска не кинутся в Бельгию спасать союзника, а всей своей массой ударят по немецким воинским частям, только выходящим из лесных арденнских теснин? И тогда план, сулящий полную победу, обернется полным поражением. Однако после дискуссий с фон Браухичем заколебался и осторожный Франц Гальдер. В итоге «поправка Манштейна» в феврале 1940 года была представлена на рассмотрение фюреру.

И он ее немедленно одобрил.

III

У Томаса Манна в его эссе о Гитлере есть такая мысль:

«Все это поистине неслыханно, ново и поражает своим размахом; и невозможно взирать на это явление без некоторого смешанного с омерзением восхищения. Контуры сказочных историй проступают здесь… тема Ганса-мечтателя, который получает в награду принцессу и целое королевство…»

Дальше он добавляет, что есть тут и мотив деградации – и право же, трудно с этим не согласиться.

Адольф Гитлер был ничем. Его вынесло наверх волной, поднявшейся в униженной и больной Германии. В ходе какой-нибудь более или менее нормальной жизни Сталин, наверное, имел бы хорошие шансы стать крупным бандитом. Наполеон, по всей вероятности, выбился бы в большие генералы при любом режиме. И даже Муссолини, скорее всего, в нормальные времена стал бы влиятельным журналистом.

А Гитлер – пыль, ничто…

Но волею судьбы, или попущением Божьим, или кознями дьявола – он оказывается в самом центре. Как говорит Манн в том же эссе, поминая Рихарда Вагнера:

«…постыдная патология, выродившееся вагнерианство».

В опере Вагнера «Золото Рейна» есть такой сюжетный ход: карлик Альберих узнает тайну золота, хранящегося на дне Рейна: тот, кто, отвергнув любовь, изготовит кольцо из этого золота, станет властелином мира.

Альберих завладевает золотом – и дальше-то все и начинается…

Вот в феврале 1940 года, как в какой-нибудь неслучившейся вагнеровской опере «Меч Рейха», собрались вместе лихой, но не больно-то мудрый удалец по имени Гейнц Гудериан, опытный, холодный Франц Гальдер и блестящий Эрих фон Манштейн, племянник фельдмаршала Гинденбурга, и выковали вместе острый меч. Назывался меч «поправкой Манштейна к плану «Гельб»», закалил его Гальдер, а помахать им взялся Гудериан.

Но истинным владыкой меча оказался карлик по имени Адольф Гитлер.

Почему они его не убили?

IV

Через пару недель после неудавшегося на него покушения, 23 ноября 1939 года Гитлер выступил перед группой из примерно двух сотен высших офицеров вермахта. Об их оппозиции продолжению войны он, конечно же, знал. Это было настолько понятно, что в основу «легенды» для Шелленберга, предназначенной для английской разведки, служба СД положила некоего мифического «влиятельного генерала, готовящего заговор» [3].

У Гитлера, однако, имелись и козыри.

К этому времени он уже получил полицейские рапорты о том, что его популярность снова резко поднялась – покушение в этом смысле пошло фюреру на пользу. Продолжения войны на Западе, собственно, никто не хотел, но разговоры по поводу «предательства» и еще одного «удара в спину, как в 1918-м», тоже имели место.

Речь свою он начал с перечисления достижений режима – сплочения нации, ликвидации безработицы, расширения программы вооружений и достигнутой всем этим победы над Польшей. Потом честно признал, что многие его осуждают за нежелание идти на компромисс и за желание продолжать сражаться.

И продолжил – такова жизнь, сражаться приходится, битва еще не закончена, Германии нужно обладание достаточным Lebensraum – жизненным пространством, при котором она избавится наконец от своего вечного проклятия – нехватки продовольствия и сырья. И сказал, что единственное решение проблемы – это то, о котором он говорил еще в 20-х, и что в уверенности единственности этого решения он остался непоколебим:

«Решение одно – это меч».

Дальше Гитлер перешел к анализу ситуации. Он сказал своим слушателям, что Германии в настоящий момент не угрожает опасность войны на два фронта – на востоке от Германии – СССР – и с ним существует договор.

Но никто не знает, как долго этот мир продлится. Поэтому следует ударить на запад, и как можно скорее, ибо время работает против Рейха. Его враги вооружаются, и то преимущество, которое есть сейчас, может исчезнуть, ибо у Германии нет достаточного жизненного пространства, у нее не хватает своего сырья, и долгое противостояние будет для нее губительно.

Дальше он перешел к своей смертности – да, он смертен и совсем недавно увидел и почувствовал это на наглядном примере. А дальше Гитлер сказал следующее:

«И наконец, как последний фактор, я должен упомянуть собственную роль. При всей положенной скромности должен сказать – я незаменим…

Никакой военный или гражданский лидер не сможет заменить меня. Я убежден в силе своего интеллекта и своей решимости. Войны всегда кончаются уничтожением побежденных… Никаких компромиссов… Я должен нанести удар – и не капитулировать.

Судьба Рейха зависит только от меня».

Речь закончилась утверждением, что никогда еще Германия не была настолько сплоченной вокруг своего вождя, настолько единой в своем стремлении к победе. Сейчас не 1918 год – революция в Германии невозможна.

И Германия победит…

После выступления Гитлер пожелал встретиться с фон Браухичем и Гальдером. Он не дал им говорить, а просто разругал за «отсутствие веры» и сказал, что вот флот и Люфтваффе твердо стоят на стороне фюрера, а в руководстве сухопутных сил он чувствует колебания. И что он этого не потерпит.

Фон Браухич немедленно предложил свою отставку.

Принимать ее Гитлер отказался, а просто велел ему вернуться к своим обязанностям и выполнить свой долг солдата.

Франц Гальдер взвесил ситуацию – как всегда, холодно и объективно. Он пришел к выводу, что в одном отношении Адольф Гитлер безусловно прав – революция в Германии невозможна, да и для осуществления успешного путча шансы тоже ничтожно малы. И он вернулся к своим обязанностям, связанным, в частности, с планом «Гельб», и обьективно рассмотрел «поправку Манштейна», и счел ее рискованной, но приемлемой.

10 мая 1940 года план был приведен в исполнение.

Примечания

1. Имеется в виду OKH (нем. Oberkommando des Heeres), Верховное [главно]командование сухопутными войсками вермахта, организация, которую в описываемый период возглавлял генерал Франц Гальдер. Адольф Гитлер в 1938 году создал еще один Генштаб, OKW, Верховное командование вермахта (нем. Oberkommando der Wehrmacht, OKW), подчинявшееся непосредственно Гитлеру и называемое «Ставкой фюрера». Оперативным отделом OKW заведовал Йодль.

2. Panzerkampfwagen I (Pz.Kpfw.I, Pz.I; транслитерируется как Панцеркампфваген I) – германский легкий танк 1930-х годов. В западной литературе распространено также название Panzer I (Панцер I), в советской литературе традиционно обозначался как Т-1.

3. О Гальдере в СД вряд ли знали что-то конкретное, но настроение, конечно, чувствовали.

Великая победа с остановкой у кромки воды…

I

То, что случилось во Франции в следующие 44 дня – от 10 мая 1940 года до 22 июня 1940 года, – получило название блицкрига. Название родилось позже, чем то, что оно определяло, и представляло собой гибрид из двух немецких слов: «блиц» – «молния» – и «криг» – «война».

То есть молниеносная война – и таковой она и была.

Неизвестно, кстати, кто изобрел сам термин, «блицкриг». Одним из возможных авторов мог бы считаться Фридрих Штернберг (нем. Friedrich «Fritz» Sternberg), видный экономист и социолог. Ну, в Германии образца 1940 года его работы признания получить не могли – он был сразу и марксист, и еврей, и политический эмигрант, нашедший убежище во Франции.

Но надо сказать, говорил он такие вещи, что в принципе с ним согласился бы и сам фюрер.

Штернберг доказывал, что у Германии нет ресурсов для затяжной войны и что в случае вооруженного конфликта вся ее надежда только на молниеносную победу. Он это самым убедительным образом и доказывал в своей книге «Германская военная мощь» [1], которая в первый раз увидела свет в Лондоне в 1938 году в английском переводе.

Особого внимания на книгу не обратили. Но что говорить о книге экономиста-беженца, когда книгу Гудериана «Внимание, танки!», вышедшую много раньше, тоже с карандашом в руках никто не изучал. Разве что коллеги по иностранным армиям вроде Шарля де Голля.

Но ему не повезло – его идеи во Франции не пригодились [2].

И это очень сказалось на результатах, что можно продемонстрировать на наглядном примере. В самом начале кампании, 12–13 мая 1940 года, танковый корпус Эриха Гепнера в Бельгии, у Маастрихта, столкнулся с французским 1-м кавалерийским корпусом.

Ну, кавалерийским он только назывался – на самом деле это было танковое соединение.

Основным французским танком, задействованным в бою, был S-35 (Samua), основным немецким – Panzer-3. Численный перевес был у французов – 174 машины против сотни немецких. Качественный перевес в технических характеристиках тоже был на французской стороне – их танк имел и куда более толстую броню и гораздо более мощное орудие.

Тем не менее победы они не добились, а вскоре и вовсе отступили.

Как оказалось, в конструкции французского танка имелся важный недостаток: в башне помещался только один человек, который служил сразу и командиром, и наводчиком орудия, и заряжающим. И в горячке боя он со всеми тремя своими функциями справлялся не лучшим образом.

А в немецком танке в башне действовало трое, и командир занимался только своим прямым делом – командовал танком. К тому же в немецких частях – спасибо Гудериану, бывшему связисту, – в танках была внедрена двухсторонняя радиосвязь, и они могли гораздо лучше координировать свои действия, чем их противники. Но все-таки под Маастрихтом французам удалось добиться своего рода «ничьей» [3].

Куда хуже их дела пошли южнее, на направлении, выбранном Манштейном.

II

Вот тут понятие «блицкриг» было продемонстрировано во всей своей красе. На слабые второсортные части французских войск, занимавших, казалось бы, самый спокойный участок фронта, с неба обрушились бомбардировщики Люфтваффе. Ю-87, изготовленный фирмой Юнкерса, получил название «штука», по аббревиатуре с немецкого (нем. Sturzkampfflugzeug – пикирующий бомбардировщик).

Эту модель испытали еще в Испании, в ходе тамошней Гражданской войны.

Ю-87 специально задумывался как оружие поддержки наземных войск, соответственно, был неприхотлив, мог взлетать даже с не очень оборудованных аэродромов и использовался как «летающая артиллерия» – с пикирования он с высокой точностью укладывал бомбы в намеченную цель.

Англичане очень ощутили эту особенность во время норвежской операции – их корабли теперь опасались подходить близко к такому берегу, где имелись немецкие аэродромы.

Самолеты Ю-87 хорошо показали себя и в Польше, но истинную свою силу они продемонстрировали в мае 1940 года. Французские позиции они буквально сметали с лица земли – да еще и наводили панику устрашающим звуком сирены.

А вслед за бомбардировщиками в дело вступали танки.

В свое время Гудериан буквально дрался с пехотными генералами чуть ли не за каждый мотоцикл – он настаивал на том, что все моторизованные средства должны быть сосредоточены в танковых дивизиях. Что это, собственно, такое – танковая дивизия, было не вполне ясно, имелись самые разные варианты их численности, состава и организационной структуры. Но Гудериан твердо стоял на своем – танки есть отдельный род войск, «Panzerwaffe», и не они должны приспосабливаться к требованиям пехоты и артиллерии, а наоборот – пехота и артиллерия должны следовать за танками с максимально возможной скоростью.

Отсюда и его требование включать моторизованные пехотные части в состав танковых дивизий и использовать все имеющиеся тягачи только для артиллерийских орудий, приписанных к этим же дивизиям.

И надо сказать – практика подтвердила его правоту.

Во время вторжения во Францию он командовал 19-м танковым корпусом в составе трех танковых дивизий (1-й, 2-й и 10-й) и мотопехотного полка «Великая Германия». Корпус был включен в состав так называемой «Танковой группы Клейста», и складывается впечатление, что одной из важнейших функций ее командующего, генерала Пауля фон Клейста, было сдерживание своего слишком ретивого подчиненного.

Гудериан мчался вперед, не слишком-то оглядываясь на указания начальства, и разносил в клочья всю французскую систему коммуникаций, громя транспортные колонны, тыловые базы и захватывая в плен французские штабы, иной раз в полном составе.

Он был в этом смысле не одинок. Танковая группа Германа Гота действовала точно так же. Особенно отличилась тут 7-я танковая дивизия, находившаяся под его командованием. Гот даже передал ее инициативному командиру лучший полк из отставшей 5-й танковой дивизии. После этого 7-я танковая дивизия развила такую деятельность, что Гот просто не мог нарадоваться на ее командира.

Его звали Эрвин Роммель.

Тем временем план «Гельб» с прибавленной к нему «поправкой Манштейна» [4] продолжал работать, как и задумано. Войска союзников оказались разрезаны на две части, их лучшие соединения пойманы в Бельгии, как в мешок.

Голландцы капитулировали через 5 дней после начала операции, почти сразу вслед за ними, уже 18 мая 1940 года, сдалась бельгийская армия. К 20 мая германские войска прошли около 400 километров. Их наступление, которое позднее окрестили «удар серпом», действительно срезало всю северно-западную группировку англо-французских войск, включая чуть ли не все Британские экспедиционные войска – они оказались окружены у Дюнкерка.

И тут 24 мая 1940 года в 11:42 по дневному времени танковые части Гудериана, достигшие уже берега Ла-Манша, получили приказ фюрера:

«Немедленно остановить наступление».

III

Гудериан просто рвал и метал. Он вообще, наверное, проигнорировал бы приказ – за ним водились такие вещи. Не далее как 16 мая фон Клейст за неповиновение отстранил его от командования. Потом, правда, подумал и решение отменил – у корпуса, которым командовал «быстрый Гейнц» [5], уж больно хорошо шли дела. Но в данном случае приказ пришел с самого верха, отменен не был – и спорить с фюрером не решился даже горячий Гейнц Гудериан.

Вопрос, почему Гитлер остановил танки Гудериана, обсуждается и поныне.

Конечно, в объяснениях недостатка нет. Есть устойчивая версия, что Гитлер сделал дурацкую ошибку, и только благодаря ей англичане сумели под Дюнкерком спасти свои окруженные войска. Учтем, однако, что версию выдвигали после войны, и сделали это немецкие генералы в своих мемуарах.

Для красоты добавляли даже, что «у фюрера не выдержали нервы».

Была и еще одна версия, согласно которой нервы не выдержали у офицеров Генштаба и они сумели убедить фюрера, что танки слишком далеко оторвались от пехоты, что им грозит контратака французских войск с юга, которая отрежет их от основных сил, и что лучше немного притормозить.

Согласно третьей версии – приказ был разумным. Его, в частности, рекомендовал фюреру Герд фон Рундштедт, командующий группой армий «А».

Танки в ходе бешеного марша потеряли много машин из-за поломок, снабжение отстало, горючего не хватало – и в конце концов, победа так или иначе была одержана огромная.

Ну а то, что англичане исхитрятся снять свои войска с необорудованного берега, никто предсказать не мог.

Наконец, согласно четвертой и последней версии – остановка танков Гудериана была намеренным широким жестом, сделанным с целью примирения с Англией. У этой точки зрения есть даже как бы и подтверждение: Гитлер, по свидетельствам людей из его свиты, говорил, что окруженная у Дюнкерка английская армия – это опора Англии да и вообще всей Британской империи. И если ее уничтожить, то Британская империя рухнет, а выгода достанется кому угодно, но не Германии.

И дальше он добавлял:

«Вот истина, которую не могут уразуметь мои генералы».

Скорее всего, идея насчет «примирительного жеста» – некая форма самообмана с целью как-то оправдать собственный промах. Наступление было задержано на 48 часов, потому что Геринг обещал сделать все необходимое с воздуха. Когда выяснилось, что английская авиация ему этого не позволила, атаки возобновились, но было уже поздно. Англичане бросали все снаряжение, включая танки, но людей все-таки успевали вывозить.

Эвакуация шла полным ходом.

То, что англичанам удастся ee организовать, 24 мая 1940 года не было известно даже самим англичанам. Так что фюрер не мог знать о «будущем английском успехе» – это попросту невозможно.

Обратим, однако, внимание на следующее: о генералах говорится «мои генералы», далее – о них говорится как о неразумных детях, ну и наконец, третье и самое важное – Адольф Гитлер, отдавая прямой приказ Гудериану, взял на себя конкретное руководство ходом военных операций.

В доброй старой Пруссии считалось, что в случае войны руководство принадлежит «тройке»: королю, его канцлеру и назначенному королем полководцу. Были, конечно, и варианты – при Бисмарке король Пруссии Вильгельм I был больше для декорации.

Но Бисмарку и в голову бы не пришло обращаться к прусским войскам с приказами через голову тогдашнего начальника Генштаба Хельмута фон Мольтке.

Сейчас, летом 1940-го, Адольф Гитлер посчитал себя выше Отто фон Бисмарка.

IV

14 июня 1940 года германские войска вошли в Париж. Город не обороняли – правительство Франции бежало на юг. Поколение назад войска Рейха в течение 4 лет пытались сделать то, что сейчас им удалось за неполных 5 недель. Франция была сломлена, около 2 миллионов французских солдат оказались в плену.

17 июня новое правительство, сформированное маршалом Петеном, попросило о перемирии.

Великая, просто эпохальная победа стоила Германии меньше 30 тысяч убитыми – в 1914–1918 годах, случалось, столько терялось в один день в бесплодной борьбе за километровое продвижение где-нибудь во Фландрии. То есть там, где среди прочих солдат Рейха проливал свою кровь безвестный в ту пору герой ефрейтор 16-го Резервного Баварского полка Адольф Гитлер. Ну а в 1940-м переговоры с Францией, собственно, не велись.

Условия были попросту продиктованы «безвестным героем».

Церемонию подписания провели 21 июня 1940 года в Компьенском лесу, в том самом «вагоне маршала Фоша», в котором в 1918-м подписали документ о поражении Германии.

Перед этим Гитлер, сопровождаемый Герингом, Редером, фон Браухичем, Кейтелем, Риббентропом и Гессом [6], осмотрел мемориал, возведенный в честь победы над Германией в Первой мировой войне.

Теперь стороны поменялись местами.

Но надо сказать, условия были достаточно щедрыми. Франция разделялась на две части – северная часть страны и все ее атлантическое побережье, вплоть до испанской границы, становились зоной германской оккупации. Однако юг оставался под управлением французской администрации. Париж входил в германскую зону, французские власти перемещались в маленький курортный городок Виши.

Верховное правление вручалось маршалу Филиппу Петену. Он, собственно, уже стоял во главе правительства, в середине мая его отозвали с поста французского посла в Мадриде и просили срочно приехать в Париж.

Франко, надо сказать, его сильно отговаривал.

Он говорил, что у маршала ничего нет, кроме репутации честного патриота, и теперь его именем хотят прикрыться те, кто погубил страну и не решается взять на себя ответственность за поражение.

Филипп Петен ответил, что если Франция зовет, то его долг – повиноваться.

Маршалу на середине девятого десятка, бразды правления действительно были вручены на основании его незапятнанной репутации и того, что он был, как говорил Франко, «la espada mas limpia de Europa» – «чистейшей шпагой Европы», но понятно, что практическое каждодневное руководство он сам осуществлять не мог.

Эта роль была доверена Пьеру Лавалю [7], а тот давно носился с идеей «присоединения Франции к борьбе с прогнившими демократиями, коммунизмом, происками масонов и вообще с мировым еврейством». Борьба эта, по его мнению, возглавлялась Германией, ее союзницей в этом была Италия, и Франции тоже был смысл занять место в строю.

Лаваль, вне всяких сомнений, обратился бы за посредничеством в переговорах с Германией к Муссолини – если бы не вступление Италии в войну. Еще 10 июня 1940 года Муссолини рассудил, что неплохо и повоевать недельку-другую – а в обмен можно будет претендовать на какую-то часть французской добычи.

У дуче вообще сложилась чрезвычайно отрадная картина происходящего – и он объявил войну не только Франции, но и Англии. Гитлера это не слишком обрадовало – с Англией ему хотелось договориться, и как можно скорее.

В какой-то степени и приличные условия, предложенные французам, были жестом, обращенным к англичанам. В конце концов, почему бы и не договориться – они могут получить хорошую сделку. Война ведь уже и так, сама по себе, остановилась у кромки воды…

Гитлер был даже готов «гарантировать существование Британской империи».

По крайней мере, так он сказал Геббельсу 2 июля 1940 года, когда тот навестил фюрера в его ставке в Шварцвальде. Они должны были обсудить вопрос о небывалых торжествах в Берлине, которые Геббельс собирался устроить, и о речи Гитлера в рейхстаге, в которой он предполагал огласить свои «мирные намерения в отношении Великобритании». Ну а если его предложение не примут, англичанам придется пенять на себя.

Геббельс считал, что «последствия отказа будут ужасными».

Речь Гитлера-победителя, великодушно протягивающего оливковую ветвь побежденным бриттам, планировалось произнести через три дня после его совещания с Геббельсом, но расписание пришлось пересмотреть.

Дело в том, что 3 июля 1940 года Черчилль приказал потопить французский флот.

Примечания

1. В 1938 году – английское издание, «Germany and a Lightning War», или «Германия и молниеносная война». В 1939-м книга вышла в Париже, но не на французском, а на немецком, «Deutsche Kriegsstärke». В этом издании в первый раз было использовано специфическое слово «блицкриг», которое потом войдет во многие языки мира, в том числе в русский и английский.

2. В 1930-е годы подполковник де Голль стал известным автором военно-теоретических работ. Де Голль, в частности, говорил о необходимости развития танковых войск как основного оружия будущей войны. Что было очень похоже на взгляды Гейнца Гудериана. Но предложения де Голля не вызвали понимания ни у военного командования Франции, ни в политических кругах.

3. Эпизод описан в деталях: Brian Perrett. The Knights of The Balck Cross. New York: Dorset Press, 1986. P. 44.

4. Манштейн сам в командовании осуществлением своего замысла не участвовал – в то время он покинул Генштаб, получив строевую должность командира корпуса.

5. Гудериана в вермахте прозвали Schneller Heinz – «Быстрый Гейнц» и Heinz Brausewind – «Гейнц-ураган».

6. Список приведен в книге: Ian Kershaw. Hitler. Vol. 2. P. 298. По-видимому, Геринг, Редер и фон Браухич присутствовали на церемонии в качестве глав Люфтваффе, флота и сухопутных войск вермахта, Кейтель – в качестве начальника штаба OKW, Риббентроп – по должности министра иностранных дел, а Гесс – в качестве заместителя Гитлера по НСДАП.

7. Пьер Лаваль (фр. Pierre Laval) – французский политик-социалист. В период Третьей республики занимал высокие государственные посты, был премьер-министром (1931–1932, 1935–1936). В 1936–1940 годах получил известность как медиамагнат, владелец нескольких газет и радиостанций. Активный деятель правительства маршала Петена в Виши.

Англия как крепость, неприступная с моря

I

У Черчилля в мемуарах сказано, что его решение потопить французский флот было «и очевидным, и неизбежным». Однако то, что было очевидным Уинстону Черчиллю – премьер-министру Великобритании, человеку, который до своего премьерства дважды возглавлял флот в качестве Первого лорда Адмиралтейства, – современному читателю все-таки нужно пояснить.

Англия жила морем.

Британская империя стояла даже не столько на колониях, сколько на свободном доступе метрополии к ресурсам этих колоний, на связи Англии с ее доминионами [1].

Британская империя была создана морской мощью Англии и на ней держалась.

А из чего состоит морская мощь, в Англии было известно с очень давних времен, – на огромном торговом флоте, на мощнейшем военном флоте и на удобно расположенных и хорошо защищенных военно-морских базах, размещенных в стратегически важных местах.

Так вот, положение со всеми этими элементами морского могущества Англии к началу Второй мировой войны оказалось не очень-то благоприятным. Гигантское напряжение сил в 1914–1918 годах не прошло бесследно. Страна понесла огромные потери, ее хозяйство было расстроено, денег не хватало – и в результате оказалось, что в период с 1917 и по 1927 год военные корабли практически не строились и военно-морские базы не укреплялись.

Довольно долго казалось, что можно жить и с тем, что уже есть.

Военно-морскую мощь можно мерить по-разному, но одним из критериев, считавшихся надежными, было число так называемых линейных кораблей, или линкоров. Это были огромные плавающие крепости, оснащенные броней и могучей артиллерией, и они – как считалось – могли сражаться на равных только друг с другом, всем остальным судам они никаких шансов в бою не оставляли.

Так вот, к сентябрю 1939 года, началу открытия военных действий против Германии, картина с линкорами складывалась такая: у Англии их имелось 12, у союзной ей Франции – 7, у Германии – 2 и у Италии, остававшейся нейтральной, – 6.

Таким образом, получалось, что счет по линкорам составляет 19 к 2 в пользу Англии.

В июне 1940 года ситуация изменилась следующим образом: Италия вступила в войну, добавив свои 6 линейных кораблей в графу «противники», Франция вышла из войны, сняв свои 7 линейных кораблей из графы «противники», и счет стал 12 к 8, вещь крайне опасная сама по себе.

Но возможный захват французского флота Германией добавил бы ей военно-морской мощи, и «счет по линкорам» стал бы 12 к 15, и уже не в пользу Англии. Вот это было бы подлинной катастрофой – и Черчилль был полон решимости предотвратить ее.

Любой ценой.

II

3 июля 1940 года английские корабли обстреляли французскую эскадру, стоявшую в порту Мерс-Эль-Кабир в Алжире, неподалеку от Орана. Если сказать, что грохот их пушек отозвался во всем мире, это не будет преувеличением. Обстрел был частью сложной операции под названием «Катапульта» – так британское Адмиралтейство нарекло целый комплекс мероприятий по предотвращению попадания французского флота в руки Германии.

В ночь на 3 июля французские военные корабли, стоявшие в Портсмуте и Плимуте, были захвачены внезапной высадкой солдат английской морской пехоты. Сопротивление было минимальным, и только в одном случае его подавили оружием. Командующие военными судами Франции, стоявшими в Александрии, под угрозой пушек решили, что «благоразумие – лучшая часть храбрости», и согласились на некую неунизительную форму интернирования своих кораблей.

Все это было сделано без выстрела и обошлось без жертв, но вот в Оране и в Мерс-Эль-Кабире дела пошли в нежелательном направлении. Командовавший там адмирал Женсоль получил сразу два ультиматума – сначала английский, требовавший разоружения на английских условиях, а потом немецкий, грозивший пересмотром условий перемирия между Францией и Германией.

В итоге французский адмирал ответил англичанам, что «на силу ответит силой».

Женсоль, что называется, «спасал честь Франции» – мысль о том, что ему действительно придется сражаться, почему-то в голову ему не пришла. У английского командующего, однако, был на руках категорический приказ Уинстона Черчилля:

«Французские корабли должны либо принять наши условия, либо потопить себя или быть потопленными вами до наступления темноты».

Адмирал подумал – и в 16:54 по местному времени открыл огонь. В итоге французская эскадра оказалась под тяжелым огнем, один линкор потоплен, еще один сильно поврежден. Двум новым линейным крейсерам, «Дюнкерку» и «Страсбургу», удалось выйти из порта и прорваться в море. Англичане их не догнали, корабли добрались до Тулона, хотя потерпели большой ущерб – «Дюнкерк» практически полностью вышел из строя.

Негодование во Франции было огромным – «вероломные англичане напали на французский флот, стоявший во французском порту, было убито больше тысячи французских моряков» – это нельзя было оставить без ответа, маршал Петен немедленно разорвал дипломатические отношения с Великобританией.

В Германии газеты Геббельса всласть поговорили о «кровожадном Черчилле, отрицающем само понятие международного права», в Италии Муссолини пришел к заключению, что англичане так и не осознали, что война уже проиграна, в Англии понимающие дело люди говорили, что операцию можно было бы провести и получше – самые ценные французские корабли все-таки сумели уйти, и так далее. Но наверное, самые глубокие размышления по поводу операции «Катапульта» возникли в Испании.

Во-первых, Франко получил нагляднейшую демонстрацию того, что Англия, несмотря ни на что, не считает себя побитой.

Во-вторых, ему было известно, что удар по алжирским портам нанесли корабли, базировавшиеся на Гибралтаре. Английская эскадра, собранная там из кораблей, взятых в Атлантике, называлась «Соединение Н» (англ. «Force H», читается «Эйч».

III

Окончательное решение о создании «Force H» было принято Черчиллем после подписания правительством Петена перемирия с Германией.

В соглашении имелась так называемая «VIII статья»:

«Французский военный флот должен был быть демобилизован и помещен в порты под наблюдение оккупационных сил. Со своей стороны, Германия обязалась не использовать его в военных целях».

Черчилль решил, что обязательства Германии мало чего стоят и что пушки английских линкоров будут более надежной гарантией – и генерал Франко сделал из этого свои выводы.

Французский флот был потоплен 3 июля – а 6-го генералу предстояло принимать гостя из Германии, который носил чин адмирала и действительно в свое время служил на флоте. Но сейчас, летом 1940 года, адмирал Канарис возглавлял Абвер – германскую службу военной разведки – и в Испанию прибыл с «дружеским визитом», сопровождаемым «небольшим деловым предложением».

Предложение сводилось к тому, что Испания пропустит через свою территорию германские войска – ну конечно, только в том случае, если понадобится «защитить Португалию от высадки англичан».

Франко выслушал своего гостя со всем вниманием, но предложение отклонил.

Он сказал, что участие германских войск было бы совершенно излишне, Испания вполне в состоянии сама помочь Португалии.

Франко был человеком осторожным и тщательно просчитывал свои ходы на обеих «шахматных досках», на которых ему приходилось играть, – и на германской, и на английской.

С немцами поддерживались самые теплые отношения, настолько теплые, что 17 июля Гитлер наградил Франко почти самым высшим орденом Третьего рейха, который только мог быть дан иностранцу, – Большим золотым крестом ордена Германского орла [2].

С другой стороны, буквально через неделю после награждения, без особых фанфар Франко подписал трехсторонний торговый договор между Испанией, Португалией и Англией. Обмен товарами при этом происходил в так называемой стерлинговой зоне [3].

В Германии тем временем все взвешивали плюсы и минусы возможного участия Испании в войне.

Посольство Германии подготовило подробный отчет, который 8 августа 1940 года ушел в Берлин. В плюс ставилось следующее: захват собственности английских компаний в Испании (например, рудников) и установление контроля над Гибралтаром. В минус – несомненный захват англичанами испанских владений на Канарских островах в Атлантике и на Болеарских островах в Средиземном море.

Про испанскую армию в отчете говорилось мало.

На эту тему имелся отдельный доклад, подготовленный германским Генштабом. В нем отмечалось, что у испанцев практически нет авиации, им очень не хватает артиллерии и трудности имеются даже с патронами. Укрепленные позиции, как бы возведенные Испанией вокруг Гибралтара, по мнению германского военного атташе, были сделаны неквалифицированно и представляли собой просто напрасную трату труда и материалов.

Тем не менее имелась и почва для оптимизма – под управлением германских экспертов из испанцев можно сделать хороших солдат. Оставалось только сторговаться с Франко о цене. Но это было делом будущего – Англия оставалась в войне.

Поправить это обстоятельство не удавалось никакими средствами убеждения.

IV

Собственно, несмотря на тирады Геббельса про «кровавого пса войны Уинстона Черчилля», начиналось все с хороших слов. Речь Гитлера, правда, пришлось немного отложить, но 19 июля 1940 года в пятницу вечером в огромном зале Кролл-Оперы в Берлине было устроено торжественное заседание рейхстага [4].

Репутация Адольфа Гитлера после победы над Францией выросла до небес.

По всему Рейху неделю звонили колокола, по стране одна за другой шли торжественные благодарственные церковные службы, в Берлине не поспевали принимать делегации с поздравлениями и с изъявлениями восторга – и даже в высших эшелонах военной касты о «гениальной интуиции фюрера» теперь говорили без иронии.

Заседание было устроено соответственно.

Шесть кресел были оставлены пустыми, с возложенными на них лавровыми венками – это были места депутатов рейхстага, павших в боях за Фатерланд. Военные были осыпаны щедрейшими наградами – сразу 12 генералов были произведены в ранг фельдмаршала. Трое из них – Милх, Кессельринг и Шперле – принадлежали к Люфтваффе. А их шеф Герман Геринг получил уникальный титул рейхсмаршала.

А потом, поближе к концу, выступил и сам триумфатор, Адольф Гитлер.

Говорил он два с половиной часа. Хвалил героев вермахта. Каждого из генералов, произведенных в фельдмаршалы, поприветствовал поименно, знаком военного салюта. Каждый из них, будучи назван по имени, по очереди вставал, вытягивался в струнку и отвечал своему фюреру военным приветствием.

Затем Адольф Гитлер перешел к делу.

Он поругал Черчилля, назвал его «поджигателем войны», но воззвал к «разуму английского народа». И снова предложил мир. Предложение было отвергнуто Лондоном, и очень быстро – меньше чем через час. Ну и что же оставалось делать в такой ситуации фюреру Германского рейха?

Он положился на Люфтваффе.

V

Оценку возможностей вторжения в Англию в Генштабе вермахта провели самым тщательным образом. Конечно, бросить вызов Англии на равных было пока невозможно – к двум имевшимся линкорам, «Шарнхорсту» и «Гнейзенау», должны были присоединиться еще два, «Бисмарк» и «Тирпиц», но и англичане не стояли на месте. Еще при Чемберлене было заказано 5 новых линкоров типа «Принс оф Уэллс» – так что оставалось уповать только на войну против английской торговли путем использования рейдеров и подводных лодок, а это было дело долгое.

Но было решено, что шансы на успех все-таки имеются.

Для этого требовалось только одно предварительное условие – создание в самом узком месте Ла-Манша зоны полного воздушного господства. Тогда, защищенные от ударов с моря и с воздуха, десантные суда смогут пересечь пролив и начать военные действия на английской земле.

Конечно, это было далеко не просто.

Высадить людей на пляжи можно и с шлюпок, и с мелких судов, и с плоскодонных речных барж, способных если не причалить к пирсу, то хоть выброситься на мелководье, высадить десант – и подождать прилива, чтобы иметь возможность уйти обратно. Собственно, нечто в этом духе англичане и проделали в Дюнкерке, только они своих солдат не высаживали на берег, а забирали.

Но как мы знаем, им пришлось бросить все свое снаряжение.

И теперь офицеры планирующих органов Генштаба ломали голову над задачей – каким же образом высадить на необорудованное побережье английской стороны Ла-Манша тяжелую технику?

И по всему получалось, что никак.

Надо было искать какие-то обходные пути – например, попытаться захватить порт и уж через его причалы разгружать и танки, и артиллерию, и боеприпасы, и все прочее. На этот счет даже имелся некоторый опыт, приобретенный в Норвегии. Но понятное дело, и тут было необходимо иметь полное господство в воздухе над районом переправы.

И вот как раз это не удавалось достигнуть никакими силами. День за днем, час за часом, волна за волной самолеты Люфтваффе накатывались на «крепость Англию» – и откатывались обратно. Ю-87 оказались неподходящим оружием для ударов по хорошо защищенным целям – они были слишком медленными и несли такие потери, что их переключили на удары по английскому судоходству.

Лондон горел, но выбить из войны английские истребители никак не удавалось – у них было «преимущество места». Если германские самолеты поднимались со своих аэродромов, летели к своим целям, тратя по пути горючее, какие-то остатки которого им еще надо было сохранить для полета домой, то англичане взлетали со своих местных авиабаз и на них же и садились – да еще каким-то чудом всегда знали заранее, откуда ожидать налета. Прошло довольно много времени, покуда в штабе Люфтваффе не осознали, что дело тут не в чуде, а в том, что у англичан оказался какой-то способ находить самолеты далеко в небе. Они называли его радаром.

В общем, где-то осенью 1940 года в Берлине стало понятно, что с воздуха Британию не достать.

Оставалось попробовать дипломатию.

Примечания

1. Доминионы – согласно определению, сформулированному Артуром Джеймсом Бальфуром и закрепленному в 1931-м законодательно: «автономные сообщества Британской империи, равные по статусу, никоим образом не подчиненные одно другому ни в одном из аспектов своей внутренней или внешней политики, но при этом объединенные общей приверженностью короне и составляющие свободную ассоциацию членов Британского Содружества наций». К категории доминионов относились, например, Канада и Австралия.

2. German: Goldenes Grosskreuz des Deutschen Adlerordens. Был еще вариант с добавлением бриллиантов, но им награжден был только Муссолини.

3. Стерлинговая зона сложилась в начале Второй мировой войны с введением Великобританией валютного контроля. Все расчеты шли через Лондон, и обменные курсы всех стран-участниц были привязаны не к золоту, а к английскому фунту стерлингов.

4. Здание Оперы, расположенное напротив сгоревшего в 1933 году рейхстага и используемое вместо него для торжественных мероприятий.

Испанская партия

Испанская партия – одна из самых популярных систем, применяемых в партиях гроссмейстеров. Первое упоминание – 1490 год, Геттингенская рукопись. Позднее теоретически развита Рюи Лопесом де Сегура, священником из Эстремадуры, автором «Книги об изобретательности и искусстве игры в шахматы».

I

B июле 1936 года в Испании началась Гражданская война. Ее никто не планировал – устроившие мятеж военные полагали, что речь идет о путче, а вовсе не о войне, но правительство Испанской Республики устояло. Казалось бы, тут мятежу и конец – однако к восставшим присоединялись все новые и новые военные части.

К ним стали примыкать спешно формируемые милиции, составленные из гражданских лиц, – у республики хватало врагов. K мятежным военным примкнули и монархисты всех сортов и оттенков, и сторонники Испанской Фаланги, основанной в 1933 году по образцу движения Муссолини в Италии, и вообще все, кто полагал, что «страну надо спасать».

Правительство Народного Фронта ответило тем, что вооружило своих сторонников – и началась затяжная, беспорядочная война, идущая везде и нигде, без сложившихся фронтов и без определенного тыла.

Этому способствовало и то обстоятельство, что обе стороны конфликта – и левые, условно называемые «республиканцами», и правые, так называемые «националисты», – не имели единой структуры командования. Справа сражались и монархисты, и фалангисты, и военные, «защищающие Испанию», без уточнения, что же это, собственно, означает, а с ними бились и социалисты, и коммунисты, и троцкисты, и анархисты, и «вожаки крестьянского движения», и каталонские и баскские сепаратисты, которые опасались националистов.

Прибавим к этому вмешательство иностранных держав – Италии, Германии и СССР, посылающих в Испанию оружие и «добровольцев», и у нас получится довольно полная картина того дикого хаоса, в котором пребывала Испания с 1936 года и вплоть до весны 1939-го.

1 апреля 1939 года националисты выиграли войну. В немалой степени этому способствовало то, что им удалось установить некое единое командование.

Им оказался Франциско Франко, человек хладнокровный.

Он выдвинулся в ходе колониальной войны в Марокко, был одним из главных создателей Испанского иностранного легиона и его вторым по счету командующим. В легион набирали всякий сброд, в его составе было много уголовников, а в дальнейшем к нему добавились и части так называемых «регуларес», набранные из «мавров» – берберов и арабов, сражавшихся под командованием испанских офицеров на стороне Испании.

Держать в руках такой личный состав было очень нелегко, но у Франциско Франко, в ту пору всего лишь подполковника, это получалось. Он никогда не повышал голоса, однажды сместил с поста офицера, ударившего солдата, но точно так же, не повышая голоса, приказал расстрелять солдата, кинувшего в офицера миску с едой. В атаку подполковник шел впереди своих легионеров, а в целях поддержания в них боевого духа нередко делал это верхом и на белом коне.

В обычаи, установившиеся в легионе, он не вмешивался и спокойно принимал рапорт перед строем солдат, на штыках которых красовались отрезанные головы врагов, – для Франко имели значение только боеготовность и полное безоговорочное следование установленной им дисциплине.

В результате в возрасте тридцати с небольшим он стал самым молодым в Европе генералом.

Франко не входил в число военных, инициировавших мятеж, но встал на сторону восставших и скоро оказался в числе самых авторитетных людей в их среде.

В политике генерал, имевший репутацию «хладнокровного бесстрашия», проявлял столь же хладнокровную осмотрительность. Он выжидал, тянул время, политически не присоединялся ни к одной партии, даже к коллегам-военным – удобной отговоркой ему служил лозунг о «вечной Испании», – и в итоге оказался приемлемой фигурой и для монархистов, и для фалангистов, и для профессиональных военных.

Его считали «недалеким, но честным», и в итоге Франциско Франко оказался арбитром всех политических конфликтов, возникавших между различными фракциями националистов. Это был вовсе не очевидный результат – в движение входили многие люди поярче, чем генерал.

Как это у него получилось – неразрешимая загадка.

Пожалуй, столь же неразрешимая, сколь и другая – каким образом низенького роста офицер совершенно не геройского вида, никогда не повышавший голос на подчиненных, добился безоговорочного повиновения головорезов, составлявших части Испанского иностранного легиона.

Однако он решил обе задачи – и легион подчинил, и новый, националистический режим возглавил. Гражданская война завершилась, последние части республиканцев или капитулировали, или покинули страну.

Начиная с 1 апреля 1939 года генерал Франко говорил за всю Испанию.

II

Шахматы – одна из самых сложных игр, когда-либо изобретенных человечеством. Хорошему игроку требуются многие качества – и изощренный ум, и железные нервы, и способность к дальновидному расчету. Представим себе, однако, что игра усложнена и состоит теперь уже не в интеллектуальной дуэли – один на один и равным оружием. Отнюдь нет – по новым правилам игра идет на нескольких досках сразу, и надо учитывать не только свои ходы, но и вообще все, что происходит на всех досках. К тому же игроки вовсе не равны друг другу по ресурсам, которыми они располагают. Те, кто сильней, вообще норовят перетягивать более слабых на свою сторону и использовать их как пешки.

B сентябре 1939 года Испания оказалась чем-то вроде «пешки зеленого цвета», зажатой между «белыми» и «черными».

Больше всего на свете Франко хотел оставаться нейтральным.

Но у режима националистов имелись долги. Вся «иностранная помощь» шла в Испанию через генерала Франко – он-то и был тем человеком, который сумел ее добиться.

На него смотрели как на сторонника «держав Оси».

Соглашение, ставшее известным как пакт Молотова – Риббентропа, в Мадриде вызвало шок. Дело тут в том, что Гражданская война, стоившая неисчислимых жертв, закончилась в апреле 1939-го. Побежденные республиканцы получали всевозможную помощь от СССР, правительство Испанской Республики переправило золотой запас страны в Россию – и так далее. А Германия помогла националистам и оружием, и инструкторами, и даже прямым участием в войне «добровольцев» из Легиона «Кондор».

Понятно, что CCCP в националистической Испании ненавидели, а Рейх – ценили и уважали.

И вдруг, как по мановению волшебной палочки, СССР и Рейх оказались как бы союзниками.

Это надо было как-то объяснить – и подход тут нужен был деликатный…

Получила хождение высказанная в Италии идея о том, что фашизм – «третий путь Бенито Муссолини, отрицающий и социализм, и капитализм на основе национального сплочения», нечто универсальное и что СССР идет тем же путем, а «Сталин становится хорошим фашистом» – лидером, сумевшим сплотить страну.

Такие объяснения давались в Мадриде еще в конце августа 1939 года, но уже 3 сентября Англия и Франция объявили Рейху войну.

Надо было наметить какой-то курс, который держал бы Испанию в равном отдалении и от союзников, и от Германии. При этом следовало учитывать, что Германия «рассчитывает на испанскую дружбу». A Англия владеет Гибралтаром, на который претендует Испания. Но воевать с ней – пусть даже из-за Гибралтара – очень бы не хотелось.

И тут Франциско Франко показал, на что он способен.

III

31 декабря 1939 года он произнес поистине удивительную речь.

Вообще-то Франко, в отличие от Муссолини или Гитлера, отнюдь не блистал как оратор и говорил на публике редко и довольно неохотно. Однако в канун нового, 1940 года он изменил своим привычкам и в речи, обращенной к испанскому народу и транслируемой по радио, счел нужным покритиковать Англию и Соединенные Штаты за «преследование и уничтожение их коммунистических партий».

Он поговорил еще о «попрании англосаксами идей истинной демократии» и о том, как справедливы «изоляция и преследование евреев» во многих странах Европы – понятное дело, за их «жадность и эгоизм», но главный пункт, конечно, заключался в защите английских и американских коммунистов от несправедливых нападок.

В то время это вызвало сенсацию, и даже сейчас, право же, хочется протереть глаза и перечитать написанное. В конце концов, в той же «франкистской» Испании коммунистов – в лучшем для них случае – отправляли на каторжные работы.

Тем не менее речь была действительно произнесена.

И конечно же, напрашивается вопрос – для чего Франко все это говорил? А у него были свои соображения.

Во-первых, он хотел сказать нечто приятное немцам.

В конце 1939 года пакт Молотова – Риббентропа служил краеугольным камнем германской стратегии в войне. Британская блокада была бессильна остановить германскую экономику, с Востока в Рейх безотказно поступало и продовольствие, и нефть, и стратегическое сырье, включая даже дефицитный каучук, закупаемый в Азии и транзитом через СССР доставлявшийся в Германию. Так что нелицеприятная критика англичан за их недружественное отношение к английским коммунистам в ведомстве Геббельса была встречена благосклонно – министр пропаганды даже отметил, что наконец-то Германия получила что-то за свое содействие Испании в 1936–1939 годах.

А во-вторых, Франко ни словом не задел действительные английские интересы.

В частности, в своей публичной речи он даже и не коснулся «английского анклава на испанской земле» – Гибралтара, который был заботой всех испанских правительств начиная с 1713 года.

Генерал Франко не владел иностранными языками, но то, что «англичане – люди практичные», понимал очень хорошо. И по-видимому, надеялся, что его «защиту английских коммунистов» они воспримут как упражнение в риторике. А вот его сдержанность в отношении Гибралтара отметят и каких-нибудь поспешных действий – вроде блокады испанской морской торговли – не предпримут. В дипломатии, в конце концов, важно не только то, что сказано.

Иногда еще важнее то, о чем было решено умолчать.

IV

Как мы поняли – генерал Франко был тонким человеком, который пристально следил за происходящим и действовал крайне осмотрительно. Так что когда ему в июне 1940 года после решительного поражения Франции вдруг вздумалось захватить французский Танжер, он обставил это не как захват, а как некую «меру защиты европейского населения Танжера, осуществленную по его просьбе».

Наверное, ему приходило в голову защитить таким же образом и европейское население Гибралтара, но тут в ход размышлений генерала Франко внес свои коррективы Уинстон Черчилль. Горящие обломки французских военных кораблей – например, в Оране – призывали к величайшей деликатности во всех вопросах, которые могли бы ущемить английские интересы.

Тем более, что и англичане понимали тонкое обхождение.

Они прекрасно знали, что в сентябре 1940 года между Берлином и Мадридом идут серьезные переговоры. Исходя из неудач Люфтваффе в небе Англии, Рейх делал Испании одно предложение за другим. Франко предлагали занять Гибралтар. Более того, ему обещали в этом помочь – и войсками, и осадной артиллерией. Он отговаривался, требовал себе за содействие непомерную плату сырьем, продовольствием и горючим, которого у Германии и себе-то не хватало, но главным запросом Франко была передача ему африканских колоний побежденной Франции.

Гитлер колебался.

На эти колонии притязала и Италия. А режим Петена во Франции показал себя по отношению к Рейху вполне лояльным – французские суда не сдались англичанам, а оказали им сопротивление.

И вот тут в Лондоне возникло желание потолковать по душам с испанским послом.

Герцог Альба, посол Испании в Великобритании, был не только отпрыском славнейшего рода, но и бывшим министром иностранных дел. Он занимал этот пост в 1930–1931 годах, еще до Гражданской войны. В 1936-м в ходе «борьбы с проклятой аристократией» его младший брат был расстрелян республиканцами. А сам герцог чудом уцелел, бежал к националистам и с тех пор служил режиму Франко в Лондоне – сначала неофициально, а потом уже вполне открыто, в качестве чрезвычайного и полномочного посла.

Хакобо Фитц-Джеймс Стюарт и Фалко, 17-й герцог Альба был в родстве с королевским родом Стюартов, владел английским, в Испании был известен как англофил, играл когда-то в популярное в Англии поло и даже получил в этом виде спорта серебряную олимпийскую медаль – в общем, на пост испанского посла в Великобритании подходил идеально.

Ho назначение дона Хакобо в Лондон состоялось не так просто, как могло бы показаться на первый взгляд. Он был известен как монархист, слыл в свое время сторонником короля Альфонсо, и поэтому дальновидному каудильо было желательно держать такого влиятельного человека на важном и почетном посту, но подальше от Мадрида.

Генерал Франко ничего не делал просто так.

Так вот, 14 сентября 1940 года герцог получил приглашение посетить лорда Ллойда, министра колоний в кабинете Черчилля, и у них состоялась довольно занимательная беседа.

Лорд Ллойд сообщил герцогу, что он не имел бы ничего против перехода французской части Марокко в испанское владение и что он даже поговорил на эту тему с премьер-министром Англии Уинстоном Черчиллем. И что лорду кажется, что и премьер-министр тоже был бы не против. Конечно, все разговоры на эту тему следует считать неофициальными…

Но почему бы послу все-таки не сообщить о них в Мадрид?

В шахматах есть такое понятие – тихий ход. Он и угрозы не несет, и позицию не меняет, но, конечно, тут все зависит от того, кто и на каком уровне играет.

Англию в Европе называли «коварным Альбионом», и ее дипломаты имели высокую репутацию. На этом фоне заявление, что у Англии не будет возражений, если Испания решит отнять у Франции ее владения в Марокко, выглядело как-то простовато – оно ничего Англии не стоило, ни к чему ее не обязывало, да и само заявление было сделано в сугубо неофициальной форме, как бы под сурдинку.

Так почему же оно вообще имело место? А потому, что желание Испании отнять у французов их половину Марокко было общеизвестным и Англия как бы давала понять, что возражать не будет. А почему щедрое предложение «попользоваться чужим добром» было сделано именно 14 сентября? А потому, что в Лондоне давали понять – движение испанских войск во французскую часть Марокко Франко может осуществить и без объявления войны Англии.

Англия против этого захвата возражать не будет.

Проблема, однако, заключалась в том, что Германия требовала именно участия Испании в войне. Для этого прилагались такие усилия, что сам фюрер решил встретиться с вождем испанского народа и убедить его в необходимости этого шага. Франко пригласили приехать во Францию, для личного свидания с Гитлером.

Отвертеться от этого приглашения он не мог.

V

Встреча Франциско Франко с Адольфом Гитлером состоялась 23 октября 1940 года на вокзале в городке Андай, стоящем на испано-французской границе. Поезд каудильо должен был прибыть ровно в 3 часа дня, но запоздал на целых восемь минут.

Поскольку фюрер лично ожидал Франко на перроне, вышло очень неловко.

О причинах опоздания впоследствии много говорили, и даже озвучивалась версия, согласно которой Франко опоздал нарочно, для того чтобы «вывести Гитлера из равновесия». Это более чем сомнительно – скорее уж это происшествие отразило состояние испанских железных дорог, оно было очень далеким от идеала.

Но как бы то ни было, инцидент замяли – Франко пожал руку Гитлеру и выразил свой восторг по поводу того, что «наконец-то ему выпало великое счастье лицезреть великого человека».

Гитлер так далеко не пошел, но тоже сообщил своему гостю, что «давно мечтал его увидеть» – и на этом предварительная часть встречи была окончена, и началась деловая.

Для этого даже не понадобилось покидать вокзал – Гитлер прибыл в Андай на собственном поезде, и ровно в 3:30 дня в салон-вагоне поезда фюрера началось совещание. На нем присутствовал переводчик немецкой делегации и пресс-секретарь германского МИДа Пауль Шмидт.

Надо сказать, что присутствие пресс-секретаря впоследствии оказалось очень полезным для историков – «протокол Шмидта» является наиболее подробной записью беседы. Но ей не всегда и не во всем можно верить – например, Шмидт утверждал, что поезд каудильо опоздал не на восемь минут, а на целый час. Это, конечно, неправда – Гитлер не стал бы дожидаться его столько времени, стоя на перроне. Но все же записки Шмидта проливают свет на многие детали этого, право же, исторического совещания.

Оно прошло не так, как было запланировано.

Гитлер был о Франко невысокого мнения. Он считал, что тот не вождь и не национальный лидер, а так, военный деятель. Вроде фон Фрича или фон Браухича. В подражание фюреру, об испанцах вообще в Германии в то время было принято говорить с легким пренебрежением.

Генрих Гиммлер, посетивший Испанию 20 октября 1940 года, за три дня до встречи фюрера с каудильо в Андае, даже укорил Франко в «излишней жестокости».

Рейхсфюрер СС полагал, что держать в тюрьмах сотни тысяч побежденных республиканцев – дело совершенно излишнее. Конечно, зачинщиков, агитаторов и интеллигентов следовало извести под корень, но почему же не амнистировать рядовых защитников республики, «тех, кто принадлежит к рабочему классу Испании»?

Наверное, к наиболее радикальному суждению об Испании пришел рейхсмаршал Герман Геринг – он думал, что Германии следует пройти через испанскую территорию и захватить Гибралтар, а уж что подумают об этом испанцы – вопрос совершенно второстепенный. У него даже хватило ума поделиться этим мнением с испанским министром Серрано Суньером, родственником Франко, когда тот гостил в Берлине.

В общем, скрытых ловушек на испано-германской шахматной доске было предостаточно, но самое серьезное влияние на ход этой игры оказали не они, а иное событие. Как ни странно, оно случилось примерно месяц назад и в совершенно другой игре – между Англией и Францией.

23 сентября 1940 года английские корабли напали на Дакар.

VI

Дело тут было в том, что в порту Дакара, в теперешнем Сенегале, стояла целая эскадра во главе с новейшим линкором «Ришелье» [1]. Поэтому 23 сентября было организовано новое нападение – на этот раз с использованием каких-то сил «Свободной Франции» генерала де Голля. Он предоставлял главным образом свое имя – основные военные силы были английскими.

Успех предприятия был сомнительным – «Ришелье», правда, получил новые повреждения, но захватить Дакар не удалось. Французские колониальные войска не только остались верны правительству Петена в Виши, не только яростно защищались и подбили английский линкор, но еще и организовали контратаку.

Французские самолеты, вылетевшие из Дакара, дважды бомбили Гибралтар [2].

Этот факт произвел на Гитлера большое впечатление. Мы знаем об этом совершенно точно – 28 сентября он встретился с главой МИДа Италии графом Чиано и сказал ему, что намерения Франко захватить французскую часть Марокко попросту вредны для общего дела. Ну разве не понятно, что при попытке провести это пожелание в жизнь лояльность французских гарнизонов по отношению к Петену поколеблется?

Кто знает – может быть, они даже поднимут знамя «Свободной Франции».

И свою беседу с Франко Гитлер начал как раз с пункта об испанских колониальных приобретениях:

«…если сотрудничество с Францией окажется возможным, территориальные результаты [для Испании] могут быть не столь значительны. Не лучше ли достичь успеха с меньшим риском и в более короткое время, чем пытаться получить максимальный результат?»

Франко ответил длинной речью, в которой всячески упирал на значение приобретения Марокко для Испании, на тяжелое положение с продовольствием, на необходимость поставок военных материалов из Германии, и закончил утверждением:

«Испании не нужна помощь германских войск».

Все это сильно не понравилось его собеседнику.

Шмидт отмечал потом, что каудильо раздражал фюрера даже манерой речи:

«…бесконечный монолог, произносимый писклявым голосом, монотонной песней, похожей на крик муэдзина, созывающего правоверных к молитве».

Худшее, однако, было впереди.

Франко, ссылаясь на мнение своего военно-морского атташе в Лондоне капитана Эспиноса де лос Монтенос, сообщил Гитлеру, что в случае успешной высадки германских войск в Англии правительство Черчилля продолжит войну – просто английский флот уйдет в Канаду [3].

В яростной вспышке раздражения Гитлер вскочил на ноги.

Он заявил, что «не видит смысла в продолжении совещания».

VII

Переговоры, в общем, на этом могли и закончиться, но они не закончились. Был объявлен перерыв, в ходе которого Гитлер поделился с окружающими своими чувствами по поводу мелочности и тупости Франко, его узкого ума, неспособного понять величие момента и того, что он посмел подвергнуть сомнению близость полной победы над Англией.

По мнению фюрера, это была даже не глупость, а хуже – дурной вкус [4].

Впечатление, произведенное на Гитлера разговором с Франко, уловили и испанцы. Их переводчик барон де лас Торрес уловил слова фюрера, которые тот пробормотал при выходе из салона:

«…mit diesem Kerl ist nicht zu machen…» – «…с этим малым ничего нельзя делать [вместе]…»

Так что Франко принял это во внимание и в ходе дальнейшей беседы был сама любезность. Он рассыпался в похвалах германской армии и гению фюрера, уверял в преданности общему делу, а при расставании даже сказал следующее:

«…если когда-нибудь настанет день, когда Германии действительно понадобится моя помощь, я встану на ее сторону, ничего не требуя взамен».

Чего стоила искренность генерала Франко, было известно. Немецкая делегация, отбывая домой, была не в лучшем настроении. Фюрер позднее сказал Муссолини, что предпочел бы скорее удалить три-четыре зуба, чем согласиться на еще одну встречу с Франко. Фраза эта, скорее всего, действительно была произнесена – она не раз тиражировалась в различных мемуарах и в самых разных вариантах. Согласно одному из них, Гитлер называл Франко «жидом» – что возможно.

Фюрер видел евреев в самых неожиданных местах.

Например, он колебался при вручении Железного креста летчику Адольфу Галланду [5] – отважный пилот показался фюреру «похожим на еврея», и даже то, что награда была дана по личному представлению Геринга, не показалось Гитлеру убедительным…

VIII

В октябре 1940 года, еще до встречи в Андае, Гитлер повидался с Петеном и Пьером Лавалем, фактическим руководителем правительства Виши. В свете случившегося «акта британской агрессии в Дакаре» возникли мысли о «практическом сотрудничестве в вопросах обороны».

Франко говорил много хороших слов о своей готовности «сразиться за правое дело», но в практическом смысле придерживался сугубо холодного реализма. Французы же предлагали именно практическое взаимодействие, и начать его можно было в Сирии – там стояли французские войска под командой генерала Денца.

Тут было о чем подумать.

На перроне в Андае, прогуливаясь в ожидании поезда Франко, Гитлер сказал Риббентропу, что идею грандиозного надувательства – обещать Испании отдать ей французские колонии, подождать, когда она вступит в войну, и потом обещания не исполнить, – придется оставить как непрактичную.

Потому что испанцы в силу своей проклятой «латинской болтливости» не смогут удержать в секрете то, что будет им конфиденциально сказано. И коли так, то лучше не обещать им ничего, что может оттолкнуть французов от сотрудничества.

Что же касается просьбы Франко о поставке ему военных материалов, то материалы эти в испанских руках будут бесполезны – следует настаивать на участии германских войск в операциях против Гибралтара.

Но именно это условие Франко и отвергал – конечно, самым дружеским образом.

Он говорил вновь и вновь, что Испания готова предоставить Германии два миллиона бойцов – вот только надо снабдить их артиллерией, самолетами, танками, едой и горючим.

Все это вело в никуда.

Гитлер винил во всем «жадность каудильо», Риббентроп считал Франко трусом, не способным решиться на отважный шаг вперед, германское посольство в Мадриде посылало в Берлин сообщение за сообщением о мерах по подготовке к войне, срочно принимаемых Испанией, но время шло, никаких шагов Франко не предпринимал, а военные приготовления как-то понемногу начали носить характер «укрепления испанских границ».

Поскольку укреплялись они в основном на Пиренеях, то толковать это следовало скорее в негативную сторону.

Как раз в то время, когда посольство отсылало шифрованные телеграммы начальству, Серрано Суньер, глава испанского МИДа, беседовал с послом США и уверял его, что Испания ничего в Андае не обещала, что она хотела бы и дальше сохранять свой нейтралитет и что вообще хорошо бы поторопиться с обещанными поставками зерна.

Что интересно, так это то, что предложение о поставках было всецело поддержано английским послом в Мадриде. Он тоже считал, что Испании следует дать некую премию за хорошее поведение, и что объявлять войну Англии она на самом деле не собирается, и что у него на этот счет есть вполне надежные сведения.

Сведения действительно имелись, и вполне надежные – испанский Генштаб составил доклад, согласно которому положение с военной техникой, продовольствием и всяческими военными припасами настолько скверно, что Испании следует воздержаться от каких бы то ни было резких движений.

2 декабря 1940 года к уже действующему англо-испанскому соглашению о взаимной торговле было сделано специальное добавление: Британия брала на себя обязательства по доставке в испанские порты 150 тысяч тонн кукурузы из Южной Америки (главным образом из Аргентины) и 100 тысяч тонн пшеницы из Канады.

Транспортировку брали на себя англичане.

IX

5 декабря 1940 года Гитлер на совещании с Верховным командованием вермахта принял решение просить Испанию пропустить через ее территорию германские войска.

Целью являлось взятие Гибралтара, намеченный срок – 10 января 1941 года.

7 декабря 1940 года в Мадрид прибыл адмирал Канарис. Он встретился с Франко в этот же день, в 7:30 вечера. При беседе присутствовал начальник испанского Генштаба генерал Вигон.

Канарис официально предложил Испании «присоединиться к военным усилиям Рейха».

Франко ответил, что Испания попросту не способна сделать такой решительный шаг в рамках сроков, указываемых германской стороной, – слишком велики ее проблемы с продовольствием.

Он этим не ограничился и сообщил своему гостю, что дефицит зерна в стране составляет около миллиона тонн и что «английский флот, сохранивший свободу действий», в случае вступления Испании в войну несомненно захватит Канарские острова и все прочие владения Испании, отделенные от нее морем.

Речь свою Франко закончил уверением, что он всей душой на стороне Германии и Италии, но «не хочет быть бременем» для своих доблестных союзников.

В общем, это был отказ – только что обставленный очень вежливо и лояльно.

В Берлине, что называется, не поверили своим глазам – там считалось, что на встрече в Андае было достигнуто принципиальное согласие. Вопрос был только в цене и в сроках. Поскольку захват Гибралтара предполагалось осуществить немецкими войсками, без всякой активной помощи Испании, то в чем же тогда дело?

Если дата начала операции, январь 1941 года, не устраивает Франко, то какая же его устроит?

Канарис сообщил в ответ, что этот вопрос Франко он уже задавал и ответ получил крайне неопределенный.

Уже потом, много позднее, ходило много разговоров на тему о том, что Канарис вовсе не давил на Франко, а наоборот, всячески поощрял его сопротивление требованиям Гитлера. Происхождение таких спекуляций понятно – в 1944-м Канарис окажется вовлеченным в «заговор Штауффенберга», будет арестован и казнен, но во время описываемых событий, в декабре 1940 года, все еще было очень неясно.

Уж помимо всяких коварных наущений шефа Абвера у Франко на руках имелись свежие факты, создававшие неопределенность: в середине ноября английская авианосная группа нанесла удар по Таранто, в ходе которого половина итальянского линейного флота оказалась выведенной из строя.

А за две недели до приезда Канариса в Мадрид состоялся еще один примечательный дипломатический визит – 25 ноября 1940 года в столицу Рейха прибыл В. М. Молотов с огромной делегацией советских специалистов.

Детали переговоров, скорее всего, остались для Франко неизвестны. Но тот факт, что Уинстон Черчилль поприветствовал Молотова бомбежкой Берлина, он отметил – и решил, что риск вступления в войну выше риска германского вторжения.

Испания осталась нейтральной.

Примечания

1. В Дакар линкор увели из Бреста сами французы, для того, чтобы он не достался немцам. Но в сентябре 1940 года все могло обернуться по-другому, и рисковать этим англичанам не хотелось. На Дакар был устроен воздушный налет с авианосца «Арк Ройял», «Ришелье» получил в борт торпеду и утратил ход. Тем не менее корабль оставался на плаву и сохранил всю свою мощную артиллерию. Если бы его сумели подремонтировать, Англия столкнулась бы с серьезнейшими проблемами и ее атлантические конвои оказались бы в опасности.

2. 24 сентября 1940 года около 50 французских самолетов сбросили 150 бомб на Гибралтар. 25-го налет был повторен с удвоенной силой: было использовано около 100 самолетов и сброшено 300 бомб, в основном на порт и портовые сооружения.

3. Капитан был хорошо осведомлен – именно это было обещано американцам Черчиллем, в ходе его переписки с президентом Рузвельтом. Можно только гадать, как до этой сверхсекретной информации добрался испанский военно-морской атташе – если только ему не предоставили ее специально.

4. Paul Preston. Franco. New York: A Division of Harper Collins Publishers, 1994. P. 396.

5. Галланд Адольф (нем. Adolf Josef Ferdinand Galland) – немецкий летчик-ас. В составе Легиона «Кондор» воевал в Испании. Отличился в ходе битвы за Британию, впоследствии – один из руководителей Люфтваффе, генерал-лейтенант авиации.

Трудности планирования в условиях административного хаоса

I

Гуго Шперле военную службу начинал в пехоте, но во время Первой мировой войны перевелся в авиацию и чуть ли не немедленно получил повышение – из обер-лейтенанта в капитаны. Сослуживцы за его спиной острили, что повысили его не за доблесть, а за устрашающую внешность – по общему признанию, Гуго Шперле и впрямь выглядел как драчливый бульдог.

Но вряд ли командование германской армии так уж сильно интересовалось тем, как именно выглядят офицеры, показывающие серьезные результаты.

Так что Гуго Шперле к 1918 году был награжден Железными крестами обеих степеней и еще 5 орденами, но это случилось все-таки не из-за его впечатляющей внешности. К этому времени, кстати, он уже не летал на задания, а командовал всей авиацией 7-й армии.

После окончания войны Шперле сумел остаться в армии – правда, в пехоте, а не в авиации, потому что иметь военную авиацию Германии было запрещено. Но как известно, запреты для того и существуют, чтобы их обходили, и в 1928 году он все-таки поучился в секретной германской военно-воздушной школе, учрежденной под Липецком.

Понятно, что после прихода Гитлера к власти такой человек пошел вверх – уже в 1935 году он стал генерал-майором Люфтваффе, а в ноябре 1936-го был направлен в Испанию во главе германского контингента «добровольцев» – Легиона «Кондор».

Он вернулся в Германию осенью 1937 года, a в 1939-м Гитлер наградил его Испанским крестом с мечами и бриллиантами [1]. После окончания Французской кампании 1940 года Гуго Шперле получил чин фельдмаршала – и вот теперь именно ему Гитлер доверил продолжение войны против Великобритании.

С июля 1940 года Шперле командовал всеми силами Люфтваффе на Западе. Предполагалось, что он «расчистит путь десантам», но уже в сентябре – октябре стало понятно, что ничего из этого не получится.

Операцию по высадке в Англии сперва отложили, а потом и вовсе отменили.

Флот получил директиву Гитлера о «боевых действиях, направленных против английского судоходства», а воздушную войну непосредственно против Англии возложили на Шперле. При этом силы, отданные в его распоряжение, сократили до 7–8 сотен машин – остальные самолеты перешли под контроль главного штаба Люфтваффе.

Прошел слух, что назревает вторжение в Испанию с целью захвата Гибралтара. Собственно, слухи ходили самые разнообразные, согласно мемуарам Вальтера Варлимонта, служившего в OKW, делались даже черновые наброски похода через Турцию в Афганистан на соединение с японцами. Предполагалось, что они вступят в войну против Англии и мигом захватят Индию.

Схема, конечно, была фантастической.

Но война с Англией шла, и надо было что-то делать помимо бомбежек Лондона, на которые англичане иной раз отвечали воздушными рейдами на Берлин. Германия находилась в положении, когда она, сокрушив всех своих врагов на Западе, никак не могла консолидировать результаты своей победы. Непосредственно до Англии было не достать, и «боксировать с тенью», не нанося ей удары, а только их обозначая, тоже не хотелось.

Следовало выработать какую-то стратегию – и быстро, потому что из-за плеча Великобритании уже выглядывали США.

Но вот с выработкой стратегии как раз и возникли проблемы.

II

Поздней осенью 1940 года Адольф Гитлер был не диктатором, а всесильным владыкой Рейха. Он сочетал в одном лице и главу государства, и главу правительства, и главнокомандующего всеми вооруженными силам Германии – и при этом со статусом и славой национального героя.

Гитлер – великий провидец, чьи видения оказались реальностью, – ведет за собой могучий Рейх, скрепленный нерушимым единством. Но для людей, посвященных в реальность, как раз «нерушимое единство» и было под вопросом.

Дело, разумеется, было не в отсутствии лояльности.

Его престиж стал нерушимым, и вопрос о «безоговорочном повиновении воле фюрера» не ставился даже людьми вроде Гальдера.

Но вот понять, что же это такое – воля фюрера, было мудрено.

Административная структура Рейха была чем угодно, но не стройным зданием. Начать с того, что глава государства был занят войной. Он часто просто физически отсутствовал в Берлине, а когда наездами бывал в своей столице, к нему мог пробиться на прием только человек со статусом имперского министра, да и то далеко не всякий. Так сказать, все вопросы замыкались на фюрере, но он предпочитал, чтобы решения принимались лицами подчиненными, а уж о результатах он судил сам.

И очень не любил, когда его министры вдруг начинали какие-то согласованные действия – это не одобрялось. Они должны были соперничать за его одобрение – и пусть победит сильнейший. Так он понимал законы дарвинизма.

Кабинет министров не собирался с 1938 года.

Бюрократические формальности фюрера утомляли, вникать в детали он не любил и охотно предоставлял их профессионалам.

Эрнст фон Вайцзеккер – государственный секретарь в МИДе, второй человек в этом министерстве после Риббентропа, член НСДАП и бригаденфюрер СС, – и то говорит, что и в глаза не видел Гитлера в течение пяти месяцев, с мая по сентябрь 1939 года. А в сентябре 1939-го как-никак началась Вторая мировая война – и глава государства даже ни разу не взглянул на детально подготовленные для него материалы. Он ограничился чтением срочных депеш и раздачей руководящих директив – все остальное было оставлено на сотрудников аппарата.

Но и эта особенность стиля руководства фюрера была ничтожна по сравнению с его привычкой чуть что – создавать специальные структуры, которые вмешивались в юрисдикцию любых министерств Рейха. Руководство в них поручалось какому-то конкретному лицу – и уж дальше это конкретное лицо должно было выполнять волю фюрера, неизбежно наступая на мозоли уже существующим организациям.

Хорошим примером тут могла бы послужить так называемая Организация Тодта.

Буквально росчерком пера Гитлер создал в 1938 году специальное управление по строительству укреплений на западной границе Рейха и поручил его генерал-инспектору путей сообщения Германии Фрицу Тодту. Прошло совсем не много времени, и ОТ – Организация Тодта, как ее стали называть официально, занимала делом 340 тысяч человек, не считая еще доброй сотни тысяч человек имперской инженерно-строительной службы. При этом юрисдикция ОТ пересекалась по крайней мере с 3–4 министерствами – даже если не считать военных.

Совершенно такая же картина складывалась и при управлении завоеванными территориями, и при распределении ресурсов сырья и рабочей силы для военного производства, и для многого другого. Ведомства буквально поощрялись к вмешательству в дела друг друга.

Нужно ли при этом удивляться, что «план переселения евреев на Мадагаскар» родился в германском МИДе?

III

Автора плана звали Францем Радемахером, он был референтом МИДа и заведовал так называемым «еврейским столом». Само по себе существование этого «стола» было довольно показательным – различные ведомства дублировали функции друг друга [2].

Франц Радемахер был человеком молодым, энергичным и очень честолюбивым.

И в конце мая 1940 года он обратил внимание своего начальства на то, что теперь, когда победа над Францией предрешена, ее колонии можно использовать как свалку для вывоза «нежелательных расовых элементов».

Мысль, собственно, была не нова.

Нечто в этом же духе высказывалось еще в 1885 году известным антисемитом Паулем де Лагардом [3]. Поскольку его труды были хорошо известны в «рядах интеллектуалов НСДАП», то Гиммлер, человек практический, тоже поднимал вопрос о «выселении евреев за пределы Европы», но не на уровне практических предложений.

Радемахеру повезло больше.

Его предложением заинтересовался сам Риббентроп, который попросил инициативного референта развить свою идею. Тот так и сделал и уже 3 июня 1940 года подал более детальный план с тремя возможными вариантами:

1. Расселение всех евреев Европы на Мадагаскаре, переданном Францией в германское управление как мандатная территория.

2. Расселение на Мадагаскаре евреев Западной Европы с сохранением евреев Восточной Европы в специальных резервациях как заложников хорошего поведения США. По мысли автора проекта, наличие заложников заставит евреев Америки нажать на свое правительство с целью отказа в помощи Великобритании.

3. Учреждение еврейского национального очага в Палестине, переданной Англией под германский протекторат.

Франц Радемахер оговаривался, что сам он третий вариант считает неправильным, но докладывает о такой возможности из чувства долга. Кто знает – может быть, план и имел бы какой-то успех. Правительство Виши с радостью откупилось бы Мадагаскаром от других немецких требований и, может быть, даже попыталось добиться каких-то послаблений в смысле освобождения своих военнопленных. Но при том, что морями владела Англия, никакие перевозки без ее разрешения были бы невозможны в любом случае.

Интересно, что бумага, по-видимому, дошла до самого верха: сначала Гитлер в разговоре с Муссолини в Мюнхене упомянул о Мадагаскаре, а парой дней позже сказал то же самое Редеру. Все это говорилось летом 1940 года, но уже к октябрю стало совершенно непрактичным – Люфтваффе проиграло битву за Англию.

Британия продолжала сражаться.

Поскольку поддержки фюрера уже не имелось, «план Риббентропа» оспорили – Гейдрих в качестве главы служб безопасности Рейха выразил протест. Он сказал, что эмиграция больше не может рассматриваться как ответ на еврейский вопрос. Выселение евреев действительно необходимо, но не в колонии, а на восток Европы, куда-нибудь в Польшу.

Только это даст еврейскому вопросу «окончательное решение» [4].

IV

Колебания фюрера по поводу выбора стратегии на ближайшее будущее тоже добавляли неясностей для органов планирования. Война с Англией продолжается, но ведется она в основном флотом и теми силами Люфтваффе, что выделены в распоряжение Шперле. Флот по установленной квоте получал 10 % от всех призывников, и еще 25 % шли в авиацию. И получалось, что 65 % призыва шло в части, которые в войне непосредственно не участвовали. Означает ли это, что сухопутную армию можно сократить? Производство вооружений, в конце концов, требовало многих рабочих рук.

Да и визит В. М. Молотова в Берлин дал руководству Рейха немало информации для размышлений.

Министр иностранных дел СССР прибыл в столицу Рейха специальным поездом в сопровождении огромной делегации экспертов. B числе сопровождающих его лиц были нарком черной металлургии И. Т. Тевосян, пять замнаркомов – всего 65 человек. Замнаркома – по статусу заместитель министра. Но он не обязательно просто заместитель – многое тут зависит от того, какое это министерство и чем именно ведает зам.

Скажем, В. Н. Меркулов, заместитель наркома НКВД по вопросам госбезопасности, был лицом далеко не ординарным, и уж одно его присутствие в Берлине показывало, какое значение СССР придает успеху дипломатической миссии В. Молотова.

Но миссия эта оказалась полностью неудачной – переговоры провалились.

Сейчас, с временной дистанции в 70 с лишним лет, трудно понять, зачем они и затевались. Формально В. Молотов прибыл в Берлин с целью «прояснения спорных вопросов».

Вопросы эти, как и ожидали в Берлине, касались Финляндии и Румынии.

Согласно пакту Молотова – Риббентропа, подписанному в Москве в августе 1939 года, обе эти страны переходили в сферу влияния СССР, и Германия выражала свою незаинтересованность в том, как будут складываться их дела с Советским Союзом.

Договор и выполнялся: у Румынии без войны были отняты значительные территории, и такая же участь постигла Финляндию, несмотря на ее отчаянное сопротивление, и Рейх в обоих случаях промолчал.

Но победа над Францией совершенно поменяла все условия.

В августе 1939 года Адольф Гитлер собирался воевать с Польшей, искал партнера в лице СССР и был готов заплатить практически любую цену за то, чтобы развязать руки на Западе.

А в августе 1940 года, когда над Парижем уже веяло знамя Рейха, маршал Маннергейм получил срочную телеграмму от финского посла в Берлине с просьбой: на следующий день лично встретить германского офицера – «с важным письмом, предназначенным лично маршалу».

И оказалось, что рейхсмаршал Герман Геринг интересуется, не согласится ли Финляндия предоставить Германии транзитные права для высокогуманной цели – перевозки больных и раненых солдат вермахта из Норвегии домой, в пределы Рейха?

Разрешение было моментально дано – и через финскую территорию действительно начались германские воинские перевозки, определенные куда пошире, чем возвращение раненых на родину.

А для защиты этих перевозок от возможных воздушных налетов в ключевых пунктах финской системы портов и железных дорог разместили зенитные части германской армии – а уж заодно позволили Финляндии забрать предназначенное для нее английское оружие, которое было захвачено в Норвегии победоносными войсками Рейха, и в результате финское правительство в своих переговорах с СССР вдруг стало склонно к вежливым отказам.

Это было в августе, а в сентябре 1940 года в Бухаресте сменилась власть, и новый режим маршала Антонеску, подписавшего союзный договор с Италией и Германией, получил в придачу и так называемую «германскую военную миссию». Для начала в миссию вошли 13-я моторизованная дивизия вермахта с прибавленной к ней 16-й танковой дивизией, и стало понятно, что речь идет не о «группе инструкторов-добровольцев», как было в свое время в Испании, а скорее об «ограниченном военном контингенте».

Казалось бы, это были совершенно ясные указания на то, что старые договоренности больше не действуют, но В. Молотов тем не менее приехал в Берлин и начал задавать вопросы.

Более того – он начал делать и предположения.

V

Предположения эти, с точки зрения Германии, носили ошеломляющий характер.

СССР требовал «признания своих прав как великой державы» в регионе Черного моря – и в силу этого желал получения военных баз в Турции и в Болгарии. Тот факт, что Болгария была отделена от СССР румынской территорией и что на этой территории были расположены единственные (кроме советских) источники нефти, доступные для Рейха по суше, совершенно игнорировался.

Германии задавался вопрос, как она смотрит на Швецию с ее нейтралитетом, и было известно, что одним из условий финско-советского перемирия было требование СССР проложить сквозную дорогу через Финляндию от советской до шведской границы. Тот факт, что Рейх получал из Швеции огромное количество железной руды, во внимание не принимался.

А компромиссное предложение Риббентропа – направить советское внимание не на Запад от своих границ, а на Юг, в сторону Ирана и банкротной массы земель Британской империи, – было отвергнуто как «преждевременное и неконкретное».

В общем, Молотов уехал из Берлина ни с чем, a Гитлер поделился со своим окружением мыслью о том, что «Сталин ведет себя как вымогатель и шантажист».

И надо сказать, среди генералов вермахта встретил в данном вопросе полное понимание. Война, собственно, с самого начала велась с целью обеспечить Германии гарантированный доступ к источникам сырья. Летом 1940 года Германия стала единственной военной силой на континенте Европы и считала, что ресурсы Балкан и Скандинавии по праву принадлежат ей.

Предложения Молотова в Берлине были восприняты как вызов.

Последовала дипломатическая пауза – и по-видимому, в Москве решили, что слегка перегнули палку. Во всяком случае, в январе 1941 года было подписано торговое соглашение между Германией и СССР, еще и улучшенное в пользу Германии в феврале.

Рейху, в числе прочего, были обещаны поставки миллиона тонн нефти.

Но решение в Берлине было уже принято 5 декабря 1940 года – в этот день Гитлер провел совещание с фон Браухичем и Гальдером, связанное с подготовкой войны с СССР, время нападения пока что было определено очень приблизительно – весна 1941 года.

18 декабря была выпущена директива фюрера под номером 21, в преамбуле к которой, в частности, было сказано следующее:

«…еще до окончания войны с Англией вермахт должен быть готов сокрушить Советский Союз в ходе быстротечной кампании».

Как уже и говорилось, на этот раз директива фюрера никаких возражений не вызвала.

Подготовка операции – первоначально она носила скромное наименование «Отто» – началась немедленно, и стало казаться, что наконец-то, после долгих сомнений, в дела внесена необходимая ясность перспективы. Так казалось даже скептично настроенному Гальдеру – и скорее всего, так и было.

До тех пор, пока Уинстон Черчилль не предпринял новую попытку «нарушить равновесие».

Примечания

1. Испанский крест (нем. Spanienkreuz) – знак отличия немцев, участвовавших в Гражданской войне в Испании (июль 1936 – март 1939); учрежден 14 апреля 1939 года.

2. Геббельс, например, в рамках своего министерства завел собственную службу наблюдения за общественным мнением – хотя, казалось бы, на гестапо можно было вполне положиться.

3. Пауль Антуан де Лагард (нем. Paul Anton de Lagarde; Беттихер, по матери Лагард; 1827–1891) – немецкий историк-востоковед, профессор в Геттингене. Был яростным антисемитом, евреев считал нечистью и заразой.

4. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 2. P. 321.

Бурная весна 1941 года

I

Бенито Муссолини был человек с амбициями – иначе в 1922 году он не стал бы самым молодым премьер-министром Европы. Но он был и разумен, и осторожен. Вот только один пример: 7 апреля 1926 года некая дама по имени Вайолет Гибсон стреляла в Муссолини.

Положим, она в него не попала – пуля только оцарапала ему переносицу, но факт покушения британской подданной на главу итальянского правительства был налицо. Великобритания чувствовала себя очень неловко и с радостью обнаружила, что оказалось возможным замять дело. Даму признали сумасшедшей, моментально выслали, и она окончила дни свои в Англии, в клинике для душевнобольных.

Больше всех способствовал этому сам Муссолини.

Он, конечно, покрасовался на страницах газет с наклейкой на носу – это подчеркивало его мужественность и безразличие к опасности. В ту пору Бенито Муссолини охотно участвовал в массовых заплывах и забегах, демонстрировал мускулы и голый торс атлета, но решительно не желал ссориться с Великобританией из-за такой ерунды, как какое-то там покушение.

Тогда, в 20-е годы, мощь английского флота и вес английской валюты внушали ему здоровое уважение.

Время шло. За Бенито Муссолини в Европе очень ухаживали, он считался лидером нового типа, «человеком, сплотившим нацию».

В самой Италии пресса запросто могла опубликовать рассуждение, согласно которому божественное начало, объявившее себя Гомером в мире искусства и Христом – в мире морали, проявило себя и в сфере политического действия. И имя этого проявления – Муссолини.

Такие вещи, когда их повторяют раз за разом и год за годом, конечно же, обращают на себя внимание.

Как известно, характер испытывается огнем, водой и медными трубами славы. Третье испытание, возможно, потруднее двух первых, его мало кто выдерживает. Тем не менее Муссолини все-таки сохранил достаточно реализма – несмотря на свой идеологический союз с Германией, в 1939-м он в войну не кинулся.

Идея столкнуться с объединенными силами Англии и Франции его совсем не привлекала, и действовать он начал в направлении для союзника Германии довольно странном: с одной стороны, в Берлин был послан запрос на срочные военные поставки, с другой – в Лондон отправилось конфиденциальное сообщение о «нежелании дуче делать рискованные и необратимые шаги».

Что же касается вполне официального письма, направленного Гитлеру, то запрос на военные поставки был таким, что даже если бы каким-то чудом сыскались все необходимые материалы, то одни только перевозки их требовали выделения 17 тысяч эшелонов.

Это было физически невозможно – и именно поэтому-то и запрашивалось.

К июню 1940-го ситуация, однако, поменялась. Поражение Франции стало явным, следовало действовать, чтобы не упустить добычу, и 9 июня Муссолини сообщил Франко, что решение принято:

«Когда вы откроете это письмо, Италия уже вступит в войну на стороне Германии. Я прошу вашей солидарности и поддержки во всех возможных сферах морального, политического и экономического содействия. В новом реорганизованном Средиземноморье Гибралтар будет испанским…»

Щедро отдав Гибралтар Франко, для себя Муссолини наметил Суэц.

II

Итальянский командующий в Ливии маршал Родольфо Грациани получил из Рима приказ о немедленном выступлении на восток, в сторону Суэцкого канала – и, конечно же, никуда не двинулся. В отличие от экспансивного дуче, маршал Грациани знал, что такое поход через пустыню с сотней тысяч солдат, идущих пешком и не имеющих средств для достаточного подвоза снабжения – например, воды.

А средств подвоза у итальянской армии не было потому, что страна была бедной, с автомобилями в ней было туго, ее армия в период между 1918 и 1936 годами строилась для ведения военных действий в Альпах и с точки зрения перевозок полагалась даже не на гужевой транспорт, а на вьючных мулов; короче говоря, в путь он двинулся только в середине сентября 1940 года.

Более того – уже через три дня усиленного марша армия остановилась и стала ожидать достройки водопровода с мест ее постоянного базирования – строили водопровод темпами, принятыми в Италии.

Тем временем в общей ситуации произошли некоторые перемены.

Англичане отбились от германских атак с воздуха, получили кое-какое оружие из США, наладили некоторое производство и дома – и оказалось, что в стране есть военные части, готовые сражаться. Уинстон Черчилль чуть ли не немедленно отправил их на Ближний Восток на защиту Египта. На возражения со стороны членов своего кабинета, призывавших премьера к осторожности, он ответил, что целью Великобритании является не сохранение статус-кво, а нанесение противнику поражения.

Черчилль, надо сказать, был отважен, но вовсе не безумен.

Шансы Германии на успешное вторжение в Англию к концу 1940 года он расценивал как очень низкие – а последствия возможного захвата Суэца считал крайне тяжелыми. И коли так, то британские танки могли пригодиться в Египте гораздо больше, чем в метрополии.

Путь в Египет из Англии теперь был далек – идти напрямую, через Средиземное море, оказалось невозможно, и конвоям пришлось двигаться кружной дорогой, вокруг Африки, но к январю 1941 года в распоряжении английского командования оказалось около трех дивизий. Что важно – войска были полностью моторизованы, a танки превосходили то, что имелось у Грациани.

В результате 36 тысяч англичан атаковали 150 тысяч итальянцев и разбили их наголову.

Собственно, убитых было не так уж и много, не больше трех тысяч, но зато пленных оказалось 115 тысяч человек. Англичане просто не знали, что с ними делать – отпускать их в пустыню означало бы просто другой способ убийства, и пришлось начать специальную операцию по эвакуации пленных в Александрию. Итальянские офицеры действительно достигли Нила, но не совсем так, как они это планировали.

В Берлине решили, что дуче надо было спасать – и в Ливию был отряжен «офицер с хорошими способностями». Войск ему дали немного, но со способностями у офицера и в самом деле все было в порядке.

Это был Эрвин Роммель – у нас уже была возможность с ним познакомиться.

III

Победа в Ливии очень пригодилась Черчиллю как политическое оружие. Она была достигнута после долгой вереницы бед и неудач. Да, британские войска удалось вытащить с континента, и эвакуация из-под Дюнкерка оказалась успешной, но, как говорил сам Черчилль, «войны не выигрываются эвакуациями». И в воздушной битве за Британию удалось победить, но Лондон периодически бомбили – самолеты фельдмаршала Шперле не упускали ни одного удобного случая напомнить о своем существовании. Немецкие рейдеры и подводные лодки топили английские торговые суда, правительству пришлось учредить карточную систему на многие продукты – так что чистая победа в Африке пришлась очень кстати.

Настроение в Англии сразу поднялось.

И Черчилль немедленно этим воспользовался. Он, против рекомендаций всех его военных и морских советников, затеял высадку в Греции, и зачем он это сделал, неясно и по сей день. В своих мемуарах он пишет об этом так, как если бы руководствовался советом Наполеона аббату Сийесу о том, как надо писать конституцию:

«…пишите коротко и непонятно».

Он говорит о том, что надо было поддержать союзника – Грецию – в борьбе против итальянского вторжения, и про то, что демонстрация силы могла бы помочь вхождению Турции в войну, и прочие вещи, которые, что называется, шиты белыми нитками.

Потому что «помочь союзнику» можно было просто поставками оружия – как, собственно, греки и просили. А уж о втягивании Турции в войну на стороне Великобритании нечего было и мечтать. Турки весной 1941 года ни за что не стали бы воевать против Германии, они прекрасно знали, что от русского вторжения их защищает Берлин, a не Лондон, который и с собственными-то проблемами справляется с большим трудом.

Гораздо логичней предположить, что у Черчилля имелась какая-то информация о русско-германских трениях и он изо всех сил постарался эти трения обострить.

В конце марта 1941 года Югославия подписала договор с Рейхом – и буквально на следующий день в Белграде случился военный переворот. 5 апреля новое правительство заключило с СССР договор о дружбе и сотрудничестве.

Черчилль, право же, мог считать свои цели достигнутыми: английские войска в Греции, плюс югославская армия номинальной численностью в миллион человек, плюс советские войска на румынской границе, готовые в случае нужды «защитить братскую Югославию»; право же, это создавало хорошие перспективы для русско-германского столкновения на Балканах.

В мемуарах своих он об этом, разумеется, не пишет.

И в общем-то не зря. Немцы среагировали на ситуацию с неслыханной оперативностью. Вторжение в Югославию началось уже 6 апреля. Белград жестоко бомбили. Всякое сопротивление моментально развалилось. 12 апреля гауптштурмфюрер СС (капитан) Фриц Клингенберг во главе разведывательного дозора из семи человек 2-й моторизованной дивизии войск СС [1] принял капитуляцию югославской столицы – ее не защищали.

Русские не шевельнули и пальцем – то ли не решились, то ли не успели.

К концу апреля сдалась и Греция – побитые английские части срочно эвакуировались. 10 мая начались интенсивные бомбежки Крита, английскому командованию стало понятно, что со дня на день следует ожидать штурма острова с моря и, может быть, с воздуха. В этот же день случилась и еще одна сенсационная история, в которую, право же, было трудно поверить.

Рудольф Гесс, национал-социалист номер два, бежал в Англию.

IV

Согласно произведенному расследованию, дело было так: в субботу 10 мая 1941 года Рудольф Гесс попрощался с супругой и сыном и сказал им, что уезжает и вернется не раньше понедельника. После этого он сел за руль и отправился в Аугсбург, на полигон компании Мессершмитта. Там его ожидал Ме-110 – двухмоторный истребитель, на котором он довольно регулярно летал, иной раз покрывая расстояние до самых границ Рейха.

Никто не находил в этом ничего удивительного. В конце концов, Гесс был бывшим летчиком, в годы Первой мировой войны входившим в состав легендарной эскадрильи Рихтгофена, и его интерес к новым моделям самолетов был вполне понятным. Гейдрих, скажем, имел летную подготовку, состоял в Люфтваффе в качестве пилота резерва и в ходе французской кампании летал на боевые задания – он считал это долгом настоящего эсэсовца.

Так что никто никаких препятствий чинить Гессу не стал – он вылетел с аэродрома в общем направлении на запад и после примерно пяти часов полета выбросился на парашюте в Шотландии, недалеко от Глазго. С навигацией он справился на удивление хорошо, но вот с парашютом не совладал. Гесс прыгал впервые в жизни, при приземлении повредил ногу – и в итоге оказался захвачен. Его задержал местный фермер, на чей участок он в совершенно буквальном смысле свалился с неба.

Как выяснилось, полет был засечен службой ПВО, и курс самолета оказался проложен на «планшете воздушной обстановки». Точку, в которой пилот решил расстаться с самолетом, конечно же, не определили, но когда в штаб местной гражданской обороны был доставлен задержанный парашютист, представившийся поначалу как «капитан Хорн», то власти живо сообразили, что он, скорее всего, и вел тот одинокий самолет, который был обнаружен еще над Северным морем.

Слово за слово – и пленник сообщил, что никакой он не капитан, а человек высокого ранга, и что у него есть сообщение чрезвычайной важности, предназначенное для герцога Гамильтона.

Встречу с герцогом ему действительно организовали, и вот тут-то Гесс и сообщил, кто он такой и что прибыл он с призывом к миру.

От имени фюрера Великой Германии он предложил Великобритании не только мир, но и союз, направленный против СССР. Условием мира, правда, было требование отставки Уинстона Черчилля – Адольф Гитлер не мог вести с ним переговоры. Но все остальное можно было легко уладить.

Основой договора, помимо отставки Черчилля, должны были стать следующие пункты:

1. Прекращение боевых действий.

2. Участие Великобритании в войне против СССР на стороне Германии.

3. Предоставление Великобритании полной свободы действий в рамках Британской империи.

4. Возвращение Германии ее колоний.

5. Вывод английских войск из Ирака.

6. Заключение мира с Италией.

7. Создание единой общеевропейской коалиции.

Предложение не было принято. О подробностях англичане решили умолчать. В Германии Гесса объявили сумасшедшим. История осталась неразъясненной и остается таковой и по сей день. Чем-то она подозрительно напоминает попытку повторить пакт Молотова – Риббентропа, только в другую сторону. Но уже подходил июнь 1941 года.

И все это перестало быть актуальным.

Примечания

1. Войска СС вплоть до 1942 года официально считались так называемыми полицейскими формированиями – против их существования возражал вермахт. Армия желала сохранить монополию на обладание оружием, Гитлер хотел иметь особую, абсолютно лояльную ему «партийную армию» – и результатом был компромисс, при котором «полицейскими» считались даже части СС, что были величиной с дивизию.

Часть VI

Прелюдия

I

Англичане, как уж не раз доводилось говорить, – люди тонкие. История с Рудольфом Гессом, конечно, понаделала много шума и сама по себе, но почему бы ее не использовать и для других целей, помимо пропаганды? По предложению Энтони Идена, министра иностранных дел в кабинете Черчилля, прессе были предоставлены только отрывочные сведения о полете, и сообщениям был придан несколько двусмысленный оттенок.

Английские власти после допросов Гесса полагали, что ничего, выходящего за рамки официальной линии, он не привез, но зачем сообщать об этом?

Возникла идея создать у Сталина сомнения: а не вздумают ли в Лондоне заключить мир между Англией и Германией? Расчет был на то, что это может побудить его напасть на Германию до того, как мир будет заключен – ведь в этом случае у СССР будет союзник.

С другой стороны, через посольство Великобритании в Москву передавались предупреждения о неминуемом нападении Германии на СССР.

Сообщения, кстати, были довольно правдивы.

Англичане умели читать немецкие шифрограммы, к апрелю 1940 года расшифровка делалась за 5 часов, в начале 1941-го это время было сокращено до нескольких минут [1], а к маю в Лондоне накопилось достаточно расшифрованных материалов, чтобы представлять себе, сколько немецких дивизий скопилось в Польше и в Румынии.

Скажем сразу – из попытки сыграть на паранойе И. В. Сталина ничего не вышло.

Он был очень недоверчивым человеком, все сообщения, поступавшие к нему, многократно проверялись по взаимно независимым источникам, – и предупреждения Лондона о готовящемся немецком нападении он отверг.

Слишком уж выгодны они были предупреждающей стороне…

Но меры предосторожности были приняты – сразу же после «полета Гесса» в западные военные округа были добавлены четыре армии, а за ними вскоре последовали и еще два десятка дивизий [2]. В существующих сейчас исследованиях можно найти весьма обоснованные предположения, что в СССР готовился превентивный удар по Германии.

Но время его, по-видимому, не было еще твердо определено.

II

В Германии тем временем делались последние приготовления к новой войне – 6 июня 1941 года до сведения командования сухопутных сил вермахта были доведены инструкции, так сказать, юридического характера.

В частности, был отдан так называемый «комиссарский» приказ – политработники Красной Армии не признавались военнопленными и должны были расстреливаться без суда и без всякого разбирательства.

Собственно, это было развитием идеи фюрера, высказанной им во время встречи с высшими офицерами вермахта в самом конце марта – он сказал тогда, что в «крестовом походе против большевизма», который следует рассматривать как «борьбу мировоззрений», уничтожение большевистских комиссаров будет неизбежным следствием самого характера будущей войны.

Поддержание порядка в тыловой зоне армии возлагалось на «полицейские части СС».

Рейнхард Гейдрих заблаговременно, еще в мае 1941 года, сформировал специальные группы для проведения расстрелов по образцу, уже опробованному в Польше. Они насчитывали от 600 до 1000 человек, набранных из различных «ветвей» полицейской системы Рейха, укреплены кадрами из Ваффен СС [3] и поставлены под команду надежных офицеров, на которых, по мнению Гейдриха, можно было положиться.

Он в этом смысле предпочитал интеллигенцию – среди командиров были юристы, государственные чиновники и так далее.

Был даже оперный певец и протестантский пастор [4].

Все, что относилось к операции «Барбаросса» – как стал называться план нападения на Россию, держалось в строгом секрете не то что от послов союзников Германии, но даже и от имперских министров.

Конечно, некоторых пришлось ввести в курс дела.

Геббельс, например, должен был обеспечить информационное прикрытие – газеты получили указание писать на тему «героического захвата Крита». Особо непонятливым читателям объясняли, что Крит – остров. И был, тем не менее, захвачен воздушным десантом.

Британия – тоже остров, только побольше…

В самом начале июня Гитлер встретился с Муссолини. Встреча состоялась на перевале Бреннер, на итало-германской границе, и беседовали дуче с фюрером добрых два часа. Говорил, конечно, главным образом Гитлер.

Он, в частности, упомянул имя Гесса, и по свидетельству Муссолини, «фюрер плакал».

Чиано, зять Муссолини, а заодно – еще и министр иностранных дел Италии, полагал, что столь сильная реакция была вызвана ущербом его престижу, а не утратой верного сподвижника в течение столь многих лет. Из разговора с Риббентропом, кстати, Чиано вынес впечатление, что накопление германских войск в Польше носит чисто оборонительный характер. Вообще-то, и Муссолини и его зять ожидали, что Гитлер потребует у них каких-то уступок в пользу Франции – режим Петена в Виши определенно вырос в глазах Берлина.

К их большому облегчению, Гитлер на эту тему с ними не заговаривал.

Вместо этого он поделился с ними своими надеждами на то, что Черчилль будет смещен и заменен кем-нибудь вроде Ллойд Джорджа, что Кипр следует оставить в покое, а вовсе не захватывать десантом с воздуха, и потом вдруг перешел к «еврейскому вопросу».

Гитлер сказал, что «евреев следует убрать из Европы» и что подходящим местом для их размещения ему кажется Мадагаскар. Это была неправда. МИД Рейха, конечно, не смог выдержать состязание с СС в решении «еврейского вопроса», Гиммлер одолел Риббентропа.

Детали были поручены заботам «специальных команд» Гейдриха.

III

12 июня Гитлер встретился в Мюнхене с Ионом Антонеску [5]. Тот срочно прилетел из Бухареста – и вот с ним-то Гитлер поговорил более откровенно. Как-никак румынские войска предположительно через 10 дней должны были участвовать в наступлении, а их командование и понятия об этом не имело.

Антонеску просить себя не заставил.

Он был готов предоставить в распоряжение фюрера и Рейха все, чем располагает Румыния. Возвращение отнятых Бессарабии и Буковины уже было достаточным стимулом, а в придачу к этому можно было получить и новые земли в Приднестровье.

Дату наступления, правда, Гитлер ему не сообщил, но было решено, что «румынские войска будут приведены в максимальную готовность». Антонеску сказал, что 1812 год никак не может служить предостережением, потому что современная война ведется моторизованными войсками.

Сравнение Наполеона с Гитлером подразумевалось – и не к выгоде французского императора.

14 июня 1941 года Гитлер провел совещание с высшим генералитетом. В этот раз, как ни странно, он был готов не только говорить, но и слушать – и каждый из командующих армиями получил возможность высказаться.

В сумме получалось, что все они знают о численном перевесе противника, но твердо уверены в победе, ибо качество командного состава вермахта и Красной Армии просто несравнимо.

Гитлер взял слово позднее и говорил примерно час.

Он перечислил причины, по которым начинает войну. Прежде всего разгром СССР вынудит Великобританию заключить мир с Рейхом – она утратит последнюю надежду найти в Европе армию, способную послужить «английской пехотой».

Гитлер подчеркнул, что начинающаяся кампания будет борьбой против большевизма.

Следует ожидать, что русские будут отчаянно сражаться и могут последовать тяжелые бомбежки. Но Люфтваффе расчистит путь наземным войскам Германии, и худшее будет позади уже через 5–6 недель. Каждый солдат должен знать – сказал фюрер – что он бьется за то, чтобы разрушить большевизм, угрожающий поглотить Европу.

О том, что война против Англии не закончена, Гитлер не упомянул.

Через два дня после совещания с генералами Гитлер встретился с Геббельсом. У него была определенная слабость к своему министру пропаганды – возможно, в той или иной форме он видел в нем ученика. Может быть, даже младшего коллегу.

И он поговорил с ним довольно подробно.

Был упомянут Наполеон – и было сказано, что никакого сравнения с его неудавшейся русской кампанией нет и быть не может. Было добавлено, что у русских стоит на границе от 180 до 200 дивизий и что это много, но не беда, ибо вермахт много лучше и 130 дивизий будет довольно для победы. Гитлер надеялся, что все будет закончено в течение 4 месяцев.

Геббельс посмел возразить и сказал, что нет, победа будет достигнута много раньше.

Фюрер продолжал перечислять выгоды, которые принесет сокрушение России. Главным он считал то, что победа позволит сократить наконец армию и переключить промышленность на производство морских и воздушных вооружений. Пакт Молотова – Риббентропа был пятном на чести национал-социализма – и теперь это пятно будет смыто кровью.

Геббельс вышел от фюрера окрыленным.

18 июня 1941 года 200 тысяч памфлетов были отпечатаны для раздачи в войсках. 21 июня Гитлер продиктовал письмо своему главному союзнику, Бенито Муссолини.

Там было написано в частности, следующее:

«…теперь, приняв решение, я снова чувствую себя духовно свободным. Партнерство с СССР, несмотря на полную искренность в наших усилиях добиться конечного взаимопонимания, шло против всего моего существа, истока моего существования, против моих концепций».

Все было устроено так, чтобы Чиано получил письмо для передачи своему тестю в 3:00 часа ночи с 21 на 22 июня – то есть примерно в то самое время, когда на советско-германской границе должны были грянуть первые выстрелы.

Кончалось письмо так:

«…я счастлив тем, что освободился от мучительных сомнений…»

Примечания

1. Все это было, разумеется, не так просто. Самые секретные сообщения передавались не по радио, а наземной связью, через телетайпы. «Энигма» постепенно усложнялась, и каждое усложнение создавало для службы дешифровок «периоды темноты». Наконец, имелись и внутренние коды, уже внутри самой шифровки. Тем не менее многое удавалось узнать заранее, например переброска войск из Англии на Ближний Восток была сделана на основе анализа радиоперехватов, а не на основе «интуиции Черчилля».

2. Сведения о раскрутке «дела Гесса» и о воинских перебросках в СССР можно найти в книге: Ian Kershaw. Hitler. Vol. 2. P. 380.

3. «Ваффен-СС» (нем. die Waffen-SS) – военные формирования СС, возникшие на основе так называемых «политических частей» и зондеркоманд СС, вначале назывались «резервные войска СС». Название «Ваффен-СС» (Войска СС) было впервые использовано зимой 1939/40 года.

4. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 2. P. 382.

5. Ион Виктор Антонеску (рум. Ion Victor Antonescu) – румынский государственный и военный деятель, маршал, премьер-министр и кондукэтор (аналог фюрера или дуче, рум. conducătorul, conducător) Румынии с 1940 года.

Война на уничтожение

I

На рассвете 22 июня 1941 года германские войска перешли русскую границу. Геббельс в дневнике сделал пометку – дата начала войны с Россией день в день совпала с началом похода Наполеона, только со сдвигом на 129 лет, с 1812-го на 1941-й.

Время изменилось – изменились и масштабы.

Германская армия вторжения насчитывала около 3 миллионов человек, оснащенных танками, самолетами и шестью сотнями тысяч всевозможных моторизованных средств от мотоциклов и до бронетранспортеров. Даже и этого не хватало – как и войско Наполеона, вермахт задействовал гужевой транспорт. 625 тысяч лошадей тащили всевозможную поклажу, включая легкую полевую артиллерию пехотных дивизий.

Красная Армия к концу июня 1941 года развернула у западных границ СССР примерно такое же количество войск, но в технических средствах ведения современной войны имела огромное численное превосходство. Считается, что против 2500 самолетов Люфтваффе советские ВВС имели не менее 8–9 тысяч машин, а против 3600 танков вермахта в приграничных округах танковые войска Красной Армии располагали 14–15 тыс. танков, из которых добрых две тысячи составляли Т-34 и КВ.

У немцев не было ничего подобного вплоть до 1943 года, их танковый парк больше чем наполовину состоял из «учебных» моделей с легким вооружением и противопулевой броней. Из общего числа танков вермахта на Восточном фронте, по состоянию на 22 июня 1941 года составлявшего 3332 машины, 1156 относились к моделям Т-1 и Т-2 и танками считались только условно, а еще 776 были трофейными чешскими, которые тоже ни на кого особого впечатления не производили [1].

Тем не менее блицкриг на Востоке пошел теми же темпами, какими летом 1940 года проходил «блицкриг на Западе».

Почему так случилось, мы разбирать не будем.

Во-первых, это делалось уже сотни раз – и на официальном уровне, и в бесчисленных мемуарах советских военачальников той поры, и в книгах историков уже нашего времени. Самый достоверный разбор, по-видимому, был сделан М. Солониным в его книге «Бочка и обручи» [2].

А во-вторых, в России этот вопрос и по сей день не исторический, а политический.

На то есть множество причин. Война 1941–1945 годов неспроста называлась в СССР Отечественной и продолжает называться так в современной России. Страна понесла немыслимые жертвы – и победила, но победа не привела к попытке понять правду о том, что происходило в начале войны на самом деле.

Отечественная война, вне всяких сомнений, – крупнейшее событие во всей истории России за последнюю сотню лет; нет, наверное, ни одной семьи, в которой война не оставила бы свой скорбный след, и вместе с тем она по-прежнему засекречена.

Архивы закрыты – и получается так, что совершенно бесспорные цифры оспариваются из патриотических соображений так, как будто таблицы умножения не существует.

Участвовать в спорах мы не будем, а перейдем к предмету, который никем вроде бы не оспаривается: число солдат Красной Армии, оказавшихся в плену, следовало считать на миллионы.

Данные, конечно, отличаются друг от друга в зависимости от используемого источника.

Скажем, германское командование в официальных данных указывало цифру 5 млн 270 тыс. человек. А по современным данным Генштаба Вооруженных Сил Российской Федерации, потери пленными составили 4 млн 559 тыс. человек. Ho в любом случае, не меньше половины их – от 2 до 2 с половиной миллионов человек – оказались в плену в первые месяцы войны.

Что с ними произошло?

II

Еще до Первой мировой войны жила себе в пределах Российской империи почтенная немецкая семья Бакке. Отец семейства Альбрехт Бакке после отставки из прусской армии занялся бизнесом, увидел в России значительные возможности для развития своего дела и поселился в Батуми.

Женился он на дочери швабского предпринимателя.

Условно швабского, потому что его семья жила в Закавказье давно, еще с XIX века, и в принципе не очень-то отличалась от других «старых немцев», которые в российскую действительность вписались вполне органично. В конце концов, национальным героем России после Русско-японской войны был Николай Оттович фон Эссен.

Семейству Бакке повезло куда меньше. Революция 1905–1907 годов ее разорила, Альбрехт Бакке покончил с собой, а его вдова осталась с 5 детьми на руках и без особых средств.

Она переехала в Тифлис – ее сыну Герберту Бакке было тогда 11 лет, он родился в 1896-м.

Мальчик учился в тифлисской гимназии, и учился очень хорошо. Думал продолжать образование, но тут начались события, выходящие, так сказать, за пределы контроля частного лица. Началась Первая мировая война, а по отцу он считался германским подданным. Царская власть особых жестокостей не творила, но немцев и австрийцев, оказавшихся в российских пределах, все-таки интернировали и, как правило, высылали во «внутренние губернии».

Так Герберт Бакке оказался на Урале.

На его счастье Гражданская война в России его почти не коснулась – в 1919 году через посредство шведского Красного Креста Бакке умудрился выбраться в Германию. Денег у него не было никаких – он работал дренажным рабочим, делал что-то на патронном заводе и наконец сумел устроиться на место бухгалтера.

Взгляды у Герберта Бакке были вполне определенные – в 1922 году вступил в СА.

В Геттингенский университет он успел поступить еще раньше, в 1920-м, и проучился там до 1923 года – изучал сельское хозяйство. В НСДАП он вступил «в силу глубоких личных убеждений» в 1925-м, a в 1933 году попал и в СС.

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер рассматривал свою организацию как элиту движения и талантливых образованных людей буквально коллекционировал.

А Герберт Бакке был человеком действительно способным и уже в 1928 году стал членом прусского ландтага. С приходом национал-социализма к власти для него нашлось место и в рейхстаге, а с 1935 года он стал начальником бюро по вопросам поселения в Главном управлении СС по вопросам расы и поселения.

Ну что сказать?

Главное управление СС по вопросам расы и поселения (нем. SS-Rasse– und Siedlungshauptamt, сокр. RuSHA) было мощнейшей организацией. При Гиммлере СС стала целой империей и занималась уже не только личной охраной фюрера, всей полицией Рейха, всеми концентрационными лагерями, но еще проверкой арийского происхождения кандидатов в СС и их родственников, а также и «вопросами переселения колонистов на оккупированные территории».

А поскольку официальной политикой было всяческое сближение партии и государства, то Герберт Бакке вдобавок к своей, так сказать, «партийной» должности имел и государственную – он был статс-секретарем Имперского министерства продовольствия и сельского хозяйства. Если мы учтем административный хаос, возникший в Германии при правлении Адольфа Гитлера, то не удивимся, когда узнаем, что Бакке ко всему прочему руководил еще и вопросами продовольствия и сельского хозяйства в еще одной организации – Управлении по 4-летнему плану.

А управление это было подчинено Герману Герингу.

И вот ему-то на рассмотрение Бакке и представил свой план обеспечения Германии продовольствием. Он сухо, как и подобает специалисту, сообщил рейхсмаршалу, что в России переизбыток населения до 20–30 миллионов человек. В процессе коллективизации и последовавшей за ней индустриализации множество людей оказались выведены из сельской жизни и получили занятие на промышленных предприятиях.

Поскольку оборудование этих предприятий предполагалось либо разрушить, либо вывезти в Рейх, эти люди были бесполезны для целей Великой Германии. Они не только не производили бы продовольствие, но еще его и потребляли бы. Это продовольствие могло быть использовано Рейхом более рационально – например, для нужд армии, если бы не эти лишние едоки.

Следовательно, их надо уморить голодом.

III

В первые же дни и недели «войны на Востоке» метод начали опробовать на пленных. Их попросту не кормили. Вопрос – а кто, собственно, пленный, – решался широко. В их число включались не только солдаты в военной форме, но те, кто форму не носил, но оказался в полосе наступления германских войск и по возрасту казался подходящим для военнослужащего. Иной раз в эту категорию включали вообще всех мужчин в возрасте от 16 и до 55–60.

Дальше начиналась сортировка.

Выявленных политработников расстреливали сразу же – на этот счет существовал приказ. Евреев могли пристрелить сразу, а могли и передать «полицейским службам безопасности», идущим вслед за армией. Тогда их тоже расстреливали, но теперь уже не солдаты вермахта, а эсэсовцы. Выявление и той, и другой категории пленных проводилось или по документам, или с помощью их товарищей, захваченных вместе с ними.

Сомнение, как правило, толковалось не в пользу обвиняемого.

Недели за три до войны в вермахт были переданы приказы насчет поведения немцев на Востоке, составленные статс-секретарем Гербертом Бакке. Из них следовало, что «лучше ошибочное решение, чем отсутствие решения» и что верить в России, «стране коррупции, доносов и низкопоклонства», нельзя никому.

Так что в силу полученных разъяснений с расстрелом заподозренных обычно не колебались.

Остальных гнали в тыл. Отстающих без разговоров пристреливали. При попытке выйти из колонны за початком кукурузы или за картошкой – расстреливали на месте. Тех, кто выдерживал такой марш, помещали в наскоро устроенных «лагерях». Как правило, это были неглубокие овраги с оцеплением поверху из колючей проволоки. Еды пленным по-прежнему не давали, и смертность составляла до 3 % в день.

То есть за месяц лагерь вымирал целиком.

Политику потом несколько поменяли, но считается, что с начала войны и до конца декабря 1941 года в немецком плену умерло от одного до двух миллионов пленных.

Точное число, по-видимому, останется неустановленным – споры о числе советских военнопленных идут и по сей день, и цифры отличаются друг от друга чуть ли не на миллион.

Но конечно, не следует думать, что гражданское население завоеванных территорий было оставлено без внимания – это не вязалось бы с установлением строгого порядка.

А его установлением занимались службы безопасности СС.

IV

Идея Бакке об использовании голода для устранения «нежелательных элементов» уже опробовалась в Польше [3]. Но смерть от голода требует двух непременных условий: во-первых, полной изоляции убиваемых от окружающего мира – иначе, глядишь, какое-то количество картофельных очисток они все же раздобудут, во-вторых, некоторого времени.

Но понятно, что в ходе войны, двигаясь сразу вслед за волной наступающих войск, можно действовать и посвободнее. Планы на этот счет в ведомстве Рейнхарда Гейдриха были разработаны еще в марте 1941 года.

Его айнзацгруппам была поставлена задача «обеспечения безопасности и умиротворения тыловой зоны» в полосе наступления вермахта – с разъяснением, что необходимо ликвидировать всех евреев СССР, находящихся на государственной или партийной должности.

На словах было еще сказано, что ударение следует делать не на словосочетании «всех, находящихся на государственной службе», а на слове «всех».

Так и делалось. В Луцке 3 июля было расстреляно 1160 евреев – а уж были они партийными функционерами или сапожниками, никого особенно не интересовало. В Каунасе 6 июля расстреляли 2514 евреев – все было педантично учтено, а выявление «виновных» делалось с помощью местных добровольцев.

Они, кстати, и сами не терялись – оружия у них было мало, но человека совсем не трудно убить и булыжником. Почему люди убивают своих соседей, с которыми вроде бы прекрасно ладили еще вчера, – это вопрос открытый.

Может быть, просто потому, что это можно.

Толпа много хуже отдельного человека, ее можно раскачать и завести, и для этого достаточно пары охотников до чужой крови и ощущения того, что убивать тех, кто «отмечен», – это хорошо и правильно. Для иллюстрации этого положения современному российскому читателю достаточно вспомнить то, что в последние дни СССР происходило в Сумгаите или в Баку – а ведь тогда власть всего-навсего не вмешивалась.

Ну а летом 1941 года новая власть и вмешивалась, и сама показывала такие примеры, что нервы не выдерживали даже у членов расстрельных команд.

Бедняг, конечно, следовало как-то поощрить.

Возможно, поэтому-то Генрих Мюллер, начальник отдела IV Главного управления имперской безопасности, шифровкой сообщил командирам айнзацгрупп, что об их тяжелой, но необходимой работе будет доложено самому фюреру. К такому сообщению, право же, стоило прислушаться. Потому что отдел, которым заведовал Мюллер, занимался важными делами.

И вне формальных бюрократических рамок назывался проще – гестапо.

V

Геббельс в Берлине выражал свою искреннюю радость в связи с таким удачным ходом событий. Особенно его вдохновляло участие местного населения в истреблении евреев. Гитлер в своей январской речи 1939 года сказал, что если мировое еврейство развяжет войну против Германии, то в ней оно и погибнет, и Геббельс видел в происходящем «исполнение пророчества фюрера».

Тем временем темп проведения расстрелов все возрастал.

Работы хватало – в Литве, например, одна из айнзацкоманд в августе убила в 9 раз больше людей, чем в июле, а в сентябре увеличила и этот показатель еще в полтора раза.

Если в первые дни июня так называемой «большой акцией» считался расстрел, число жертв которого превышало 1000 казненных, то в октябре в Киеве, согласно отчету, было убито 33 771 человек.

Сосчитанных, как мы видим, аккуратно, с точностью до одной жизни.

Были и другие изменения. В первые недели войны они касались главным образом мужчин, но уже через месяц это было сочтено «недопустимой слабостью». И результаты были отражены в статистике: по отчету айнзацкоманды номер 3 в июле 1941 года ею было уничтожено 4239 евреев, из которых женщин было только 135, но в сентябре эта же доблестная «полицейская команда» убила уже 56 459 евреев, из которых 26 243 были женщины и 15 112 – дети [4].

Все это было санкционировано сверху и при этом – без всяких документов.

А просто шеф СС Генрих Гиммлер посетил в середине июля 1941 года главу Германского рейха Адольфа Гитлера в его Ставке. О чем они говорили – неизвестно, и никакие протоколы во время их бесед не велись. Но зато Гиммлеру были вручены общие тезисы выступления фюрера во время совещания, проведенного им 16 июля с Герингом, Кейтелем, Борманом и Розенбергом.

Там говорилось о том, что занятые во время войны территории никогда не будут возвращены, Рейх остается на них навеки и что их надо очистить. А поскольку Сталин объявил ведение партизанской войны, то это дает возможность провести очистку радикально, не останавливаясь перед крутыми мерами.

Полномочия на указанную очистку были всецело вручены Гиммлеру, и он отбыл на Восток с целью проследить за выполнением директив фюрера. 15 августа 1941 года под Минском он даже лично поприсутствовал на акции уничтожения. Ему стало плохо. Но он всегда считал, что «нельзя рассматривать вещи, исходя из позиции маленького «я», – необходимо судить обо всем с учетом общегерманских интересов и требований. А это связано иногда и с самопожертвованием».

И Генрих Гиммлер справился со своими чувствами.

Примечания

1. Сведения о танковом оснащении вермахта взяты из книги: Matthew Cooper. The German Army, 1933–1945. Scarborough House Publishers, 1990. P. 276. Чешский танк: PzKw 38 (7) весил порядка 10 тонн, то есть по защищенности соответствовал устаревшей немецкой модели Т-2.

2. Бочка и обручи, или Когда началась Великая Отечественная война? – Дрогобыч: Видавнича фірма «Відродження», 2004. 448 с., или, в несколько другом варианте: 22 июня, или Когда началась Великая Отечественная война? – М.: Яуза, Эксмо, 2007.

3. К середине 1941 года в Польше немецкое население получало 2613 килокалорий в день, поляки – 699 килокалорий и евреи в гетто – 184 килокалории. Еврейский рацион составлял 7,5 % ежедневной потребности в пище, польский рацион – 26 %. Только рацион, выделенный немцам, содержал достаточное количество калорий.

4. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 2. P. 468.

Разговоры в Вольфшанце осенью 1941-го

I

Геббельс приехал в Ставку фюрера 23 сентября 1941 года и был удостоен беседы наедине. Адольф Гитлер просто светился от счастья – русский Юго-Западный фронт совершенно развалился, Киев был уже несколько дней как взят, вермахту досталась небывалая добыча. Скажем, одних только пушек было захвачено больше трех тысяч, в плену оказались 665 тысяч человек – и все это только благодаря решению Гитлера повернуть на юг танковую группу Гудериана, в принципе подчиненную группе армий «Центр». Гудериан, правда, бурно протестовал. Протестовал и генерал Гальдер, начальник Генштаба сухопутных сил вермахта.

Но как уже неоднократно Адольфу Гитлеру приходилось отмечать:

«Что понимают мои генералы?»

Они твердили ему, что никакие импровизации, связанные с детально разработанными планами, совершенно недопустимы, что у всякого стратегического замысла должна быть единая цель, что целью операции «Барбаросса» было взятие Москвы, что нельзя прерывать успешно идущую кампанию, что Москва – центр всех коммуникаций Европейской части России и ее взятие разорвет страну пополам, – но нет, Адольф Гитлер их не слушал.

Он знал, что их окостеневшие в традициях прусской военной касты мозги не в силах понять то, что ясно ему, – значение имеют только две вещи: уничтожение живой силы противника и захват его промышленных и сырьевых центров.

И вот он оказался прав. Одержана огромная победа, самая крупная из всех, какие только известны истории.

Геббельс был поражен.

Он видел гения, он видел великий дух в его свершениях. Теперь-то дела пойдут так, как им уже давно и полагалось идти, новые победы, небывалые доселе, будут одержаны в следующие три-четыре недели. Следующим будет Харьков, за ним – Сталинград, и большевики будут отрезаны от источников угля и нефти.

Что до Ленинграда, то, по мнению фюрера, его надо будет снести.

Прокормить его 5 миллионов населения невозможно – следовательно, их надо уморить голодом, а город разрушить – дом за домом, улица за улицей, и освободившаяся земля должна быть распахана. Для места, где родился большевизм, никакая другая участь не подходит.

И может быть, та же судьба постигнет и Москву.

Военные операции по окружению столицы начнутся примерно через месяц, к середине октября. Это может подождать – сначала надо занять индустриальные центры Украины. Генералы, конечно, твердят ему другое, но что они, в конце концов, понимают?

Гитлер совершенно уверен, что с падением Москвы и после того, как германские войска подойдут к Кавказу, Сталин попросит его о мире. И кто знает – может быть, Адольф Гитлер и согласится на это предложение. Большевизм с его сломленной военной мощью будет уже не опасен, а Сталин очень способный человек, он умеет держать русских в руках.

Когда против России выступит и Япония, Англия увидит наконец, что у нее больше нет надежды. Подводные лодки Рейха все усиливают удары по английскому судоходству, в стране нарастает голод – и рано или поздно Черчилль будет свергнут. Рейх предложит Англии щедрые условия мира – пусть Британская империя живет себе и дальше, но англичане должны перестать совать нос в европейские дела.

Европа принадлежит Германии.

II

В Лондоне сейчас любой турист может посмотреть штаб-квартиру Черчилля военных годов – это не слишком глубокий подвал под домом номер 10 на Даунинг-стрит – резиденция британских премьер-министров c очень давних времен [1].

Сталин во время войны Кремля не покидал.

Положим, в его штаб-квартиру времен войны туристов не водят, и можно только предполагать, что она скрыта где-то под землей, на уровне очень заглубленного в центре Москвы метрополитена или еще глубже, но во всяком случае никаких «шалашей» Сталин себе не устраивал.

А вот Адольф Гитлер примеру своих «коллег» не последовал.

Ему была устроена специальная резиденция, упрятанная в Восточной Пруссии, в лесу Гёрлиц, в 8 километрах от города Растенбурга, и названная Вольфшанце – «Волчье логово» [2].

Это был целый комплекс, в котором размещались бункеры самого Гитлера и помещения для его секретарей и сотрудников OKW – Верховного командования [всего] вермахта, ну и конечно, для связистов, охраны и прочего, что неизбежно входит в структуру Ставки Верховного командования.

Все это было упрятано посреди густого леса, на тщательнейшим образом охраняемой территории в 250 гектаров, оцепленной несколькими кольцами защитных полос из колючей проволоки, наблюдательных вышек, минных полей, со скрытыми позициями зенитных орудий и пулеметных гнезд. Поблизости имелись небольшой аэродром и железнодорожная станция, была связь с Берлином по прямому кабелю.

Размещение персонала было устроено самым спартанским образом – пример подавал сам фюрер.

У него была идея, что он – всего лишь первый солдат Рейха и соответственно жить должен по-солдатски. Отсюда, по-видимому, и возникла сама идея об устройстве Ставки Верховного командования не в Берлине, а в Восточной Пруссии, в лесу. Считалось, что таким образом фюрер разделяет с солдатами тяготы фронтовой жизни – поэтому сотрудникам Ставки следовало спать на койках вроде тех, которые имеются в купе вагонов второго класса.

Общая обстановка напоминала монастырь.

Имелось что-то вроде расписания. Главным событием дня было «обсуждение текущей ситуации», состоявшее в том, что Йодль и Кейтель докладывали фюреру об общем ходе дел. С командующими сухопутными силами Рейха фон Браухичем и Гальдером Гитлер встречался не чаще одного-двух раз в неделю – он не любил людей, которые относились к нему не так восторженно, как следовало бы.

Обед довольно пунктуально подавался в 2:00 часа дня.

Поскольку Гитлер держался строго вегетарианской диеты и был единственным, кто и задавал тему беседы, и говорил на эту тему, обеды в Ставке были очень скучные.

В 5:00 секретарши подавали кофе.

Второй военный отчет о положении на фронте проходил в 6:00 вечера. Как правило, его делал Йодль и укладывался в один час, потому что в 7:30 работа прекращалась, начинался ужин, после которого прокручивали какое-нибудь кино из тех, что нравились фюреру.

Что-нибудь легкое…

Уже поздним вечером за чайным столом собирались секретари, адъютанты и прочий обслуживающий персонал, кто имел привилегию видеть фюрера в неофициальной обстановке. Гитлер опять был единственным, кто говорил за столом, и его монологи затягивались до поздней ночи – фюрер любил послушать самого себя. Так что все, кто только мог, старались выспаться заранее, в дневное время.

Зевнуть во время монолога вождя Рейха было бы верхом неприличия.

III

Темы для монологов Гитлера могли быть разные, но превалировал Советский Союз. На стене и в Вольфшанце, и в его обычной резиденции в Бергхофе всегда была повешена карта СССР, и при малейшем поводе, а часто и без всякого повода, фюрер разражался речью часа эдак на полтора, в которой доказывал, что большевизм представляет собой смертельную угрозу для всей европейской цивилизации и что начало войны было своевременным, а иначе было бы слишком поздно.

Кто знает – может быть, Гитлер уговаривал в этом сам себя?

Он говорил, что через четыре недели все будет кончено.

Даты смещались, но Гитлер, по-видимому, этого не замечал. Раз за разом повторял, что Москва должна быть стерта с лица земли – это говорилось им даже секретаршам. Одной из них, когда она искала фонарик, он шутливо сказал, чтобы она не вздумала обвинять в краже фонарика его – он если и крадет, то целые страны [3].

Его любимой темой было то, как удачно обернулось размещение основной массы войск Красной Армии у самой границы – они не сумели отступить в глубь России, и таким образом, не пришлось гнаться за ними по плохим дорогам, с неизбежными проблемами в доставке снабжения.

То, что тезис об «отсутствии необходимости заходить вглубь России» противоречил тезису о «победе, одержанной в глубине российский территории», под Киевом, ему в голову не приходило.

Геббельсу он рассказывал, что две трети русских армий уже уничтожены – как, впрочем, и пять шестых их военной техники: танков, самолетов и артиллерии. Разговор состоялся 8 июля 1941 года, примерно через две недели после начала войны.

Гитлер сказал, что война, по сути, уже выиграна.

Что интересно, на тот момент с ним был полностью согласен обычно скептически настроенный Франц Гальдер. Он в своем дневнике тоже говорил, что «кампания на Востоке» в принципе уже выиграна и что произошло это в первые две недели войны.

Дальше у него оптимизма поубавилось. Он отметил, что разведка сообщала о паре сотен русских дивизий, а сейчас уже выявлено больше трехсот, и все время появляются новые формирования.

Русские резервы казались неисчерпаемыми – и потому-то Гальдер так негодовал на постоянные «директивы фюрера», вмешивающегося даже в тактические соображения своих генералов.

Гальдер был уверен, что в битве с колоссом удар надо наносить в голову – целью должна быть Москва, а вовсе не массы советских войск на Украине. Русским так или иначе придется собрать свои лучшие войска на защиту своей столицы – и тут-то их и можно будет наконец разгромить.

И Гальдер, можно сказать, «двигал небо и землю», пытаясь возобновить наступление на Москву как можно раньше.

Ему удалось это сделать только в октябре.

IV

Геббельс приезжал в Вольфшанце не просто так – у него была надежда уговорить фюрера выступить в Берлине. И во время их встречи 23 сентября он детально описал Гитлеру ситуацию: в настоящее время происходит серьезный тест психологического состояния (Belastungsprobe) немецкого народа.

Моральное состояние Германии не так хорошо, как это было раньше, людей надо поддержать.

В конце концов, они не видели фюрера с 4 мая 1941 года, когда он обратился к нации после победоносной Балканской кампании.

Так нельзя ли надеяться, что Гитлер покажется в Берлине?

Нет сомнений, что фюрер вновь, как и прежде, поднимет дух Германии и укажет ей правильный путь. Гитлер колебался. В конце концов Геббельсу удалось его убедить, но до последней минуты имелись сомнения с датой выступления. Его назначили на 3 октября 1941 года, но подтверждение того, что оно состоится, пришло к Геббельсу в Берлин только вечером 2 октября. B этот день началась операция «Тайфун» – группа армий «Центр» возобновила наступление на Москву.

И новости с фронта приходили очень обнадеживающие.

Так что с точки зрения Геббельса «сцена была подготовлена», и ему как режиссеру спектакля оставалось только надеяться, что не подкачает и самая яркая за последние 100 лет «звезда» политического театра Германии.

Специальный поезд фюрера прибыл в Берлин из Вольфшанце 3 октября 1941 года в час дня.

Геббельс встретил своего кумира в Рейхсканцелярии – надо было поговорить о тексте выступления. С общими тезисами министр пропаганды был уже знаком – они содержались в воззвании Гитлера к войскам на Восточном фронте. Там говорилось о том, что большевизм – худшая из форм капитализма, и что и большевизм, и капитализм приносят только бедность и разорение, и что это два щупальца одного и того же спрута – мирового еврейства.

Каждый солдат должен знать: надо закончить войну до наступления зимы, а время не ждет. Геббельс был уверен, что примерно в этом духе и будет построена речь вождя.

И он, в общем, не ошибся.

V

Кортеж фюрера встречали так, как это было в самые первые дни великой национальной революции 1933 года – вдоль улиц Берлина выстроились восторженные толпы. Так что настроение было задано сразу – и появление Гитлера на трибуне Дворца спорта встретили самой восторженной бурной овацией. У него всегда был дар – подзаряжаться от энергии верящей в него аудитории, и 3 октября 1941 года Адольф Гитлер превзошел самого себя.

Как ни странно, речь свою он начал с Англии.

Гитлер сказал, что мира нет только потому, что в Англии правит «клика поджигателей войны, подпираемая мировым еврейством». Нападение Германии на СССР он объяснил как превентивную меру самозащиты. Единственное, что в этом решении оказалось неверным, так это то, что никто и представить себе не мог, какие горы оружия были запасены в России против Германии, да и вообще против всей Европы:

«…мы были только на волоске от второго монгольского вторжения, как при Чингисхане, но теперь опасность устранена, враг разгромлен».

Дальше вермахт был превознесен до небес, усилия тыла были отмечены как превосходные, на Англию снова было вылито ведро сарказма – и под несмолкающие овации речь была завершена.

Геббельс был в полном восторге, проводил фюрера на поезд и вернулся к своим обязанностям министра пропаганды. У него на руках были крупные козыри – речь фюрера и превосходные новости с фронта.

Гальдер сообщил, что наступление группы армий «Центр» идет самым успешным образом.

78 дивизий вермахта, действуя в тесной координации с Люфтваффе, нанесли тяжелое поражение силам маршала Тимошенко в грандиозном двойном сражении под Брянском и Вязьмой. Число взятых пленных превосходило воображение, было захвачено гигантское количество всевозможного военного снаряжения.

Генерал Йодль полагал, что сейчас враг наконец-то будет сломлен.

8 октября 1941 года Гитлер в Вольфшанце предсказал, что полный коллапс русского фронта окажет целительное воздействие и на позицию Англии: Черчилль возлагал все свои надежды на эту карту – и проиграл.

Фюрер был в таком восторге, что даже навестил фон Браухича в штаб-квартире командования сухопутных сил вермахта и поздравил его с 60-летием. Жест был очень необычным – как правило, Гитлер осыпал его упреками в недостаточной твердости и эффективности.

13 октября в Вольфшанце прибыл министр экономики Рейха Вальтер Функ.

Он поделился с фюрером мыслью, что уж теперь, после завоевания жизненного пространства на Востоке, безработице в Германии придет конец. Это полностью соответствовало и мыслям национального лидера. Он считал, что Германии не нужны обширные колонии – ей нужен разве что Камерун да еще часть Бельгийского Конго. Все остальное она найдет на Востоке, и никакая река Нигер в Африке ей не нужна:

«…нашей Миссисипи станет Волга».

Гиммлер высказал свои заботы – он считал, что завоеванное пространство надо очистить от «излишков населения».

На этот счет уже имелся план Герберта Бакке.

Но если Бакке считал достаточным убрать половину «туземцев» – 25–30 миллионов человек, то Генрих Гиммлер считал это недостаточным. Излишками он считал где-то около 80–90 % населения, a более точные цифры следовало получить «методом обьективного научного анализа».

Гитлер сказал, что это все – вопрос будущего, и перевел разговор на то, что его в данный момент действительно интересовало, а именно на варварский саксонский акцент. Да и вообще, следовало бы обратить больше внимания на диалекты немецкого языка. Они затрудняют его изучение иностранцами.

А следует думать о будущем.

Примечания

1. С 1735 года дом время от времени, а с 1902-го постоянно является резиденцией премьер-министров. Изначально номер дома был 5. Первый британский премьер-министр Роберт Уолпол поручил архитектору У. Кенту объединить воедино три выделенных для его нужд здания XVI–XVII вв.

2. «Волчье логово», «Вольфшанце» (нем. Wolfsschanze) – Главная ставка фюрера (нем. Führerhauptquartier – FHQ) и командный комплекс Верховного командования Вооруженных сил Германии.

3. У Гитлера в Вольфшанце было две секретарши – Криста Шредер и Герда Дарановски. Шутка была обращена к Кристе Шредер, а весь эпизод описан в книге: Ian Kershaw. Hitler. P. 397.

Кризис в декабре

I

Обеспечение безопасности главы государства и вообще нелегкое дело – а уж во время войны, да еще во время его полета из Ставки в район расположения войск – это и вовсе головоломная задача. Но Люфтваффе все было по плечу – и визит фюрера в штаб-квартиру группы армий «Юг» прошел без сучка и задоринки. 2 декабря 1941 года специальный транспортный самолет в сопровождении эскорта истребителей благополучно доставил Адольфа Гитлера на место.

Там его встретил командующий, генерал-фельдмаршал Вальтер фон Рейхенау.

Он только три дня как вступил в должность. Его предшественник, генерал-фельдмаршал Герд фон Рундштедт, 29 ноября был отправлен в отставку за «неподчинение приказу фюрера».

Вообще-то тут вышло скорее недоразумение.

В Вольфшанце пришли новости о том, что русские отбили у вермахта Ростов. Поэтому Клейст хотел отвести свою танковую армию несколько назад, на надежную оборонительную позицию за рекой Бахмут, и уже получил на это разрешение от командующего группой армий «Юг» генерал-фельдмаршала Герда фон Рундштедта.

Гитлер запретил это делать, вызвал к себе главнокомандующего сухопутными силами Рейха фон Браухича, накричал на него и велел передать категорический приказ в штаб группы армий «Юг» – «Ни шагу назад!»

Тот так и сделал, но забыл присовокупить разъяснение, что приказ исходит от самого фюрера.

У Вальтера фон Браухича положение было трудное, хуже не придумаешь.

На него сверху давил Гитлер, который логические доводы не то что не воспринимал, а просто не слушал. А командующие группами армий, люди, теоретически подчиненные фон Браухичу, но равные ему по рангу и превосходящие его по опыту, по отношению к своему командующему держались холодно и отдаваемые им приказы считали абсурдом.

В этом отношении особенно отличался Герд фон Рундштедт, так что когда он получил из Ставки приказ фон Браухича, то ответил, что выполнить его не может и что либо приказ должен быть отменен, либо он, командующий группой армий «Юг», должен быть отстранен от должности.

Гитлер сместил его немедленно и назначил командующим фон Рейхенау.

Тот прибыл на место, ознакомился с делами, по телефону сообщил в Вольфшанце, что позиция, указанная Клейсту для «удержания любой ценой», уже потеряна, и запросил разрешения отвести войска на линию, уже определенную фон Рундштедтом, его предшественником.

Разрешение было дано, но Гитлер самолично вылетел на место «для инспекции».

Он все осмотрел, все одобрил, простил провинившегося Клейста, выразил Вальтеру фон Рейхенау свое благоволение, но фон Рундштедта в армию не вернул, тот так и остался «в резерве».

Адольф Гитлер, что называется, сохранил лицо.

Он, по-видимому, осознал, что сделал ошибку, что уволенный им фельдмаршал был прав, но Гитлеру было важно продемонстрировать, что ситуация в полосе наступления группы армий «Юг» теперь под контролем и положение выправлено вмешательством фюрера.

Он вернулся в Вольфшанце в тот же день, 2 декабря 1941 года.

А в ночь с 5 на 6 декабря русские начали наступление против группы армий «Центр».

II

Что и говорить – 3 октября, когда Гитлер произносил свою громовую речь в Берлине, все выглядело хорошо. Наступление вермахта шло успешно, уже 15 октября был взят Можайск.

До Москвы оставалось чуть больше сотни километров. Захват русской столицы выглядел вполне вероятным, и Гальдер строил свои планы с учетом удара по главной цели. Главный удар наносила группа армий «Центр», все основные усилия предполагалось сконцентрировать в полосе ее наступления.

Все танковые группы должны были быть направлены на Москву.

А что касается двух групп армий, «Север» и «Юг», действовавших по флангам русского фронта, то по плану они должны были остановиться, перейти к обороне и ограничиться удержанием захваченных территорий.

Дальше, однако, вмешался фюрер.

Он приказал начать наступление по всему фронту, наметив при этом три географически расходящихся направления. Группа армий «Север» под командованием фон Лееба должна была взять Ленинград, соединиться с войсками Финляндии и продолжать наступление в сторону Мурманска.

Группа армий «Юг», находившаяся в то время под командованием фон Рундштедта, должна была дойти до берегов Черного моря, оставить в тылу уже взятый Ростов и продолжать наступление дальше, в сторону Кавказа. Говорили, что Герд фон Рундштедт, получив такое распоряжение, смеялся до слез.

Оно показалось ему столь же комичным, как если бы ему было велено взять Луну.

Ну, а фон Бок, командующий группой армий «Центр», так уж и быть, должен был двигаться себе вперед и взять Москву.

Результатом распоряжений фюрера длина фронта почти удваивалась, а имеющиеся силы не сосредотачивались в единый мощный кулак, а разделялись на три растопыренных пальца. Гитлер почему-то считал, что все уже сделано, «гнилая конструкция СССР» скоро рухнет – надо только пнуть ее хорошенько.

То, что конструкция не падает, он не замечал.

Гальдер видел это совершенно по-иному. Сначала, как мы знаем, ему тоже казалось, что Красная Армия сломлена. Но нет – раз за разом появлялись все новые и новые резервы, они казались неисчерпаемыми, и воля противника сражаться совсем не исчезла. Наоборот – сопротивление становилось все более и более ожесточенным.

Франц Гальдер при всем своем уме был все-таки не политик, а солдат. Он в философские глубины не вдавался, а хотел решить проблему средствами сугубо профессиональными. Концентрация усилий вермахта на взятии Москвы могла дать результаты. Если бы Гитлер не распылил свои силы – весьма вероятно, что «столица мирового большевизма» была бы взята.

Но войны это, безусловно, не окончило бы.

Советское правительство еще с октября 1941 года начало определенные мероприятия по переносу своей деятельности дальше на восток, в Куйбышев. То есть на вещи смотрели довольно трезво и были готовы к худшему. Но контроль над страной не был потерян, и солдаты продолжали сражаться. План Герберта Бакке по избавлению от излишков населения, опробованный на беспомощных пленных, очень повлиял на обстановку. В Прибалтике да и на Западной Украине немцев воспринимали как освободителей. В пределах «старых границ» СССР – как новую Орду, только что не с Востока, а с Запада.

Биться с ней следовало насмерть…

III

К концу ноября ситуация на Восточном фронте ухудшилась настолько, что дрогнул даже обычно склонный к оптимизму Гудериан. В письме от 21 ноября 1941 года он писал, что его танковая группа дошла уже до предела того, что способны перенести и люди, и машины. Убийственный холод, нехватка укрытий от непогоды, непрерывные поломки танков и грузовиков, почти полное отсутствие запчастей и топлива, отставшие ремонтные мастерские – и все это перед лицом все новых и новых подкреплений, подходивших к Москве из глубины страны.

Декабрь 1941-го явно начинался нехорошо.

Геббельс записал, что дух его поднимает только одно – оптимизм фюрера.

Адольф Гитлер в разговоре со своим министром пропаганды признавал, что у вермахта нет хорошего противотанкового оружия, способного останавливать новые русские танки. Да, русское командование стало использовать свою бронетехнику более грамотно, и оно не жалеет своих людей и бросает их в атаки, не считаясь с потерями, но доблесть германского солдата способна превозмочь все.

Ни шагу назад – и все наладится.

А если Гудериан ворчит, что «в промерзшей земле не вырыть даже и окопа», то есть взрывчатка и есть саперы, и этого достаточно для того, чтобы можно было устроить оборонительные сооружения.

Сила воли превозмогает все.

А тем временем следует позаботиться о настроениях в тылу.

Гауляйтерам НСДАП 12 декабря 1941 года было отправлено послание, в котором объяснялась истинная военная ситуация, а не такая, какой ее видели безответственные паникеры.

Следовало принимать во внимание важнейший положительный факт, в корне меняющий политическую ситуацию в пользу Рейха: 7 декабря 1941 года японцы атаковали Перл-Харбор, Япония вступила в войну с США.

Черчилль объявил Японии войну, но это был только жест.

Гораздо важнее то, что Германия вновь обрела стратегическую инициативу. Рейх объявляет Америке войну. Теперь подводные лодки Германии обретут наконец свободу действий в Атлантике, и никакие припасы не смогут достигать английских берегов, и американские суда, прикрывавшиеся флагом фальшивого нейтралитета, пойдут ко дну.

Жаль, что происки Черчилля и его приспешников вынудили Германию сражаться против англосаксов, да еще и вместе с азиатами, но идет война не на жизнь, а на смерть, и Рейху следует придерживаться самого сурового прагматизма.

Адольф Гитлер заверял верных членов партии, что его намерение – покончить с большевизмом в следующем, 1942 году. И тогда, после победы, в Германии будет развернута широкая программа социальных преобразований, которая даст всем немцам полное материальное благосостояние. Огромные российские просторы, дешевое сырье и еще более дешевая рабочая сила послужат надежной основой для этой программы.

Но к 16 декабря стало ясно, что получили не «дешевое сырье», а тяжелый кризис.

IV

Гудериан рекомендовал немедленное отступление. Красной Армии удалось вбить широкий клин между 3-й и 4-й армиями, и общая ситуация по всему фронту группы армий «Центр» ухудшалась чуть ли не с каждым часом. Гитлер отреагировал немедленно, и не через фон Браухича или Гальдера, а действуя через их голову и обращаясь непосредственно к командующим армиями. Было приказано – держаться до последнего, отступления ни в коем случае не начинать, подкрепления идут на выручку, они уже в пути.

Генерал Фромм, командующий так называемой Резервной армией, был вызван в Ставку и получил приказ – собрать все, что только можно, и немедленно направить на Восточный фронт. Фромму удалось наскрести четыре с половиной дивизии, которые со всей возможной скоростью начали перебрасывать из Германии в Россию.

Ведал этим лично глава транспортных войск вермахта генерал Рудольф Герке.

Еще девять дивизий удалось освободить от гарнизонных обязанностей во Франции и на Балканах. 15 декабря генерал-фельдмаршал фон Бок, командующий группой армий «Центр», был освобожден от активной службы по его просьбе и по состоянию здоровья и переведен в резерв. 19 декабря за ним последовал фон Браухич. Фон Бока заменил командующий 4-й армией генерал Клюге.

Его отставку ожидали уже давно.

Гальдер говорил, что столь бесхарактерный человек, как Вальтер фон Браухич, позволил свести свою роль командующего сухопутными войсками Рейха до функции передаточной инстанции между Ставкой фюрера и штабами армий, и задавал риторический вопрос: чем он, собственно, отличается от почтальона?

Было, конечно, много разговоров по поводу того, кто же заменит фон Браухича.

Называли кандидатуры Гальдера, Манштейна и, как ни странно, Кессельринга. Странность тут была в том, что Кессельринг был генерал-фельдмаршалом от Люфтваффе.

Но Гитлер решил иначе.

Гальдера он не любил, однако признавал его высокий профессионализм и до поры оставил на месте начальника Генштаба. Манштейн, по мнению фюрера, был хорош, но заслуг у него было все-таки недостаточно. Способности Кессельринга признавали решительно все, но Гитлеру не хотелось назначать на высший пост в армии человека, очень уж обязанного Герингу.

Поэтому он отправил Кессельринга на Запад, на Средиземное море, а функции ушедшего в отставку генерал-фельдмаршала Вальтера фон Браухича возложил на себя.

19 декабря 1941 года Адольф Гитлер стал командующим сухопутными войсками Рейха.

Совещание на вилле «Марлир»

I

Берлин – большой город и конечно же делится на округа. Один из них, совсем новый, созданный только в 2001 году, носит название Штеглиц-Целендорф (нем. Steglitz-Zehlendorf) и является шестым административным округом столицы Германии, образованным слиянием округов Штеглиц и Целендорф.

Понятно, что даже если административное деление может быть новым, то на географии это никак не сказывается и река Хафель, правобережный приток Эльбы, как текла себе, так течет и сейчас. Расширенный участок ее русла территориально попадает в округ Штеглиц-Целендорф и называется «озером Ванзее».

Приятное местечко – летом там можно покататься на речных трамвайчиках вдоль реки Хафель или по Грибницскому каналу и даже не просто покататься, а сьездить в Потсдам или в Вердер.

Зимой, конечно, это делать не так приятно, но серьезные и занятые люди, собравшиеся 20 января 1942 года на вилле «Марлир» в Берлине, в теперешнем округе Штеглиц-Целендорф, по адресу: ул. Ам Гросен Ванзе (нем. Am Großen Wannsee), д. 56–58, кататься по реке не собирались.

Эти государственные и партийные чиновники высокого ранга собирались решить важный вопрос – каким именно образом провести в жизнь уже принятое решение об «окончательном решении еврейского вопроса». Это был все тот же старый и неизменный вопрос – куда девать евреев, если в Европе им жить не следует, а до Мадагаскара так далеко?

Совещание, собственно, длилось недолго – всего полтора часа. Сначала был сделан основной доклад, а потом чиновник невысокого ранга огласил некоторые детали.

Звали его Адольф Эйхман.

Он был в чине штурмбаннфюрера СС – что соответствовало армейскому майору – и заведовал отделом гестапо IV-B-4, который как раз и должен был отвечать за «окончательное решение».

Но, конечно, Эйхман и в сравнение не мог идти с человеком, который был инициатором совещания. Тот был не каким-то там майором, а начальником Главного управления имперской безопасности, заместителем (исполняющим обязанности) имперского протектора Богемии и Моравии, обергруппенфюрером СС и генералом полиции. Мы с ним, собственно, уже несколько знакомы.

Это был Рейнхард Гейдрих.

Если был на свете идеал национал-социалиста, то, конечно, это был Гейдрих. Сам фюрер звал его «человеком с железным сердцем». Прекрасный музыкант, замечательный спортсмен-фехтовальщик, превосходный организатор и ко всему прочему – офицер СС, считающий своим долгом демонстрировать личную храбрость. Среди его многочисленных занятий было и место пилота резерва в Люфтваффе, и отнюдь не для декорации. Рейнхард Гейдрих начал летать стрелком-радистом на бомбардировщике, а потом, уже в качестве пилота штурмовика, участвовал в боях в Польше, Норвегии и России. Он сделал около сотни боевых вылетов и, может быть, летал бы еще, но в 1941-м его самолет был сбит у Березины.

Гейдриху пришлось выброситься c парашютом над территорией противника.

Ему повезло – он увернулся от русских патрулей и добрался до своих, его выручили немецкие солдаты передовой разведки. После этого Гиммлер специальным приказом запретил Гейдриху рисковать своей жизнью – по крайней мере, таким экзотическим образом, как полеты за линию фронта.

Право же, у главы служб безопасности Рейха хватало и других дел.

II

Одним из этих дел как раз и были поиски окончательного решения еврейского вопроса. Нельзя сказать, что проблеме не уделялось внимания и раньше – айнзацгруппы Гейдриха к началу 1942 года уже успели «решить вопрос» примерно для миллиона евреев – даже не считая тех, кто погиб в гетто.

Собственно, само понятие – гетто – тоже было введено ведомством Рейнхарда Гейдриха.

У него появилась проблема, связанная с размещением евреев, выселяемых из всех гау Рейха – больше всех на выселении настаивал гауляйтер Берлина Йозеф Геббельс. Когда в августе 1941 года в Берлине обнаружилась нехватка клубники, Геббельс объяснил это еврейскими происками.

Он считал, что евреи портят город одним своим видом.

Конечно, для них ввели отличительный знак – желтую шестиугольную звезду, которую полагалось носить на груди, но делу это не помогало. Они попадались на глаза истинным арийцам и уж одним этим портили людям настроение и подрывали моральную мощь германского народа.

Тогда совершенно естественным путем и возникла идея отделить евреев и поместить их в каком-нибудь огороженном пространстве, где они не будут мозолить глаза честным гражданам.

Такое место и стали называть «гетто» – благо термин уже существовал [1].

Конечно, в ХХ веке это делалось уже по-другому, и разумеется, никто не собирался создавать гетто в Берлине. Для этого имелись другие места – как правило, за пределами Рейха.

Одним из примеров могло бы послужить устройство гетто в Риге.

Решение о его создании было принято в июле 1941 года, и к августу уже было огороженное место поселения евреев в черте города Риги. В конечном счете туда загнали 29 602 человека – подсчет был сделан 25 октября 1941 года и включал в себя, конечно же, только тех, кто к этому времени уцелел.

А загонять начали сразу же после того, как Ригу заняли части вермахта, и в основном благодаря местным добровольцам. Скажем, 4 июля члены латвийской организации «Перконкруст» взяли да и сожгли здание Большой хоральной синагоги – вместе с теми евреями, которые там прятались. Но хоральной синагогой, конечно, не ограничились – спалили еще около двадцати.

B Риге была большая еврейская община, синагог в городе хватало.

А дальше пошли дела посерьезней – пожар, в конце концов, просто выражение негативных чувств, а вот из арестованных евреев можно было выжать и что-нибудь более существенное. Их можно пытать, женщин можно насиловать – и по ходу дела выяснять, где что припрятано. В штабе «Перконкруста» в этом смысле было много работы – а «отработанный материал» расстреливали в Бикерниекском лесу. Местный энтузиазм был всем хорош – но, конечно, ему не хватало истинно германской организованности.

Ее добавили опытные люди из СС.

Обитателям гетто прививалась честная, непоказная любовь к труду. Вот один только случай: когда охранник-эсэсовец обнаружил, что два еврея перетаскивают какое-то бревно, он одного из них застрелил. Бревно было не такое уж большое – и нечего было с еврейской хитростью изображать тут какую-то там занятость. Хотя в притворстве виновны были оба, охранник с похвальной сдержанностью застрелил только одного.

А потом в Ригу приехал обергруппенфюрер СС Фридрих Еккельн.

Рижское гетто было разделено на две части. B рабочей зоне на Рейх трудились те евреи, у которых было какое-то нужное Рейху умение – и все еще достаточно сил.

Таких набралось около 3–4 тысяч человек.

А неработающую зону, с ненужными ртами вроде старых, малых и больных, попросту «очистили». Делать это пришлось в два приема – сначала в ночь с 29 на 30 ноября, а потом еще раз, 7 и 8 декабря 1941 года. B Румбульском лесу части айнзацгруппы «А» расстреляли около 26 тысяч евреев – и ни за что не управились бы с делом, если бы не содействие латышских добровольцев.

Казалось бы – чего же еще и желать? Но Гейдрих находил накопленный опыт полезным, но недостаточным.

Он хотел создать нечто более радикальное.

III

Существующий процесс казался Гейдриху слишком медленным. Фюрер надеялся, что мировое еврейство поймет, как худо ему придется, если оно подтолкнет Америку к войне против Рейха, и это вынуждало его до известной степени «щадить заложников». Но теперь, после объявленной войны, миндальничать уже нечего.

Необходимо принять решительные меры.

При этом предполагалось, что все евреи Европы будут подвергнуты «специальной обработке», и сделать это надо в кратчайшие сроки, и как можно более экономично. Расстрелы тут не годились – требовались слишком большие рабочие усилия, а применение «плана Бакке» давало только ограниченные результаты.

От голода в гетто погибло не больше полумиллиона евреев.

Сам Гейдрих уже думал об организации там эпидемий, но ему это отсоветовали из санитарных соображений, как-никак гетто устраивались в городской черте.

И Рейнхард Гейдрих решил собрать совещание, на котором в узком кругу можно было бы обсудить «проблемы эвакуации евреев на Восток». Он пригласил всего 15 человек – хороших специалистов, представлявших и полицию, и Главное управление СС по вопросам расы и поселения, и Главное управление по 4-летнему плану.

Добрая половина присутствующих имела ученые степени. Например, Роланд Фрейслер – доктор юстиции, государственный деятель, статс-секретарь Имперского министерства юстиции Германии, в недалеком будущем – председатель Народной судебной палаты. С такими людьми можно было прийти к действительно правильному, рациональному решению.

Ну что сказать?

В 1936 году, примерно за 5 лет до конференции в Ванзее, в Чехословакии вышла в свет книга Карела Чапека, называлась она «Война с саламандрами».

Содержание книги, наверное, общеизвестно – в Тихом океане найдены некие крупные «ящерицы», названные саламандрами. Как оказалось, на них можно хорошо заработать – они, например, способны ловить жемчуг. Далее выясняется, что они могут работать под водой, обладают разумом, их можно научить очень многим вещам, и так далее.

Наконец, за дело берутся двое немецких ученых – и вот что у них в результате их исследований выходит:

«…После многих опытов, которые д-р Хинкель производил на самом себе, он выяснил, что [мясо саламандры можно есть].

Мы съели в таком виде саламандру по кличке Ганс; это было умное и развитое животное, отличавшееся большими способностями к научной работе; оно работало в отделении д-ра Хинкеля в качестве лаборанта, и ему можно было доверять самые тонкие химические анализы.

Мы подолгу беседовали с ним в свободные вечера, забавляясь его ненасытной любознательностью.

К сожалению, нам пришлось расстаться с нашим Гансом, так как он ослеп после моих экспериментов с трепанацией черепа.

Мясо у него было темное и ноздреватое, но не вызвало никаких неприятных последствий. Не подлежит сомнению, что в военное время саламандровое мясо может служить… дешевой заменой говядины».

Книга Чапека, как мы знаем, была опубликована в 1936 году. До начала Второй мировой войны было еще добрых три года. Книга, надо сказать, вовсе не антинемецкая – Чапек любил устраивать всякие головоломные игры, и в его «Войне с саламандрами» появляются и американцы, которые норовят слепить из факта существования саламандр некое голливудское кино, и англичане, устраивающие торговлю рабами-саламандрами, и вообще жадный мир капитализма, запрягающий новый ресурс – рабочую силу саламандр – в свою «колесницу наживы» и конечно же порождающий тем самым революцию.

Более того – в книге появляется даже Великий Саламандр, про которого ходят слухи, что он на самом деле человек и успел послужить в армии в чине фельдфебеля. В этом даже видели аллюзию на Гитлера и записывали роман в число антифашистских произведений. В чем, конечно же, легко усомниться. Если уж на то пошло, то почему жестокий и беспощадный вождь революции саламандр есть аллюзия на Гитлера, а не на Сталина?

Но тем не менее факт остается фактом: книга Чапека была написана в 1936 году. A в январе 1942-го в ходе так называемой «Ванзейской конференции» – под таким именем она вошла в историю – была принята программа индустриальной переработки евреев на пепел. О научно обоснованной программе уничтожения людей, которых людьми не признают, в 1936 году вроде бы никто не говорил.

Ну, искусство способно каким-то образом улавливать «то, что в воздухе».

Примечание

1. Сам термин «гетто» берет начало в 1516 году в венецианском гетто (итал. Ghetto di Venezia) – изолированном каналами участке земли в районе Каннареджо (Венеция), где предписывалось жить венецианским евреям.

Рейх, весна 1942

I

Немцы – народ высококультурный, и свою литературу они знают и ценят. Так что когда в 1926 году Лион Фейхтвангер опубликовал свой роман «Еврей Зюсс», его читателям аллюзии были понятны еще до того, как они открыли первую страницу книги; конечно же, само название было намеком, ведь оно буква в букву повторяло название другого произведения, написанного в 1827 году, за добрых 100 лет до романа Фейхтвангера.

Его автором был Вильгельм Гауф, ученик и последователь Эрнста Теодора Амадея Гофмана [1].

Фейхтвангер, взяв за основу произведение Гауфа, переделал саму его суть – из сказочного злодея он сделал живого человека со всеми его страстями и пороками, служившего герцогу Вюртемберга и отомстившему ему за погубленную дочь.

Еврей Зюсс стал у Фейхтвангера героем трагедии.

Роман публике понравился, был в 1934 году экранизирован в Англии, и фильм тоже имел успех – может быть, даже и побольше того, который выпал на долю книги.

В 1940-м рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс велел поставить фильм под тем же названием – «Еврей Зюсс». Сценарий был поначалу основан на поставленной в 1933 году пьесе «Еврей Зюсс» – конечно, уже в ключе, соответствующем временам победившего национал-социализма. Для особо непонятливых в 1936-м появилась уже новая постановка под названием «Еврей Зюсс на виселице». Но Геббельс считал, что театр – это не тот вид искусства, которым можно воздействовать на массы.

Кино он считал «важнейшим из искусств».

Фильм был сделан так, чтобы массы поняли все так, как надо: ювелир Зюсс Оппенгеймер, втершись в доверие к герцогу Вюртембергскому, разоряет его владения, всюду проталкивает своих соплеменников да еще в придачу к этому шантажом добивается близости с прекрасной Доротеей, девушкой из хорошей семьи. Бедняжка пыталась спасти от смерти замешанного в заговор жениха, пожертвовала для этого честью, была обманута – и в итоге утопилась.

В итоге отвратительный еврей Зюсс разоблачен, и отец несчастной Доротеи зачитывает приговор:

«…Если еврей совокупляется с христианкой, он должен быть лишен жизни путем повешения в заслуженное наказание и в назидание другим».

Зюсса казнят в клетке, a евреев изгоняют из Вюртемберга. Все заканчивается торжественными словами:

«…пусть наши потомки строго следуют этому закону, дабы избежать горя, которое угрожает всей их жизни и крови их детей и детей их детей».

Премьера состоялась 5 сентября 1940 года на кинофестивале в Венеции.

Мировых лавров фильм не снискал – шла война, и фестиваль в Венеции стал чисто внутренним делом двух союзных держав оси, соединяющей Рим и Берлин. Но на публику в Германии «Еврей Зюсс» произвел самое отрадное впечатление и как раз в нужном направлении.

B 1942 году Йосеф Геббельс задумал повторить этот успех.

II

В феврале на экранах кинотеатров Рейха был показан фильм «Великий король». Сюжет был закручен вокруг короля Пруссии Фридриха II, великого полководца, отважно сражающегося с бесчисленными врагами Пруссии – австрийцами, французами и русскими. И вот в сражении под Кунерсдорфом атака прусской армии захлебнулась, она бежит от австрийцев…

Генералы подвели короля, гибель его неизбежна, но тут вмешивается простой фельдфебель.

Он нарушил отданный ему приказ, но помог великому Фридриху. И тот награждает его за подвиг, одновременно сурово порицая за неповиновение приказу. Ну, а дальше король одерживает победу, маловеры посрамлены, герой-фельдфебель, женившийся тем временем на прекрасной девушке, погибает в бою – конечно же, совершая чудеса храбрости, и фильм кончается на звенящей ноте высокого патриотизма.

Фильм так понравился Гитлеру, что он послал копию пленки Муссолини.

В конце концов, это прекрасное произведение искусства утверждало важнейший принцип «фюрерства» – безоговорочное повиновение вождю. После ужасной зимы 1941 года Адольф Гитлер поверил в себя как никогда раньше. Он превзошел Наполеона – устоял перед русской зимой, не допустил паники отступления, которая убила бы армию, и показал своим генералам, что такое настоящий полководец, человек, чьи нервы не дрогнут даже перед лицом самых трудных испытаний.

Он с нетерпением ждал весны – как только дороги просохнут, вермахт снова пойдет вперед.

Конечно, следует смотреть реальности в глаза. Генерал Гальдер непрестанно надоедает своему фюреру напоминаниями о том, что за 1941 год потери составили около миллиона человек, и что только 5 % дивизий на Восточном фронте укомплектованы до полного состава, и что потери в танках за зиму удалось компенсировать только с очень большим трудом, а потери в грузовиках не удалось – и уже в силу этого вермахт теряет в подвижности, но Адольф Гитлер уже привык к пессимизму своих генералов. Разве они воевали? Гальдер, конечно, участвовал в Первой мировой войне, но у него нет даже одной-единственной «черной отметки», свидетельствующей о ранении.

Так что он понимает в душе солдата, идущего на смерть во имя Отчизны?

Но тем не менее на проблему с производством вооружений действительно следует обратить внимание. Как и многое другое, это дело было поручено Фрицу Тодту. Он был выпускником Высшей технической школы в Мюнхене, учился и в Университете Карлсруэ, защитил докторскую диссертацию и был поистине пламенным национал-социалистом – вступил в НСДАП еще в 1925-м. Он с 1933 года возглавлял «Организацию Тодта», которая строила мосты, дороги, оборонительные сооружения, и справлялся с делом так хорошо, что в 1940-м Гитлер сделал его рейхсминистром вооружения и боеприпасов.

Правда, в последнее время он заразился «болезнью Гальдера» – пессимизмом.

Еще в ноябре 1941 года рекомендовал фюреру прекратить войну. В узком кругу он и вовсе говорил, что «в военном и экономическом отношении Германия войну уже проиграла», а ведь это было ДО того, как к противникам Рейха присоединилась и Америка.

7 февраля 1942 года Фриц Тодт прилетел в Вольфшанце для доклада.

У него состоялся с Гитлером разговор, который продлился пару часов, проходил без свидетелей и, судя по всему, закончился крупной размолвкой.

На следующий день Тодт должен был прямо из Ставки фюрера вылететь в Мюнхен. У него вообще-то был свой персональный самолет, Ю-52, но он был в ремонте, и Тодту пришлось призанять Хейнкель-111 у генерал-фельдмаршала Шперле.

Почти немедленно после вылета случилась беда – самолет неожиданно пошел вниз и на глазах у провожающих Тодта людей разбился вдребезги.

Заменить его было нелегко – Тодт, в сущности, совмещал посты сразу нескольких министров. Скажем, был начальником всего дорожного строительства, начальником всех водных путей, всех электростанций и кроме того – министром по производству вооружений. Более того – в условиях обычной для Третьего рейха административной неразберихи он как бы подчинялся еще и Герингу, поскольку в рамках 4-летнего плана возглавлял все строительство.

Понятно, что выдающийся технический специалист, имеющий доступ к фюреру, Фриц Тодт Герману Герингу был «подчинен» чисто формально – рейхсмаршал не имел ни малейшего понятия о его делах. А Тодт в числе прочего строил базы для подводных лодок и дороги – от Северной Норвегии и до Южной Франции.

Геринг ревновал и изо всех сил внушал фюреру, что надо бы как-то устранить шероховатости. Он, конечно, собирался забрать освободившиеся после смерти Тодта посты себе. Но Геринг опоздал.

Гитлер решил иначе.

Преемником Тодта стал его архитектор Альберт Шпеер.

III

Ошибки, сделанные летом 1941 года, были учтены – новое наступление вермахта 1942 года началось 8 мая. По сравнению с 22 июня это давало шестинедельный выигрыш во времени. Менялась и цель – от всестороннего полного сокрушения СССР отказывались, теперь задача ставилась поскромнее. На Москву больше не целились – считалось, что захват нефтяных промыслов Майкопа и Грозного будет достаточным для того, чтобы подкосить экономику противника. Имелись и другие соображения.

Из сырья, необходимого Рейху для ведения войны, больше всего не хватало нефти и каучука.

С каучуком – вроде бы не самым очевидным продуктом в списке сырья первой необходимости – все объяснялось требованиями моторизованных частей вермахта. Проблемой в их оснащении была нехватка грузовиков. А сложностью в производстве грузовиков была нехватка резиновых покрышек. Добыть каучук в России не представлялось возможным, поэтому все надежды возлагались на эрзацы и на великолепную германскую химию.

Но вот нефтью надеялись разжиться в Майкопе.

План наступления, разработанный Гальдером, принимал во внимание проблемы вермахта с наличными ресурсами. Считалось, что в дивизиях, занимающих позиции на Восточном фронте, имеется некомплект личного состава в количестве 625 тысяч человек – уж и не говоря про проблемы с автотранспортом.

Тем не менее штабная разработка наступления была сделана Гальдером так хорошо, что успехи обнаружились почти немедленно. 19 мая 1942 года под Керчью вермахт нанес Красной Армии тяжелое поражение, было захвачено 150 тысяч пленных и огромное количество всевозможных военных материалов.

Контрнаступление русских под Харьковом кончилось для них катастрофой – убитыми, пропавшими без вести и пленными Красная Армия потеряла 270 тысяч человек, в то время как вермахт не больше 5 тысяч человек убитыми [2].

Гитлер был очень доволен. Успехи он приписывал только своему руководству.

Теперь, на вершине триумфа, он мог показаться в Берлине – и случай сделать это нашелся. 22 мая 1942 года там состоялись торжественные похороны Карла Редера, одного из видных гауляйтеров. Покойный относился к категории «старых бойцов», его память следовало почтить достойным образом – и Гитлер лично прибыл на церемонию.

А на следующий день, 23 мая, поговорил с гауляйтерами.

Сказал, в частности, что смерть столь выдающегося национал-социалиста, каким был Карл Редер, должна напомнить всем присутствующим, что они уже не юны и что не следует оставлять своим преемникам нерешенные проблемы.

Главное, все то основное, что принесла в мир великая революция 1933 года, должно быть проведено в жизнь нынешним поколением борцов за дело величия Рейха и чистоты германской расы.

Сказал он и несколько слов о войне на Востоке. Он описал кризис прошедшей зимы и сообщил, что во всем виновато командование вермахта, не справившийся со своей задачей транспорт и к тому еще и судебные инстанции повели себя неправильно.

Судебным инстанциям досталось вот почему – в декабре 1941 года генерал-полковник Эрих Гепнер наплевал на приказ «держаться до последнего», отступил и спас свою 4-ю танковую армию от неминуемого окружения. За это в начале января 1942 года Гитлер сместил его с занимаемого поста с формулировкой: «за трусость и неподчинение приказам», с увольнением из армии, лишением права носить военную форму и награды, а также без права на пенсию.

Гепнер обратился в суд с иском по поводу лишения его пенсии – и выиграл дело.

После этого весной 1942 года в рейхстаге было проведено решение о присвоении фюреру права создавать законы просто своим распоряжением.

А судебную систему было решено укрепить.

В частности, получил повышение Роланд Фрейслер. Он участвовал в Первой мировой войне – пошел в армию добровольцем, но в октябре 1915 года попал в русский плен. Это повлияло на него самым неожиданным образом – в 1917-м он вступил в РКП(б), а потом еще и послужил революции в качестве продовольственного комиссара в ходе Гражданской войны. В 1920-м Фрейслер вернулся в Германию, окончил университет, получил ученую степень в области юриспруденции, рано примкнул к национальному движению и к 1942 году достиг такого статуса, что в числе немногих избранных был приглашен на конференцию в Ванзее.

В НСДАП он был известен как выдающийся юрист и пламенный борец за дело национал-социализма – с ним можно было быть уверенным, что суд больше не вздумает ставить закон выше воли фюрера.

Кстати – говоря о смертности лидеров и о том, что многие системы Рейха недостаточно совершенны, фюрер как воду глядел.

27 мая 1942 года в Праге было совершено покушение на Рейнхарда Гейдриха.

IV

Есть такое понятие – эвфемизм. Если поинтересоваться его значением и взглянуть в словарь, то увидим мы вот что:

«Эвфемизм (греч. ευφήμη – «благоречие») – нейтральное по смыслу и эмоциональной нагрузке слово или описательное выражение, обычно используемое в текстах и публичных высказываниях для замены других, считающихся неприличными или неуместными, слов и выражений…»

К этому толкованию часто прикладывают и еще одно разъяснение:

«В политике эвфемизмы часто используются для смягчения некоторых слов и выражений с целью введения общественности в заблуждение и фальсификации действительности…»

Так вот, 29 мая 1942 года в застольном разговоре Гитлера со своими гостями, в числе которых был и Геббельс, в ходу были сплошные эвфемизмы. В частности, фюрер поделился с присутствующими мыслью, что хотя он лично предпочел бы эвакуировать евреев куда-нибудь в Центральную Африку, сейчас следует ограничиться высылкой их на восток, в Польшу, где они будут расселены и поставлены на работу [3].

Весной 1942 года словосочетание «высылка евреев на Восток» означала примерно то же самое, что и «10 лет без права переписки», и служила эвфемизмом для чего-то не произносимого вслух даже в своем кругу.

Вот эту самую непроизносимую деятельность теперь, после такого вопиющего факта, как покушение на жизнь столь незаменимого человека, как Гейдрих, следовало усилить. Гитлер, кстати, дал Гиммлеру нагоняй за то, что тот позволял Гейдриху передвигаться по Праге без охраны и в открытом автомобиле. В результате он стал легкой целью для двух чехословацких диверсантов, подготовленных в Англии.

Определенные меры, конечно же, были уже приняты.

Диверсантов живыми взять не удалось. Ho в Праге прошли массовые обыски, было расстреляно более 1300 человек, село Лидице, где они предположительно укрывались, стерли с лица земли вместе с его обитателями, и все-таки всего этого было явно недостаточно.

Ширеру, новому рейхсминистру вооружений, было поручено как можно скорее найти замену тем евреям, что работали на военных заводах: их следовало отправить на «переселение в Польшу» и заменить «рабочими с Востока». Людских ресурсов не хватало точно так же, как и сырьевых, и поэтому следовало отложить проведение в жизнь «плана Бакке» и подождать покуда с ликвидацией 25–30 миллионов лишних ртов в Польше, России и Украине, но вот с «переселением евреев» нужно было поторапливаться.

Главные задачи национал-социализма следовало сделать реальностью уже сейчас – соратники фюрера должны были понимать и сами, что он не может вникать в детали сейчас, когда все его внимание занято войной. И даже светский визит, который Адольф Гитлер собирался совершить буквально через несколько дней, – и то был связан с войной. Маршалу Маннергейму исполнялось 75 лет.

Гитлер решил полететь в Финляндию.

V

Как о Финляндии, так и о маршале Маннергейме вообще есть смысл поговорить подробней. Официальное начало военных действий на финском фронте началось с 3-дневным опозданием, 25 июня 1941 года, и только после того, как советская авиация провела бомбежку Хельсинки. Если бы не это обстоятельство, скорее всего, Финляндия потянула бы с объявлением войны Советскому Союзу – как обернется дело, было неясно, а маленькой стране лучше держаться в стороне от смертельной схватки гигантов…

Однако жребий был брошен – Финляндия зависела от Германии решительно во всем – и Германия настоятельно требовала содействия своим военным усилиям.

Финская армия летом 1941 года методичным наступлением выдавливала части Красной Армии с территории, ранее принадлежащей Финляндии, и уже к концу августа взяла Выборг.

На линии старой границы наступление было остановлено. С тех пор активные боевые действия шли на финском фронте в основном на Севере, на подходах к Мурманску, и вели их немецкие части с базами в Норвегии.

Финны заняли несколько районов в Советской Карелии, но маршал Маннергейм не хотел делать ничего больше – в частности, он не хотел брать Ленинград, и он не хотел перерезать линию Мурманской железной дороги.

И дело не в том, что он был когда-то генерал-лейтенантом старой русской армии, жил в Петербурге, хранил у себя на столе подписанную фотографию Николая Второго, в коронации которого корнет Густав Маннергейм когда-то участвовал, и даже не в том, что он пишет о таком своем решении в мемуарах.

Писались-то они после войны, когда Германия была повергнута во прах, а Советский Союз стоял грозным победителем на всех европейских театрах войны.

Нет, маршал действительно не хотел брать Ленинград, и у нас есть доказательства получше, чем слова маршала, – это его действия. Уже осенью 1941 года Финляндия начала программу демобилизации старших призывных возрастов.

K весне 1942 года было демобилизовано 180 000 человек – добрая половина активного состава армии.

Карельский фронт был единственным направлением, с которого осажденный Ленинград не подвергался бомбардировке, Дорога жизни через Ладожское озеро могла действовать только потому, что финский фронт замер на линии довоенной границы.

Маршал Маннергейм пользовался к этому времени огромным авторитетом в своей стране – настолько огромным, что после «зимней войны» 1939/40 года был учрежден новый орден за высшую военную доблесть. Назвали этот орден «Крест Маннергейма» – совершенно неслыханная честь для живого и здравствующего человека.

И человек этот держался твердо и неуклонно одной мысли: война против Советского Союза велась Финляндией по ее собственным причинам, а не в силу того, что страна – союзница Германии.

Он не желал ставить все на одну карту – и он не изменил своего мнения, даже когда удостоился огромной чести – на 75-летие маршала к нему в Финляндию прибыл Адольф Гитлер.

В мемуарах Маннергейма это событие отразилось довольно причудливо: как следует описывать собственный день рождения, на который пожаловал сам сатана, собственной персоной?

По-видимому, надо настаивать, что, во-первых, сатану не приглашали, во-вторых, гостю никаких обещаний не давали, и уж во всяком случае душу свою ему не закладывали.

В мемуарах Маннергейм описывает это событие именно так.

Он сообщает, что визит был для него полной неожиданностью, что известили его о приезде гостя только за день до его приезда и что никаких политических переговоров во время визита не велось.

На самом деле маршал, конечно же, многого опасался…

Еще в феврале 1942 года возник вопрос – Маннергейм называет его «спорным и вязким» – о Мурманской железной дороге. Командующий немецкими войсками в Лапландии генерал Дитль настойчиво пытался добиться совместной с финнами операции, которая должна была дорогу эту перерезать.

Фельдмаршал Кейтель даже направил Маннергейму письмо с просьбой согласиться на эту операцию и обещал выделить в помощь группе Дитля авиационную поддержку.

Финны спустили всю эту проблему на тормозах – в просьбе было деликатно отказано.

Предложение подчинить группу Дитля финскому командованию – то есть самому Маннергейму – маршал тоже отверг. Он предпочитал не брать на себя ответственность за действия немецких войск в Заполярье.

Финляндия предоставляла им территорию и транспорт, этого было достаточно…

Дело было в том, что по Мурманской железной дороге перевозилось снабжение, доставляемое в Советский Союз англичанами и американцами. И действия по пресечению этого снабжения были бы направлены, таким образом, уже не против русских, но и против англосаксонских держав, что после вступления в войну США было бы очень неосторожно.

Поэтому были серьезные опасения, что рейхсканцлер Германии использует свой визит для более настойчивой просьбы o содействии в Заполярье.

Однако обошлось – Гитлер ограничился речью о совместной борьбе Германии и Финляндии с большевизмом [4] и поздравлением маршала Маннергейма с его юбилеем…

Второй спорный вопрос, по которому Германия и Финляндия разошлись во мнениях, оказался связан с «конференцией в Ванзее». План предусматривал уничтожение всех евреев Европы и не делал исключения для Финляндии. Для начала Рейх потребовал выдачи в Германию еврейских беженцев из Австрии, которые в 1938 году, после «аншлюса», нашли в Финляндии убежище.

Финская тайная полиция действительно депортировала восемь таких евреев в Германию, но выдача была прекращена после того, как в дело вмешался Маннергейм. Маршал в самых резких выражениях потребовал немедленно пресечь практику выдачи:

«…соглашаться с подобным требованием унизительно для государства».

На том дело и заглохло – Гитлер настаивать не стал. В конце концов, у него было много дел.

Его ждал Восточный фронт.

Примечания

1. Э. Гофман в свое время был очень популярен в России: Белинский назвал его «одним из величайших немецких поэтов», а Достоевский перечитал всего Гофмана по-русски и даже по-немецки, на языке оригинала. Времени с тех пор прошло много, и сейчас Гофман известен в первую очередь как автор сказки, ставшей основой либретто «Щелкунчика».

2. В такое невероятное соотношение потерь трудно поверить. Тем не менее сведения достоверны. Подробности можно найти по ключевым словам «Харьковская операция (1942)» в русскоязычной версии Википедии.

3. Эпизод описан в книге: Ian Kershaw. Hitler. Vol. 2. P. 521.

4. 27 июня 1942 года Маннергейм нанес ответный визит и посетил Гитлера в его Ставке. Разговора о Мурманской железной дороге снова удалось избежать: маршал представил подготовленные финским Генштабом данные о военном и экономическом потенциале Финляндии – надо было обосновать проведение частичной демобилизации тем, что в селе некому было работать… Объяснение было принято, спора не возникло.

Поход в сторону Персии

I

16 июля 1942 года 16 транспортных самолетов поднялись с аэродрома, устроенного у Вольфшанце, и устремились на восток. После трехчасового полета они достигли места своего назначения – новой штаб-квартиры фюрера, устроенной под Винницей.

Ей было присвоено звучное наименование Вервольф, но даже по сравнению с Вольфшанце новая ставка выглядела неказисто. Те же бункеры, те же тщательно охраняемые полосы обеспечения безопасности, та же теснота, неуют, но в придачу ко всему еще и лес пореже, и комаров побольше.

Все это не имело ни малейшего значения – фюрер желал быть ближе к театру военных действий.

Он был необыкновенно деятелен – все шло по плану и управлялось его твердой рукой. Русский фронт был прорван между Курском и Таганрогом, немецкие войска вышли к Азовскому морю. Наступление продолжалось, Манштейн сумел наконец-то закончить победой осаду Севастополя – за что и был награжден чином фельдмаршала.

6 июля был взят Воронеж.

Но Адольф Гитлер, как всегда, был недоволен излишней осторожностью командования вермахта: Федор фон Бок [1], командующий группой армий «Юг», в нарушение приказа фюрера посмел придержать на пару дней две танковые дивизии – они понадобились ему, чтобы отбить контратаку русских все под тем же Воронежем.

Это было недопустимо, фон Бока пришлось сместить.

Заодно фюрер 9 июля 1942 года вообще расформировал группу армий «Юг», разделив ее на две части – группу армий «А» и группу армий «В».

Первая из них, называемая «А», устремилась на восток, в общем направлении к Кавказу. Ей предстояли большие дела. 21 июня 1942 года генерал Эрвин Роммель, командующий танковой армией «Африка», одержал в Ливии блестящую победу над англичанами – он взял их укрепленную базу Тобрук и захватил там 35 тысяч солдат, сражавшихся под английским командованием, в дополнение к горам военного снаряжения и всевозможных запасов. Теперь Роммель намеревался идти к Суэцкому каналу, а оттуда – дальше, в Палестину и в Сирию.

Поскольку за несколько месяцев до этого японцы взяли Сингапур, пленив 80 000 солдат Британской империи, было понятно, что крах Англии не за горами. Поэтому задачей группы армий «А» был уже не банальный захват нефтепромыслов Майкопа и Грозного, а прорыв в Ирак и Иран, на соединение с идущими туда с юга войсками Роммеля.

Понятно, что такую операцию надо было как следует подготовить, и не только на бумаге. С этой целью был создан корпус «F», названный так по фамилии его командира генерала Гельмута Фельми. Корпус, собственно, был величиной с усиленную бригаду – в нем было всего 6000 человек.

Но это не была обычная часть вермахта, у нее было особое назначение.

Фельми считался специалистом по странам Востока, потому что служил когда-то военным инструктором в Турции. В начальники штаба ему дали Рикса Майера, который не только послужил в Турции, но еще успел побывать в Британской Палестине, в Иране и даже в Алжире. Имелись и советники из службы внешней разведки.

Солдат в корпус набирали не с бору по сосенке, а со смыслом. В первую очередь ценились люди с опытом военной службы во Французском иностранном легионе. Если они говорили по-арабски, их ценили вдвойне – в корпусе имелся постоянно растущий арабский контингент. Народ тут был всякий – и из Ирака, и из Палестины, и из Сирии, и даже из Египта, но все они успели в той или иной мере повоевать с англичанами.

Корпус должен был стать ядром прогерманской арабской армии, поэтому в него включались специализированные части, которые обычно придаются более крупному соединению. Например, имелся собственный танковый батальон и даже собственная кавалерия.

К обучению солдат корпуса «F» подключили лингвистов. Изучались такие предметы, как география и история Ирана, арабских стран, и даже Индии в придачу к языкам – турецкому, персидскому, арабскому. Для бывших солдат Иностранного легиона читался дополнительный курс по французскому и английскому языкам.

Арабов интенсивно учили немецкому.

Из этого понятно, какое важное значение придавалось действиям корпуса да и вообще всей группы армий «А». Как мы видим, это ее усилиями предполагалось поднять весь Ближний Восток до Персии включительно и тем нанести Британской империи удар в самое сердце.

Группа армий «В», действующая севернее, должна была прикрыть движение главных сил и решить некоторые вспомогательные задачи.

Например, занять Сталинград.

II

Весь июль 1942 года Гитлер был в прекрасном расположении духа. В ходе своих застольных бесед он касался самых разных вопросов: говорил и о строительстве в недалеком будущем хороших шоссе, идущих через «восточные территории Рейха», и о недостатках юридической системы Германии, и о достижениях Сталина, этого современного Чингисхана, сумевшего понизить уровень жизни населения с целью поднять мощь государства, и о необходимости удалить последних евреев из пределов Рейха, и о просторе для частной инициативы, более производительной, чем экономика под государственным контролем [2].

Конечно, помимо этих легких тем, не обязательных в суровое время войны, говорилось и о ходе военных действий. В OKW высказывалось беспокойство по поводу уменьшающегося числа русских пленных.

12 июля Гальдер высказывался в том смысле, что командование Красной Армии явно старается избежать дальнейших окружений и систематически отводит войска в глубь страны. Он опасался русского наступления где-нибудь в районе Сталинграда – очень уж растянулась линия фронта и вермахту катастрофически не хватало людей. В надежде как-то восполнить нехватку человеческих ресурсов пришлось полагаться на союзников – в первую очередь румын и итальянцев, но в ход шли и такие экзотические меры пополнения, как использование русских военнопленных в роли «добровольных помощников», или «хиви» [3].

Они служили во вспомогательных частях – водителями, санитарами, саперами, поварами, ремонтниками, и их набралось так много, что пришлось создать специальный пост «генерал-инспектора восточных войск». Их даже предполагалось включать в немецкие дивизии, из расчета до 15 % от общей численности личного состава, но это было отложено на будущее.

A пока главной задачей был прорыв на восток, к источникам нефти.

И тут фюрер видел негативизм, пессимизм и сознательный саботаж со стороны начальника Генштаба сухопутных войск генерал-полковника Франца Гальдера. Генерал не выказывал никакого восторга по поводу славных достижений Эрвина Роммеля. Он давал понять, что стратегический маневр по маршруту Ливия – Египет – Сирия – абсурд, и приводил при этом скучные доводы, связанные с логистикой и снабжением. У него не было ни воображения, ни вдохновения – и он смел даже оспаривать идеи фюрера.

Например, он считал крайне опасным раздел группы армий «Юг» на две части, которые наступали по двум расходящимся направлениям. Он отмечал, что операция «Блау» – так назывался общий план широкого наступления на юг, – начинает выглядеть опасной фантазией. Гальдер говорил, что директива фюрера за номером 45, изданная 23 июля 1942 года, меняет приоритеты.

Вместо согласованного удара по Сталинграду с целью разгрома основных сил Красной Армии и следующего за этим поворота на Кавказское направление директива предписывает вермахту решить обе эти задачи одновременно.

Это напоминает ошибку, сделанную осенью 1941-го, и может стоить очень дорого.

23 июля 1942 года, как раз в тот день, когда была выпущена директива номер 45, Гальдер записал в своем дневнике:

«Имеет место хроническая недооценка возможностей противника. Это начинает носить уже гротескный характер и делает всякую серьезную работу невозможной. Стиль руководства все больше и больше характеризуется патологической реакцией на сиюминутные впечатления, при полном непонимании механизма командования войсками…»

В общем, выходило, что начальник Генштаба сухопутных войск Рейха считает своего непосредственного начальника Адольфа Гитлера, главнокомандующего сухопутными войсками Рейха, некомпетентным болваном.

И тот это явно чувствует.

III

К середине августа 1942 года группа армий «А» продвинулась на расстояние почти 600 километров. Майкоп был захвачен, но перед тем, как оставить город, русские самым тщательным образом уничтожили все, что только могло пойти на пользу врагу. Группа армий «В» тем временем разгромила у Калача русские войска, а ее 6-я армия под командованием Фридриха Паулюса 23 августа вышла у Сталинграда к Волге.

Через три дня, 26 августа 1942 года, Гальдер записал в своем дневнике:

«…серьезные затруднения у Сталинграда. Наши дивизии уже не так сильны. Командование нервничает…»

Тревожные новости пришли и из штаба группы армий «Центр» – начались тяжелые бои у Ржева. Генерал-фельдмаршал Клюге в начале августа специально приезжал в Вервольф с просьбой передать ему две танковые дивизии для укрепления фронта – и Гитлер фельдмаршалу отказал.

Клюге сказал: «Ответственность теперь падет на вас, мой фюрер…» – и вышел.

Уже 24 августа от него поступила просьба – позволить ему отступить, чтобы сократить линию фронта. Русские начали под Ржевом крупное наступление, и удерживать всю линию германской обороны стало нечем.

Просьба Клюге была поддержана Гальдером – и вот тут-то он и нарвался на взрыв ярости Гитлера. В ходе совещания в Ставке фюрера глава государства топал ногами и кричал, что Гальдер вечно лезет к нему с одним и тем же предложением об отступлении и что он этого больше не потерпит:

«Я требую от командования такой же твердости, какой требую от рядовых солдат».

Все уже знали, что в такой момент Гитлеру не надо противоречить, но Гальдер это правило нарушил. Он сказал, что дело вовсе не в отсутствии твердости – ее вполне достаточно, а в том, что тысячи и тысячи рядовых гибнут напрасно, и это случается только потому, что их командиры не могут принимать правильные решения – у них связаны руки.

Гитлер в припадке дикой ярости прокричал:

«Что вы, господин генерал, просидевший в том же кресле всю Первую мировую войну, знаете о рядовом солдате?»

Он уже совершенно не владел собой. В комнате, где проходило совещание, стояла полная тишина – присутствующие боялись вздохнуть.

Было понятно, что дни Гальдера как начальника Генштаба сочтены, но Гитлер был в таком раздражении, что срывал его даже на безгласном Кейтеле. Он накричал на Йодля, имевшего несчастье доложить фюреру о вынужденной остановке наступления на Кавказе. Гитлер обвинил своих генералов в отсутствии воображения и инициативы – и сместил с поста Листа, командующего группой армий «А».

Командование ею фюрер взял на себя.

А Кейтель был послан к Гальдеру – известить его, что он уволен. Гитлер не пожелал вызвать к себе своего уже бывшего начальника Генштаба – он не хотел его видеть. Подходила осень, сражение у Сталинграда разворачивалось все шире и шире, Роммель подошел к английским позициям у Эль-Аламейна – до Нила оставалась разве что сотня километров.

28 сентября 1942 года Гитлер прилетел в Берлин.

Он был настроен очень оптимистично. Да, действительно, наступление на Кавказе пришлось остановить, но оно будет возобновлено, может быть, даже этой зимой. Через два дня фюрер произнес речь во Дворце спорта. Он жестоко высмеял Рузвельта и Черчилля и сказал, что вскоре Германия начнет получать нужные ей ресурсы с завоеванных территорий.

Гитлер повторил свое «пророчество по поводу евреев» – он сказал однажды, что если мировое еврейство развяжет войну против Рейха, оно будет уничтожено. С тех пор повторение пророчества стало чем-то вроде ритуала – он повторял его в своих речах снова и снова.

В ноябре 1942 года в Ставку фюрера под Винницей пришли две вести подряд: во-первых, англичане и американцы высадились во французских колониях в Северной Африке, во-вторых, русские перешли в очередное зимнее наступление. Оно началось несколько раньше, чем ожидали, – 19 ноября 1942 года, и не в расположении группы армий «Центр», то есть не на «московском направлении».

Нет, в этот раз командование Красной Армии решило начать южнее, под Сталинградом.

Примечания

1. Мориц Альбрехт Франц-Фридрих Федор фон Бок (нем. Fedor von Bock) – военачальник, генерал-фельдмаршал. Сын Морица фон Бока и его жены Ольги (урожденной фон Фалькенхайн), которая имела немецкие и русские корни (отсюда русское имя Федор).

2. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 2. P. 527

3. Хиви (нем. Hilfswilliger, желающий помочь; Ost-Hilfswilligen, восточные добровольные помощники) – так называемые «добровольные помощники» вермахта, набиравшиеся (в том числе мобилизовавшиеся принудительно) из местного населения на оккупированных территориях СССР и советских военнопленных.

Часть VII

Об особенностях перехода количества в качество…

I

Мемуары Альберта Шпеера, вдруг назначенного министром вместо погибшего Тодта, представляют собой поучительное чтение. Он, в общем-то случайно попавший в кресло рейхсминистра вооружений и военной промышленности, оказался на редкость удачным выбором. Как всегда в беспорядочной администрации Рейха, полномочия любого министра были не строго определены, а целиком зависели от расположения фюрера – и Шпеер использовал это самым широким образом.

Он живо преодолел бюрократические барьеры, связанные с производством, умерил страсть военных к бесконечным улучшениям и переделкам, мешавшим серийному производству, и сумел наладить дело так, что общее количество производимого вооружения всех видов значительно возросло. Например, он за год сделал так, что производившиеся Рейхом в 1942 году 15 тысяч самолетов превратились в 1943-м в 24 тысячи. И это было сделано, невзирая на всевозможные нехватки сырья и рабочей силы и на то, что бомбежки Рейха все усиливались.

Летом 1943 года Германия вела войну уже на нескольких фронтах – не только на земле, но и в океане, и в воздухе над Рейхом. После катастрофы под Сталинградом в феврале в Германии был объявлен национальный траур. Операция под Курском, в которой фюрер надеялся взять реванш, не удалась – ее пришлось прервать, не добившись никаких результатов.

Более того – русские, отбив атаку, сами перешли в наступление.

Плохо шли дела и на Средиземном море – в Африке «державы Оси» потерпели крупное поражение. Корпус «F», который в боях в русских степях потрепали так, что его свернули до штаба, был переформирован и в феврале 1943-го переброшен в Тунис.

Там он в мае и капитулировал, вместе со всей группой армий «Африка».

К лету Рейху, право же, стало не до экзотических планов по созданию арабских легионов – Сицилия была захвачена английскими и американскими войсками, они были уже готовы к вторжению на материковую часть Италии. Бомбежки Германии все усиливались, и защита от них поглощала все больше и больше сил.

Вот что пишет на эту тему Шпеер:

«10 тыс. тяжелых зенитных орудий уставились в 1943 г. в небо Рейха и оккупированных западных территорий. А ведь их можно было бы использовать в России против танков и иных наземных целей. Без второго, воздушного, фронта над нашей родиной наша противотанковая мощь, уже только имея в виду одни боеприпасы, примерно удвоилась бы.

К тому же она отвлекала сотни тысяч молодых солдат…»

Мало этого, так оснащение зениток было более сложным, чем обычных полевых орудий; им требовались и более мощная оптика, и специальные зенитные прожектора, и радары, и оперативная связь. И уж кому, как не рейхсминистру вооружений, было знать, что это требовало значительных промышленных ресурсов?

Послушаем Шпеера еще разок:

«…Треть оптико-механической промышленности была занята выполнением заказов для приборов наведения зенитных батарей, в продукции электротехнической промышленности до половины объема занимали радарные установки и приборы связи и оповещения ПВО».

И что было хуже всего, даже при таких усилиях с бомбежками уже не справлялись. В ночь с 30 на 31 мая 1942 года был налет на Кёльн, в котором участвовало больше тысячи английских бомбардировщиков. Геринг отказывался в это верить и говорил, что такое количество бомб, какое было указано гауляйтером Кёльна в его отчете фюреру, просто невозможно сбросить за одну ночь.

А потом пришла «Гоморра».

II

Так называлась предпринятая английским бомбардировочным командованием атака на город Гамбург. Она шла целую неделю – с 25 июля и по 2 августа. За это время было предпринято пять мощнейших налетов – что, вообще-то, не соответствовало прежним тактическим установкам. В конце концов, вроде бы в Гамбурге уже и целей-то не оставалось.

Но последствия бомбежки оказались катастрофическими.

Это было потрясением, сравнимым с тем, которое произвело поражение под Сталинградом. В Гамбурге погибло до 45 тысяч человек, количество раненых оценивалось по-разному – от 37 до 200 тысяч, и в целом эксперты сходились на цифре около 125 тысяч, и около миллиона жителей были вынуждены покинуть город. Он перестал существовать. Как это случилось – и почему этого не случалось раньше?

Англичане, в конце концов, пытались бомбить Рейх еще с 1939 года.

У Черчилля в мемуарах, в той их части, что посвящена его деятельности в ходе Второй мировой войны, есть такой эпизод: узнав 7 декабря 1941 года о вступлении Америки в войну, он воскликнул:

«Война выиграна! Осталось только правильное применение подавляющей силы».

После чего, как говорит Черчилль дальше, он заснул «сном избавления».

Война, однако, все никак не выигрывалась.

Говоря о подавляющей силе, Черчилль ничуть не преувеличивал. Население СССР на 1940 год оценивалось в 190 миллионов человек. Германия с ее 80 миллионами полноправных граждан Рейха уступала по населению одному только СССР больше чем вдвое. A если сложить вместе ресурсы всей Великой коалиции – как с легкой руки британского премьера стали называть союз США, Англии и СССР – и прибавить к 190 миллионам советских граждан еще 46 миллионов англичан и 130 миллионов американцев, то перевес получался огромным, почти 5 к 1.

Похожая картина получалась и при сравнении промышленных потенциалов.

Как мы уже знаем, за 1943 год Германия произведет около 24 тысяч самолетов. А СССР – 35 тысяч плюс 31 тысяча будет изготовлена в Британии и в ее доминионах вроде Канады и Австралии, и плюс ко всему этому американцы на своих авиационных заводах изготовят еще 86 тысяч.

У Шпеера не было этих цифр, статистики сведут баланс производства за 1943 год только в начале 1944-го, но общая картина, надо полагать, была для него ясна.

И к тому же надо учесть, что самолет самолету рознь и англичане с американцами делали не только одноместные истребители, но и четырехмоторные бомбардировщики вроде американской «Летающей крепости» или английского «Ланкастера» с бомбовой нагрузкой в несколько тонн.

Так что проблема с «недостаточной силой удара» состояла не в отсутствии подавляющей силы. Уж скорее она крылась в неправильности применения этой силы – и хорошим примером тут могла бы послужить Великобритания в начальный период войны.

Ни о каком подавляющем превосходстве тогда и речи идти не могло.

Как мы уже знаем, население Англии в круглых цифрах составляло 46 миллионов человек, и сражаться им приходилось против 80 миллионов немцев, уж и не говоря об итальянцах. К тому же в Дюнкерке было потеряно чуть ли не все армейское снаряжение, включая артиллерию. Из одного этого понятно, что если бы не Ла-Манш, английская армия даже в теории не смогла бы противостоять вермахту.

Поэтому все надежды были возложены на флот и на авиацию.

Флот, в своей традиционной роли главной силы Британской империи, должен был защитить метрополию от вторжения, держать моря открытыми для британского судоходства и не допускать подвоз морем любых ресурсов Германии и ее союзникам.

Флот справлялся как мог.

Немецкие подлодки и надводные рейдеры задали ему более чем трудную задачу. A что до блокады Рейха – она текла как решето. Все необходимое немцы могли закупать или непосредственно в России, или в других местах, при этом используя ее порты и железные дороги как средство транзита.

Оставалась авиация – для англичан она была единственным средством нанести «прямой удар по Рейху». Конечно, вплоть до глубокой осени 1940 года львиная доля усилий уходила не на нанесение ударов, а на защиту от бомбежек. Однако уже с начала 1941 года Люфтваффе пришлось отвлекаться то на Средиземноморье, то на Балканы, а с июня внимание германской авиации стало приковано к советско-германскому фронту. У англичан появился наконец шанс ударить по Германии с воздуха.

И вот тут-то начались проблемы.

III

В теории все обстояло прекрасно. В 20-е годы итальянский генерал Джулио Дуэ выдвинул стройную теорию господства в воздухе. Первая мировая война закончилась в 1918-м и показала, как безумно трудно в индустриальный век пробиваться через сплошные позиционные линии фронтов. Ну так не лучше ли не делать этого, а просто взять и разбомбить с воздуха заводы, на которых производится все вооружение врага?

Джулио Дуэ считал это самоочевидной истиной.

И его интересовало даже не доказательство первоначального тезиса, а скорее логическое обоснование приоритетов в выборе целей. Исходить надо из того, что противник не дурак и тоже понимает, что разрушение индустриальной базы врага имеет важнейшее значение. Значит, им надо не дать такой возможности. Из чего логически вытекало, что первой целью бомбардировщиков, условно говоря – стороны «А», должны быть бомбардировщики стороны «Б». Или еще лучше – ее авиабазы. Ну а уж дальше – по обстановке. И беспокоиться о поражении избранной цели особо не следует, потому что, как думал Джулио Дуэ: «Бомбардировщик всегда прорвется».

Вот этот тезис оказался очень быстро оспорен.

За всю историю человечества, богатую на изобретения самого разного оружия, еще ни разу не было случая, когда какой-нибудь новоизобретенный «меч» немедленно не натыкался на какой-нибудь новоизобретенный «щит» – и с бомбардировщиком случилось то же самое. В конце концов, один самолет может быть сбит другим, и истребители появились в небе еще во времена Первой мировой войны. К ним добавились зенитные орудия, прожектора, а потом и радары – все вместе это и стало «щитом», системой противовоздушной обороны.

В ходе первой в истории «битвы в воздухе по системе Дуэ» в 1940 году англичанам пришлось главным образом защищаться, и они на практике усвоили урок, что Дуэ был неправ и что бомбардировщику бывает трудно пробиться к защищенной цели. Но когда в 1941-м они сами перешли в наступление в воздухе, оказалось, что есть проблемы и посложнее, чем пробиться к цели.

Например, в цель надо попасть.

Исходя из результатов испытаний на полигонах, английское бомбардировочное командование считало, что при правильном прицеле сброшенная бомба с высокой вероятностью попадает в круг радиусом в 1000 ярдов – что примерно соответствует 900 метров [1].

Не сказать, чтобы это было так уж прекрасно, но в августе 1941 года Черчилль велел провести проверку этого заявления независимыми от ВВС экспертами. Те взялись за анализ фотосъемок, сделанных во время бомбежек, и пришли к выводу, что не более 10 % бомбардировщиков Королевских Военно-воздушных сил подошли на расстояние меньше 5 миль (или 8 километров) к намеченной цели.

Черчиллю стоило большого труда спасти бомбардировочное командование от расформирования – ресурсов в Англии отчаянно не хватало, и очень многие полагали, что незачем расходовать материалы и труд на строительство мощных самолетов дальнего действия, которые только и делают, что бомбят в Германии пустоши.

Черчилль с этим не согласился – он считал стратегическую авиацию единственным наступательным оружием, которое в данный момент есть у Англии. Но авиационному командованию была устроена изрядная головомойка, и его требование о доведении числа бомбардировщиков с 1000 машин до 4000 было отклонено. Черчилль заметил, что куда лучше учетверить точность попадания – это даст такой же эффект.

Командование серьезно рассмотрело возникшую ситуацию и решило, что если попасть в такую цель, как завод, пока что невозможно, то уж по городу оно не промахнется. Как оказалось – и это заявление было чрезмерно оптимистичным.

Попасть по городу днем действительно не составляло труда, но вот подойти к нему в светлое время суток стоило таких потерь, что охота пробовать быстро сошла на нет. Бомбардировочные эскадрильи теряли иной раз до трети своего состава, и получалось, что у экипажей оказывалось мало шансов пережить даже два-три боевых вылета.

Волей-неволей пришлось перейти на ночные бомбежки, и тут оказалось, что существующие системы управления и наведения недостаточно точны и что им нужна помощь.

С этим в конце концов тоже удалось справиться.

Наземные службы занимались формированием «радиолучей нацеливания». В придачу к этой мере была предпринята и другая – формирование специальных авиационных групп самолетов-следопытов – «Pathfinders», оснащенных высокоточными приемниками их излучений. К этому вскоре добавили и поисковый радар, сканирующий местность, – а «следопыты» в качестве вооружения получили зажигательные бомбы, создающие пламя различных цветов.

Такие группы летели впереди бомбардировщиков, находя и обозначая для них цели.

Бомбы теперь сбрасывались не просто так, а с тщательно спланированным расчетом. Анализ результатов немецких бомбежек Лондона выявил, что основным поражающим элементом были не сами бомбы, а возникающие в результате их падения пожары. Поэтому в первой волне английских бомбардировщиков шли самолеты, несущие 5-тонные бомбы, так называемые «блокбастеры», или «сносители кварталов».

Но основной функцией этих бомб было не «снос квартала», а банальное выбивание стекол.

Это создавало сквозняки и способствовало успеху следующей волны самолетов, сбрасывавших главным образом зажигалки. А чтобы пожарным не пришло в голову заняться тушением пожаров, к зажигалкам прибавлялась и доля осколочных бомб, нацеленных на уничтожение спасательных команд.

И все это шло по нарастающей – если в 1940 году на Рейх было сброшено 13 тысяч тонн английских бомб, то в 1941-м – 31 тысяча. A в 1943-м на города Германии англичане сбросили уже 157 тысяч тонн бомб. Вот тогда-то и случилась «Гоморра» – Гамбурга не стало.

Строго по Марксу – количество перешло в качество.

IV

Процесс постепенного «обучения английской авиации» описан тут в таких деталях главным образом потому, что он был типичным и для иных фронтов, помимо того, что развернулся в небе над Рейхом.

В мае 1943 года немецкие подводные лодки резко сократили свою деятельность в Атлантике – за месяц флот адмирала Дёница [2] потерял больше сорока боевых единиц. Атаки на конвои, которые теперь защищались сотнями военных кораблей и тысячами самолетов, пришлось прекратить – продолжать в том же духе и дальше для немецкого подводного флота было бы самоубийством…

В том же мае 1943 года немецкое наступление под Курском оказалось остановленным: несмотря на громадные потери, русские танки все-таки возобладали над новейшими германскими «Тиграми», и «летнее наступление вермахта» не состоялось.

Но от всех этих примеров перехода «количества военных материалов» в «качество побед» история с английской авиацией отличается вот чем: непосредственной целью военных действий стало население Рейха.

Дело было вовсе не в особенной бесчеловечности английских военных: немецких пленных, взятых ими в Северной Африке, кормили по нормам английской армии.

Но война так или иначе имела свою логику.

Гитлеровскую Германию было необходимо сокрушить. И если единственное средство для этого – беспощадная бомбежка немецких городов – ну что же, именно это и следует делать.

В Рейхе бурно протестовали. Геббельс называл английских и американских летчиков не иначе как гангстерами. Он говорил о разрушенных городах Германии и о том, что англосаксы, примкнув к жидобольшевикам, попирают все нормы человечности.

Но Германию засыпали не только бомбами. Использовалось и радио. В числе людей, выступавших в эфире с речами для немецких слушателей, был и Томас Манн. И вот в своем материале, появившемся в эфире в конце октября 1943 года, он сказал следующее:

«…Можно ли этому поверить? Гестаповские борзописцы негодуют на оскорбление человечности, той самой человечности, которую система, держащая их на службе, одиннадцать лет третировала, объявляла отмененной, топтала ногами.

Что вообразили эти люди?

Что тотальная война, которую они славили, которую называли нормальным состоянием человечества, – это немецкая привилегия и что ее средствами никто больше, даже если речь идет об его жизни, не вправе воспользоваться?

Они рассчитывали на цивилизованность другой стороны, то есть на предполагаемую слабость и истощенность демократий, надеялись извлечь из нее выгоды, стать благодаря ей хозяевами и рабовладельцами всего мира. Кто еще готов и способен к войне, думали они, тому принадлежит мир – а готовы и способны к ней только они.

Какое-то время казалось, что их расчет верен. Есть ли что-либо отвратительней, чем крики «караул!», которыми они отвечают на решимость свободных народов положить конец грубому насилию грубым насилием?»

И дальше Томас Манн, великий немецкий писатель, продолжил так:

«Месть и расплата? Вот они. Немецкому народу мстят его безумие и опьянение; он должен заплатить за веру в свое право на насилие, которую внушили ему негодяи учителя, и, к сожалению, это только начало расплаты. Надо ли вам, немцам, говорить, что все, что вы терпите сегодня, идет не от жестокости и кровожадности иностранцев, а вытекает из национал-социализма…»

Сердце его, надо думать, разрывалось.

Примечания

1. Ярд – английская мера длины, равна 3 фут., 3/7 саж., 0,914 метра.

2. Карл Дёниц (нем. Karl Dönitz) – немецкий военный и государственный деятель, гросс-адмирал (1943 год). Командующий подводным флотом (1935–1943), главнокомандующий военно-морским флотом Германии (1943–1945).

Верный Генрих

I

В начале октября 1943 года в Позене, столице рейхсгау Вартеланд (нем. Reichsgau Wartheland) [1], состоялось важное совещание. На нем присутствовали едва ли не все крупные деятели Рейха и по партийной, и по государственной линии. Сначала, 4 октября, вместе собрались группенфюреры [2], а потом, через два дня – рейхсляйтеры [3] и гауляйтеры [4].

Совещание было организовано совместно Гиммлером и Борманом, и в числе приглашенных докладчиков были важнейшие руководители Германии. Скажем, гросс-адмирал Дёниц осветил вопросы, связанные с битвой подводных лодок за Атлантику, a от Люфтваффе на совещание прибыл Эрхард Милх, заместитель Геринга. Рейхсминистр вооружений Альберт Шпеер рассказал о положении дел в военной промышленности.

Из верхушки Рейха отсутствовал разве что Геббельс.

Первая половина заседания была посвящена докладам о положении дел. Шпеер приехал не один, а с 5 заместителями, каждый из которых ведал своим отделом военного производства, так что Шпеер выступал во всеоружии и на любой вопрос из аудитории мог немедленно предоставить ответ, подкрепленный мнением эксперта.

Это было важно.

Собственно, сама конференция была собрана с целью объяснить аудитории, как именно Рейх сможет выбраться из крайне затруднительной ситуации, сложившейся к осени 1943-го. Выглядело все очень тревожно. В июле главный союзник Гитлера Муссолини был свергнут и помещен под стражу. И даже то обстоятельство, что его удалось выручить, оптимизма не добавляло – Италия перестала сражаться на стороне Германии и сама стала полем боя.

Оставалось надеяться, что какой-то выход все-таки будет найден.

Ставка была на раскол союзников, на единство Рейха и на новые германские вооружения, которые вернут Германии качественное превосходство над ее врагами.

Адмирал Дёниц рассказал о новых проектах подводных лодок – как только они войдут в строй, господство англичан в Атлантике сразу пошатнется. Милх рассказал о новых моделях самолетов, и при этом и Милх и Дёниц ссылались на Шпеера, готового обеспечить вооруженные силы Рейха всем необходимым.

Присутствующим не надо было объяснять, почему управление экономическим 4-летним планом, возглавляемое Герингом, даже не упоминается. Причина была та же, по которой доклад от Люфтваффе делал не сам рейхсмаршал, а Милх, его заместитель. Звезда Германа Геринга была на закате, фюрер все больше и больше лишал его своего доверия, и бюрократические битвы в экономике теперь выигрывались только Шпеером. Доклады шли целый день, потом последовал перерыв, во время которого можно было немного отдохнуть и перекусить.

A в 5:30 вечера на трибуну поднялся рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер.

II

Выступление его было, что и говорить, содержательным. Гиммлер рассказал, например, о генерале Власове и его ордене Ленина, который генерал подарил бригаденфюреру СС Герману Фегеляйну, взявшему его в плен.

Гиммлер сказал, что Власов – неплохое вложение капитала на данный момент.

Он стоит Рейху 20 тысяч марок в год и проживет еще, допустим, лет 15. А затраты в размере 300 тысяч марок – это стоимость боеприпасов одной артиллерийской батареи за пару дней горячего боя. Понятно, что для серьезного политического мероприятия эта сумма – чистые пустяки. Тем более, что «славянам доверять не стоит» — и как только надобность во Власове отпадет, вопрос, так сказать, решится сам по себе.

Дальше рейхсфюрер СС перешел к более важному вопросу: международному заговору масонов, евреев, полуевреев, большевиков, демократов, плутократов и политизированной части церквей обеих деноминаций – и католической, и протестантской, направленному против политики Рейха. Все они поддерживают подрывные движения и поставляют врагу всевозможных шпионов и диверсантов, но это вопрос столь деликатный, что в детали он вдаваться не хочет.

Может быть, это можно будет обсудить после войны.

Но он хотел бы заверить всех своих товарищей по партии (партайгеноссен), что система концентрационных лагерей вносит свой вклад в дело обороны Рейха и дает военной промышленности 15 миллионов рабочих часов в месяц [5] за счет использования трудовых усилий заключенных.

Ну а дальше Генрих Гиммлер перешел к наболевшему.

Он сказал, что здесь, в теснейшем кругу национал-социалистов, он может упомянуть некоторые аспекты решения труднейшей проблемы, самой трудной из всех, с которыми ему довелось столкнуться на службе Рейху, – еврейского вопроса.

Гиммлер сказал, что все гауляйтеры, присутствующие на совещании, знают, что их гау избавлены от еврейского присутствия. Весь германский народ – за очень редкими исключениями – поддерживает принятые в этом отношении меры, и их польза совершенно очевидна. Разве иначе народу Германии удалось бы перенести потери на фронтах и бомбардировки мирных городов Рейха – и при этом не дрогнуть? Но зараза устранена. Бациллы измены уничтожены, тело и дух германского народа очищены от опасной инфекции.

Германии больше не угрожает удар в спину, как это случилось в 1918-м.

И мы знаем, что для этого следовало сделать. Это не секрет, не так ли? Это лозунг движения национал-социалистов, его знает весь германский народ:

«Евреи должны быть уничтожены!»

Но всякий поймет, что это куда легче сказать, чем сделать. И в усилиях, необходимых для выполнения этой задачи, не может быть ни малейшего послабления.

Его, Генриха Гиммлера, буквально тошнит от бесконечных просьб о снисхождении, которыми его непрерывно осыпают, и случается, что такие просьбы поступают даже от партайгеноссен высокого ранга. И содержание этих просьб он может предсказать заранее – в преамбуле будет говориться о том, что все евреи – гнусные свиньи и с ними необходимо покончить. Но вот тот еврей, о котором идет речь в прошении, лично известен просителю как человек достойный, и его следует пощадить.

И рейхсфюрер СС обратился к аудитории с риторическим вопросом: если учесть число прошений и число оставшихся в Германии евреев, то получается, что «достойных евреев» больше, чем евреев вообще?

Как сказал Гиммлер, обращаясь к собравшимся гауляйтерам:

«…вы можете проверить в границах ваших собственных гау – сколько у вас имеется достойнейших членов НСДАП, каждый из которых знает добропорядочного еврея…» [6].

Так дело не пойдет – работу следует довести до конца.

III

Гиммлер примкнул к НСДАП еще в 1923 году. То есть вполне мог считать себя одним из старых бойцов, сражавшихся за дело национал-социализма еще тогда, когда партия была слаба и находилась на краю политической жизни Германии. Выяснилось, что он надежен, исполнителен, верен и хороший организатор – хоть пороха, конечно, и не выдумает. Однако он очень старался выслужиться и даже принял какое-то участие в «пивном путче».

Но как мы знаем, путч не удался, Гитлер оказался в тюрьме, а Гиммлер занялся сельским хозяйством. Надо сказать, без большого успеха.

В 1925 году запрет на деятельность национал-социалистов был снят, a Генрих Гиммлер заново вступил в партию.

B ту пору он был совсем не на виду. Так, фигура из третьего ряда. Секретарь Грегора Штрассера, вскоре замененный на Геббельса, человека и поталантливей, и поинтересней.

Действительно – в 20-е годы карьеры в НСДАП делались на ниве пропаганды, а «честный Гейни», как тогда звали Гиммлера, в качестве пропагандиста оказался безнадежен. Он старался, конечно. Объездил на мотоцикле всю Нижнюю Баварию, выступал с речами, но успеха не снискал.

В 1928 году женился на барышне из прусской дворянской семьи, на 8 лет старше, чем он.

Супруги попытались завести птицеферму, но дела у них не очень-то ладились. А в 1929-м Генрих Гиммлер был назначен руководить «Охранными отрядами НСДАП». В его функции входило поддержание должного порядка на митингах.

За два года он сумел увеличить число членов СС в 10 раз – и это при самом строгом отборе претендентов. Во внимание принимались не только чистота крови, не только деловые качества, не только чисто арийская внешность, но еще и такая трудно определяемая субстанция, как «чистота помыслов».

Генрих Гиммлер был честным человеком.

Эта репутация ему очень пригодилась – Гитлер доверил Гиммлеру сформировать команду для обеспечения его личной безопасности. B составе СС в марте 1933 года было создано специальное подразделение, «Führerschutzkommando» («команда защиты фюрера») [7].

Но настоящий взлет организации СС начался с 1934-го, когда в «ночь длинных ножей» была ликвидирована верхушка СА вместе с Эрнстом Рёмом и возможная «партийная оппозиция» вместе с Грегором Штрассером – и вообще все люди из окружения Гитлера, которые в тот момент казались неприятными, или ненужными, или знающими слишком много.

Беспрекословная верность СС была оценена по достоинству.

В полном соответствии с общей практикой административного хаоса, копирующей «стиль фюрера» и распространившейся в Третьем рейхе, полномочия любых структур определялись не их юрисдикцией, а доверием вождя.

В июне 1936 года Гитлер назначил Гиммлера верховным руководителем вообще всех служб германской полиции. А поскольку в его руках уже находились концентрационные лагеря, СС как организация начала набирать все возрастающее могущество.

У нее появились свои военные формирования, и уже к 1938 году их численность составляла целую дивизию. Гитлер это всячески приветствовал:

«Великогерманский Рейх в своем окончательном виде будет охватывать в своих границах не только народы, которые с самого начала благожелательно настроены к Рейху. Поэтому необходимо создать… государственные полицейские войска, способные представлять и поддерживать внутренний авторитет Рейха…»

К концу 1943 года Великогерманский Рейх трещал по всем швам, материальных и человеческих ресурсов не хватало, сырье, промышленные ресурсы, людей для работы и для военной службы набирали где только могли, включая и добровольцев, и мобилизованных иностранцев, и бывших военнопленных.

И только организация СС росла как на дрожжах.

Теперь ее военные формирования уже не ограничивались ролью «поддержания порядка в тылу». Гиммлер сумел изыскать дополнительные ресурсы – именно в ведение СС, а не в вермахт были переданы лучшие из иностранных военных формирований, сражавшихся на стороне Рейха. Поначалу речь шла только о «народах, близких по крови» вроде норвежцев или фламандцев, но через какое-то время появились целые дивизии, сформированные из эстонцев, латышей и украинцев.

Что до частей СС, набранных в Рейхе, то они служили чем-то вроде гвардии.

Им выделяли лучшее оружие, лучших новобранцев [8], и дивизии СС – такие как «Рейх» или «Мертвая Голова» – покрыли себя славой на полях сражений под Харьковом и Курском. Организация, возглавляемая Генрихом Гиммлером, по праву считалась элитой партии и государства.

Естественно, самые важные задачи поручались ей.

IV

«Окончательное решение еврейского вопроса» попало в сферу деятельности СС автоматически, просто в силу того, что тут оказались сплетены в один клубок и вопросы «расовой гигиены», и действия айнзацгрупп, и концентрационные лагеря, и чисто полицейские вопросы по учету, охране и регистрации обитателей гетто.

В Польше были учреждены специальные лагеря уничтожения, работавшие на совершенно индустриальной основе. Туда свозили евреев отовсюду, где их только можно было отыскать, сортировали на предмет пригодности к тяжелому физическому труду, a дальше разделяли на два потока.

Негодных отправляли в газовые камеры немедленно, а годных еще какое-то время использовали – например, на вредных производствах предприятий, работавших на войну, а убивали только потом, когда они теряли силы.

Процесс был проинспектирован лично рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером.

Ему объяснили все технологические достоинства процесса: на убийство больших групп людей в газовых камерах уходило гораздо меньше времени и усилий, чем на расстрелы. К тому же следовало учесть и соображения гуманизма: нервное напряжение персонала СС, ответственного за проведение «акций», тоже заметно снижалось. Трупы сжигались в крематории, и таким образом оставалось меньше следов.

Конечно, совершенно скрыть происходящее было невозможно – слишком уж многие были вовлечены в процесс переработки живых людей в пепел.

Но говорить об этом даже в кругу посвященных полагалось обиняками.

В последнее время даже термин «специальное обращение» был заменен другим, более туманным – «транспортировка на Восток».

Так что можно представить себе шок, испытанный гауляйтерами Рейха, когда на октябрьской конференции 1943 года в Позене они вдруг услышали от Гиммлера следующее:

«…мы пришли к вопросу – что делать с женщинами и детьми? Это сводится к дилемме – могу ли я считать правильным приказывать уничтожать мужчин и при этом оставлять в живых детей, которые вырастут и станут мстителями? Приходится принимать трудное решение – сделать так, чтобы с лица земли исчез весь народ…»

И рейхсфюрер продолжил: он говорил о том, как трудно найти правильный путь между бессердечием и утратой уважения к человеческой жизни – и нервным срывом, который не позволит докончить начатое. Ho его СС выдержала испытание и сохранила свою чистоту и силу. Ни один пфенниг из конфискованной еврейской собственности не прилип к рукам – все было передано в Министерство экономики Рейха. Да, имелось несколько случаев хищений, но они были пресечены, a виновные исторгнуты из рядов СС и сурово наказаны [9].

Но он, Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС, недавно назначенный фюрером еще и на пост министра внутренних дел Рейха, заверяет всех собравшихся: СС всегда выполнит свой долг.

Несмотря ни на что.

Если верить словам Бальдура фон Шираха, присутствовавшего на конференции, во время речи Гиммлера в зале царила полная тишина. А когда уже после речи гауляйтеры Рейха были приглашены Борманом закусить и расселись по своим столам, то они ели молча и избегали смотреть друг на друга. Шпеер вообще сказал, что по окончании конференции случилась дикая попойка – всем очень хотелось забыть то, что они услышали. Получалось, что мосты сожжены и они запачканы в массовых убийствах детей – чего они как бы не хотели.

Шпееру, собственно, верить не следует.

Он потом поправился и сказал, что и речи-то Гиммлера сам не слышал, потому что уехал после первой части совещания и на второй даже не присутствовал. А насчет попойки – так он перепутал одну конференцию с другой. В конце концов, Шпеер присутствовал на многих конференциях.

Но факт остается фактом – Гиммлер довольно открыто высказался об индустрии смерти, само существование которой вплоть до октября 1943 года тщательно скрывалось.

Почему он так поступил?

Есть обоснованное мнение, что это было сделано по согласованию с Гитлером. Во всяком случае, буквально на следующий день после речи Гиммлера гауляйтеры получили настоятельное приглашение посетить фюрера в Вольфшанце. Это было более чем необычно. Собственно, не имелось даже и прецедента такому явлению, как коллективный визит гауляйтеров НСДАП в Ставку Гитлера. Фюрер приветствовал своих верных соратников, можно сказать, «на поле брани» и сказал им, что весь германский народ знает, что происходящая битва ведется за его выживание. Пути назад нет – все мосты сожжены – и остается только решимость идти вперед и победить.

Тут интересно то, что Геббельс, против обыкновения, в этот день ничего не занес в дневник [10]. Возможно, даже в собственных записях ему не хотелось проводить параллелей с тем, что случилось с Муссолини.

Согласно принципам вождизма, решениям вождя полагалось повиноваться безоговорочно – до тех пор, пока партия не меняла лидера. 24 июля 1943 года именно это с Муссолини и случилось – он был смещен Большим фашистским советом Италии [11].

Гитлер не хотел повторения такого же «партийного заговора» в Германии – и потому-то и уполномочил Гиммлера известить руководителей НСДАП о вещах, которые они предпочитали не знать. В том, что касалось заговоров, Адольф Гитлер опасался только однопартийцев.

Вообще говоря – случай исключительной слепоты.

Примечания

1. Название рейхсгау было сконструировано первоначально из немецкого названия Познани – Позен, а затем из названия протекающей по территории региона реки Варты. Вартеланд состоял из территории так называемой Великой Польши и прилегающих районов, а также части областей, входивших ранее в состав прусской провинции Позен и потерянных в результате заключения Версальского договора.

2. Группенфюрер (нем. Gruppenführer) – одно из высших званий в СС и СА, с 1933 года соответствовало званию генерал-лейтенанта.

3. Рейхсляйтер (нем. Reichsleiter; Имперский руководитель) – высший партийный функционер, руководивший одной из главных сфер деятельности НСДАП. Всего до краха Германии в 1945 году это звание было присвоено 25 партийным руководителям, в большинстве случаев – после прихода нацистов к власти. Редкий случай – за все время существования Третьего рейха его носили только 25 человек, одним из которых был казненный Эрнст Рём.

4. Гауляйтер (нем. Gauleiter) – высший партийный функционер Национал-социалистической немецкой рабочей партии, возглавлявший областную организацию НСДАП. Соответствовал первому секретарю обкома.

5. Шпеер после войны оспорил эту цифру как абсурдно высокую, но, скорее всего, она была даже занижена. 15 миллионов часов в месяц эквивалентны 500 тысячам часов в день. При 10-часовом рабочем дне – а на самом деле заключенные работали и по 12, и по 16 часов в день – это занимало бы всего лишь 50 тысяч человек. По сравнению с общим числом заключенных это очень немного.

6. Peter Padfield. Himmler. New York: MJF Books, 1990. P. 468.

7. В 1935 году его переименовали и назвали Reichssicherheitsdienst («Имперская служба безопасности»).

8. Еще в конце 30-х годов в вермахте была установлена квота распределения новобранцев: 65 % – армии, 25 % – Люфтваффе, 10 % – флот. Войска СС, набираемые в пределах Рейха, пополнялись из квоты, отведенной для армии.

9. Расследование злоупотреблений велось Конрадом Моргеном, оберштурмбаннфюрером судьей СС. Наказывалось, например, хищение золотых зубов, выдернутых из ртов заключенных.

10. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 2. P. 606.

11. Большой фашистский совет (итал. Gran Consiglio del Fascismo) – правительственная структура в Италии, созданная Бенито Муссолини и включавшая в себя высших иерархов партии.

Заговор

I

Ульрих фон Хассель был убежденным германским патриотом – таким, каким и положено быть выходцу из древнего рода, служившего прусским королям с давних времен, задолго до создания Бисмарком его Второго рейха. Фон Хассель был дипломатом, с прекрасными связями и за рубежом, и в самой Германии – его тестем, например, был сам гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц. В общем, понятно, что все симпатии Ульриха фон Хасселя лежали на стороне германского национального возрождения, и в 1933 году он, дипломат высокого ранга, посол Германии в Риме, даже вступил в НСДАП.

Разочарование в новом режиме у него, однако, наступило довольно быстро.

Заключение союза между Германией, Италий и Японией, номинально направленное против Коминтерна, ему очень не понравилось. По всему выходило, что Коминтерн – Коминтерном, а острие союза будет направлено против Англии. И Ульрих фон Хассель полагал, что это недальновидно, потому что до Японии далеко, а Италия – больно уж шаткая опора. По-видимому, мнения этого он не скрывал – и в 1938-м его сместили с поста посла Рейха в Италии.

Но тем не менее на службе в МИДе оставили – сказались и опыт, и хорошие связи.

С началом войны его отправили в Швецию – главным образом с целью успокоить тамошних политиков относительно германских намерений. Вообще-то, несмотря на войну, он ездил по Европе довольно свободно – и в 1940 году во все еще нейтральной Италии фон Хассель встретил британца, Джеймса Лонсдэйла-Брайнса, который очень сокрушался по поводу совершенно ненужного конфликта между Англией и Германией.

А Лонсдэйл-Брайнс был не просто любителем поболтать, а входил в окружение лорда Галифакса, министра иностранных дел Англии. Что из всего этого могло бы выйти, сказать трудно, но в Англии сменилось правительство, премьером стал Черчилль. Так что пришел конец разговорам о полюбовном разделе мира между Германией, которой должна принадлежать Европа, и Англией, y которой, так уж и быть, сохранится ее Британская империя.

Но определенные контакты, тем не менее, остались.

В конце лета 1941 года в Берлин приехал некий американский банкир Ф. Сталлфорф (Federico Stallforth), который частным образом встретился с фон Хасселем и сообщил ему, что президент Рузвельт мог бы совершенно по-другому посмотреть на Германию, если бы только не Адольф Гитлер – вот с ним иметь дело совершенно невозможно.

Для того чтобы такое заявление было принято всерьез, надо иметь некоторое положение в обществе. Были наведены справки – и оказалось, что банкир и вправду вхож в круг влиятельных людей. Среди его знакомых были, например, Рокфеллеры. Беседы продолжались и даже начали носить довольно доверительный характер.

А в 1941 году, когда война с СССР уже началась и вермахт одерживал в России одну за другой свои оглушительные победы, Ульриха фон Хасселя навестил скромный такой человек, передал ему привет от Федерико Сталлфорфа и представился как сотрудник СД.

В Германии тогда не было ни одного человека, кроме разве что грудных младенцев, кто не знал бы, что СД (нем. Der Sicherheitsdienst des Reichsführers-SS (SD)) – это служба безопасности Рейха.

И на правах управления входит в СС.

II

Прямо скажем, Ульрих фон Хассель был озадачен. Он поговорил со своим гостем-эсэсовцем и нашел, что тот молод, замечательно разбирается в международной политике, очень трезв в суждениях и просто ошеломляюще свободно высказывается о положении Рейха. Фон Хассель решил, что люди из окружения Гиммлера встревожены общим ходом событий и ищут какую-то лазейку на случай, если вдруг придется выбираться из беды.

В общем-то, так оно и было.

В СД служил один очень примечательный человек, Вальтер Шелленберг. Он поступил в эту организацию в 1933-м по приглашению Рейнхарда Гейдриха, ее начальника. Шелленбергу было тогда всего 23 года. В столь юном возрасте он только и успел, что поучился в университете – сперва медицине в Марбурге, а потом юриспруденции в Бонне.

Гейдрих взял его в контрразведку – и его юный протеже моментально обнаружил такие способности, что был представлен Гиммлеру. С 1939 года Шелленберг был уже не только заместителем начальника Имперского управления безопасности (RSHA, нем. Reichssicherheitshauptamt), отвечая в рамках этой организации только перед Гейдрихом, но и стал личным помощником Генриха Гиммлера.

Тот снабдил своего любимца титулом своего специального уполномоченного (нем. Sonderbevollmächtigter). Обладатель звания «специального уполномоченного рейхсфюрера СС» действительно имел широчайшие полномочия, и ему поручались очень важные задания.

Скажем, летом 1940 года Вальтер Шелленберг составлял длинный список людей, которых при предполагаемом захвате Англии следовало немедленно взять под арест. Список, конечно же, возглавляла фамилия Черчилля, но там и помимо него значилось побольше двух тысяч имен, с указанием занимаемых должностей, послужного списка и в высшей степени объективной оценкой степени их опасности для Рейха.

Так вот, Вальтер Шелленберг чрезвычайно заинтересовался контактами Ульриха фон Хасселя, причем под словом «контакты» имелись в виду не только его знакомства в «широких кругах американских банкиров», но и те связи, которые фон Хассель имел в Германии.

Шелленбергу, так сказать, хотелось познакомиться с оппозицией – неофициальной, конечно, в форме дружеских кружков. Только такая оппозиция и могла существовать в Рейхе – узкий круг людей, которые доверяют друг другу.

Тот факт, что Шелленберг не стал таиться, а открыто показал фон Хасселю, что он, так сказать, в курсе дела, мог означать самое разное. Например, предостережение о том, что лучше не зарываться. А может быть, вежливым предложением – поделиться контактом за рубежом. А могло означать и осторожное сочувствие, кто знает? Очень может быть, что этого не знал и сам Вальтер Шелленберг.

Все зависело от обстоятельств.

В апреле 1942 года он побывал в Испании и в Португалии и поговорил там с германскими атташе по вопросам безопасности. Они, собственно, были не только коллегами Шелленберга, но даже в известной степени ему и подчинялись. Так вот, он поделился с ними мыслью о том, что теперь, весной 1942-го, все стоит на кону. Если грядущее наступление увенчается успехом, все будет хорошо.

А если не увенчается – то речь пойдет уже не о неудаче, а о проигрыше всей войны.

1942 год оказался богатым на события. И наступление не удалось, и шеф Шелленберга, Рейнхард Гейдрих, был убит в Праге. Так что в августе 1942-го Вальтер Шелленберг во время своего визита в Ставку фюрера под Винницей встретился с Гиммлером и задал своему шефу вопрос:

«Рейхсфюрер, в каком ящике вашего письменного стола вы держите план альтернативного решения для окончания войны?» [1].

III

Если верить Шелленбергу, то первый вопрос, который задал ему Гиммлер, сводился к живому интересу – а не спятил ли его личный помощник? Но остыл он довольно быстро и стал слушать уже гораздо внимательнее.

Шелленберг предложил начать секретные переговоры с западными державами, Англией и США, на предмет заключения мирного соглашения. Он полагал, что у них есть серьезные разногласия с СССР и грех таким обстоятельством не воспользоваться. И что он, Шелленберг, понимает, что сам рейхсфюрер не должен сам появляться на сцене на этой стадии «дружеских неофициальных бесед» с американцами и что детали лучше оставить на Шелленберга, но некое принципиальное согласие он все-таки хотел бы иметь.

Такое согласие было с готовностью дано – и Шелленберг принялся за работу.

В картинке появился некий американец с полномочиями пошире тех, что имел не слишком известный банкир. Американца звали Алленом Даллесом [2], и с ним общаться было истинным удовольствием. Он все понимал, прекрасно владел имеющейся у него обширной информацией о ходе дел в Рейхе – и не скрыл от посланца Шелленберга одного непременного условия: Адольф Гитлер должен быть устранен.

Положение Германии все ухудшалось – разговор об устранении Гитлера состоялся уже после англо-американской высадки войск в Северной Африке. И если поначалу речь шла о сохранении мощного германского государства в центре Европы и даже с включенной в него Австрией, но потом, в ходе конференции союзников в Касабланке [3], президент Рузвельт взял да и сказал о необходимости «безоговорочной капитуляции Германии».

Что при этом имелось в виду?

Сам-то Рузвельт с очаровательной наивностью, которую он умел напускать на себя, когда не хотел обсуждать что-то всерьез, говорил, что ничего особенного он в виду не имел.

Так, слетело с языка – ну и ладно…

Ему никто не поверил даже в США – как там говорится: «Слово президента весит тонну». Черчилль думал, что заявление было плохо продуманным шагом, сделанным из сиюминутных соображений – умаслить Сталина – и имеющим следствием «усиление германского сопротивления».

Ну а про реакцию в Рейхе нечего и говорить.

Геббельс сделал из этого главную тему газетных передовиц – мир невозможен, компромисс исключен, остается только одно – война до победного конца.

Гиммлера это тоже сильно озадачило.

Но делать что-то было все-таки необходимо – и 26 августа 1943 года рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер принял в своем кабинете доктора Йоханнеса Попица. Доктор Попиц, между прочим, с апреля 1933 года был министром финансов Пруссии. А в придачу к этому – членом так называемого «Клуба по средам» – дискуссионного общества «Среда», в состав которого входили серьезные консерваторы, неофициально обсуждавшие разные политические проблемы.

Гиммлер захотел «узнать мнение оппозиции», и как-то так неожиданно оказалось, что у них есть общий друг, адвокат Карл Лангбен. В общем, все как бы складывалось удачно. В дискуссионное общество «Среда» входил и уже знакомый нам Ульрих фон Хассель, и отставной генерал-полковник Людвиг Бек, и фельдмаршал Винцлебен – и многие из них верили, что существует некое «гиммлеровское решение».

В конце концов – кому же легче всего убрать диктатора, как не шефу его личной охраны и главе всей полиции Рейха?

Гиммлер, надо сказать, этой уверенности не разделял – он опасался неподчинения со стороны генералов СС. На этот случай у него имелось тайное оружие – медицинское заключение на основании записей личного врача Гитлера, Теодора Морелла. Можно было предполагать, что фюрер страдает от последствий перенесенного в молодости сифилиса и находится на пути к сумасшествию.

Оставалось надеяться, что это покажется убедительным аргументом.

IV

Жил во Флоренции XVI века некий дипломат, служивший Флорентийской Республике на второстепенных должностях. Звали его Никколо Макиавелли, и вот он, оставшись однажды не у дел и надеясь заслужить себе новое назначение на службу, написал небольшой трактат о проблемах приобретения и удержания власти.

По-русски его книга называется «Государь», считается классикой вот уже без малого 500 лет и касается множества вопросов, в том числе и проблем, связанных с организацией заговоров.

И вот что Никколо Макиавелли советует государям:

«…единственное, чего следует опасаться, – это тайные заговоры. Главное средство против них – не навлекать на себя ненависти и презрения подданных и быть угодным народу…Ведь заговорщик всегда рассчитывает на то, что убийством государя угодит народу; если же он знает, что возмутит народ, у него не хватит духа пойти на такое дело, ибо трудностям, с которыми сопряжен всякий заговор, нет числа».

И дальше Макиавелли говорит, что заговоры возникают часто, но удаются они редко:

«…заговорщик не может действовать в одиночку и не может сговориться ни с кем, кроме тех, кого полагает недовольными властью. Но открывшись недовольному, ты тотчас даешь ему возможность стать одним из довольных, так как, выдав тебя, он может обеспечить себе всяческие блага».

Флорентийский дипломат был исключительно трезвым человеком и на людскую натуру глядел без всякой сентиментальности:

«Таким образом, когда с одной стороны выгода явная, а с другой – сомнительная, и к тому же множество опасностей, то не выдаст тебя только такой сообщник, который является преданнейшим твоим другом или злейшим врагом государя».

И вообще, надо учитывать, что на стороне заговорщика – и страх, и подозрение, и боязнь расплаты, a на стороне властителя – законность, верные последователи и вся мощь государства.

И получается, что корень дела – общественное мнение:

«…если к этому присоединяется народное благоволение, то едва ли кто-нибудь осмелится составить заговор. Ибо заговорщику есть что опасаться и прежде совершения злого дела, но в этом случае, когда против него народ, ему есть чего опасаться и после, ибо ему не у кого будет искать убежища…»

У Генриха Гиммлера, пробующего себя в новой для него роли заговорщика, имелись основания полагать, что общественное мнение особо защищать фюрера не будет. Его ведомство в числе прочего собирало и анекдоты о Гитлере. И в одном из этих анекдотов маленький мальчик, поглядев на глобусе на Соединенные Штаты Америки, на Советский Союз и на Британскую империю и сравнив их с показанной ему Великой Германией, залился горькими слезами: как же так получилось, что фюреру так никто глобуса и не показал?

Но у Гиммлера имелись другие опасения.

Предлагаемые ему условия все ухудшались и ухудшались, и процесс этот двигался в полном соответствии с ухудшающимся положением Рейха на всех фронтах.

Устранение Гитлера подразумевалось само собой, как непременное условие.

В Берне обсуждался вопрос о границах Германии, потом разговоры на эту тему как-то иссякли сами по себе, и речь теперь шла уже просто о гарантиях личной безопасности Гиммлера. В конце декабря 1943 года он попробовал прозондировать почву через другое «окно», в Швеции – английское правительство получило от него неофициальный запрос: что именно означают слова «безоговорочная капитуляция»?

Ответ он получил самый нерадостный: британское правительство сообщило, что слова «безоговорочная капитуляция» означают то, что они и означают – полную сдачу без всяких условий. И Гиммлер продолжал тянуть время, и делать свою работу по «очищению Европы от еврейской заразы» и надеяться на лучшее. Так все и продолжалось – вплоть до 20 июля 1944, когда в Ставке фюрера Вольфшанце прогремел взрыв. Как оказалось, «заговор Гиммлера» был не единственным.

Имелся и другой, о котором он ничего не знал.

Примечания

1. Heinz Hohne. The Order of The Death’ Head. P. 516.

2. Аллен Уэлш Даллес (англ. Allen Welsh Dulles) – руководитель резидентуры Управления стратегических служб в Берне (Швейцария) во время Второй мировой войны. Впоследствии – директор ЦРУ (1953–1961 гг.).

3. Касабланкская конференция 1943 года – секретные переговоры, проходившие во время Второй мировой войны в период с 14 по 24 января 1943 года в марокканской Касабланке между президентом США Франклином Д. Рузвельтом, премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем и членами Объединенного комитета начальников штабов США и Великобритании. Сталин был приглашен, но не приехал.

Долг перед Отечеством, в различных истолкованиях…

I

Жил когда-то в Германии человек, и официально он звался Якоб Людвиг Феликс Мендельсон-Бартольди (нем. Jakob Ludwig Felix Mendelssohn Bartholdy). Ну а если не столь официально – то звали его Феликсом Мендельсоном, и был он очень одаренным композитором. Впрочем, он был еще и пианист, и дирижер, и педагог – и вообще считался главой целого направления, которое получило название «Лейпцигская школа».

Мендельсон был ослепительно талантлив, выступал с раннего возраста, а потом взял да и написал посвященный Гёте фортепианный концерт. B 1825 году концерт был исполнен в присутствии самого Гёте, этого воплощения немецкого гения, в его доме…

Мендельсону тогда было всего 16 лет.

Он и дальше работал столь же плодотворно, и написал множество замечательных вещей, и объездил с концертами всю Европу – а потом обосновался в Лейпциге и предложил открыть там консерваторию.

В 1843 году ее там и открыли.

Современники его ценили очень высоко. Роберт Шуман называл его «Моцартом девятнадцатого столетия», а молодой тогда Гектор Берлиоз, не мудрствуя лукаво, называл Мендельсона гением. Но как развивалась бы жизнь и карьера Феликса Мендельсона в дальнейшем, сказать невозможно, потому что он рано умер, не дожив до сорока, и был оплакан и похоронен.

В Лейпциге ему поставили памятник – а музыка композитора продолжала свою жизнь уже отдельно от ее умершего творца и живет и сейчас. Под «Марш Мендельсона» новобрачные идут к алтарю и по сей день.

Были, однако, с его памятью и накладки. Скажем, Рихард Вагнер в статье «Еврейство и музыка» взял да и написал:

«…творческие усилия Мендельсона, направленные к тому, чтобы неясные, ничтожные идеи нашли не только интересное, но умопоражающее выражение, немало содействовали распущенности и произволу в нашем музыкальном стиле».

Для особо непонятливых прибавлялось, что все дело с завиральными идеями Мендельсона в том, что он как еврей ну никак не мог проникнуться истинно германским духом – отсюда-то и распущенность, и произвол.

Вообще-то, для убежденных антисемитов Феликс Мендельсон, внук раввина и сын банкира, и впрямь мог считаться архетипом еврея, но его семья перешла в лютеранство еще тогда, когда он был ребенком, религией он интересовался разве что только в смысле источника вдохновения [1], в доме его отца бывали такие люди, как Фридрих Гегель, так что даже многие верные поклонники Вагнера решили, что в данном случае он хватил через край.

Композиторы, как и вообще люди творческих профессий, бывают ревнивы по отношению друг к другу; русский композитор П. Чайковский, в свою очередь, воткнул шпильку уже Вагнеру, иронически с ним согласившись:

«Не стыдно ли было высокодаровитому еврею с таким коварным ехидством услаждать человечество своими инструментальными сочинениями вместо того, чтобы с немецкой честностью усыплять его подобно Вагнеру в длинных, трудных, шумных и подчас невыносимо скучных операх!»

Ну что сказать?

Вагнер умер в 1883 году, Чайковский пережил его на десять лет и скончался в 1893-м – и кто бы про их «мендельсоновские разногласия» и вспомнил?

Но в 1933 году к власти в Германии пришли национал-социалисты, которые вопросами «еврейства, заражающего своим тлетворным влиянием истинно германский дух», интересовались очень даже пристально.

И в 1937 году памятник Мендельсону в Лейпциге снесли, а обер-бургомистр Лейпцига Карл Фридрих Гёрделер (нем. Carl Friedrich Goerdeler) в знак протеста против этого выражения «истинно германского духа» подал в отставку.

Можно уйти в отставку от отвращения?

II

Гёрделер был человеком с большими способностями. Они недолго оставались без применения – его взяли на службу в крупный концерн в Штутгарте – не на штатный пост, а в качестве консультанта. Деятельность его была плодотворной. Гёрделер много ездил по Европе и результаты своих наблюдений и размышлений суммировал в виде аналитических записок, которые расходились среди влиятельных людей Германии: предпринимателей, военных, дипломатов.

И выходило у него, что политика Рейха опасна, и что опора на Италию ненадежна, и что японцы ничем осязаемым не помогут, и что Германии нужен мир – и как можно скорей.

Совершенно то же самое думали и Ульрих фон Хассель, и Йоханнес Попиц, и многие другие люди, в основном из числа политиков консервативного направления – те, кого фон Хассель полушутя называл на английский манер – «лояльной оппозицией».

Как мы знаем, эта «оппозиция» привлекла к себе внимание Шелленберга, а потом и Гиммлера. Они искали «каналы, ведущие на Запад», и в этом смысле и Гёрделер, и Попиц, и фон Хассель представляли для них ценность.

Хотя бы как солидные визитные карточки.

Но как оказалось, к этому же кружку приглядывались и другие люди. Военные в свое время, в 1938 году, считая политику Гитлера опаснейшей для Германии авантюрой, были готовы применить и другие средства, довольно далекие от лояльности по отношению к главе государства. Однако он раз за разом побеждал – и военная оппозиция, в общем, сошла на нет.

С фюрером сотрудничал даже Франц Гальдер.

К осени 1942-го, однако, ситуация поменялась. После крупных неудач целый ряд крупных военных, вроде Гальдера или Федора фон Бока, оказался не у дел. Переход прямого командования вермахтом в руки фюрера ситуации не улучшил – скорее наоборот, дела пошли уж и вовсе нерадостно.

Германии совершенно явно грозила катастрофа, но отправленные в отставку генерал-полковники и генерал-фельдмаршалы не могли ни на что решиться. На их плечах лежал тяжкий груз сомнений. С одной стороны, согласно взглядам старой прусской школы времен Бисмарка, «верность Отечеству» подразумевала безоговорочное повиновение военных политическому руководству страны. С другой стороны, политическое руководство вызывало чувство брезгливого недоумения и явно вело страну к краю пропасти.

И наконец, одно дело – ставить свою жизнь на карту в бою, сражаясь за Германию, и совершенно другое – делать это, пытаясь устранить главу государства во время жестокой войны и рискуя позорной казнью.

Мнения были разделены, единства в среде генералитета не наблюдалось, гестапо уже успело установить себе репутацию всеведения и полной безжалостности, и сомнения и колебания продолжались. Но у военных следующего поколения, помоложе, сомнений было меньше.

Как сказал один из них:

«…если генералы так ничего и не придумали, вперед должны выступить полковники».

Он как раз в чине полковника и состоял. Звали его Клаус фон Штауффенберг.

III

Он был родом из аристократической швабской семьи и еще молод – всего на три года старше Шелленберга. И национал-социализм поначалу ему очень нравился – не в такой вульгарной форме, которая предлагалась массам, а в более очищенной, рафинированной: глубокий патриотизм, жертвенность, мужество.

Штауффенберг был профессиональным военным – с 1926 года служил вольноопределяющимся в кавалерийском полку, в 1927–1928 годах окончил военное училище и национал-социализму симпатизировал в такой степени, что в 1932-м, во время разногласий между кругом людей вокруг Гинденбурга и Гитлером, был готов поддержать Гитлера. Во всяком случае, уже будучи в чине лейтенанта рейхсвера, принимал участие в военном обучении штурмовиков СА.

Клаус фон Штауффенберг был прекрасным офицером.

Его взяли в Военную академию при Генштабе, а потом он в чине обер-лейтенанта стал вторым офицером Генерального штаба при генерал-лейтенанте Эрихе Гепнере. С ним фон Штауффенберг осенью 1939 года попал в Польшу и писал оттуда жене письма в стиле, достойном истинного национал-социалиста:

«…население – невероятный сброд. Много евреев и полукровок. Этим людям хорошо, когда ими управляешь кнутом. Тысячи заключенных пригодятся для сельского хозяйства Германии. Они трудолюбивы, послушны и нетребовательны».

Он и дальше вел себя самым похвальным образом – в 1940 году участвовал во Французской кампании, а в декабре 1941 года поддержал передачу командования армией непосредственно в руки Гитлера.

К концу 1942-го он, однако, заколебался. Дела шли все хуже, война на два фронта становилась реальностью – пусть пока только в небе над Германией да еще в Северной Африке. Кстати, Штауффенберга туда и назначили. В составе 10-й танковой дивизии он отправился в Тунис, выручать войска фельдмаршала Эрвина Роммеля.

Роммель, конечно, творил чудеса. От Эль-Аламейна ему пришлось отступить только под давлением совершенно подавляющего превосходства противника решительно во всем – и в численности, и в снабжении, и в танках, и в авиации. Англичане и американцы непрерывно бомбили немецкие позиции, их самолеты обстреливали на дорогах все, что двигалось, и под один из таких налетов попал и Клаус фон Штауффенберг.

Он был тяжело ранен, потерял левый глаз, правую руку и два пальца на левой руке. В числе прочих раненых его успели воздухом вывезти в Италию, а оттуда эвакуировали в военный госпиталь в Германии. Несмотря на тяжкие ранения, фон Штауффенберг вернулся в строй.

Вот только у него поменялось представление о его долге перед Отечеством.

IV

В штабе группы армий «Центр» еще с 1941 года существовала группа офицеров, считавших, что Гитлер ведет Германию к катастрофе. Возглавлял ее Хеннинг фон Тресков, такой же выпускник Академии Генштаба, как и Штауффенберг, только фон Тресков закончил ее первым в своем выпуске. У него точкой перелома стал приказ 1941 года о расстрелах выявленных политруков Красной Армии – возникла примерно та же реакция, что и у Гёрделера после сноса памятника Мендельсону.

Отвращение – все-таки сильное чувство, с ним трудно совладать.

Но подать в отставку – то, что мог сделать в мирное время обер-бургомистр Лейпцига, человек как-никак штатский, – никак не мог сделать военный и во время войны.

Фон Тресков остался в армии.

Человек он был очень умный, розовых надежд на изменение режима не питал, корень зла видел в личности Адольфа Гитлера и вместе со своими единомышленниками предпринял несколько попыток к его устранению.

Одна из них действительно была близка к успеху – 13 марта 1943 года в самолет фюрера, вылетавший из Смоленска в его Ставку в Восточной Пруссии, под видом «дружеской посылки приятелю» была подсунута бомба.

Интересно, конечно, поразмышлять о том, как могла бы пойти история в случае успеха покушения, но бомба не взорвалась. В силу каких-то причин отказал взрыватель, и заговорщикам пришлось очень постараться для того, чтобы изъять свою посылку обратно.

Связи у фон Трескова были широкие – он знал и Гёрделера, и людей из окружения графа фон Мольтке [2], потомка великого полководца, соратника Бисмарка, и пытался привлечь к своему делу даже фельдмаршала Манштейна – тот считался лучшим умом германского генералитета.

Но Манштейн отказался его и слушать:

«…прусские фельдмаршалы в заговорах не участвуют».

Клаус фон Штауффенберг с точки зрения фон Трескова представлял значительный интерес – он регулярно посещал Вольфшанце, и это давало возможность добраться до фюрера – чисто физически.

Адольфа Гитлера – если мерить по стандартам И. Сталина – охраняли очень небрежно. Про историю с «посылкой, переданной приятелю», мы уже упоминали, но был и другой случай, когда Гитлер наведался в штаб группы армий «Центр». Офицеры-заговорщики оказались близко к нему, и при этом личное оружие никто у них не отбирал. У них была полная возможность застрелить фюрера, но они не решились.

Говорили, что опасались задеть своего командующего фон Клюге.

Была еще одна возможность для покушения, в Берлине. Гитлер приехал на выставку трофейного советского оружия, и один из заговорщиков собирался подобраться к фюреру поближе и взорваться вместе с ним. Он уже активировал таймер-взрыватель бомбы, но Гитлер неожиданно уехал с выставки, и неудачливому офицеру пришлось срочно избавляться от взрывателя.

Так что Клаус фон Штауффенберг, бывавший на совещаниях с участием Гитлера, был для заговорщиков истинной находкой. Но была и еще одна причина, почему он мог стать очень полезен.

Штауффенберг имел отношение к операции «Валькирия».

V

В Германии еще с зимы 1941/42 года существовал план на случай каких-то чрезвычайных событий в тылу вроде «массовых актов саботажа», «восстания враждебных элементов» и так далее. План назывался «Валькирия» и должен был проводиться в жизнь так называемой Резервной армией.

Это было военное командование, в распоряжении которого находились части, проходящие процесс переформирования, – старая идея, еще времен Первой мировой войны, которая позволяла вливать пополнения новичков в полки, находящиеся на отдыхе.

Там ветераны-фронтовики принимали молодежь под свое крыло, обучали премудростям выживания, которых не найдешь в воинских уставах, и тем ускоряли процесс сколачивания своей части в единую боевую единицу [3].

Этой армией командовал генерал-полковник Фридрих Фромм, а генерал Фридрих Ольбрихт, начальник Общевойскового управления Верховного командования сухопутных войск (ОКХ), который ведал снабжением войск и армии резерва, служил у него заместителем.

Ольбрихт входил в заговор, и он модифицировал план «Валькирия» так, что им можно было воспользоваться для захвата контроля над средствами связи. A Штауффенберг служил в штабе резерва сухопутных войск и занимался подготовкой «Валькирии».

Так что все складывалось удачно.

20 июля 1944 года полковник Клаус фон Штауффенберг прилетел для доклада в Вольфшанце. У него в портфеле были две килограммовые бомбы с химическим взрывателем, рассчитанным на полчаса. Он приводился в действие так: надо было плоскогубцами раздавить ампулу с кислотой, которая и начинала разъедать проволоку. В тот момент, когда процесс этот доходил до конца, следовал взрыв. По прибытии в Ставку Штауффенберг зашел, раздавил ампулу – все шло по плану.

Но вот дальше пошла череда случайностей.

Времени у полковника было мало, и действуя одной искалеченной рукой, он сумел раздавить взрыватель только одной бомбы. По идее, этого было достаточно для того, чтобы сдетонировала и вторая, но он ее почему-то из портфеля убрал.

Дальше оказалось, что совещание перенесли в легкий дощатый домик на территории Ставки. Обычно-то оно проходило в бункере, но в тот момент там что-то срочно укрепляли.

В комнате, где должно было проходить совещание, Штауффенберг попросил посадить его поближе к фюреру – и ему действительно отвели место буквально в паре метров от вождя Рейха. Но когда за 5 минут до взрыва Штауффенберг под каким-то предлогом вышел из комнаты, оставив портфель с бомбой у себя под столом, полковник Хайнц Брандт портфель этот передвинул – он у него под ногами мешался.

Брандт был лихим кавалеристом, чемпионом берлинской Олимпиады 1936 года в командном зачете по выездке, но след в истории оставил не спортивными подвигами, а передвижением портфеля под столом.

Он спас этим жизнь Адольфу Гитлеру.

VI

Уезжая, Штауффенберг сам увидел взрыв, но уже со значительного расстояния. Он был совершенно уверен в успехе покушения и еще из Растенбурга позвонил генералу Ольбрихту в Берлин. Тот попытался дать команду на начало операции «Валькирия», но его начальник генерал Фромм вдруг начал испытывать колебания. Вообще-то он был полностью в курсе дела, но тут вдруг решил лично проверить, жив ли Гитлер?

Он позвонил в Вольфшанце.

Там, конечно, царила полная паника, но Фромм узнал, что Гитлер не только жив, но даже и не сильно пострадал. У него было контузия, с него пришлось срезать обгоревшие брюки, в ноге фюрера застряло множество заноз из разбитой дубовой планки, но он был жив. Взрыв был вдвое слабее запланированного, взрывная волна в легком бараке разлетелась в стороны, Адольф Гитлер оказался закрыт от бомбы в результате того, что Брандт передвинул портфель, и в итоге фюрер Германского рейха в очередной раз убедился в том, что он храним провидением для каких-то неведомых целей.

С этого момента заговор начал разваливаться.

Геббельс объявил по радио, что Гитлер жив. Генералы, которые вроде бы все уже знали, и все как бы понимали, и даже и одобряли, вдруг переменили свое мнение. Дело было даже не в том, что они струсили или испугались за семьи, – то, что жизнь каждого из них, скорее всего, уже кончена и им вроде бы нечего терять, они понимали. Но их, по-видимому, страшил суд и позор «измены и неповиновения».

Они предпочитали покончить с собой или имитировать гибель в бою, как сделал фон Тресков. У него, впрочем, был и дополнительный мотив – он был центральной фигурой заговора, знал чуть ли не всех его участников и понимал, что при допросе в гестапо он всех их выдаст.

Клауса фон Штауффенберга, спасая себя, срочно расстрелял Фромм.

Но это его не спасло – генерал был арестован уже на следующий день и отправлен Гиммлером на допросы. Из него, конечно же, выбили все, что он знал. Аресты пошли волной, и первыми брали тех, кто контактировал с Шелленбергом и его шефом. Генрих Гиммлер «процесс тщательного расследования» хотел контролировать лично – ему было что скрывать.

Томас Манн в июле 1943 года, узнав о падении Муссолини, сказал, что вот итальянцам и удалось избавиться от своего великого человека. И добавил:

«…мы, немцы, неспособны на это – ни в хорошем, ни в дурном смысле».

Похоже, что великий немецкий писатель хорошо знал свой народ.

Примечания

1. B Дюссельдорфе Мендельсон задумал написать трилогию ораторий на библейские темы «Илия – Павел – Христос», однако постоянная концертная деятельность не давала ему возможности взяться за эту работу. В Лейпциге композитору удалось начать воплощать свой замысел: оратория «Павел» была окончена весной 1836 года и вскоре исполнена под управлением автора на Рейнском музыкальном фестивале.

2. В Кресау, поместье фон Мольтке в Силезии, собирались люди – все больше аристократы, носившие имена с множеством приставок «фон», «дер», «цу» и прочего – весьма критически относившиеся к Адольфу Гитлеру. Одним из них был Адам фон Тротт цу Зольц, сотрудник германского МИДа. Он в свое время учился в Оксфорде, и его предполагали использовать как канал для переговоров с англичанами.

3. Уже в ходе Второй мировой войны система была скопирована в американской армии, поскольку было замечено, что потери новичков из свежих пополнений непропорционально высоки.

Три дня в апреле 1945-го

I

20 апреля 1945 года в бункере под зданием Рейхсканцелярии в Берлине обстановка была мрачной. День рождения фюрера – ему исполнилось 56 лет – отмечался без особого подьема. 18 очень небольших комнат, упрятанных под землю на глубину в 5 метров, из которых 4 составляло железобетонное перекрытие [1], мало напоминали огромные залы того великолепного здания, которое служило «символом сосредоточения власти» в столице Великого Рейха [2].

Тем не менее с 15 января 1945 года именно отсюда, из бункера, и управлялась вся территория, на которую все еще «распространялась власть фюрера».

Территория эта сжималась буквально с часу на час.

Окружение Берлина уже началось, и отъезжающим из Рейхсканцелярии следовало бы поторопиться. Однако нет – они ждали выхода Гитлера из его личных помещений. Свой день рождения, собственно, он уже отпраздновал – по традиции постоянный состав обитателей бункера, в чьи обязанности входило «обеспечение помощи в работе фюрера», поздравлял шефа ровно в полночь, с первым ударом часов.

Так сделали и в 1945 году, хотя радости, конечно, было маловато…

А сейчас, 20 апреля, уже после того, как фюрер покончил со своим обычным скудным завтраком и вышел из бункера в сад Рейхсканцелярии, чтобы принять делегацию новой дивизии СС, названной «Берлин», и обойти строй из пары дюжин мальчиков из Гитлерюгенда, отличившихся в борьбе с русскими танками, – его ожидали более серьезные дела и более серьезные посетители.

Тут собрались чуть ли не все, кто входил в число ближайших сподвижников фюрера, – и Геринг, и Дёниц, и Кейтель, и Риббентроп, и Йодль, и Гиммлер, и Шпеер, и Кальтенбруннер, заменивший Гейдриха на посту главы Имперского управления безопасности [3], и новый начальник Генштаба сухопутных войск Рейха генерал Кребс.

Положение последнего было поистине незавидным.

Он сменил недавно уволенного с поста начальника Генштаба Гудериана, которого фюрер почтил было своим доверием, но тот доверия не оправдал – он постоянно спорил с вождем нации и утверждал, что отправка последних резервов на Запад для наступления – чистое безумие.

Фюреру пришлось расстаться и с ним.

Вообще, после неудавшейся попытки мятежа 20 июля 1944 года Гитлер твердо уверился, что причиной всех неудач были генералы вермахта. Все они были изменниками с самого начала – и только из-за их постоянного саботажа его распоряжений война шла так неудачно.

Конечно, Роланд Фрейслер, председатель Народной судебной палаты, провел в этом смысле хорошую работу. Гитлер не зря называл его «наш Вышинский» – суд над заговорщиками был скор и беспощаден.

Генерал-фельдмаршал Вицлебен, лишенный даже своих вставных зубов, был изрядно унижен перед тем, как его вздернули, – Фрейслер орал на него и обзывал «грязным старикашкой».

Вицлебен, выслушав приговор, посулил Фрейслеру, что «через пару месяцев толпа по дороге на виселицу протащит через грязь самого судью», но это пророчество не оправдалось.

Фельдмаршала повесили 8 августа 1944 года, а Фрейслер дожил до 3 февраля 1945-го, то есть прожил не два месяца, а целых шесть. И толпа его на виселицу не потащила – просто американцы во время очередной бомбежки Берлина попали в здание суда, и Роланда Фрейслера придавило упавшей балкой.

Луиза Йодль, жена генерала Йодля, вспоминала, что в морге над трупом Фрейслера кто-то сказал, что это – Божий суд, и о нем действительно не сожалели и похоронили без имени на могиле.

Впрочем, в феврале 1945 года в Берлине многих хоронили без имени на могиле, а часто и без могилы вообще. Город нещадно бомбили, а сейчас, в апреле, к нему подходили уже и русские наземные войска. И Адольфу Гитлеру следовало думать не о повешенном фельдмаршале и не о его судье, а о том, что следует сказать своим верным паладинам [4], ожидающим его слова.

Первым в списке стоял Герман Геринг.

II

Гитлер говорил, что «Геринг в минуты кризиса проявляет ледяное спокойствие». Пожалуй, что и так. Он уже давно был в немилости, от дел почти отошел и жил по большей части в своей резиденции. Каринхалл, названный так в честь первой жены Геринга Карин Канцов, был для него больше чем домом. Геринг хранил там свои художественные коллекции, принимал иностранных дипломатов, устраивал в лесах вокруг своего поместья охоты совершенно феодального размаха, там устроил склеп для останков своей любимой Карин – и там же сыграл свою вторую свадьбу, с актрисой Эмми Зоннеманн.

Теперь, перед лицом огромной и неминуемой беды, Геринг очнулся от летаргии.

Каринхалл был заминирован, картины вывезены в Баварские Альпы, жена и дочь спешно отправлены туда же, и он даже озаботился о переводе полумиллиона марок в отделение банка в Берхтенгагене. Как это ни удивительно, в апреле 1945 года Геринг все еще сохранял веру в силу денег, напечатанных в Рейхе. И сейчас он пришел к своему фюреру проститься. Геринг собирался командовать Люфтваффе из Баварии. Конечно, самолетов уже практически не осталось, но люди у него все еще имелись, и Геринг был уверен, что они готовы сражаться.

Гитлер отпустил рейхсмаршала без всяких возражений.

Не задерживал он и всех остальных. Дёниц, правда, получил особые инструкции: в том случае, если территория Рейха окажется разрезанной пополам, он примет высшее командование в северной части Германии. Гиммлер, Риббентроп и Кальтенбруннер уехали вслед за Дёницем, за ними последовал Шпеер – путь его лежал в Гамбург.

В девять вечера Гитлер оставил общество и ушел в свою комнату. Самая молодая из его секретарш, Траудль Юнге (Traudl Junge), была совершенно потрясена, услышав, что фюрер больше не верит в победу.

Но она быстро забыла об этом – в бункере затеяли танцы. Удалось найти только одну пластинку – старый вальс «Красные розы приносят тебе счастье» – «Blutrote Rosen erzдhlen Dir vom Glück».

Танцевал даже Борман – в бункере нашлось шампанское. На следующий день Гитлер вышел из своей комнаты довольно поздно, в 9:30 утра. Ему сообщили неприятную новость.

Русская артиллерия начала обстрел центра Берлина.

III

22 апреля во время совещания с военными – Йодлем, Кейтелем и Кребсом – с Гитлером случился припадок. Они знали фюрера давно, и к его приступам ярости вроде бы привыкли, но даже они посчитали это вспышкой безумия. Гитлер кричал, что был предан всеми, кому доверял, и что даже части СС больше не хотят сражаться, и что Зепп Дитрих [6] провалил порученное ему дело, и что теперь все кончено.

Наконец, когда приступ истерики прошел, фюрер сказал, что война проиграна.

А еще Гитлер добавил, что принял непоколебимое решение – он остается в Берлине и «возглавит оборону города». Фюрер знает, что бремя ответственности истощило его физические силы и что он уже не в силах сражаться с оружием в руках, поэтому он не может рисковать тем, что раненым попадет в руки врага.

Поэтому в последнюю минуту он застрелится.

И Йодль, и Кейтель стали умолять вождя переменить свое решение и немедленно уехать в Баварию, но он был непоколебим. Все равно все разваливается. Драться уже невозможно, остаются только переговоры – и пусть этим занимается Геринг.

Что оставалось делать его окружению? Ситуация создалась невозможная. Глава государства оставался в Берлине на верную смерть, но не отрекся от власти. Следовательно, Геринг, который с 1941 года считался наследником Гитлера, не мог вступить в свои полномочия. К тому же фюрер мог в последнюю минуту переменить решение и все-таки уехать или остаться в Берлине, но назвать в качестве своего преемника не Геринга, а кого-то другого.

Но кого?

Кандидатуру Гиммлера Гитлер отверг – фюрер нашел, что его верному Генриху «не хватает артистизма». Другой возможный кандидат, Геббельс, собирался остаться в Берлине и разделить судьбу фюрера.

В общем, получалось, что с 22 апреля 1945 года Рейх оказывался вообще без вождя. Кребс и Кейтель просто не знали, что же им теперь следует делать. И тут-то вот в бункере появился нежданный гость.

Как оказалось, Альберт Шпеер вернулся.

Попасть в Берлин из Гамбурга было уже очень нелегко – дороги были забиты беженцами, пытавшимися спастись от наступающих русских войск в англо-американскую зону оккупации. Но Шпеер даже не пытался добраться до столицы Рейха автомобилем. Вместо этого он уехал в Мекленбург, реквизировал там самолет и приказал пилоту лететь на аэродром Гатов, к западу от Берлина.

Там он взял маленький «Шторх» – «Аист» – легкий самолетик, способный сесть где угодно, полетел на нем в Берлин и сумел приземлиться на широком бульваре, ведущем к Бранденбургским воротам. Шпеер, собственно, сам этот бульвар и спланировал в свое время, но он, конечно, не думал, что когда-нибудь использует его в качестве посадочной полосы. Однако вот использовал и входил теперь в бункер фюрера.

Шпеер хотел с ним поговорить.

IV

Разговор у них действительно состоялся – это то, что мы знаем достоверно. Что касается содержания беседы, то оно известно только со слов Шпеера. Согласно ему, беседа шла о приказе Гитлера от 19 марта 1945 года о тотальном уничтожении всего, что только могло достаться противнику.

Исполнение приказа было возложено на Шпеера.

Речь к тому же шла и о полной эвакуации оттуда немецкого населения. В отношении Восточного фронта приказ об эвакуации был излишен – оттуда и так бежали все, кто только мог. Но эвакуировать население из городов на западе Германии, по мнению рейхсминистра вооружений, можно было только в малонаселенные места – например, в дельту Эльбы.

Размещение миллионов людей под открытым небом и без всякой возможности снабжения их продовольствием стало бы гарантией эпидемий и массовой гибели. Ну, и где-то в апреле 1945-го Альберт Шпеер пришел к выводу, что все кончено и надо думать о будущем.

В результате этих размышлений он сделал следующее:

1. Отказался следовать приказу.

2. Записал на пластинку обращение к германскому народу с призывом ни в коем случае не выполнять приказания о поджогах, взрывах, затоплениях шахт, разрушении заводов и всего прочего в регионах Германии, занимаемых союзниками. Пластинку эту он отдал гауляйтеру Гамбурга с наказом пустить ее в эфир в случае, если Шпеер из Берлина не вернется.

3. С большим трудом и риском для жизни добрался из Гамбурга до Берлина, явился в рейхсканцелярию и лично доложил Гитлеру о том, что сделал.

И даже объяснил, что есть чувство долга и ответственности – и поэтому он отказался выполнить приказ, – и есть чувство лояльности по отношению к другу и покровителю – и поэтому он явился к своему фюреру лично и готов понести назначенное ему наказание. Гитлер выслушал Шпеера, с увлажнившимися глазами пожал ему руку и отпустил из бункера живым.

Как это было на самом деле, мы не знаем [7].

В свои мемуары Шпеер этот эпизод не включил, он был озвучен только в интервью французской газете через много лет после войны, и биограф Шпеера, Гитта Серени (Gitta Sereny), говорит, что скорее всего, это ложное воспоминание.

Шпееру хотелось, чтобы разговор протекал именно так – и он его придумал.

Трудно сказать, может быть, она и права. Но как бы то ни было, у нас есть два надежно установленных факта: Шпеер действительно саботировал приказ Гитлера, и он действительно, рискуя жизнью, вернулся в Берлин для встречи со своим фюрером.

Может быть, это отвечало его представлениям о германской верности.

Примечания

1. Общая площадь бункера составляла всего 250 квадратных метров, и в нем числилось 30 помещений. Но это считая все помещения, даже вентиляционные колодцы и встроенные шкафы.

2. По замыслу Гитлера, постройка должна была отражать господство национал-социализма и поражать своими размерами (длина 441 м). Шпеер воздвиг здание всего за один год.

3. Строго говоря, Эрнст Кальтенбруннер был третьим по счету начальником RSHA – после гибели Гейдриха какое-то время обязанности главы Управления Гиммлер выполнял сам.

4. Паладин (лат. palatinus, букв. «дворцовый») – название высших придворных, военных и гражданских чинов при дворе римских и византийских императоров; рыцарь из высшего сословия, фанатично преданный какой-либо идее или какому-либо человеку.

5. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 2. P. 801.

6. Йозеф (Зепп) Ди€трих (нем. Josef Dietrich) – оберстгруппенфюрер СС и генерал-полковник войск СС. Одно время был личным телохранителем Гитлера. B 1944 году командовал 6-й танковой армией СС. С марта 1945 года вел боевые действия в Венгрии.

7. Визит Шпеера довольно подробно описан в книге: H. R. Trevor-Roper. The Last Days of Hitler. New York: The Macmillan Company, 1947. P. 135–136.

Страшный обман, замеченный слишком поздно

I

У М. A. Алданова [1] есть рассказ «Астролог», действие которого происходит в Берлине 1945-го, в конце апреля, то есть в те самые дни, о которых мы говорили. Главный герой – некий Профессор – так его Алданов все время и называет, – который на жизнь себе зарабатывает гаданием и прорицаниями. Он жулик, конечно, и гадает на чем угодно – и по звездам, и по ладони, и по картам.

И в принципе не любит обманывать людей, но жить-то надо…

И вот Профессор получает письмо – по газетному объявлению к нему за консультацией обратилась некая дама, и она желает посоветоваться с ним, знаменитым доктором оккультных наук, о чем-то крайне для нее важном.

Профессор по накатанной долгим опытом схеме пишет ей письмо следующего содержания:

«…Ваш полный гороскоп обойдется Вам в двести (200) марок. С рядовых клиентов я обычно беру вдвое больше. До войны мне случалось составлять гороскопы представителей англо-американской плутократии, как Франклин Рузвельт, Рокфеллер, Вандербильт, герцоги Вестминстерский и Норфолькский, сэр Вальтер Скотт. Они платили мне тысячи долларов, которые я почти целиком отдавал на благотворительные дела.

В ожидании Вашего скорого ответа прошу Вас принять уверение в моей совершенной преданности. Heil Hitler!»

Конечно, представлять в качестве бывших клиентов сразу и Рузвельта и Вальтера Скотта несколько смело, но Профессор знает, как глупы люди. Однако знает он и то, что о плутократии следует отозваться негативно и что не поставить в конце письма «Heil Hitler!» было бы неосторожно.

Дама явилась на консультацию – и ее визит прошел замечательно.

Как Профессор и ожидал, речь пошла о ее суженом, и вопрос был вполне обычным – женится он на ней или нет? Конечно же, ей было туманно отвечено, что скорее «да», чем «нет», и дама заказала новый гороскоп, на этот раз на своего возлюбленного. Профессор запросил у нее необходимые сведения – в частности, день зачатия жениха.

Дама спросила – как же можно знать день зачатия человека?

Профессор объяснил, что в крайнем случае его устроил бы и день рождения и даже не обязательно точный – разница в два-три дня особого значения не имеет.

Дама подумала и в качестве дня рождения назвала 22 апреля 1889 года, вызвав у Профессора мысль, что «ее голубчик не так уж и молод».

Дама ушла, но тут к Профессору буквально ворвался новый клиент, который никакого визита не назначал.

Был он груб, напорист, вошел без приглашения и задал поразительный вопрос: знает ли Профессор будущее и не может ли предсказать ему судьбу его главного врага?

Нечего и говорить, что работать с таким клиентом Профессору не хочется, но и отказать ему тоже нельзя. Следовательно, придется гадать на главного врага, и сделать это надо так, чтобы результаты и не рассердили клиента, и внушили ему доверие.

Профессор, конечно, жулик, но в своем деле он специалист, в прикладной психологии разбирается очень неплохо, и он начинает гадание на картах с целью прощупать своего неприятного заказчика:

«…Показания небесных светил… желательно пополнять показаниями волшебных карт. Есть разные системы гадания по картам. Я, например, никогда не пользуюсь древней системой египетского тарока, потому что в нем все основано на сопоставлении судьбы человека и букв еврейского алфавита. Это было бы несогласно с предначертаниями Фюрера. Каждая буква еврейского алфавита, как мне известно из обличительной литературы, что-то означает. Так, буква «шин» означает близкое сумасшествие, а буква «ламед» – виселицу…»

Все в речи Профессора хорошо взвешено и подогнано друг к другу. Он НЕ пользуется системой, основанной на еврейском алфавите, но кое-что знает о ней. Из обличительной литературы, разумеется. А пока в ход идут знаковые слова – «близкое сумасшествие» и «виселица»

С «виселицей» Профессор явно угадал – его страшный посетитель вздрогнул. И тогда опытный гадальщик осторожно отступает назад и переходит к гаданию на обычных картах. Картой врага клиента Профессор назначает шестерку пик, a на вопрос, что это значит, отвечает так:

«Шестерка пик – это страшный обман, замеченный слишком поздно».

II

Вот этот удар попал в цель уже совершенно безошибочно. Клиент явно напуган, Профессору начинает верить и уходит, сказав, что за заказанным гороскопом он зайдет завтра, а пока оставляет профессору дату зачатия своего врага. Он, конечно, ее в точности не знает, но Профессор заверил его, что «ошибка в несколько дней не имеет большого значения. Небесные светила не меняют в одно мгновение своего положения в домах Зодиака. Надо просто вычесть 270 дней из даты рождения».

И дата получена – это 17 июля 1888 года.

И тут вдруг до Профессора доходит, что в обоих случаях сегодняшнего гадания речь идет об одном и том же человеке, и родился этот человек 20 апреля 1889 года, и коли так, то это, несомненно, сам фюрер Великого рейха Адольф Гитлер. И в полном ужасе Профессор бежит из дома – он надеется разыскать своего покровителя, важного сановника, который уж конечно найдет для него местечко на аэроплане, отбывающем из Берлина в Швейцарию.

Ну а где же искать такого важного человека, как не в бункере Рейхсканцелярии?

Профессор добирается до Вильгельмштрассе, 77, бывшего дворца князя Антона Радзивилла, еще при Бисмарке приспособленного под Имперскую канцелярию и перестроенного не так давно Альбертом Шпеером.

Здание, конечно, уже разбито бомбежками, и хаос стоит такой, что астролога без особых препятствий пропускают прямо в бункер фюрера.

Он даже сталкивается в коридоре с самим фюрером – и выглядит тот очень плохо.

Дальше М. Алданов прибегает к своему излюбленному приему – «взгляду со стороны и сбоку». Героя его рассказа внезапно валит с ног почечная колика, он падает без сил на какую-то койку – и когда приходит в себя, все уже кончено. Из отрывочных реплик окружающих он узнает, что и Гитлер, и Ева Браун, на которой он в последний момент женился, покончили с собой и их трупы были вынесены наверх, в садик Рейхсканцелярии, и там сожжены.

Дальше Профессор становится свидетелем паники и смятения, все люди, окружающие его, пытаются как-то спастись, но нам пора оставить персонаж, придуманный М. Алдановым, и перейти к другим, уже совершенно реальным.

Из людей, входивших в высшую иерархию Рейха, в бункере фюрера остался только Геббельс. По завещанию фюрера он становился его наследником, но власть его простиралась разве что на бункер Рейхсканцелярии. Геббельс покончил с собой, вместе с женой. До самоубийства они отравили своих шестерых детей.

Старшему сыну от первого брака Магда Геббельс оставила письмо:

«…Мир, который придет после Фюрера, не стоит того, чтобы в нем жить. Поэтому я и беру детей с собой, уходя из него. Жалко оставить их жить в той жизни, которая наступит. Милостивый Бог поймет, почему я решилась сама взяться за свое спасение».

Геринга 23 апреля 1945 года Гитлер объявил изменником и «лишил всех чинов и наград». Дело было в том, что рейхсмаршал, узнав, что фюрер остается в Берлине, запросил его по радио, сохраняет ли тот свободу действий. Гитлер счел это узурпацией его власти. Он казнил бы Геринга, если бы только смог до него добраться. Но задача судить рейхсмаршала выпала на долю не Народному суду Рейха, а Нюрнбергскому трибуналу.

Герман Геринг был признан виновным.

Но в августе 1946-го он каким-то образом раздобыл цианистый калий и отравился – за два часа до виселицы. Риббентропу, Йодлю, Кальтенбруннеру и Кейтелю повезло меньше – их повесили 16 октября 1946 года.

Гиммлер до трибунала не дожил – он отравился, когда его опознали в английской комендатуре.

Гитлер, собственно, перед смертью и Гиммлера сместил со всех должностей, когда узнал о его переговорах с западными союзниками.

Фюрер даже включил это как отдельный пункт в свое завещание:

«…Перед своей смертью исключаю бывшего рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера из партии и снимаю со всех государственных постов… Геринг и Гиммлер вели тайные переговоры с врагом без моего согласия и против моей воли, а также пытались взять в свои руки власть в государстве, чем нанесли стране и всему народу невосполнимый ущерб, не говоря уже о предательстве по отношению к моей личности».

Надо полагать, что в конце апреля 1945 года Генриху Гиммлеру было уже мало дела до личности Адольфа Гитлера, но он чуть ли не до самого конца сохранял иллюзию того, что уж ему-то лично все-таки удастся вывернуться.

Правда, тех участников «заговора 20 июля», которые в 1945-м еще оставались в живых – Гёрделера, Попица и прочих [2], он казнил в феврале этого года, однако полагал, что какие-то козыри у него еще есть.

Он даже велел остановить убийства евреев и еще 19 апреля 1945 года встречался со шведским дипломатом графом Бернадотом – надеялся выторговать неприкосновенность. Но было слишком поздно – то, что могло получиться даже в середине 1944-го, весной 1945 года стало невозможным.

Вывернуться не удалось даже хитроумному Вальтеру Шелленбергу – он добрался до нейтральной Швеции, но по категорическому требованию союзников был выдан им для суда. Он, однако, и на суде повел себя так же умно, как и в свите Генриха Гиммлера, и получил всего-навсего 6 лет тюрьмы. Выпустили его уже в 1949 году – по состоянию здоровья.

Шелленберг умер в Италии в 1952 году, в возрасте всего лишь 42 лет.

Шпеера суд приговорил к 20 годам тюрьмы за использование труда заключенных, и он отсидел весь этот срок в Шпандау. Вышел на свободу в 1966-м и дожил до 1981 года. Оставил интересные мемуары.

Карл Дёниц получил 10 лет. Его освободили в 1956-м – и многие люди считали Дёница героем. Гитлер перед смертью назначил его своим преемником, и адмирал умудрился протянуть с капитуляцией еще неделю. За это время бесчисленное множество беженцев успело перебраться в английскую или американскую зоны оккупации, и туда же ушло почти два миллиона немецких солдат. Из всех военнослужащих, носивших в 1945 году форму вермахта, две трети положили оружие на Западе и считали, что им повезло.

Если уж говорить о везении, то из всех солдат Рейха необыкновенно повезло еще одному, и звали его Франц Гальдер. Он был взят гестапо по «делу 20 июля». Прямых улик на него не нашли, но непрямых было столько, что генерал-полковник Гальдер, бывший начальник Генштаба, был посажен в концлагерь.

28 апреля 1945 года, за два дня до самоубийства Гитлера, американцы освободили его из Дахау. Ну, не совсем освободили – он оказался на положении американского военнопленного, но после всего, что он перенес, американский плен был санаторием.

Франц Гальдер давал потом свидетельские показания в Нюрнберге.

К нему правосудие претензий не имело – он вышел на свободу и с сентября 1950 года стал официально считаться «свободным от обвинений».

Война в Европе закончилась – надо было подводить ее итоги.

III

«Окончательное решение еврейского вопроса», которое открылось после поражения Германии, оказалось чем-то настолько чудовищным, что для описания его ни в одном человеческом словаре не хватило бы слов.

Собственно, их и не нашли – пришлось придумать новое – «геноцид».

Слово еще только предстояло изобрести – а в дневнике за 1942 год доктора Иоганна Пауля Кремера [3], профессора медицины, прекрасно образованного человека и хорошего врача, состоявшего на службе в СС, сказано только то, что ужас, увиденный им в Освенциме, превосходит все, что описано у Данте.

Он, кстати, в этом аду поработал – послал в газовые камеры 12 291 человека, не считая тех, кого умертвили уколом фенола в сердце. И еще доктор использовал обстоятельства для научных целей – редко когда удается вырезать печень или селезенку из живого еще человека и воспользоваться материалами для изучения биологических изменений, связанных со смертью.

Доктор Кремер, если чем и отличался от ученых, описанных Чапеком, так разве что тем, что не находил «мясо саламандр» возможной заменой говядины.

Он питался вполне нормально. Вот запись из его дневника:

«31 августа 1942 г.

Климат тропический – 28 градусов в тени, пыль и тучи мух. Казино снабжено прекрасно. Сегодня вечером была печенка по 40 пфеннигов, фаршированные помидоры и т. д. Вода заразная, поэтому пью минеральную воду «Маттони», которую нам выдают. Первая прививка против сыпного тифа. Фото для служебного удостоверения…»

Дневник был случайно найден в доме доктора Кремера английской комендатурой – он жил в британской зоне оккупации, и там одно время шли обыски частных жилищ. Искали-то, собственно, оружие – а нашли документ, в котором собственной рукой Иоганна Кремера было записано следующее:

«2 сентября 1942 г.

В 3 часа утра я в первый раз лично участвовал в специальной операции [4], в сравнении с ней ад Данте показался мне почти комедией».

Доктора Кремера судили за преступления против человечности и приговорили к 10 годам тюрьмы, но что было делать с остальными, с теми, кто как бы знал, но знать не хотел?

К этой категории относилась едва ли не вся Германия.

Шпеер на суде в Нюрнберге ссылался на пропаганду. В отличие от Геринга, например, он признал свою вину, но даже в последнем слове сказал следующее:

«Диктатура Гитлера была первой диктатурой индустриального государства в век современной технологии, диктатура, которая довела до совершенства технологический инструментарий, чтобы повелевать собственным народом… С помощью таких технических средств, как радио и громкоговорители, у восьмидесяти миллионов людей было отнято самостоятельное мышление…»

Право же, в этом можно сильно усомниться.

Фюрер ничего не придумал сам – на разработку «плана Бакке» все-таки требовался Бакке, и для проведения в жизнь «окончательного решения еврейского вопроса» были необходимы не только «директивы фюрера», но и «эйхманы», готовые их исполнять.

Режим не был навязан Германии. Он долго оставался популярным, и репрессии вплоть до 20 июля 1944 года носили точечный характер. Ничего более сильного не требовалось. Адольф Гитлер собрал в себе, как в линзе, все страхи, надежды и желания немецкого народа – такие, какие существовали в Германии в 30-е годы ХХ века, – и выплеснул их наружу.

Художник-любитель, маньяк, неудачник…

Чего стоил бы этот мыльный пузырь – если б не оказался «выдохом великого народа»?

Примечания

1. Марк Алданов (Марк Александрович Ландау; Алданов – анаграмма, ставшая затем из псевдонима настоящей фамилией; родился в 1886 г. в Киеве – умер в 1957 г. в Ницце) – прозаик, публицист, автор очерков на исторические темы, философ и химик. В эмиграции дружил с И. А. Буниным.

2. Фон Хассель был повешен еще в 1944 году.

3. http://en.wikipedia.org/wiki/Johann_Kremer

4. B этот день в Освенцим из концлагеря Дранси во Франции были привезены 957 евреев, из которых только 39 были оставлены в лагере, остальные погибли в газовых камерах в тот же день.

Эпилог

Забыть и развеять… I

Поражение во Второй мировой войне стоило Германии очень дорого, несравненно дороже, чем поражение в Первой. Страна была оккупирована, ее восточные области – Восточная Пруссия, Силезия, большая часть Померании – отторгнуты и поделены между Польшей и СССР, германское население оттуда изгнано. Разумеется, Судеты были возвращены Чехословакии – только уже очищенными от немцев, а Австрия снова отрезана от Рейха и восстановлена как отдельная независимая страна.

Само понятие «Рейх» было уничтожено.

Какое-то время Германия как государственное образование вообще исчезла, были только зоны, оккупированные победителями: советская, английская, американская, а потом – и французская…

Но понемногу они начали консолидироваться в новые административные единицы – плавным образом на основе старых германских «земель» с добавкой в виде удивительного творения британской оккупационной власти под названием «Бюргерство Гамбурга». Потом на территории Германии возникла так называемая Бизония – от английского «Bi-Zone» – что означало «сдвоенную зону» оккупации англичан и американцев.

Очень быстро она стала Тризонией – к Бизонии присоединились и французы.

Советская зона по понятным причинам «пошла своим путем», a из этой самой Тризонии и образовалась новая Германия. Называлась она уже не Рейхом, а Федеративной Республикой (нем. Bundesrepublik Deutschland). А правительство федеральной республики возглавляет федеральный канцлер (нем. Bundeskanzler).

Первым был бывший обер-бургомистр Кёльна Конрад Аденауэр. Сейчас – Ангела Меркель.

А Рейха больше нет.

Но надо сказать, память первого рейхсканцлера, Отто фон Бисмарка, в Германии чтят и поныне.

Памятники ему пережили войну и как стояли, так и стоят – и в Гамбурге, и в Нюрнберге, и в Берлине. Памятников Адольфу Гитлеру, последнему рейхсканцлеру Германии, если не считать эфемерных «правлений» Геббельса и Дёница, длившихся считаные дни, вы не найдете.

Память о нем изо всех сил старались стереть. Это оказалось невозможным – он навеки вписал себя в историю. Правда, не как «величайший немец со времен Бисмарка», а как творец самого жестокого режима, известного человечеству.

Такую память не сотрешь никаким покаянием, это часть национальной истории Германии, но самого Гитлера все же стараются забыть.

Однако какая-то тень этого человека, возможно, все же осталась.

Томас Манн уже после войны издал роман, названный «Доктор Фаустус». Это потрясающее творение высокого искусства – может быть, вообще лучший роман ХХ века. Главный герой – некий немецкий композитор, продавший душу дьяволу. Конечно, не за какие-то вульгарные вещи вроде денег, успеха или власти. Конечно же нет – композитор метит выше и отдается дьяволу за обретение великого дара творчества. И дьявол честно выполняет свою часть сделки. Дать дар он не может – это дело Творца, но он может «освободить душу художника от всех оков».

И средство тут простое – сифилис мозга.

Томас Манн, как всегда, высоко амбивалентен, и его творения имеют великое множество всевозможных толкований, и даже с сифилисом он вполне прикрыт от слишком явных аналогий – оговаривается, что такой же недуг был и у Ницше.

Так вот, придуманный Манном композитор переживает ярчайшую творческую вспышку, но кончает полным безумием и душевным крахом. Дьявол забирает его душу.

Как уж и говорилось, Манна можно толковать на тысячу ладов – в частности, и как описание того, что случилось с Германией между 1933 и 1945 годами. И сделка с дьяволом, и неслыханные победы, и крах и безумие на эту подкладку ложатся очень хорошо. Только в одном великий писатель погрешил против истины – сумрачный германский гений у него воплотился в человеке высокой души, а не в «лицемерном садисте и бесчеловечном лгуне». Из гнусного фарса Томас Манн сделал высокую трагедию. Но что поделать?

Он все-таки очень любил свою Германию.

Приложения

Программа «25 пунктов», национал-социалистическая программа (нем. 25 Punkte-Programm N. S. D. A. P.) – официальная программа НСДАП с 1 апреля 1920 года

Программа Немецкой рабочей партии является временной программой. После реализации настоящей программы партийные руководители отказываются от попыток выдвижения новых программных целей только лишь для того, чтобы обеспечить дальнейшее существование партии посредством искусственного наращивания недовольства в народных массах.

1. Мы требуем объединения всех немцев в Великую Германию на основе права народов на самоопределение.

2. Мы требуем равноправия для немецкого народа наравне с другими нациями и отмены положений Версальского и Сен-Жерменского мирных договоров.

3. Мы требуем жизненного пространства: территорий и земель (колоний), необходимых для пропитания нашего народа и для расселения его избыточной части.

4. Гражданином Германии может быть только тот, кто принадлежит к немецкой нации, в чьих жилах течет немецкая кровь, независимо от религиозной принадлежности. Таким образом, ни один еврей не может быть отнесен к немецкой нации, а также являться гражданином Германии.

5. Тот, кто не является гражданином Германии, может проживать в ней как гость, на правах иностранца. Каждый иностранец обязан соблюдать требования законодательства об иностранцах.

6. Право занимать посты, связанные законотворчеством, а также управлением государством, может принадлежать исключительно гражданам. Поэтому мы требуем, чтобы все должности в любой публичной организации, любого уровня – общегосударственные, областные или муниципальные – занимали только граждане государства. Мы боремся против разлагающей парламентской практики занятия должностей только в зависимости от партийной принадлежности без учета характера и способностей.

7. Мы требуем, чтобы государство в первую очередь обязалось заботиться о трудоустройстве и жизни граждан Германии. Если невозможно прокормить все население государства, то лица, принадлежащие к чужим нациям (не граждане государства), должны быть высланы из страны.

8. Вся дальнейшая иммиграция в Германию лиц ненемецкого происхождения должна быть приостановлена. Мы требуем, чтобы все лица ненемецкого происхождения, которые иммигрировали в Германию после 2 августа 1914 года, были выдворены из государства.

9. Все граждане государства должны обладать равными правами и обязанностями.

10. Первейшей обязанностью для каждого гражданина Германии является выполнение умственной или физической работы. Деятельность каждого отдельного гражданина не должна противоречить интересам общества в целом. Напротив, такая деятельность должна протекать в рамках общества и быть направленной на общую пользу. Поэтому мы требуем:

11. Уничтожения нетрудовых и легких доходов, а также сломления процентного рабства.

12. Ввиду огромных человеческих жертв и имущественных потерь, требуемых от нации при каждой войне, личное обогащение во время войны должно рассматриваться как преступление против нации. Таким образом, мы требуем полной конфискации всех прибылей, связанных с личным обогащением в военное время.

13. Мы требуем национализации всех (ранее) созданных акционерных предприятий (трестов).

14. Мы требуем участия рабочих и служащих в распределении прибыли крупных коммерческих предприятий.

15. Мы требуем разработки и создания по-настоящему достойного пенсионного обеспечения.

16. Мы требуем создания здорового среднего сословия и его сохранения, а также немедленного изъятия из частной собственности крупных магазинов и сдачи их внаем, по низким ценам, мелким производителям. Мы требуем ведения достаточно строгого учета по поставкам товаров от мелких производителей, осуществляемым на основании государственных заказов, заказов общин и земель.

17. Мы требуем проведения земельной реформы, соответствующей потребностям и интересам нации, принятия закона о безвозмездной конфискации земли для общественных нужд. Аннулирования процентов по земельным закладным, запрещения спекуляций землей.

18. Мы требуем безжалостной борьбы против тех, кто своей деятельностью вредит интересам общества. Мы требуем введения смертной казни для преступников, совершивших преступление против немецкого народа, ростовщиков, спекулянтов и др., вне зависимости от их религиозной или расовой принадлежности.

19. Мы требуем замены римского права, служащего интересам материалистического мирового порядка, немецким народным правом.

20. Чтобы обеспечить каждому способному и старательному немцу возможность получить высшее образование и занять руководящее положение, государство должно заботиться о всестороннем широком развитии всей нашей системы народного образования. Программы всех учебных заведений должны быть приведены в соответствие с требованиями практической жизни. С самого начала развития сознания ребенка школа должна целенаправленно обучать его пониманию идей государственности. Мы требуем, чтобы особо талантливые дети бедных родителей, несмотря на их положение в обществе и род занятий, получали бы образование за счет государства.

21. Государство должно направить все усилия на оздоровление нации: обеспечить защиту материнства и детства, запретить детский труд, улучшить физическое состояние населения путем законодательного введения общеобязательных тренировочных занятий и физических упражнений, поддержки клубов, занимающихся физическим развитием молодежи.

22. Мы требуем ликвидации наемного войска и создания народной армии.

23. Мы требуем открытой политической борьбы против заведомой политической лжи и ее распространения в прессе. С целью создания немецкой прессы мы требуем, чтобы:

а) все сотрудники, редакторы и издатели немецких газет, печатающихся на немецком языке, были гражданами государства;

б) ненемецкие газеты должны получать специальное разрешение государства на издание. При этом они должны издаваться на ненемецком языке;

в) лицам ненемецкой национальности законодательно запрещается иметь любой финансовый интерес или влияние на немецкие газеты. В наказание за нарушения данного закона такая газета будет запрещена, а иностранцы немедленно депортированы. Газеты, приносящие вред интересам общества, должны быть запрещены. Мы требуем введения законодательной борьбы против литературных и культурных течений, оказывающих разлагающее влияние на наш народ, а также запрещения всех мероприятий, способствующих этому разложению.

24. Мы требуем свободы для всех религиозных вероисповеданий в государстве, до тех пор пока они не представляют угрозы для него и не выступают против нравственных и моральных чувств германской расы. Партия как таковая стоит на позициях позитивного христианства, но при этом не связана убеждениями с какой-либо определенной конфессией. Она борется с еврейско-материалистическим духом внутри и вне нас и убеждена, что дальнейшее выздоровление нашего народного организма может быть достигнуто путем постоянного оздоровления внутри себя. Последнее возможно осуществить, реализуя принцип приоритета общественных интересов над своими личными.

25. Для осуществления всего перечисленного мы требуем:

Создания сильной централизованной власти государства.

Непререкаемый авторитет центрального политического парламента на территории всего государства, а также во всех его организациях.

Создания сословных и профессиональных палат для осуществления принятых государством законов во всех федеральных землях.

Лидеры партии берут на себя обязательства по обеспечению выполнения вышеуказанных пунктов любой ценой, а в случае необходимости, даже жертвуя собственными жизнями.

Геббельс, «10 заповедей для каждого национал-социалиста»:

1. Твое отечество зовется Германией. Люби его превыше всего и больше делом, чем на словах.

2. Враги Германии – твои враги. Ненавидь их всем сердцем!

3. Каждый соотечественник, даже самый бедный, – это частица Германии. Люби его как себя самого!

4. Требуй себе только обязанностей. Тогда Германия обретет справедливость!

5. Гордись Германией! Ты должен гордиться отечеством, ради которого миллионы отдали свои жизни.

6. Тот, кто обесчестит Германию, обесчестит тебя и твоих предков. Направь кулак против него!

7. Бей негодяя всякий раз! Помни: если кто-то отбирает твои права, ты имеешь право уничтожить его!

8. Не будь скандальным антисемитом, но будь начеку с «Берлинер Тагеблатт»!

9. Верши, что нужно, без стыда, когда речь идет о новой Германии!

10. Верь в будущее. Тогда ты станешь победителем!

Закон о защите немецкой крови и немецкой чести (отрывок)

«Побуждаемые сознанием того, что чистота немецкой крови является залогом существования немецкого народа, а также непоколебимой решимостью гарантировать существование немецкой нации во все времена, рейхстаг единодушно принял публикуемые ниже законы»

1.1. Браки между евреями и государственными подданными немецкой или родственной крови запрещены. Заключенные вопреки этому закону браки не имеют юридической силы, даже если они оформлены в обход этого закона за пределами Германии.

1.2. Процедура аннулирования такого брака может быть осуществлена только государственным прокурором.

2. Половая связь между евреями и государственными подданными немецкой или родственной крови запрещена.

3. Евреям запрещается нанимать на работу у себя в дом женщин – государственных подданных немецкой или родственной крови, не достигших 45 лет.

4.1. Евреям запрещено вывешивать флаг Рейха как национальный флаг, а также использовать цвета Рейха для иных целей.

4.2. Евреям разрешено ношение одежды еврейских цветов. Это право охраняется государством.

5.1. Всякий, кто нарушит запрет, установленный в п. 1, будет наказан тюремным заключением в один год и принудительными работами.

5.2. Лицо мужского пола, нарушившее запрет, установленный в п. 2, будет наказано тюремным заключением без принудительных работ.

5.3. Всякий, кто нарушит указания 3 и 4, будет наказан тюремным заключением сроком до одного года и штрафом или одной из этих мер наказания.

Соглашение от 29 сентября 1938 года

Германия, Соединенное Королевство, Франция и Италия, согласно уже принципиально достигнутому соглашению относительно уступки Судето-немецкой области, договорились о следующих условиях и формах этой уступки, а также о необходимых для этого мероприятиях и объявляют себя в силу этого соглашения ответственными каждая в отдельности за обеспечение мероприятий, необходимых для его выполнения.

1) Эвакуация начинается с 1 октября.

2) Соединенное Королевство, Франция и Италия согласились о том, что эвакуация территории будет закончена к 10 октября, причем не будет произведено никаких разрушений имеющихся сооружений, и что чехословацкое правительство несет ответственность за то, что эвакуация области будет проведена без повреждения указанных сооружений.

3) Формы эвакуации будут установлены в деталях международной комиссией, состоящей из представителей Германии, Соединенного Королевства, Франции, Италии и Чехословакии.

Англо-германская декларация

30 сентября 1938 г.

Гитлер и Чемберлен в Мюнхене в 1938 году.

Мы, германский фюрер и канцлер и английский премьер-министр, провели сегодня еще одну встречу и пришли к согласию о том, что вопрос англо-германских отношений имеет первостепенное значение для обеих стран и для Европы.

Мы рассматриваем подписанное вчера вечером соглашение и англо-германское морское соглашение как символизирующие желание наших двух народов никогда более не воевать друг с другом.

Мы приняли твердое решение, чтобы метод консультаций стал методом, принятым для рассмотрения всех других вопросов, которые могут касаться наших двух стран, и мы полны решимости продолжать наши усилия по устранению возможных источников разногласий и таким образом содействовать обеспечению мира в Европе.

А. Гитлер

Невилл Чемберлен

Телеграмма немецкого посла в Испании в Министерство иностранных дел Германии

Мадрид,

12 декабря 1940

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

В ответ на телеграфную директиву № 2246 от 11 декабря.

Адмирал [Канарис] был принят в 19:30 в присутствии генерала Вигона. Адмирал представил приветствие Фюрера и передал пожелание Германии предпринять нападение на Гибралтар в ближайшее время в связи с тем, что германские части должны прибыть в Испанию 10 января. Он сообщил также, что Фюрер считает настоящий момент наиболее благоприятным, так как части, которые сейчас выделены для операции, сразу по ее завершении планируются для использования в других местах и не могут быть оставлены в Испании на долгое время. Адмирал сказал, что тотчас, как только части выдвинутся для операции, Германия начнет экономическую помощь.

На это генералиссимус объяснил адмиралу, что Испания никоим образом не может начать операцию в предложенный срок по следующим причинам:

1. Английский флот все еще обладает такой свободой действий, что успех, ожидаемый в Гибралтаре – который он рассматривает как бесспорный и быстрый, очень скоро будет омрачен потерей Гвинеи, а затем и одного из Канарских островов. Далее Англия и США найдут предлоги для оккупации Азорских островов, Мадейры и Островов Зеленого Мыса.

2. Несмотря на трудности из-за ограничения внешней торговли, Испания вела военные приготовления. Проводятся попытки наилучшим образом усилить оборону островов и побережья, а также усилить артиллерию у проливов. Однако все это сейчас не закончено; хотя это, однако, не является главной причиной, по которой Испания не может принять предложенную дату для операции.

3. Снабжение Испании абсолютно неадекватно как относительно наличествующих запасов, так и относительно их распределения. В настоящее время есть две проблемы:

a. Недостаток пищевых продуктов, особенно зерна, дефицит последнего оценивается в один миллион тонн.

b. Плохая транспортировка из-за недостатка железнодорожных материалов и из-за вынужденного ограничения в использовании грузовых автомобилей. Если добавить к этому прекращение морской транспортировки в результате войны, то ситуация во многих провинциях станет невыносимой.

4. Генералиссимус и правительство прилагают все усилия для преодоления этих трудностей. Производится закупка зерна в Южной Америке и Канаде; ускоряется закупка железнодорожных вагонов и локомотивов; производится закупка газогенераторов для грузовых автомобилей с учетом возможности полного отсутствия бензина. Но начинающееся исчерпание запасов и ограничения во внешней торговле стоят на пути улучшений.

5. По этим причинам Испания не может вступить в войну в ближайшее время. Также Испания не в состоянии вести долгую войну, иначе это легло бы невыносимым бременем на плечи испанского народа. Кроме этого, длительная война, без сомнений, приведет к потере части Канарских островов, которые могут снабжаться только в течение шести месяцев.

6. Изложив все эти трудности, которые не позволяют Испании начать войну в предлагаемое время, генералиссимус хочет подчеркнуть, что он думает не только об испанских выгодах, а рассматривает также таковые для Германии, поскольку, по его мнению, в длительной войне ослабленная Испания несомненно бы представляла бремя для Германии.

Адмирал спросил генералиссимуса, означает ли это, что несмотря на то, что при настоящих условиях Испания не может принять дату 10 января, есть возможность установить несколько более поздний срок. Генералиссимус ответил, что поскольку устранение описанных трудностей зависит не только от Испании, то он не может назвать определенного срока, который не мог бы измениться под воздействием обстоятельств. В любом случае его внимание и его усилия будут направлены на то, чтобы ускорить этот срок и завершить приготовления Испании. Ведется энергичная подготовка, которую адмирал сможет увидеть сам в ходе своего следующего визита к Проливам. Генералиссимус также показал адмиралу фотографии 240-мм мортиры, которая должна будет восполнить недостаток тяжелой артиллерии и бомбардировщиков и испытания которой в настоящий момент завершены.

Генералиссимус считает желательным визит немецкого экономиста с тем, чтобы изучить текущее состояние дел Испании и сообщить о нем его правительству. Он согласен с адмиралом, что стоит осторожно продолжать подготовительные работы, которые наши страны ведут в настоящее время.

Затем он поручил адмиралу передать Фюреру его самые сердечные поздравления и содержание их беседы, а также выразил свое уважение адмиралу и пожелание снова видеть его в Испании. Подписано Хуаном Вигоном, дивизионным генералом

Конец протокола

РЕЧЬ АДОЛЬФА ГИТЛЕРА НА ОТКРЫТИИ

3-Й КАМПАНИИ ЗИМНЕЙ ПОМОЩИ ФРОНТУ

В БЕРЛИНСКОМ ДВОРЦЕ ШПОРТПАЛАС,

3 ОКТЯБРЯ 1941 ГОДА

(в двух отрывках, перевод сделан Д. С. Хмельницким)

Мои немецкие соотечественники и соотечественницы!

Если я сегодня после долгих месяцев снова обращаюсь к вам, то не для того, чтобы отчитаться перед теми государственными деятелями, которые недавно удивлялись моему молчанию. Потомки когда-нибудь смогут взвесить и определить, что в течение этих трех с половиной месяцев было важнее: РЕЧИ господина Черчилля или мои ДЕЙСТВИЯ.

Сегодня я пришел сюда, чтобы, как всегда, сказать несколько слов, посвященных зимней кампании по оказанию помощи фронту. Однако сегодня появление здесь далось мне нелегко, потому что в эти часы на нашем Восточном фронте начинается новая операция, представляющая собой громадное событие.

Уже 48 часов она разворачивается в гигантских масштабах! С ее помощью мы разгромим противника на востоке.

Я обращаюсь к вам от имени миллионов тех, кто в этот момент сражается, чтобы попросить вас, нашу немецкую Родину, в дополнение ко всем лишениям и в этом году взять на себя помощь фронту.

С 22 июня идет неистовая борьба, которая имеет поистине решающее значение для всего мира. Размеры и последствия этого события станут ясны только потомкам. Они осознают его как поворотный пункт, с которого началось новое время.

Однако я не желал и этой борьбы.

С января 1933 г., когда провидение ниспослало мне руководство империей, только одна цель была у меня перед глазами, цель, которая в основном была намечена в программе нашей Национал-социалистической партии. Я никогда не предавал эту цель и никогда не отступал от моей программы. Я старался тогда содействовать внутреннему возрождению народа, который, по своей вине проиграв войну, оказался в глубочайшей за всю свою историю пропасти, – это сама по себе гигантская задача! Я взял ее на себя в тот момент, когда все другие либо не справились с ней, либо перестали верить в возможность осуществления этой программы.

То, что мы за эти годы создали мирным трудом, уникально. Поэтому для меня и моих сотрудников часто оскорбительно иметь дело с теми демократическими ничтожествами, которые не в состоянии предъявить ни одного настоящего большого достижения, воплощенного ими в жизнь.

Эта война не нужна ни мне, ни моим сотрудникам для того, чтобы с ее помощью увековечить наши имена. Их увековечат наши мирные достижения, и увековечат достаточно.

И кроме того: мы не пришли к концу нашего созидательного труда, наоборот, в некоторых областях мы были в самом начале.

Так в труднейших условиях удалось осуществить внутреннее оздоровление народа. Как ни говори, в Германии нужно прокормить 140 человек на один кв. километр. Остальному миру в этом отношении легче. Но несмотря ни на что, мы решили свои проблемы, в то время как остальной демократический мир потерпел неудачу как раз при их решении.

Мы ставили перед собой следующие цели:

во-первых, внутренняя консолидация немецкой нации,

во-вторых, достижение нашего равноправия с окружающим миром и

в-третьих, объединение немецкого народа и, соответственно, восстановление естественного состояния, которое в течение столетий было искусственно нарушено.

Так, мои соотечественники, с самого начала звучала наша внешняя программа, которая изначально определила необходимые действия. Это, однако, ни в коем случае не означает, что мы когда бы то ни было стремились к войне. Непременным было только одно: мы ни при каких обстоятельствах не откажемся от восстановления немецкой свободы и, таким образом, от предпосылки национального немецкого подъема.

Исходя из этих соображений, я сделал миру множество предложений. Мне не нужно их здесь повторять – это обеспечивает ежедневная публицистическая деятельность моих сотрудников.

Сколько бы мирных предложений я ни сделал этому миру – предложений о разоружении, о мирном введении разумного экономического порядка и т. д., – они все были отклонены, и отклонены в основном теми, кто, скорее всего, не верил, что сможет с помощью мирного труда справиться с собственными задачами, или, точнее сказать, удержать руль собственного режима.

Несмотря на это, нам постепенно удалось за годы мирного труда не только провести в жизнь большие внутригосударственные реформы, но и добиться объединения немецкой нации, создать Великую немецкую империю, вернуть миллионы немецких соотечественников на их собственную родину, усилив ими, как фактором политической мощи, немецкий народ.

В это же время мне удалось приобрести ряд союзников, в первую очередь Италию, с главой которой меня связывает тесная личная дружба.

И наши отношения с Японией становятся все лучше. Кроме того, целый ряд народов и стран Европы еще с прежних времен относятся к нам по-дружески и с постоянной симпатией, прежде всего Венгрия и некоторые северные государства. К этим народам присоединились и другие, однако, к сожалению, не тот народ, за который я больше всего в моей жизни боролся, а именно – британский. Конечно, английский народ в своей массе не может нести за это ответственность. Нет, но это те немногие, кто в своей упорной ненависти и сумасбродстве саботирует любую попытку такого понимания, поддерживаемые тем интернациональным врагом мира, которого мы все знаем, – интернациональным еврейством.

Так, к сожалению, не удалось установить между Великобританией, и прежде всего между английским народом, и Германией такую связь, на которую я всегда надеялся. Поэтому наступил день, точно как в 1914 г., когда нужно было принять твердое решение. Я не побоялся и этого. Потому что я был уверен в одном: если нам не удалось добиться дружбы с Англией, то пусть ее враждебность настигнет Германию в тот момент, когда я сам еще стою у руководства империей. Если благодаря моим действиям и моим желаниям пойти навстречу не удалось достичь дружбы с Англией, то тогда это невозможно и в будущем; тогда не остается ничего, кроме борьбы, и я только благодарен судьбе за то, что этой борьбой могу руководить я сам.

Я твердо убежден в том, что с этими людьми действительно не может быть никакого понимания. Это сумасшедшие глупцы, люди, которые уже в течение 10 лет не знают других слов, кроме как: «Мы снова хотим войны с Германией!»

Все эти годы, пока я прилагал усилия в любых обстоятельствах наладить взаимопонимание, господин Черчилль восклицал только одно: «Я хочу войну!»

Теперь он ее имеет!

И все его подстрекатели, которые не могли выдумать ничего другого, кроме того, что это будет «прелестная война», которые тогда, 1 сентября 1939 года, поздравляли друг друга с пришедшей прелестной войной, – между делом они, наверное, уже научились несколько иначе думать об этой прелестной войне!

И если им еще не пришло в голову, что для Англии эта война не будет развлечением, то достаточно скоро они это заметят, это так же очевидно, как то, что я стою здесь!

Эти подстрекатели войны – не только в Старом, но и в Новом Свете, – сумели прежде всего выдвинуть вперед Польшу. Хитро убедили ее в том, что, во-первых, Германия – совсем не то, чем она притворяется, а во-вторых, в гарантиях того, что она получит необходимую помощь в любом случае. Это было то время, когда Англия еще не стояла с протянутой рукой, прося помощи у остального мира, а сама щедро обещала помощь каждому. С тех пор все значительно изменилось.

Теперь мы больше не слышим о том, чтобы Англия втягивала в войну какое-то государство с обещанием ему помогать, теперь Англия сама умоляет весь мир помочь ей в ее войне.

Именно Польше я сделал тогда предложения, о которых сегодня, после того, как против нашей воли события приняли совсем иной оборот, должен сказать: только провидение помешало ей тогда принять это мое предложение. Польша точно знала, почему этого не могло быть, а сегодня и я, и мы все знаем это.

Этот заговор демократов, евреев и масонов два года назад толкнул на войну для начала Европу. Оружие должно было все решить.

С того момента ведется война между правдой и ложью, и как всегда, эта борьба в конце концов победоносно завершится в пользу правды. Другими словами: что бы ни врали вместе взятые британская пропаганда, международное еврейство и его демократические пособники, они не смогут изменить исторический факт. А исторический факт – это то, что не какие-то государства завоевали Берлин, что не они продвинулись на Запад или Восток, – историческая правда состоит в том, что вот уже два года, как Германия низвергает одного противника за другим.

Я этого совершенно не хотел. После первого же столкновения я снова подал им руку. Я сам был солдатом и знаю, как тяжело достаются победы, сколько связано с этим крови и нищеты, лишений и жертв. Мою руку оттолкнули еще резче, и с тех пор мы увидели, что любое мирное предложение с моей стороны тут же было интерпретировано Черчиллем и его сторонниками перед обманутыми народами как доказательство немецкой слабости. Якобы это доказательство того, что мы не в состоянии больше бороться и стоим накануне капитуляции. И я отказался от таких попыток. Тяжелым путем пришел я к следующему убеждению:

наконец должно быть завоевано абсолютно ясное решение, решение всемирно-исторического значения на сто лет вперед!

….

Если вы иногда читаете в газетах что-то о гигантских планах других государств, что они думают сделать и что они желают начать, и если при этом вы слышите миллиардные суммы, тогда, мои соотечественники, вспомните о том, что я сейчас скажу:

1. Мы тоже ставим на службу нашей борьбы целый континент.

2. Мы говорим не о капитале, а о рабочей силе, и эту рабочую силу мы используем на сто процентов.

3. Если мы не говорим об этом, это не значит, что мы ничего не делаем.

Я знаю точно, что другие могут все лучше нас. Они строят несокрушимые танки, они быстрее наших, с более мощной броней, чем наши, их пушки лучше наших, и им вообще не нужен бензин.

Но в бою пока что их всюду расстреливали мы! И это главное!

Они строят чудо-самолеты. Они всегда делают удивительные вещи, невероятные, даже технически невероятные. Но нет у них пока машин, превосходящих наши.

И машины, которые у нас сегодня ездят, стреляют или летают, – не те машины, которые будут ездить, летать и стрелять в будущем году!

Я полагаю, что этого достаточно для каждого немца. Обо всем остальном позаботятся наши изобретатели, наши немецкие рабочие и работницы.

За спиной у этого фронта, где идут на жертвы, презирают смерть и не щадят жизни, находится фронт Родины, фронт, образованный городом и деревней. Миллионы немецких крестьян, значительную часть которых составляют старики, подростки и женщины, выполняют свой долг наилучшим образом. Миллионы и миллионы немецких рабочих в непрестанном труде – их достижения поразительны. И над этим всем снова немецкая женщина, немецкая девушка, заменившая миллионы мужчин, ушедших на фронт.

Мы действительно можем сказать: впервые в истории в борьбе участвует целый народ – частично на фронте, частично на Родине.

Когда я об этом говорю, то как старый национал-социалист я вынужден признать: мы узнали две крайности. Одна – это капиталистические государства, которые с помощью лжи и обмана отказывают своим народам в самых естественных человеческих правах, которые заняты исключительно своими финансовыми интересами, ради которых готовы принести в жертву миллионы людей. С другой стороны мы видим коммунистическую крайность, государство, принесшее невыразимую нищету миллионам и миллионам и приносит в жертву своей доктрине счастье других людей.

Из всего этого, на мой взгляд, вытекает одно обязательство: стремиться к нашему национальному и социалистическому идеалу больше, чем когда-либо! Потому что одно мы должны осознавать ясно: когда однажды эта война закончится, ее выиграет немецкий солдат, который вышел из крестьянских дворов, с фабрик и т. д., который в общем и целом действительно представляет массу нашего народа. И эту войну выиграет немецкая Родина с миллионами рабочих и работниц, крестьян и крестьянок. Ее выиграют созидающие люди, в конторах и на заводах. Все эти миллионы трудящихся людей, они ее выиграют! И именно на таких людей должно равняться наше государство.

Когда закончится эта война, я вернусь с нее еще более фанатическим национал-социалистом, чем был раньше!

Точно так же будет и с теми, которые призваны к руководству; потому что в этом государстве царит не так называемый принцип равенства, как в Советской России, а принцип справедливости. Кто может быть руководителем, в политике ли, в армии или в экономике, тем мы всегда дорожим. Но так же ценен тот, без чьего содействия любое руководство останется бесполезным, всего лишь игрой мысли. И это решающее.

Немецкий народ может сегодня гордиться: у него самые лучшие политические руководители, самые лучшие военачальники, самые лучшие инженеры, самые лучшие экономисты и организаторы, но у него и самые лучшие рабочие и самые лучшие крестьяне.

Соединить всех этих людей в одно целое – это была когда-то задача, которую мы как национал-социалисты ставили перед собой, задача, которая для нас сегодня яснее, чем когда-либо.

Я вернусь с этой войны снова с моей старой партийной программой, выполнение которой кажется мне теперь еще более важным, чем в первый день.

Сознание этого и привело меня сюда сегодня, чтобы коротко выступить перед немецким народом. Ибо в зимней кампании по оказанию помощи фронту содержится еще одна возможность проявить дух этой общности.

Жертвы на фронте не могут быть оплачены ничем!

Но и достижения Родины выдержат испытание историей!

Необходимо, чтобы солдат на фронте знал, что дома Родина заботится как только может о его близких и о нем. Он должен это знать, и должно так случиться, что когда-нибудь наряду с гигантскими успехами на фронте и Родина примет свои заслуженные почести.

Каждый знает, что он должен делать в это время. Каждая женщина, каждый мужчина – они знают, что от них требуется и что они обязаны дать.

Если вы пройдете по улице и вас одолеют раздумья – должны ли вы еще что-то дать, нужно ли это сделать или нет, посмотрите по сторонам: возможно, вы встретите кого-то, кто пожертвовал Германии гораздо больше, чем вы.

Только тогда, когда весь немецкий народ станет обществом, способным на жертвы, только тогда мы можем надеяться и ожидать того, что и в будущем провидение не оставит нас.

Господь Бог еще никогда не помог ни одному лентяю, он не помогает также трусам и ни в коем случае не помогает тому, кто не хочет помочь себе сам. Здесь, по большому счету, действует следующий принцип:

Народ, помоги себе сам, тогда и Господь не откажет тебе в своей помощи!

Томас Манн о Гитлере Из сборника «Немецкие Слушатели»

«…Можно ли этому поверить? Гестаповские борзописцы негодуют на оскорбление человечности, той самой человечности, которую система, держащая их на службе, одиннадцать лет третировала, объявляла отмененной, топтала ногами. Что вообразили эти люди? Что тотальная война, которую они славили, которую называли нормальным состоянием человечества, – это немецкая привилегия и что ее средствами никто больше, даже если речь идет об его жизни, не вправе воспользоваться? Они рассчитывали на цивилизованность другой стороны, то есть на предполагаемую слабость и истощенность демократий, надеялись извлечь из нее выгоды, стать благодаря ей хозяевами и рабовладельцами всего мира. Кто еще готов и способен к войне, думали они, тому принадлежит мир – а готовы и способны к ней только они. Какое-то время казалось, что их расчет верен. Есть ли что-либо отвратительней, чем крики «караул!», которыми они отвечают на решимость свободных народов положить конец грубому насилию грубым насилием?

Месть и расплата? Вот они. Немецкому народу мстят его безумие и опьянение; он должен заплатить за веру в свое право на насилие, которую внушили ему негодяи учителя, и, к сожалению, это только начало расплаты. Надо ли вам, немцам, говорить, что все, что вы терпите сегодня, идет не от жестокости и кровожадности иностранцев, а вытекает из национал-социализма?..»

Из эссе «Братец»

Никто не освобожден от необходимости заниматься этой мрачной фигурой, ибо фигура эта соответствует рассчитанной на грубый эффект, на амплификацию природе политики, то есть того ремесла, которое он себе однажды выбрал, – мы знаем, в сколь большой степени из-за отсутствия способностей к чему-либо другому.

Если безумие вместе с рассудительностью есть гений (а это – определение!), то этот человек – гений. С таким определением можно согласиться без оговорок, потому что гений означает качество, а не ранг, не степень достоинства, ибо проявляется на самых разных духовных и человеческих уровнях; но даже на самом низком он обнаруживает еще признаки и вызывает действия, которые оправдывают общее определение его как гения. Я оставляю открытым вопрос, видела ли история человечества подобный случай «гения» на столь низкой моральной и духовной ступени и наделенного такой притягательной силой, как тот, ошеломленными свидетелями которого мы являемся.

Во всяком случае, я против того, чтобы из-за этого феномена пострадало наше представление о гении вообще как о великом человеке; правда, большей частью гений был явлением эстетическим и лишь изредка сочетал это с величием моральным; когда же он преступал границы, поставленные человечеству, то вызывал ужас и дрожь, которые вопреки всему, что человечество должно было от него вытерпеть, было дрожью счастья. Нельзя, однако, забывать о различиях, – они непомерны. Меня злит, когда я сегодня слышу: «Теперь-то мы знаем, что и Наполеон тоже был порядочным тупицей!»

Поистине это значит выплеснуть с водой и ребенка.

Абсурдно ставить на одну доску два имени: великого воителя рядом с великим трусом и шантажистом якобы во имя мира, с тем, чья роль была бы отыграна в первый же день настоящей войны, – равнять человека, которого Гегель назвал «мировым духом на коне», гигантский, всем овладевший ум, олицетворение революции, тирана-свободоносца, чей образ, подобно классическим изваяниям Средиземноморья, навсегда запечатлен в памяти человечества, с мрачным лентяем, который на самом деле ничего не умеет, «мечтателем» самого низкого пошиба, слабоумным ненавистником социальной революции, лицемерным садистом и бесчеловечным лгуном, под маской «чувствительной души» жаждущим только мщения.

Йозеф Геббельс Речь, произнесенная в берлинском Дворце спорта 18 февраля 1943 года

Всего лишь три недели тому назад я прочел с этого места прокламацию Фюрера по поводу 10-й годовщины нашего прихода к власти, после чего выступил с обращением к вам и к немецкому народу. Кризис, с которым мы столкнулись на Восточном фронте, достиг своего апогея. Невзирая на тяжкие беды, с которыми наш народ столкнулся в битве на Волге, 30 января мы собрались на массовом собрании, чтобы показать наше единство, единодушие и твердое желание преодолеть трудности, с которыми мы столкнулись на четвертом году войны.

Мне и, пожалуй, всем вам, было очень волнующе от ощущения того, что во время нашего многочисленного собрания здесь, во Дворце спорта, мы были соединены по радио с последними героическими бойцами. Они передали нам по радио, что они слышали прокламацию Фюрера и, наверное, последний раз в своей жизни вместе с нами подняли руки и пели национальный гимн. Какой пример подали немецкие солдаты в эту великую эпоху! И какое обязательство накладывает это на всех нас, в особенности на весь немецкий тыл! Сталинград был и остается великим сигналом тревоги, который подает судьба немецкому народу! Народ, у которого есть силы пережить и преодолеть такое несчастье, и при этом еще почерпнуть из этого дополнительные силы, непобедим. В моей речи к вам и к немецкому народу я вспомню героев Сталинграда, которые накладывают на меня и на всех вас глубокое обязательство.

Я не знаю, сколько миллионов людей слушает меня по радио в этот вечер – в тылу и на фронте. Я хочу обратиться ко всем вам из глубин моего сердца и затронуть глубины ваших сердец. Я полагаю, что весь немецкий народ горячо интересует, что я скажу сегодня вечером. Поэтому я буду говорить со всей серьезностью и открытостью, как того требует данная минута. Немецкий народ – пробужденный, воспитанный и обученный национал-социализмом, – в состоянии вынести всю правду. Он знает всю серьезность положения, и поэтому его руководство может требовать от него необходимых жестких и даже жесточайших мер. Мы, немцы, вооружены на случай слабости и нерешительности. Удары и несчастья войны только придадут нам дополнительные силы, твердую решимость, а также духовную и боевую волю для преодоления всех трудностей и преград с революционным натиском.

Сейчас не время спрашивать, как все это произошло. Это может подождать, до тех пор пока немецкий народ и весь мир не узнает полную правду о несчастье последних недель, о его глубокой и судьбоносной значимости. Героические жертвы наших солдат в Сталинграде имели глубокое историческое значение для всего Восточного фронта. Они не были напрасными, и будущее покажет почему.

Когда я перескакиваю через прошлое и смотрю вперед, я делаю это нарочно. Время не ждет! Времени на бесполезные дискуссии больше не осталось. Мы должны действовать немедленно, тщательно и решительно – так, как всегда действовали национал-социалисты.

Именно так действовало наше движение с самого своего зарождения во время множества кризисов, с которыми оно сталкивалось и которые оно преодолевало. Национал-социалистическое государство также действовало решительно, когда ему грозила опасность. Мы не ведем себя как страус, который зарывает голову в песок, чтобы не видеть опасности. У нас хватает смелости для того, чтобы глядеть опасности прямо в лицо, чтобы хладнокровно и беспощадно принимать необходимые меры и затем переходить к решительным действиям с высоко поднятой головой. И как движение, и как народ мы всегда были на высоте, когда нам была необходима фанатичная, решительная воля для преодоления и устранения опасности; сила характера, способная преодолеть любые препятствия; глубокая решимость для достижения нашей цели и железное сердце, способное выдержать любую внутреннюю и внешнюю битву. Так будет и сегодня. Моя задача – представить вам неприкрашенную картину сложившейся ситуации, а также сделать жесткие выводы, которые будут служить руководством к действию для немецкого правительства, так же как и для немецкого народа.

На востоке мы столкнулись с серьезным военным вызовом. Кризис на данный момент очень широкий, во многом схожий, но не идентичный с кризисом прошлой зимы. Позже мы поговорим о причинах. Сейчас же мы должны принять все как есть и найти и применить пути и способы для того, чтобы снова изменить ситуацию в нашу пользу. Ни в коем случае нельзя оспаривать серьезность ситуации. Я не хочу, чтобы у вас сложилось ложное представление о положении дел, которое может привести к ложным выводам и дать немецкому народу ложное ощущение безопасности, что при нынешней ситуации более чем неуместно.

…

Англичане утверждают, будто немецкий народ потерял веру в победу.

Я спрашиваю вас: верите ли вы, вместе с Фюрером и нами, в полную и окончательную победу немецкого народа?

Я спрашиваю вас: намерены ли вы следовать за Фюрером сквозь огонь и воду к победе и готовы ли вы взять на себя даже самое тяжелое личное бремя?

Второе. Англичане говорят, будто немецкий народ устал воевать.

Я спрашиваю вас: готовы ли вы следовать за Фюрером как фаланга тыла, стоя позади сражающейся армии, и вести войну с фанатичной решимостью, несмотря ни на какие повороты судьбы, до тех пор, пока победа не будет за нами?

Третье. Англичане утверждают, будто у немецкого народа больше нет желания принимать растущие требования правительства к труду на военные цели.

Я спрашиваю вас: намерены ли вы и весь немецкий народ трудиться, если Фюрер прикажет, по 10, 12 и, в случае необходимости, 14 часов в день и отдать все для победы?

Четвертое. Англичане утверждают, будто немецкий народ не одобряет принятые правительством меры по тотальной войне. Будто он хочет не тотальную войну, а капитуляцию! (Крики: Нет! Ни за что!)

Я спрашиваю вас: хотите ли вы тотальную войну? Если потребуется, хотите ли вы более тотальную и радикальную войну, чем вы вообще можете сегодня представить?

Пятое. Англичане утверждают, будто немецкий народ потерял веру в Фюрера.

Я спрашиваю вас: доверяете ли вы Фюреру сильнее, крепче и непоколебимей, чем прежде? Готовы ли вы целиком и полностью следовать ему, куда бы он ни пошел, и делать все, что только потребуется для доведения войны до победного конца? (Многотысячная толпа поднимается как один, проявляя беспрецедентный энтузиазм. Тысячи голосов сливаются в один: «Фюрер, приказывай – мы следуем за тобой!» Дворец сотрясает волна возгласов «Хайль!» Словно по команде, поднимаются флаги и знамена как высшее выражение торжественного мига, когда толпа воздает честь Фюреру.)

Шестое. Я спрашиваю вас: готовы ли вы отныне отдавать все свои силы для обеспечения Восточного фронта людьми и вооружением, необходимыми ему для того, чтобы нанести большевизму смертельный удар?

Седьмое. Я спрашиваю вас: клянетесь ли вы торжественно перед фронтом, что тыл надежно стоит за ним и что вы отдадите ему все, что ему нужно для победы?

Восьмое. Я спрашиваю вас: хотите ли вы, в особенности женщины, чтобы правительство делало все возможное, чтобы побудить немецких женщин отдать все свои силы работе на военную экономику, а также освободить мужчин для фронта везде, где это только возможно, тем самым оказав помощь мужчинам на фронте?

Девятое. Я спрашиваю вас: одобрите ли вы, в случае необходимости, самые радикальные меры против небольшой кучки уклонистов и спекулянтов, делающих вид, будто сейчас не война, а мир, и использующих народную нужду в своих корыстных целях? Согласны ли вы, что наносящие вред военной экономике должны лишиться головы?

Десятое, и последнее. Я спрашиваю вас: согласны ли вы, что прежде всего во время войны, как следует из программы национал-социалистической партии, все должны иметь одинаковые права и обязанности, что тыл должен нести тяжелое бремя войны совместно и что бремя следует поровну разделить между начальниками и простыми служащими, между богатыми и бедными?

Я задал вопросы, и вы мне на них ответили. Вы – часть народа, и ваши ответы – это ответы немецкого народа. Вы сказали нашим врагам то, что они должны были услышать, чтобы у них не было никаких иллюзий и ложных идей.

Сейчас, так же как и в первые часы нашего правления и в последующие десять лет, мы тесно сплочены с немецким народом. За нами – самый могучий союзник на всей земле, сам народ, и он полон решимости следовать за Фюрером, что бы ни случилось. Он готов нести самое тяжелое бремя, лишь бы это привело к победе. Какая сила на земле сможет помешать нам достичь этой цели? Мы должны победить, и мы победим! Я стою сейчас перед вами не только как представитель правительства, но и как представитель народа. Вокруг меня – мои старые партийные товарищи, занимающие высокие народные и правительственные посты. Рядом со мной сидит товарищ Шпеер. Фюрер поручил ему крайне важную задачу по мобилизации немецкой военной промышленности и снабжению фронта всем необходимым оружием. Рядом со мной сидит товарищ Лей. Фюрер возложил на него руководство немецкими рабочими, включая обучение их беспрестанной работе на военную экономику. Мы в глубоком долгу перед товарищем Заукелем, которому Фюрер поручил доставить в Рейх сотни тысяч рабочих для поддержки нашего народного хозяйства; это то, что наш враг сделать не в состоянии. С нами также все руководители партии, армии и правительства.

Мы – дети народа, сплоченные самым критическим моментом за всю нашу национальную историю. И мы обещаем вам, обещаем фронту, обещаем Фюреру, что мы превратим тыл в такую силу, которой Фюрер и его сражающиеся солдаты смогут полностью доверять. Мы торжественно клянемся, что будем делать в нашей жизни и работе все, что необходимо для победы. Мы наполним наши сердца политическим рвением, вечным огнем, пылавшим во время великих битв партии и государства. Никогда во время этой войны мы не позволим себе стать жертвой лживой и лицемерной объективности, которая столько раз приносила великие беды немецкому народу на протяжении его истории!

Когда началась война, мы обратили наш взор к народу и только народу. То, что служит его борьбе за жизнь, – хорошо, и это надо поощрять. То, что вредит его борьбе за жизнь, – плохо, и это надо устранять и искоренять. С горячим сердцем и холодной головой мы преодолеем нелегкие проблемы этой стадии войны. Мы на пути к окончательной победе. И победа эта покоится на нашей вере в Фюрера.

В этот вечер я хочу еще раз напомнить всему народу о его долге. Фюрер ждет, что наши будущие поступки затмят все, что мы делали до сих пор. Мы не хотим обмануть его ожиданий. Так же, как мы гордимся им, он должен гордиться нами.

Великие кризисы и потрясения в народной жизни показывают, кто настоящий мужчина и кто настоящая женщина. У нас больше нет права говорить о слабом поле, ибо оба пола проявляют ту же решимость и ту же духовную мощь. Народ готов на все. Фюрер приказал, и мы последуем за ним. В этот час национальных раздумий и размышлений мы твердо и непоколебимо верим в победу. Мы видим ее перед собой; нам нужно только протянуть к ней руку. Мы должны научиться подчинять ей все. Таков долг данной минуты. И наш лозунг должен быть таким: «Воспрянь, народ, и пусть грянет буря!» (Заключительные слова министра потонули в нескончаемых бурных аплодисментах.)

Источник:

http://www.zarubezhom.com/Total_War_gebbels.htm

Joseph Goebbels. Nation, Rise Up, and Let the Storm Break Loose!

Перевод Питера Хедрука, 2007

СПИСОК ГЛАВ ПРАВИТЕЛЬСТВА ГЕРМАНИИ

Content

Тетенбаум Борис
Гений зла Гитлер

К читателям

Краткое авторское предисловие

Пролог

Часть I

Неудачник

Фронтовик

Барабанщик

Национал-социалист

Германский Рейх и его евреи

Путч

Часть II

Узник Ландсбергской тюрьмы

Корень всякого зла…

Вопросы партийного строительства

Обретение некоторой респектабельности

Истинно германский дух в различных интерпретациях

Ущербный гений

Заговор правых

Канцлер на договоре

Часть III

Великая германская национальная революция

Чисто административные меры – и немного литературы…

Специалист по моторизованному транспорту

О гармонизации законодательства Рейха

Отступление в сторону, или Персональные оттенки диктатуры

1936-й

Триумф воли и последствия этого триумфа

Часть IV

Протокол Хоссбаха

О некоторых изменениях персонала

Окончательное решение австрийского вопроса

Судетский кризис 1938 года

Точка бифуркации

Стоит ли умирать за Данциг?

Вещи, на которые не стоит и намекать…

Часть V

Операционная пауза

Учения на Везере

Острый меч Рейха

Великая победа с остановкой у кромки воды…

Англия как крепость, неприступная с моря

Испанская партия

Трудности планирования в условиях административного хаоса

Бурная весна 1941 года

Часть VI

Прелюдия

Война на уничтожение

Разговоры в Вольфшанце осенью 1941-го

Кризис в декабре

Совещание на вилле «Марлир»

Рейх, весна 1942

Поход в сторону Персии

Часть VII

Об особенностях перехода количества в качество…

Верный Генрих

Заговор

Долг перед Отечеством, в различных истолкованиях…

Три дня в апреле 1945-го

Страшный обман, замеченный слишком поздно

Эпилог

Приложения