Мишель Фейбер

Книга Странных Новых Вещей

Michael Faber

THE BOOK OF STRANGE NEW THINGS Copyright © Michael Faber, 2014

© Е. Калявина, перевод, 2015

© Издание на русском языке, ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Эве, навечно

I

ДА ПРИИДЕТ ЦАРСТВИЕ ТВОЕ

1

Сорок минут спустя он был уже в небе

— Я хотел кое-что тебе сказать, — произнес он.

— Так скажи, — ответила она.

Он молчал, не отводя глаз от дороги. В темноте городской окраины видеть было нечего, кроме габаритных огней далеких машин, бесконечно разматывающегося клубка бетонного шоссе да громадных фонарей автомагистрали.

— Бог, наверное, разочаровался во мне за одну только мысль об этом, — сказал он.

— Что ж, — вздохнула она, — раз Он уже все знает, то можно и мне рассказать.

Он мельком взглянул на нее, чтобы определить, в каком она настроении, но верхнюю половину ее лица, включая глаза, скрывала тень от кромки ветрового стекла. А нижняя половина отсвечивала лунной чистотой. Ее щеки, губы и подбородок — такие знакомые и родные, ставшие частью его жизни с тех пор, как он их узнал, — всколыхнули в нем острое и горькое чувство утраты.

— Мир кажется гораздо лучше при рукотворном свете, — произнес он.

Они ехали в молчании. Оба не выносили трескотни радио или назойливой музыки в записи. Это была только одна из многих черт характера, которые их объединяли.

— И это все? — спросила она.

— Да, — откликнулся он. — Я хочу сказать… считается, что девственная природа — абсолютное совершенство, правда? А все, что привносит человек, только позорит ее, захламляет — и все. Но мы потеряли бы половину наслаждений мира, если бы мы — человек, то есть человеческие существа…

(Она усмехнулась: «Ну-ну, продолжай!»)

— …если бы мы не развесили повсюду фонари. В электрических лампах есть своя притягательность. Они скрашивают ночные поездки, вот как сейчас. Красота! Ты только представь, что нам пришлось бы ехать в кромешной темноте. Потому что это и есть нормальное, естественное состояние мира ночью, так ведь? Кромешный мрак. Просто представь. Как бы ты нервничала, не разбирая дороги, не видя ничего дальше нескольких метров. Скажем, едешь ты в город… впрочем, в мире без технологий — какие города… но предположим, ты направляешься туда, где живут люди, живут в естественных условиях, может, жгут кое-где костры… ты их не увидишь, пока не приблизишься вплотную. И не откроется чудесный вид, когда ты в нескольких милях от города, а огоньки на склоне холма мерцают, словно звезды.

— Ага.

— И даже внутри машины, допустим, она у тебя есть или другое средство передвижения в этом естественном мире, повозка, запряженная лошадьми, например… и в ней будет непроглядный мрак. И еще холод, если ночь зимняя. И только посмотри, что нам дано взамен!

Он поднял руку (обычно он вел машину двумя руками, симметрично расположив их по обе стороны руля) и показал на приборную панель. Огоньки привычно горели. Температура. Время. Уровень воды. Масло. Скорость. Расход топлива.

— Питер…

— О, смотри!

В нескольких сотнях метров впереди крошечная, груженная сверх всякой меры фигурка стоически маячила в лужице света.

— Кто-то голосует. Я остановлюсь, да?

— Нет!

Тон ее голоса отбил у него всякое желание перечить, хотя до сих пор они редко упускали возможность проявить милосердие к посторонним.

Человек на дороге с надеждой поднял голову. Окутанный светом фар, он превратился — на мгновение — из слабо различимой человекоподобной фигуры в нечто индивидуальное. Автостопщик держал в руках картонку с надписью «Хитрау».

— Странно, — заметил Питер, когда они промчались мимо. — Будто нельзя просто сесть на метро.

— Последний день в Британии, — отозвалась Беатрис. — Последний шанс развлечься. Наверно, спустил всю валюту в пабе, полагая, что ему еще хватит на поезд. Еще каких-то шесть кружек — и вот он на свежем воздухе, трезвея, а все, что завалялось в кармане, — билет на самолет и один фунт семьдесят пенсов.

Вполне правдоподобно. Но если и так, зачем бросать в беде заблудшую овцу? Не в правилах Би бросать кого-то в трудной ситуации. Он снова повернулся к затененному лицу и с тревогой заметил слезы, мерцающие на подбородке и в уголках рта.

— Питер… — сказала она.

Он снова снял руку с руля, в этот раз чтобы сжать ей плечо. Впереди над шоссе висел знак с изображением самолета.

— Питер, это последняя возможность.

— В каком смысле?

— Заняться любовью.

Индикаторы на приборной панели мягко вспыхнули и замигали — тик-тик-тик-тик, когда он направил машину в полосу, ведущую к аэропорту. Словосочетание «заняться любовью» билось в оболочку мозга, стараясь пробраться внутрь, хотя места для него там не было. Он чуть не сказал: «Ты шутишь», но хотя Би обладала тончайшим чувством юмора и обожала посмеяться, она никогда не шутила по поводу действительно важных вещей.

И пока они ехали вот так, чувство, что они не на одной волне, что в критический момент для них важно разное, проникло в машину, словно неудобный попутчик. Он думал — он чувствовал! — что вчера утром они попрощались как следует и что это путешествие в аэропорт — просто… послесловие или почти послесловие. Вчерашнее утро было таким правильным! Они наконец-то добрались до конца списка «Что сделать». Его сумка была собрана. Би взяла выходной, и они спали без задних ног, их разбудило сверкающее солнце, согревшее желтое пуховое одеяло на кровати. Кот Джошуа развалился у них в ногах в смешной позе, они турнули его и занялись любовью — безмолвно, медленно и нежно-нежно. Потом Джошуа опять вспрыгнул на кровать и неуверенно положил лапу на голую лодыжку Питера, как будто хотел сказать: «Не уходи, я задержу тебя». Это был трогательный момент, объясняющий происходящее лучше, чем слова, или, возможно, просто нездешняя чуткость кота послужила меховой защитой от оголенной человеческой боли, смягчая ее, делая переносимой. Что бы это ни было, это было превосходно. Они лежали в обнимку, слушая хриплое мурчание Джошуа, пот испарялся под солнцем, сердцебиение постепенно возвращалось к норме.

— Последний раз, — попросила она, пытаясь перекрыть гул мотора на темной дороге, ведущей к самолету, который унесет его в Америку и еще дальше.

Он проверил часы на приборной панели. До регистрации оставалось два часа, а езды до аэропорта — минут пятнадцать-двадцать.

— Ты замечательная, — сказал он.

Возможно, если бы он произнес эти слова единственно правильным образом, она поняла бы их смысл: что не стоит улучшать вчерашнее, что лучше им просто оставить все как есть.

— Я не хочу быть замечательной, — вскинулась она, — я хочу почувствовать, что ты внутри меня.

Несколько секунд он ехал молча, спешно приспосабливаясь к перемене. Быстрая реакция на изменившиеся обстоятельства тоже была их общим качеством.

— Тут вблизи аэропорта полно этих жутких корпоративных гостиниц, — сказал он. — Мы могли бы снять номер на час.

Он тут же чуть пожалел, что сказал «жутких», — это прозвучало, как если бы он пытался разубедить ее, одновременно притворяясь, что это не так. А он лишь подразумевал, что гостиницы эти того сорта, которого они оба избегали как могли.

— Просто найди укромный съезд, — сказала она. — Мы можем сделать это в машине.

— О-го! — воскликнул он, и они оба засмеялись.

«О-го» было слово, которым он приучил себя заменять восклицание «О Господи!». Начинались они одинаково, так что возможно было избежать упоминания имени Его всуе, когда восклицание уже почти срывалось с языка.

— Я серьезно, — сказал она. — Любой сгодится. Просто остановись так, чтобы никто не пристроился позади.

Шоссе теперь выглядело для него иначе. В теории это все еще была полоса гудрона, оснащенная дорожными знаками и хлипкими металлическими ограждениями, но теперь их намерение все преобразило. Это уже была не прямая дорога к аэропорту, а потаенная глушь с тенистыми объездными дорогами и укрытиями. Доказывая снова, что реальность необъективна, но всегда только и ждет, чтобы изменить форму и найти новые определения для себя, в зависимости от людского отношения.

Конечно, каждый человек на земле властен изменить реальность. Питер и Беатрис много раз обсуждали эту тему. Трудно заставить людей понять, что их жизнь жестока и ограниченна только потому, что они ее так воспринимают. Трудно заставить людей увидеть, что неоспоримые факты существования не так уж бесспорны. Трудно найти слово проще, чем «непреложно», чтобы сказать о «непреложном».

— Может, здесь?

Беатрис не ответила, только положила руку ему на бедро. Он плавно направил машину на стоянку грузовиков. Надеясь, что Господь не запланировал превратить их в лепешку с помощью грузовика весом в сорок четыре тонны.

— Я никогда этого не делал, — сказал он, повернув ключ зажигания.

— Думаешь, я делала? Мы справимся, давай переберемся назад.

Они открыли дверцы, каждый со своей стороны, и встретились через несколько секунд на заднем сиденье. Они сидели, как пассажиры, плечо к плечу. Обивка пахла чужими — друзьями, соседями, прихожанами их церкви, теми, кого им случалось подвезти на дороге. Оттого-то Питер засомневался, сможет ли он заниматься любовью здесь и сейчас. Хотя… было во всем этом и нечто возбуждающее. Они потянулись друг к другу, предполагая нежное объятие, но руки их неуклюже заблудились в темноте.

— Как долго может гореть лампочка, чтобы не сел аккумулятор? — спросила она.

— Понятия не имею, — ответил он. — Но лучше не рисковать. Кроме того, всем проезжающим будет на что поглядеть.

— Это вряд ли, — сказала она, обернувшись к фарам, проносящимся мимо. — Я как-то читала статью о похищенной маленькой девочке. Она ухитрилась выскочить из машины, когда та замедлила ход на дороге. Похититель ухватил ее за шиворот, девочка вырывалась и звала на помощь. Мимо мчался поток машин. Никто не остановился. Потом одного из водителей спросили, почему он проехал и не помог. Он сказал: «Я ехал так быстро, что не поверил своим глазам».

Он неловко заерзал на сиденье:

— Что за жуткая история. И наверно, не самое лучше время вспомнить ее.

— Я знаю, знаю, извини, но я немного… не в себе сейчас. — Она нервно засмеялась. — Так тяжело тебя терять.

— Ты не теряешь меня. Я просто отлучусь на время. И я буду…

— Питер, пожалуйста. Не сейчас. Мы уже покончили с этим. Все, что мы могли сказать, уже сказано.

Она наклонилась вперед, и он подумал, что она сейчас заплачет. Но она всего лишь пыталась выудить что-то между передними сиденьями. Маленький фонарик на батарейках. Она включила его и уложила на подголовнике пассажирского сиденья, но фонарик свалился. Тогда она пристроила фонарик в узком месте между сиденьем и дверцей, наклонив так, что луч освещал пол.

— Вот, и удобно, и свет приглушен, — сказала она опять ровным голосом. — Вполне достаточно для того, чтобы ласкаться.

— Я не уверен, что смогу, — сказал он.

— Ну, там видно будет, — ответила она и начала расстегивать блузку, обнажив белый лифчик и холмики груди.

Она позволила блузке скользнуть с плеч, повела плечами и локтями, стряхивая шелк с запястий. Потом сняла юбку, колготки и трусики одним грациозным и неторопливым движением, крепко сжав резинки пальцами.

— Теперь ты.

Он расстегнул брюки, и она помогла ему их снять. Потом завела руки за спину, чтобы расстегнуть лифчик, а он постарался поменять позу, чтобы не давить на Би коленями. Голова стукнулась о потолок салона.

— Мы как пара подростков, — посетовал он, — просто какое-то…

Она положила ладонь ему на лицо, прикрывая рот.

— Мы — это ты и я, — сказала она. — Ты и я. Муж и жена. Все хорошо.

Она была нагая, если не считать часов на тонком запястье и жемчужного ожерелья на шее. В свете фонарика ожерелье больше не казалось элегантным подарком на годовщину свадьбы, скорее стало примитивным эротическим украшением. Ее сердце билось так сильно, что грудь ходила ходуном.

— Ну же, — сказала она. — Давай!

И они начали. Прижавшись, они уже не могли видеть друг друга, фонарик сослужил свою службу. Губы слились, глаза закрылись, а тела могли принадлежать всем и каждому со времен Сотворения мира.

— Глубже, — выдохнула Беатрис.

В голосе появилась хрипотца, животная целеустремленность, какой он не слышал до сих пор. Их соития всегда были чинными, дружелюбными, безукоризненно заботливыми друг к другу. Иногда безмятежные, иногда нетерпеливые, иногда даже с некоторыми «элементами акробатики», но никогда не было этого отчаянного «Глубже!».

Скорчившись, неловко упираясь ногами в окно, натирая колени о меховую синтетику заднего сиденья, он старался изо всех сил, но ритм и угол были непривычными, и он неправильно оценил, как долго ей нужно до оргазма и как долго он сможет продержаться.

— Не останавливайся, ну же! Еще, еще!

Но все кончилось.

— Ничего, все хорошо, — наконец сказала она и выбралась из-под него, липкая от пота. — Все хорошо.

Они прибыли в Хитроу задолго до отлета. Регистраторша вернула Питеру паспорт, взглянув на него мельком:

— Билет в один конец до Орландо, Флорида, правильно?

— Да, — отозвался он.

Девушка осведомилась о багаже. Он забросил спортивную сумку и рюкзак на ленту. Все это получилось как-то неловко. Но условия его путешествия были слишком сложными и неопределенными, чтобы рассчитывать дату возвращения. Он предпочел бы, чтобы Беатрис не стояла рядом, прислушиваясь к подтверждению его неминуемого отлета. Хоть бы она не слышала этого «билет в один конец»!

А потом, когда ему вернули билет, конечно, было достаточно времени, прежде чем разрешили посадку. Бок о бок они с Беатрис отошли от стойки регистрации, слегка ослепленные избытком света и чудовищными размерами терминала. Не из-за этого ли флуоресцентного сияния лицо Беатрис казалось осунувшимся и тревожным? Питер обнял ее ниже талии. Она улыбнулась ободряюще, но он не чувствовал бодрости. «ПОЧЕМУ БЫ НЕ НАЧАТЬ ОТПУСК ЭТАЖОМ ВЫШЕ? — соблазняла реклама. — ОТ ИЗОБИЛИЯ НАШИХ МАГАЗИНОВ ВАМ НЕ ЗАХОЧЕТСЯ УЛЕТАТЬ».

В это вечернее время толчеи в аэропорту не было, но все же было достаточно тех, кто катил чемоданы или околачивался в магазинчиках. Питер и Беатрис сели напротив табло, ожидая объявления о том, к какому выходу подали самолет. Не глядя друг на друга, они держались за руки, рассматривая несколько десятков будущих пассажиров, дефилирующих мимо. Из дьюти-фри донеслось хихиканье хорошеньких девушек, одетых как стриптизерши в начале смены и обвешанных пакетами. Они покачивались на высоченных каблуках, с трудом волоча многочисленные свертки. Питер наклонился к Беатрис и прошептал:

— И придет же в голову сесть в самолет с такой тяжестью? А когда они приземлятся и отправятся восвояси, то еще чего-нибудь прикупят по дороге. Гляди, они уже еле передвигаются.

— Ага.

— Но вот в этом-то все и дело. Может, это зрелище здесь нарочно для нас? Грандиозная непрактичность во всем, вплоть до дурацкой обувки. Только для того, чтобы все знали: эти девушки так богаты, что им не надо беспокоиться о реальном мире. Богатство делает их иными существами, экзотическими созданиями, которым не обязательно функционировать как люди.

Би покачала головой.

— Эти девушки не богаты, — сказала она. — Богатые не путешествуют группами. И богатые женщины не ходят, как будто они впервые встали на каблуки. Эти девушки просто молоды и получают удовольствие от покупок. Для них это приключение. Они красуются друг перед другом, а не перед нами. Мы невидимки для них.

Питер взглянул на девушек, враскачку шедших к кофейне «Старбакс». Их ягодицы трепетали под мятыми юбками, а голоса звучали пронзительно, выдавая провинциальный акцент. Би права.

Он вздохнул и сжал ей руку. Как он будет обходиться без нее там, куда он едет? Как он управится без нее, не имея возможности обсудить свои ощущения? Она одна останавливала его, когда он нес вздор, она обуздывала его привычку создавать грандиозные всеобъемлющие теории. Она заземляла его. Если бы она была рядом в его миссии, это стоило бы целого миллиона долларов.

На самом деле предприятие обошлось куда дороже миллиона долларов, только для того, чтобы послать его одного, и СШИК платил за все.

— Ты не голодна? Принести чего-нибудь?

— Мы же ели дома.

— Шоколадку или еще что?

Она устало улыбнулась:

— Все хорошо, честно.

— Мне жаль, что я подвел тебя.

— Подвел меня?

— Ну… там в машине. Это нечестно, не закончено, и особенно сегодня… непереносимо, когда так случается.

— Это действительно ужасно, — сказала она. — Но не по этой причине.

— Просто угол был непривычный, вот и…

— Пожалуйста, Питер, вовсе незачем обсуждать это. Я не заполняю ведомость или реестр. Мы любили друг друга. И этого достаточно.

— Но я чувствую, что…

Она сжала ему губы двумя пальцами, потом поцеловала его:

— Ты лучший мужчина на свете. — И снова поцеловала его, на этот раз в лоб. — Если уж ты собираешься делать «вскрытия», то мне кажется, тебе и без того будет о чем думать в командировке.

Он нахмурился под ее губами. Что она имеет в виду, говоря о «вскрытии»? Имеет ли она в виду, что препятствия и неудачи неизбежны? Или она уверена, что все его предприятие обречено на неудачу? Вплоть до смерти?

Он встал, и она встала вместе с ним. Они крепко держались за руки. Большая партия туристов, только что с автобуса, влилась в зал, страстно намереваясь отправиться к солнцу. Устремившись к соответствующим дверям, журчащие гуляки разделились на два ручья, обтекая Питера и Би. Когда они исчезли и в зале снова стало сравнительно тихо, голос в репродукторе произнес: «Держите ваш багаж все время при себе. Вещи, оставленные без присмотра, будут изъяты и уничтожены».

— Ты чувствуешь… инстинкт тебе подсказывает, что моя миссия провалится? — спросил он.

Она замотала головой, стукнув его челюсть.

— Ты полагаешь, что Провидение не с нами? — настаивал он.

Она кивнула.

— Ты думаешь, что Он шлет меня так далеко, чтобы…

— Пожалуйста, Питер. Помолчи, — сказала она севшим голосом. — Мы все подробно обсуждали много раз. Уже нет смысла. Все, что остается, — это вера.

Они сели снова и попытались удобно устроиться в креслах. Она положила голову ему на плечо. Он думал об истории, о тайных человеческих тревогах, лежащих в подоплеке знаменательных событий. Какие-то мелочи, вероятно, заботили Эйнштейна, или Дарвина, или Ньютона, когда они создавали свои теории, — ссора с хозяйкой пансиона или озабоченность по поводу выстуженного камина. Пилоты, бомбившие Дрезден, взбудораженные фразой в письме из дому («Что она хотела этим сказать?»). Или Колумб, когда он плыл в Новый Свет… кто знает, что было у него на уме? Может, последние слова, сказанные старым другом, упоминание о котором не найдешь в книгах по истории…

— Ты уже решил, — прошептала Би, — какими будут первые слова?

— Первые слова?

— К ним. Когда ты встретишься с ними.

Он постарался сосредоточиться.

— Все будет зависеть от… — начал он неуверенно. — Я ведь не знаю, что я там найду. Бог поведет меня. Он вложит в мои уста слова, которые мне понадобятся.

— Но когда ты воображаешь… встречу… что предстает перед твоими глазами?

Он уставился в пространство прямо перед собой. Работник аэропорта в комбинезоне с ярко-желтыми, отражающими свет лентами отпирал дверь с надписью: «ДЕРЖАТЬ НА ЗАМКЕ ПОСТОЯННО».

— Я заранее вообще ничего не воображаю, — сказал он. — Ты же меня знаешь. Я не могу ничего переживать наперед. В любом случае все, что происходит, всегда отличается от того, что мы можем представить.

Она вздохнула:

— А вот я могу вообразить. Мысленно.

— Так расскажи мне.

— Пообещай, что не будешь смеяться.

— Обещаю.

Она проговорила, уткнувшись ему в грудь:

— Я вижу тебя на берегу огромного озера. Ночь, и в небе полно звезд. Сотни рыбачьих суденышек покачиваются на воде. В каждой лодке по крайней мере один человек, в некоторых — трое или четверо, но никого конкретно нельзя различить, слишком темно. Ни одна лодка не движется, все стоят на якоре, потому что всё обратилось в слух. Так тихо, что тебе нет необходимости кричать. Твой голос просто плывет над водой.

Он погладил ее по плечу.

— Чудесный… — он чуть не сказал «сон», но это прозвучало бы как-то пренебрежительно, — образ.

Она издала звук, который мог быть жалобным согласием или сдавленным криком боли. Она приникла к нему всей тяжестью тела, но он дал ей успокоиться, стараясь не шевелиться. Против того места, где сидели Питер и Беатрис, располагалась кондитерская. Там еще бойко торговали, несмотря на поздний час, пятеро посетителей сгрудились у кассы, и еще несколько просто разглядывали витрины. Питер наблюдал за молодой, хорошо одетой женщиной, сгребающей охапки товаров с витрины. Огромные коробки пралине, длинные тонкие картонки с песочным печеньем, швейцарская плитка «Тоблероне» величиной с дубинку полицейского. Прижимая сласти к груди, она скрылась за пилоном, поддерживающим потолок магазинчика, будто намеревалась проверить, нет ли чего, выставленного снаружи. Потом просто удалилась в круговорот толпы, по направлению к женским туалетам.

— Я только что стал свидетелем преступления, — прошептал Питер в ухо Беатрис. — А ты?

— И я.

— Я думал, ты задремала.

— Нет, я тоже ее видела.

— Должны ли мы ее задержать?

— Задержать ее? Ты хочешь сказать, сами?

— Или, по крайней мере, сообщить продавцам.

Беатрис прижала голову к его плечу еще сильнее, пока они наблюдали, как женщина исчезает в уборной.

— Это кому-то поможет?

— Это напомнит ей, что воровать нехорошо.

— Я сомневаюсь. Если мы схватим ее за руку, она просто возненавидит нас.

— Так что же, как христиане, мы должны не обращать внимания на кражу?

— Как христиане, мы должны нести любовь Христа. И если мы выполним эту задачу, то создадим людей, которые не захотят творить зло.

— Создадим?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Вдохновим. Обучим. Покажем путь.

Она подняла голову и поцеловала его в лоб:

— Именно то, что ты собираешься сделать. В этой твоей миссии. Мой храбрец.

Питер вспыхнул, благодарно заглотив комплимент, как изнывающий от жажды ребенок. Он даже не представлял себе, как нуждался в нем именно сейчас. То, что возникло в груди, было настолько огромно, что он подумал, грудь его взорвется.

— Я пойду помолюсь, — сказал он. — Хочешь со мной?

— Чуть позже. Иди пока сам.

Он встал и без колебаний пошел в аэропортовую молельню. В каждом аэропорту — Хитроу, Гатвике, Эдинбурге, Дублине и Манчестере — он знал, где она находится, никого не спрашивая.

Это всегда была самая уродливая, самая безвкусная комната во всем комплексе, на максимальном расстоянии от сверкающих ульев торговли. Но в ней обитала душа.

Найдя молельню снова, он досконально изучил расписание на двери, надеясь, что не опоздал на редкое там причастие. Но ближайшее должно было состояться не раньше четверга в три часа пополудни, а в это время он будет уже на невообразимом расстоянии отсюда, и Беатрис начнет спать одна с Джошуа в ногах, как будет спать долгие месяцы.

Он тихо отворил дверь. Три мусульманина стояли на коленях, не обратив на него внимания, когда он зашел в комнату. Они смотрели на лист бумаги, приколотый к стене, с отпечатанным на компьютере изображением стрелы, похожим на дорожный знак. Стрела указывала на Мекку. Мусульмане кланялись, вздымая зады, и целовали ткань ярко раскрашенных ковриков, предоставленных аэропортом напрокат. Безукоризненно одеты: шитые на заказ костюмы, дорогие часы. Блестящие туфли из лаковой кожи стояли в стороне. Носки на пятках натягивались и чуть не лопались от ретивых поклонов.

Питер быстро заглянул за шторку, делившую комнату пополам. Как он и подозревал, там была женщина, тоже мусульманка, полностью закутанная и занятая тем же ритуалом. С ней был ребенок, сказочно послушный мальчуган, разодетый, как маленький лорд Фаунтлерой. Он сидел в ногах матери, безразличный к тому, как она простиралась ниц, и читал комикс про Человека-Паука.

Питер подошел к шкафу, где хранили Писание и брошюры. Библия (издание Гидеона) и отдельно Новый Завет и псалмы, Коран и трепаная книжица на индонезийском языке, вероятно тоже Новый Завет. На нижней полке рядом с пачками «Сторожевой башни» Свидетелей Иеговы и изданиями Армии спасения лежала оптимистически огромная пачка брошюр. Обложки выглядели знакомо, и он наклонился, чтобы удостовериться. Брошюры были изданы самой большой американской евангелистской сектой, а пастор их лондонского отделения проходил интервью для той же самой миссии, что и он сам. Питер даже встретил его в фойе СШИК, удаляющегося во гневе.

— Банда бездельников, — прошипел пастор, спеша к выходу.

Питер ожидал, что провалится тоже, но вместо этого… его выбрали.

Почему он, а не кто-нибудь из церкви с кучей денег и политическим влиянием? Он все еще не понимал.

Он открыл брошюрку и сразу наткнулся на обычную чепуху о символическом значении числа шестьсот шестьдесят шесть, о штрихкодах и вавилонской блуднице. Возможно, ответ был на поверхности — СШИК искал отнюдь не фанатизма.

Тишина в комнате прервалась сообщением из интеркома, выдутого маленьким, похожим на блюдце репродуктором на потолке. «„Американ Эйрлайнс“ вынуждена сообщить, что рейс Эй-Би — тридцать один до Аликанте снова откладывается в связи с техническими проблемами. Следующее объявление будет в двадцать два тридцать. Пассажиров, еще не получивших талоны на питание, просят получить их. Компания еще раз приносит извинения за отсрочку вылета».

Питеру показалось, что по аэропорту пронесся коллективный жалобный стон, но, вероятно, это было только его воображение.

Он открыл «Книгу посетителей» и перелистал страницы — огромные, как у гроссбуха, пробегая записи путешественников со всего мира, нацарапанные одна под другой. Подобные записи никогда не разочаровывали его, не разочаровали и эти. Сегодня три страницы уже были заполнены комментариями. Некоторые были в виде иероглифов, другие арабской вязью, но большинство по-английски, запинающиеся или четкие. Господь был здесь, проливаясь сквозь каракули шариковых ручек и фломастеров.

Его всегда поражало то, что, когда бы он ни оказывался в аэропорту, весь огромный, многоэтажный комплекс претендовал на то, чтобы быть площадкой для мирских удовольствий, галактикой потребительства, местом, где веры не существует. Каждый магазин, каждое табло для объявлений, каждый дюйм здания, включая заклепки и розетки в туалете, излучал предположение, что в Боге здесь не нуждаются. Толпы в очередях за бутербродами и безделушками, постоянный поток пассажиров, записываемый видеокамерами, являлись доказательством огромного разнообразия человеческих видов, за исключением того, что предполагалась полная идентичность безверия в каждом путешественнике, дьюти-фри во всех смыслах, никаких обязательств. Но все же эти орды охотников за дешевизной, летящие на медовый месяц или за загаром, модницы в погоне за обновками… мало кто мог догадаться, что многие из них тайком пробирались в эту комнатку и оставляли продиктованные сердцем послания Всемогущему и таким же верующим, как они.

Дорогой Бог, пожалуйста, замени все плохие части нашего мира — Джонатан.

Ребенок, предположил он.

Юко Ойама, Хиойо, Япония. Я молюсь за детей болящих и за мир на планете. И я молюсь чтобы, найти себе достойную пару.

Где же крест Христа, нашего воскресшего Господа? Проснитесь!

Шарлотта Хогг. Бирмингем. Пожалуйста, помолитесь, чтобы моя любимая дочь и внук смирились с моей болезнью. И помолитесь обо всех страждущих.

Мариян Тегелаарс, Лондон/Бельгия. За мою любимую подругу Г., чтобы она нашла мужество быть самой собой.

Джил, Англия. Пожалуйста, помолитесь за душу моей покойной матери, чтобы она покоилась в мире, и за мою семью, которая в разладе и где все ненавидят друг друга.

Аллах лучше всех! Бог рулит!

Следующая запись была густо зачеркнута. Непристойная, нетерпимая реакция на предыдущую запись мусульманина, скорее всего, и удаленная другим мусульманином или смотрителем комнаты для молитв.

Коралли Сайдботтом, Сло, Беркс. Спасибо, Господи, за великолепное творение.

Пат и Рэй, Мерчистон, Лэнгтон, Кент. Молимся за нашего дорогого сына Дейва, погибшего вчера в автокатастрофе. Навсегда в наших сердцах.

Торн, Фредерик, Ко, Армаг, Ирландия. Я молюсь за исцеление планеты и пробуждение ВСЕХ людей на ней.

Мать. Мое сердце разбито, ибо мой сын не разговаривает со мной семь лет, с тех пор как я снова вышла замуж. Пожалуйста, помолитесь за наше примирение.

Кошмарный запах дешевого освежителя воздуха могли бы найти чего получше.

Мойра Венгер, Южная Америка. Господь бдит.

Майкл Люпин, Хаммок-Коттеджес, Чизик. Какой угодно запах, только не антисептик.

Джеми Шапкотт, 27, Пинли-Грув, Йовил, Сомерсет. Пожалуйста, сделай так, чтобы мой самолет в Ньюкасл не разбился. Спасибо.

Виктория Самс, Тамворт, Стафф. Отличный декор, но свет все время гаснет.

Люси Лоссимаут. Пусть мой парень вернется.

Питер закрыл книгу. Руки дрожали. Он понимал, насколько велика вероятность, что он умрет в течение месяца, или если даже выживет, то никогда не вернется. Но это был его Гефсиманский сад. Он закрыл глаза и взмолился Господу, дабы Он открыл ему, чего Он от него хочет, — может быть, Господь на самом деле желает, чтобы Питер схватил Беатрис за руку и побежал с ней к выходу и дальше на парковку, чтобы примчаться домой раньше, чем Джошуа заметит его отсутствие?

В качестве ответа Господь дал ему возможность прислушаться к лепету его внутреннего голоса, перекатывающегося эхом под сводом черепа. Потом, позади, он услышал звон рассыпавшейся мелочи, когда один из мусульман подпрыгнул, натягивая туфлю. Питер обернулся. Мусульманин вежливо кивнул ему, выходя из комнаты. Женщина за занавеской подкрашивала губы, поправляла ресницы мизинцем, убирала выбившиеся волосы под хиджаб. Стрелка на стене затрепетала, когда мусульманин широко распахнул дверь.

Руки Питера уже не дрожали. Будущее было ему обещано. Место это оказалось не Гефсиманским садом, и он не шел на Голгофу, ему предстояло великое приключение. Он был избран из тысяч, чтобы исполнить самую великую миссию со времен, когда апостолы рискнули завоевать Рим силой любви, и он постарается сделать все, что только сможет.

Беатрис не было там, где он ее оставил. На секунду он подумал, что она потеряла самообладание и покинула терминал, не попрощавшись. Питер почувствовал, как сердце горько сжалось. Но потом он заметил жену в передних рядах кресел ближе к киоску, где торговали кофе и сдобой. Би стояла на четвереньках, лица не было видно из-под волос. Перед ней в той же позе стоял ребенок, толстый малыш в трикотажных штанишках, которые топорщились над криво надетым подгузником.

— Смотри… у меня десять пальцев! — говорила она ребенку. — А у тебя десять пальцев?

Бутуз вытянул ручки вперед, почти касаясь Би. Она пересчитала его пальчики, потом воскликнула:

— Сто! Нет, десять!

Ребенок рассмеялся. Девочка постарше стояла чуть позади и сосала палец. Она все время оглядывалась на мать, которая не обращала внимания ни на детей, ни на Беатрис, поглощенная прибором, который держала в руке.

— О, привет! — Би заметила Питера.

Она отбросила волосы с лица и заправила их за уши.

— Это Джейсон и Джемма. Они летят в Аликанте.

— Надеюсь, — откликнулась мать слабым голосом.

Приборчик издал тихий звук, анализируя уровень глюкозы в крови женщины.

— Эти люди здесь с двух часов, — объяснила Беатрис. — Они измотаны.

— Чтоб я еще раз когда-нибудь… — пробормотала женщина, раскапывая в сумке шприц с инсулином. — Клянусь, они берут у тебя деньги, а потом им по барабану.

— Джоанна, это мой муж Питер. Питер, это Джоанна.

Джоанна кивнула, приветствуя, но была слишком озабочена своими горестями, чтобы поддержать разговор.

— В рекламке это выглядит дешево, — горько пожаловалась она, — но скупой платит дважды.

— О, не так все плохо, Джоанна, — вступилась за авиакомпанию Беатрис. — Все будет прекрасно. Ничего ведь плохого не случилось. Подумайте, если бы самолет вылетал на восемь часов позже, вы бы делали то же самое — ждали бы, только дома.

— А эти двое спали бы в кроватях, — проворчала женщина, обнажив складку плоти на животе и вкалывая в нее иголку.

Джейсон и Джемма, искренне оскорбленные предположением, что они жертвы обычного недосыпа, а не жестокой несправедливости, уже еле сдерживались от того, чтобы закатить новую истерику. Беатрис опять стала на четвереньки.

— Я, наверно, потеряла ноги, — сказала она, близоруко вглядываясь в пол. — Куда они пропали?

— Да вот же! — закричал малыш Джейсон, когда она повернулась к нему спиной.

— Где? — закричала она, снова повернувшись к нему.

— Слава богу, — сказала Джоанна, — вот и Фредди с едой.

К ним, тяжко переваливаясь, приближался мужчина со скучным лицом без подбородка, в ветровке цвета овсяной каши, в руках он держал несколько бумажных пакетов.

— Самое крупное в мире обувалово, — объявил он. — Они держат тебя в очереди с двумя жалкими купонами на два соверена или бог знает чего. Как в очереди по безработице. Я вам скажу, если через полчаса эта чертова шарашка не начнет…

— Фредди, — сказала Беатрис ясным голосом, — это мой муж, Питер.

Мужчина положил свертки и пожал Питеру руку:

— Ваша жена просто ангел, Пит. Она всегда заботится о беспризорниках?

— Мы… мы оба верим, что надо быть дружелюбными, — сказал Питер. — Это ничего не стоит, но делает жизнь интересней.

— Когда мы увидим море? — спросила Джемма и зевнула.

— Завтра, как только проснешься, — ответила мать.

— А эта добрая тетя будет там?

— Нет, она летит в Америку.

Беатрис жестом пригласила девочку сесть к ней на колени.

Малыш уже заснул, растянувшись на тканевом рюкзаке, набитом до отказа.

— Не совсем так, — сказала Беатрис. — Это мой муж летит, не я.

— А вы остаетесь с детьми, да?

— У нас нет детей, — ответила Беатрис. — Пока нет.

— Сделайте себе одолжение, — вздохнул мужчина. — И не заводите. Просто живите дальше.

— О, ну вы на самом деле так не думаете, — сказала Беатрис.

И Питер, заметив, что мужчина собирается надерзить, добавил:

— Ну конечно нет.

Так они и беседовали. Беатрис и Питер опять были на одной волне, слившись общностью цели. Как это бывало уже сотни раз. Ни к чему не обязывающие разговоры, но, когда подвернется подходящий момент, надо упомянуть Иисуса. Может, такой момент наступит, а может, и нет. Может, они просто скажут на прощанье: «Благослови вас Бог», и все. Не каждая встреча может что-то изменить. Большинство разговоров были просто дружелюбным обменом воздухом.

Умиротворенные этим обменом, два незнакомца расслабились, несмотря на проблемы, заботившие каждого. Уже через несколько минут они даже смеялись. Супруги были из Мертона, у них был диабет и депрессия соответственно, оба работали в большом магазине скобяных изделий, они экономили деньги на этот отпуск целый год. Оба не отличались умом и были не особенно интересны. Женщина непривлекательно пыхтела, а муж ее ужасно вонял мускусным одеколоном. Они были просто человеческие существа — драгоценные в глазах Господа.

— Вот-вот объявят посадку на мой рейс, — сказал Питер наконец.

Беатрис все еще сидела на полу, головка дочки незнакомцев лежала у нее на коленях. Глаза Беатрис казались глянцевыми от слез.

— Если я провожу тебя до контроля, — сказала она, — и не оторвусь от тебя до турникета, я не смогу с собой совладать, клянусь, и тогда будет скандал. Так что поцелуй меня на прощанье здесь.

Питер почувствовал, что сердце его раскололось на две половины. То, что в часовне казалось грандиозным приключением, теперь выглядело жертвой, принесшей страдания. Он уцепился за слова апостола: Внушая сие братиям, будешь добрый служитель Иисуса Христа, питаемый словами веры и добрым учением, которому ты последовал[1]. Ибо я уже становлюсь жертвою, и время моего отшествия настало[2].

Питер нагнулся, и Беатрис быстро впилась в его губы грубым поцелуем, прижимая его голову рукой. Он выпрямился, ошеломленный. Всю эту сцену с чужаками она сама и спланировала, теперь он это понял.

— Я напишу, — пообещал он.

Она кивнула, и движение это выплеснуло слезы ей на щеки.

Питер быстро пошел к выходу на посадку. Сорок минут спустя он был уже в небе.

2

Он никогда больше не увидит людей такими, как прежде

Водитель СШИК появился из магазина на заправке с бутылкой лимонада и неестественно желтым бананом без единого пятнышка. Ослепленный солнцем, он обвел взглядом стоянку, ища свой доверху заправленный лимузин и его драгоценный импортный груз. Грузом был Питер, который воспользовался остановкой, чтобы размять ноги и попытаться напоследок позвонить домой.

— Прошу прощения, — сказал Питер, — не могли бы вы помочь мне с этим телефоном?

Просьба, похоже, застала водителя врасплох, и он потряс руками, показывая, что они обе заняты. В темно-синем костюме, довершенном галстуком, этот человек явно был слишком тепло одет для жаркой Флориды и все еще не оправился от последствий позднего прибытия самолета. Казалось, будто он винит Питера лично в атмосферной турбулентности над Северной Атлантикой.

— А в чем, собственно, проблема? — спросил он, устраивая напиток и банан на сверкающей под солнцем крыше лимузина.

— Да, в общем-то, ни в чем, — ответил Питер, косясь на штуковину, которую он держал в ладони. — Я, видимо, не знаю, как им пользоваться.

И это была правда. Он вообще был не в ладах с техникой и пользовался телефоном только в крайних обстоятельствах, остальное время аппарат мирно спал в кармане, пока не устареет. Каждый год Беатрис сообщала Питеру его новый номер или свой, потому что очередной сервис-провайдер становился слишком проблемным или разорялся. Подобные конторы вообще в последнее время стали разоряться с пугающей частотой. Беатрис легко освоила модное приспособление, а Питер — нет. Он знал только, что ему трудно запоминать эти два номера каждый год, хотя он без малейшего труда запоминал длинные выдержки из Писания. А его сложности с техникой заключались в том, что если он нажимал на телефоне иконку, чтобы позвонить, и ничего не происходило — вот как сейчас, здесь, в слепящем чистилище Флориды, — то он не представлял, что же делать дальше.

Шоферу не терпелось отправиться в путь, предстояла еще долгая дорога. Откусив изрядный кусок банана, он завладел телефоном Питера и недоверчиво исследовал его.

— А его карта годится? — пробормотал он, жуя. — Чтобы звонить… э-э… в Англию?

— Думаю, что да, — ответил Питер. — Конечно.

Шофер с подчеркнутым безразличием отдал ему телефон:

— Как по мне — нормальный рабочий мобильник.

Питер укрылся в тени железного козырька, нависающего над бензиновыми колонками, и попытался еще раз набрать правильную последовательность символов. В этот раз он был вознагражден отрывистой мелодией: международный код, а потом номер Би. Прижав прямоугольничек к уху, он глядел на незнакомую голубизну неба и точеные деревья, окружающие стоянку.

— Алло?

— Это я, — сказал он.

— …ло?

— Ты меня слышишь? — спросил он.

— …слышу тебя… — отозвалась Би. Голос ее был окутан метелью помех.

Случайные слова, словно беспорядочные искры, выпрыгивали во все стороны из крошечного усилителя телефона.

— Я во Флориде, — сказал он.

— …бокая… ночь, — ответила она.

— Извини… Я тебя разбудил?

— …люблю тебя… как у тебя… знаешь?..

— В полном порядке, — сказал он; телефон скользил в потных руках. — Извини, что звоню сейчас, но, может, потом больше и не получится. Самолет опоздал, и мы спешим.

— и… о… в… я… парень что-нибудь знает?..

Он отошел от машины подальше, лишившись тени металлического навеса.

— Этот парень ничего не знает, — пробормотал Питер, веря, что его слова донесутся отчетливей, чем ее слова к нему. — Я даже не уверен, что он работает на СШИК.

— …не… совался?

— Нет, еще не интересовался. Спрошу.

Он слегка робел. Уже минут двадцать или тридцать ехал в машине с шофером и не удосужился узнать, трудится тот на СШИК или просто нанят привезти его. Все, что он узнал до сих пор: маленькая девочка с фотографии на приборной панели — это шоферова дочка, сам шофер только что развелся с матерью девочки, а мать мамы девочки — адвокат и прикладывает все усилия, чтобы зять пожалел, что родился на свет.

— У меня сейчас… голова идет кругом. И в самолете не спал. Я напишу тебе, когда… ну, когда окажусь там. Времени будет много, я тебе обо всем расскажу. Как будто мы путешествуем вместе.

Потом зашуршали помехи, и он уже не был уверен, то ли она замолчала, то ли ее слова утонули в этом шуме. Он заговорил громче:

— Как там Джошуа?

— …первые несколько… о… маю… рядом…

— Извини, прерывается. И этот парень просит меня заканчивать. Пора ехать. Я тебя люблю. Хотел бы… Я тебя люблю.

— …я тебя…

И она пропала.

— Ваша жена? — спросил шофер, когда Питер снова сел в машину и они отъехали от стоянки.

«На самом деле нет, — хотелось сказать Питеру, — это не моя жена, а куча бессвязных шумов в железной коробке».

— Да, — сказал он.

Питеру было сложно объяснить постороннему свое упрямое предпочтение общаться лицом к лицу. Даже Беатрис иногда не могла этого понять.

— Вашего пацана зовут Джошуа?

По всему, водителя не касалось общепринятое табу на подслушивание.

— Джошуа — это наш кот, — сказал Питер, — у нас нет детей.

— Спасает от проблем, — сказал шофер.

— Вы второй человек за два дня, кто говорит мне об этом. Но уверен, что вашу дочь вы любите.

— А что мне остается!

Водитель помахал рукой в направлении ветрового стекла, указывая на весь мир опыта, предназначения или чего-то такого.

— Чем занимается ваша жена?

— Она медсестра.

— Отличная работа. В любом случае лучше, чем адвокат. Помогать людям, а не портить им жизнь.

— Ну, я надеюсь, что быть священником — то же самое.

— Уверен, — легко отозвался шофер, но в голосе его уверенности не было.

— А вы? — спросил Питер. — Работаете в СШИК или они вас разово наняли?

— Я на них уже девять лет работаю, — сказал шофер. — Вожу в основном всякие грузы. Иногда ученых. СШИК проводит много конференций. Ну и время от времени вожу астронавтов.

Питер кивнул. И на секунду вообразил, как шофер встречает астронавта в аэропорту Орландо, представил увальня с квадратной челюстью в похожем на луковицу скафандре, неуклюже шагающего по залу прибытия навстречу шоферу, держащему в руках табличку. Потом его передернуло.

— Я никогда не думал о себе как об астронавте, — сказал он.

— Да, слово уже устарело, — согласился шофер. — Я использую его только из уважения к традиции, наверно. Мир меняется слишком быстро. Отвернешься на секунду от чего-то, что было вечно, — и от него уже одно воспоминание.

Питер выглянул в окно. Шоссе казалось точно таким же, как и в Англии, отличие было только в том, что по обочинам стояли гигантские металлические знаки, информирующие его, что такие замечательные достопримечательности, как река Эконлокатчи или местный заповедник имени Хэла Скотта находятся где-то рядом, скрываясь за лесополосой с буреломом. Стилизованные изображения на стендах призывали наслаждаться отдыхом на природе и верховой ездой.

— Что мне нравится в СШИК, — сказал шофер, — так это что они блюдут традиции. Или просто держат марку. Они купили мыс Канаверал, вы слышали? Все там скупили. Должно быть, он стоил им целого состояния, а ведь могли построить космодром где-нибудь еще, сейчас полно места, чтобы прибрать к рукам. Но они захотели именно мыс Канаверал. Это, я вам скажу, высокий класс.

Питер громко хмыкнул в знак согласия. Класс (или отсутствие такового) у мультинациональных корпораций — не тот предмет, насчет которого у него имелись какие-то убеждения. Все, что он знал о СШИК, — это что они владеют некогда заброшенными заводами в некогда захиревших городах в отделившихся частях бывшего Советского Союза. Он несколько сомневался, что слово «класс» годится для того, что там происходило. А что касается мыса Канаверал, то история покорения космоса никогда не представляла для него ни малейшего интереса, даже когда он был ребенком. Он даже не заметил, что НАСА больше нет. Для него это было незначительной крупицей информации, которую Беатрис была обязана выкопать из газет прежде, чем те будут подстелены под мисочки Джошуа.

Он уже скучал по Джошуа. Беатрис часто уходила на работу чуть свет, когда Джошуа еще подремывал на кровати. Даже если он волновался и мяукал, она убегала, говоря: «Папочка тебя накормит». И правда, через час или два Питер уже сидел на кухне, перемешивая сладкие овсяные хлопья, пока Джошуа грыз свои пахучие хлопья на полу, сидя рядом. Потом Джошуа вспрыгивал на кухонный стол и лакал остатки молока из чашки Питера, что ему не разрешалось, когда мамочка была рядом.

— Подготовка, наверно, тяжелая? — спросил шофер.

Питер подумал, что от него ждут рассказов о тренировках в военных лагерях, олимпийских рекордах на выживание. Но ему нечего было рассказать.

— Ну да, были физические нагрузки, — признался он. — Но в основном просто… расспрашивали.

— Да ну? — удивился шофер.

Через несколько минут он включил радио. «…Продолжается в Пакистане, — вступил серьезный голос. — Антиправительственные силы…» Шофер переключился на музыкальную станцию. Из динамика донеслось винтажное воркование A Flock of Seagulls[3].

Питер откинулся на сиденье и вспомнил некоторые вопросы собеседования. Интервью проходили в зале заседаний на десятом этаже шикарной лондонской гостиницы и длились часами. Одна американка присутствовала на них постоянно, элегантная, утонченно-анорексичная и осанистая, словно знаменитый хореограф или балерина на пенсии. Обладательница сияющих глаз и гнусавого голоса, она лелеяла в ладонях стеклянные кружки кофе без кофеина, пока была погружена в работу, а постоянно меняющаяся команда помогала ей вести допросы. Впрочем, «допросы», пожалуй, неверное слово, поскольку все «дознаватели» были дружелюбны, и Питер испытывал странное ощущение, будто все желают ему удачи.

— Как долго вы можете продержаться без любимого мороженого?

— У меня нет любимого мороженого.

— Какой запах больше всего напоминает вам детство?

— Я не знаю. Может быть, запах крема.

— Любите крем?

— Ну да. Теперь я пробую его только на рождественском пудинге.

— Что вам приходит в голову, когда вы думаете о Рождестве?

— Рождественская месса, празднование рождения Христа во время зимнего солнцестояния в Риме. Иоанн Златоуст. Синкретизм. Санта-Клаус. Снег.

— А вы его празднуете?

— В нашей церкви это грандиозный праздник. Мы собираем подарки для бедных детей, готовим рождественский обед в нашем благотворительном центре… Множество людей чувствуют себя потерянными и подавленными в это время года. И надо помочь им преодолеть себя.

— Хорошо ли вам спится не в своей постели?

Он долго думал над этим вопросом. Вспомнил время, когда они с Би останавливались в дешевых гостиницах, участвуя в евангелистских собраниях по городам и весям. Вспомнил диваны друзей, превращавшиеся в своего рода матрасы. Или еще дальше, вглубь его памяти, когда приходилось решать, оставаться ли в пальто, чтобы меньше дрожать, или, скатав его валиком, использовать как подушку, чтобы не спать головой на голом бетоне.

— Я, вероятно… как все, — сказал он. — До тех пор пока это кровать и я в горизонтальном положении, думаю, что сплю нормально.

— Испытываете ли вы раздражение до первой чашки кофе по утрам?

— Я не пью кофе.

— Чай?

— Иногда.

— Вы когда-нибудь раздражаетесь?

— Меня не так легко вывести из равновесия.

Чистая правда — что доказывали эти же вот допросы. Он обожал споры и сейчас чувствовал, что его скорее испытывают, чем оценивают. Блицопрос был вдохновляющей переменой после церковных служб, где от него ожидали ораторства на час, пока остальные сидели тихо. Он хотел получить эту работу, очень хотел, но решение было в руках Божьих, и беспокойство помогло бы мало, как и нечестные ответы или попытка улестить вопрошающих. Он будет самим собой в надежде, что этого хватит.

— Как вы относитесь к ношению сандалий?

— Что, мне придется их носить?

— Может быть. — Это произнес человек в дорогих черных кожаных туфлях, таких сияющих, что в них отражалось лицо Питера.

— А как вы себя чувствуете, если у вас целый день нет доступа к социальным сетям?

— Я не пользуюсь социальными сетями. По крайней мере, я так думаю. И что это вообще такое, «социальные сети»?

— Ладно… — Каждый раз, когда вопрос повисал в воздухе, они меняли тему.

— Какого политика вы больше всего ненавидите?

— Я ни к кому не испытываю ненависти. И вообще не слежу за политикой.

— Представим, что сейчас девять часов вечера и нет электричества. Что вы будете делать?

— Попробую найти поломку, если смогу.

— Но как вы будете проводить время, если не сможете?

— Побеседую с женой, если она будет дома в это время.

— Как она отнесется к тому, если какое-то время вас не будет дома?

— Она независимая и самостоятельная женщина.

— Можете ли вы сказать, что вы сами — независимый и самостоятельный человек?

— Надеюсь.

— Когда вы напивались последний раз?

— Семь или восемь лет назад.

— Хотите ли вы выпить сейчас?

— Я бы выпил еще персикового сока.

— Со льдом?

— Да, спасибо.

— Представим вот что, — сказала женщина. — Вы приехали в другую страну, и ваши хозяева приглашают вас в ресторан. В ресторане легкая, непринужденная обстановка. И там есть просторный прозрачный загон, где милые беленькие утята резвятся вокруг утки-матери. Каждые несколько минут повар хватает одного утенка и бросает в чан с кипящим маслом. Когда утенок поджарен, его подают гостям, и все счастливы и расслаблены. Ваши друзья заказывают утят и предлагают вам попробовать, утверждая, что это потрясающе. Как вы поступите?

— А в меню есть еще что-нибудь?

— Конечно, много чего.

— Тогда я закажу что-нибудь еще.

— И вы будете сидеть там и есть?

— Зависит от того, что я вообще делаю в компании этих людей.

— Что, если они вас разочаруют?

— Я попробую повернуть разговор к тому, что меня разочаровало, и буду честен там, где, я полагаю, они не правы.

— А проблема с утятами вас не заботит?

— Люди едят всяких животных. Они убивают свиней, которые значительно разумней птиц.

— Значит, если животное глупо, то его можно убивать?

— Я не мясник. И не повар. Я избрал другое занятие в жизни. И если хотите, то это выбор, дающий возможность не убивать.

— А как же утята?

— В каком смысле?

— Вам не хотелось бы встать на их защиту? Например, могли бы вы подумать, что стоит разбить стеклянную перегородку и дать им возможность сбежать?

— Инстинктивно — может быть. Но скорее всего, лучше от этого утятам не стало бы. Если бы меня действительно терзало то, что я увидел в ресторане, возможно, я бы посвятил жизнь перевоспитанию людей в этом обществе, уча их убивать утят более гуманно. Но лучше я посвящу жизнь чему-нибудь, что может убедить людей гуманнее относиться друг к другу. Потому что люди страдают больше, чем утки.

— Вы бы так не думали, будь вы уткой.

— Будь я уткой, я бы вообще, наверно, никак не думал. Именно высшее сознание и есть причина всех наших горестей и страдания, не правда ли?

— А сверчка вы раздавите? — вмешался один из задающих вопросы.

— Нет.

— А таракана?

— Может быть.

— Тогда вы не буддист.

— Я никогда не утверждал, что я буддист.

— Вы не считаете, что всякая жизнь священна?

— Это красивая концепция, но каждый раз, когда я умываюсь, я убиваю микроскопические создания, которые надеялись жить на мне.

— Так где же проходит черта для вас? — присоединилась женщина. — Собаки, лошади. Что, если в ресторане начнут поджаривать котят?

— Позвольте и мне задать вопрос, — сказал он. — Вы отправляете меня туда, где люди делают ужасные вещи, жестокие по отношению к другим существам?

— Конечно нет.

— Тогда к чему все эти вопросы?

— Хорошо, тогда вот такой. Ваш корабль утонул, и вот вы застряли на плоту с крайне вспыльчивым человеком, который оказался гомосексуалистом…

И так продолжалось долго. День за днем. Би уже потеряла терпение и начала подумывать, не следует ли ему сказать СШИК, что его время слишком драгоценно и нечего тратить его попусту на эти шарады.

— Нет, я им нужен, — убедил он ее. — Я уверен.

И вот теперь получивший одобрение корпорации Питер вдыхал целительный воздух Флориды. Он повернулся к шоферу и задал вопрос, на который за все эти месяцы так и не получил прямого ответа.

— Что такое СШИК на самом деле?

Водитель пожал плечами:

— В наши дни чем больше компания, тем сложнее догадаться, чем она занимается. Было время, когда автомобильные компании производили автомобили, а компании по добыче угля копали шахты. Теперь иначе. Если вы спросите СШИК, на чем они специализируются, они скажут что-то этакое… Снабжение. Кадры. Внедрение крупномасштабных проектов.

Водитель втянул остаток сока через соломинку, раздался неприятный булькающий звук.

— Но деньги откуда берутся? — спросил Питер. — Ведь государство их не субсидирует.

Водитель нахмурился, отвлекаясь. Ему надо было удостовериться, что машина в правильном ряду.

— Инвестиции.

— Инвестиции во что?

— Да во многое.

Питер прикрыл глаза рукой, от солнечного блеска болела голова. Он вспомнил, что задавал этот вопрос своим дознавателям из СШИК на одном из первых собеседований, еще с участием Беатрис.

— Мы вкладываемся в людей, — ответила элегантная женщина, тряхнув искусно уложенной гривой и положив сухие тонкие руки на стол.

— Все корпорации говорят это, — заметила Беатрис (чуть резковато, подумал он).

— Что ж… Но так оно и есть, — вмешалась женщина постарше. Ее серые глаза смотрели искренне, в них светился ум. — Ничего нельзя достичь без людей. Личности, уникальные личности с очень специфическими навыками. — Она повернулась к Питеру. — Вот почему мы беседуем с вами.

Питер улыбнулся хитроумности фразы, которая могла бы восприниматься как лесть — мол, они обратились к нему потому, что он один из этих особенных людей, — или же была преамбулой к отказу — у них высокие мерки и он недотягивает до этих высот. Но в одном он был уверен: все намеки, его и Би, что они прекрасно будут работать в команде, если их послать вместе, рассыпались, как крошки печенья, и исчезли в ковре.

— Один из нас должен остаться и присматривать за Джошуа, так или иначе, — сказала Би, когда они после обсуждали все это. — Было бы жестоко оставить его надолго. И потом, церковь. И дом, и выплаты. Я должна продолжать работать. — (Соображения звучали разумно — только вот предоплата от СШИК, даже малая часть всей суммы, покроет огромное количество кошачьего корма, счетов за отопление и соседских визитов.) — Просто было бы приятно, если б и меня пригласили.

Да, это было бы приятно. Но они же не слепые — Питеру очень повезло. Его выбрали, отсеяв многих.

— Итак, — спросил он водителя, — как вы попали в СШИК?

— Банк забрал наш дом.

— Сочувствую.

— Банк забрал почти все эти чертовы дома в Гэри. Завладел ими, но не мог продать и дал им развалиться и сгнить. Но СШИК предложил нам сделку. Они взяли на себя наши долги, позволили нам сохранить дом, а взамен мы должны были работать, ну как, за мелочовку. Кое-кто из моих старых приятелей назвал это рабством. Я называю это… гуманитарной помощью. И эти мои давние приятели теперь прозябают в вагончиках. А я вот здесь и веду лимузин.

Питер кивнул. Он уже забыл название места, где жил водитель, и имел смутное представление о состоянии американской экономики, но очень хорошо понимал, что значит, когда тебе бросают спасательный круг.

Лимузин тихо перестроился в правую полосу, и его накрыла прохладная тень сосен на обочине. Деревянный дорожный знак, какие обычно указывают на места отдыха, придорожные закусочные и бревенчатые домики для отпускников, объявил скорый поворот к СШИК.

— Поезжайте в любой загибающийся город в стране, — продолжал водитель, — и обнаружите толпы людей в той же лодке. Они могут сказать вам, что работают на ту или иную компанию, но копнешь чуть глубже — и найдешь СШИК.

— Я даже не знаю, как это расшифровывается, — сказал Питер.

— И я без понятия! — ответил водитель. — Сейчас появляется много компаний под ничего не значащими названиями. Все что-то значащие названия уже разобрали. Это имеет отношение к торговой марке.

— Я полагаю, что «СШ» означает Соединенные Штаты?

— Наверно. Хотя это интернациональная компания. Кто-то говорил мне, что они начинали в Африке. Знаю одно — работать на них выгодно. Они никогда меня не подставляли. Вы в хороших руках.

В руки Твои предаю дух Мой, сразу подумал Питер, Лука, глава двадцать третья, сорок шестой стих, во исполнение пророчества пятого стиха тридцать первого псалма. Только на этот раз неясно было, в чьи руки он вот-вот предастся.

— Вы почувствуете укол, — сказала черная женщина в белом лабораторном халате, — будет неприятно, покажется, будто в вены закачали пинту йогурта.

— Ух ты, уже не терпится!

Он с трудом примостил голову в пенопластовую впадину, расположенную в гробовидной колыбели, и старался не смотреть на острие, приближающееся к его руке, перехваченной жгутом.

— Не хотелось бы, чтобы вы думали, будто мы делаем что-то не то.

— Если я умру, пожалуйста, передайте моей…

— Вы не умрете. Не с этой штуковиной внутри. Просто расслабьтесь и подумайте о чем-нибудь приятном.

Игла проникла в вену. Раствор потек, прозрачная жидкость вошла внутрь. Питер подумал, что его сейчас вырвет, что он просто лопнет от омерзения. Почему ему не дали снотворное или что-нибудь вроде? Он подумал о своих трех попутчиках — интересно, а они храбрее, чем он? Они лежали в таких же колыбелях где-то в этом же здании, но он не мог их видеть. Он встретится с ними через месяц, когда проснется.

Женщина, которая делала инъекцию, спокойно стояла рядом. Без предупреждения — да и какое могло быть предупреждение? — ее напомаженный рот начал сдвигаться с лица, губы поплыли по щекам, как маленькое красное каноэ. Рот не останавливался, пока не достиг лба, где и примостился между бровей. Потом ее глаза вместе с веками и ресницами двинулись вниз к челюсти, по мере продвижения моргая, как и положено глазам.

— Не сопротивляйтесь, просто отдайтесь сну, — посоветовал рот на лбу. — Это временно.

Он боялся говорить. Это ведь не галлюцинация. Это то, что случается с вселенной, когда вы не можете удержать ее. Атомы в скоплениях, лучи света собирались в эфемерные образования перед тем, как двинуться дальше. И пока Питер растворялся во мраке, его снова охватил самый большой его страх — что он никогда больше не увидит людей такими, как прежде.

3

Большое приключение, конечно, могло бы и подождать

— Чувак, чувак, чувачо-ок, — прогудел жалобный голос из бесформенной пустоты. — Эх, херово-то как, ну и говенная же херня!

— Полегче на поворотах, Би-Джи. Тут среди нас духовная особа.

— Не, ну а не ёперный стос? Выйми меня по-быстрому из этого гроба, чувак!

— И меня, сперва меня, — попросил третий голос.

— Вы об этом пожалеете, ребятки, — снисходительно пропел второй, — ну да ладно.

Послышались возня, хрюканье, кряхтенье и глубокие вздохи, сопутствующие тяжкому физическому труду.

Питер открыл глаза, но подкатившая дурнота не позволила повернуть голову в ту сторону, откуда раздавались голоса. Потолок и стены, казалось, бились в судорогах, лампочки прыгали и вертелись, словно йо-йо на резинке. Будто бы прочный каркас комнаты стал вдруг гуттаперчевым — стены накатывали волнами, потолок мотался из стороны в сторону. Он снова закрыл глаза, прогоняя бред, но стало еще хуже: судороги продолжились внутри черепной коробки, глазные яблоки вздулись, словно воздушные шары, и казалось, что подкожное содержимое лица того и гляди брызнет струями через ноздри. Он представил себе, как мозг его разжижается или, наоборот, выхолащивается какой-то омерзительной едкой щелочью.

Где-то рядом в каюте по-прежнему раздавались кряхтенье и возня, сопровождаемая дурацким смехом.

— А знаете, это весьма занимательно, — заметил насмешливо совершенно трезвый голос, перекрывший два других, — наблюдать, как вы тут копошитесь на полу, будто два жука под мухой.

— Эй, так нечестно! Гадская система должна была устроить нам побудку одновременно, тогда бы мы поглядели, кто тут под какой мухой.

— Ну… — Это снова начальственный голос. — Кто-то же должен быть первым, я полагаю. Сварить кофе, проверить, все ли работает.

— Так, иди себе, Тушка, и проверяй, пока мы с Би-Джи раздуплимся тут в свою, вторую очередь.

— Ну, экипируйтесь.

Шаги. Звук открывающейся двери.

— Думаете, уединились? И не мечтайте, ребятки. Камеры прекрасно показывают, как вы тут вошкаетесь. Улыбочка!

Щелчок — дверь закрылась.

— Думает, у него солнце из задницы сияет, — пробурчал голос с пола.

— То-то ты к ней всё прикладываешься, чувачок.

Питер лежал неподвижно, собираясь с силами. Интуитивно он понял, что тело само вернется к норме в положенный ему срок, а потому, если ты не любитель экстрима, не стоит форсировать события и пытаться заставить его функционировать слишком рано.

Двое на полу продолжали кряхтеть и хихикать, тяжело сбрасывая с себя медикаментозный угар, позволивший им пережить Скачок.

— Ты первый встанешь или я?

— Да я уже, братан… во, видал?

— Хренушки, чувачок. Ты не стоишь, ты раскорячился. Отпусти-ка скамейку.

Стук падающего на пол тела, снова хохот.

— Как будто, братан, у тебя лучше выйдет…

— Да легко.

Судя по звуку, еще одно тело валится на пол. Заторможенный истерический смех.

— Забыл, какая это дрянь, чувак.

— И полудюжиной банок кока-колы не поправишься.

— Не прет, чувак, коксу нюхнуть — и как огурчик.

— Раз тебе после всего еще наркоты хочется, значит ты еще тупее, чем я думал.

— Просто я крепче, братан, крепче — и все!

И так далее. Эти двое продолжали пикироваться и куражились, выигрывая время, пока не сподобились встать на ноги. Отдуваясь и кряхтя, они покопались в пластиковых мешках, подтрунивая над тем, кто какую выбрал одежду, обулись и опробовали способность к прямохождению, прогуливаясь по комнате. Питер лежал в своих яслях, дожидаясь, пока комната не перестанет двигаться. Наконец потолок успокоился и замер.

— Эй, братан…

Широкая физиономия выплыла из ниоткуда и нависла над ним. Секунду или две Питер не мог признать в ней человеческое лицо: казалось, голова прикреплена к шее макушкой вниз, брови кустятся на подбородке, а сверху торчит борода. Но нет — это был человек, конечно, это был человек, просто очень непохожий на него самого. Темно-коричневая кожа, бесформенный носище, маленькие уши, прекрасные карие глаза с красноватыми белками. Жилы на шее могли бы поднять и опустить лифт в шахте двадцатиэтажного здания. А что это за бровеобразные штуковины на подбородке? Борода! Не широкая и окладистая, а из тех затейливых бород, какие может сотворить модный парикмахер. Много лет назад она, должно быть, смотрелась как четкая линия, прочерченная толстым черным фломастером, но теперь мужчина достиг уже средних лет, и борода стала клочковатой, в ней проблескивала седина. Неумолимая лысина оставила на голове всего несколько курчавых ручейков.

— Рад встрече, — прокаркал Питер. — Я Питер.

— Би-Джи, братан, — ответил чернокожий, протягивая руку. — Хошь, я тебя выну отсюда?

— Я… наверное, лучше я еще немного полежу.

— Не залеживайся, братан, — сказал Би-Джи, лучезарно осклабившись. — А то некоторые напрудят в штаны, а корабль-то маленький.

Питер улыбнулся, не зная, то ли Би-Джи предупреждал о том, что может случиться, то ли констатировал, что это уже произошло. Вискозная пелена, обвившая его в капсуле, казалась влажной, но она казалась влажной уже тогда, когда женщина в лабораторном халате только обернула ею Питера.

Другое лицо появилось в его поле зрения. Загорелый белый мужчина лет этак под пятьдесят, с редеющим, по-военному бритым седым ежиком на голове. Глаза у него тоже были с красными прожилками, как и у Би-Джи, только голубые, — в них отражалось и горькое детство, и грязный развод, и неприятные пертурбации на работе.

— Северин, — представился он.

— Простите?

— Арти Северин. Нам надо вас отсюда вытащить, приятель. Чем раньше начнете пить воду, тем скорее почувствуете себя человеком.

Би-Джи и Северин вынули его из капсулы так, словно извлекли из упаковки какое-то новое, только что купленное оборудование, — не то чтобы нежно, но с подобающей осторожностью, как бы чего не повредить. Питеровы ноги едва касались пола, когда они вывели его из комнаты в узкий коридор, а потом в ванную. Там они содрали с него тонкую набедренную повязку, которая была на нем весь последний месяц, облили его синеватой пеной от шеи до лодыжек и обтерли бумажными полотенцами. Под конец процедуры большой пластиковый мешок для мусора до половины заполнился голубовато-коричневатыми бумажками.

— Здесь есть душ? — спросил Питер, когда они закончили; он все еще чувствовал липкость. — Я имею в виду — с водой.

— Вода на вес золота, братан, — ответил Би-Джи, — каждая капля попадает вот сюда. — Он щелкнул себя по глотке. — Там-то, снаружи, ничего хорошего нет. — Он кивнул в сторону стены, внешней оболочки корабля, отделяющей их от бескрайней безвоздушной пустоты, в которой они сейчас зависли.

— Простите мне мою наивность.

— Наивняк — не беда, — сказал Би-Джи. — Знание — дело наживное. Это у меня уже второй трип, а по первости я тоже ни фига не знал.

— Как попадем на Оазис — воды у вас будет хоть отбавляй, — сказал Северин, — а вот прямо сейчас вам надо бы попить.

Питеру вручили бутылку с выдвижным носиком. Он сделал большой глоток, а через десять секунд потерял сознание.

Питер оправился от Скачка не так скоро, как ему хотелось бы. Он предпочел бы на удивление остальным распрямиться, точно боксер, которого на миг лишили равновесия. Но остальные быстренько стряхнули с себя последствия Скачка и были заняты каждый своим делом, а он беспомощно валялся в койке, изредка умудряясь хлебнуть воды. Перед стартом Питера предупреждали, что он будет чувствовать себя так, словно его разобрали на части, а потом собрали снова, — это, разумеется, не самое научное объяснение сути Скачка, но именно такие ощущения он сейчас испытывал.

Так прошел вечер… впрочем, нет, это выражение не имеет никакого смысла, не так ли? Какой может быть вечер, какая ночь, какое утро? В затемненной комнате, куда Би-Джи с Северином сгрузили Питера после помывки, он время от времени выбирался из дремотной одури и смотрел на часы. Цифры были только символами. Отсчет реального времени возобновится лишь тогда, когда его ноги ступят на твердую почву, над которой восходит и садится солнце.

Как только они прилетят на Оазис, у него появится средство, чтобы отправить сообщение Беатрис. «Я буду писать тебе каждый день, — обещал он, — каждый божий день!» Он попытался представить, что она может делать вот прямо сейчас, как она одета, сколола ли волосы, а может, распустила и они струятся по плечам. Так вот для чего ему часы! — догадался Питер, они ничего не могут сказать полезного в его собственной ситуации, но благодаря им он может вообразить, что Беатрис существует в одной с ним реальности.

Он снова взглянул на циферблат. В Англии сейчас два часа сорок три минуты ночи. Беатрис, наверное, спит с Джошуа, который, воспользовавшись случаем, растянулся на его половине кровати, развалившись кверху пузом. Джошуа кверху пузом, не Беатрис, конечно. Она-то спит на своей, левой половине кровати, свесив одну руку, а другую закинув за голову, локоть касается уха, а пальцы так близко к его подушке, что он мог бы поцеловать их, не поднимая головы. Но не теперь, конечно.

А может быть, Беатрис не спит. Может быть, она волнуется за него. Вот уже месяц между ними нет никакой связи, а они привыкли общаться каждый день.

— А если мой муж погибнет в пути? — спросила она людей из СШИК.

— Он не погибнет в пути.

— Но если все-таки?

— Мы немедленно сообщим вам об этом. Словом, «отсутствие новостей — хорошая новость».

Стало быть, для нее это хорошая новость. Но все же… Би прожила эти тридцать дней, полностью осознавая его отсутствие, а он пребывал в забытьи и даже не помнил о ней.

Питер представил себе спальню, приглушенный свет лампы у кровати, представил бледно-голубой сестринский халат на спинке стула, разбросанные по полу туфли, желтое одеяло, усыпанное шерстью Джошуа. Представил, как Беатрис сидит спиной к изголовью с голыми ногами, но в кофте и как она читает и перечитывает пачки абсолютно неинформативных информационных листков СШИК:

«СШИК не может гарантировать и не гарантирует безопасность путешествующим или проживающим на созданных ею объектах или использующим ее оборудование для деятельности, связанной или не связанной с деятельностью СШИК. Понятие „безопасность" подразумевает здоровье, как физическое, так и умственное, и включает в себя, не ограничиваясь только этим, выживание и/или возвращение с Оазиса как в течение периода, оговоренного в соглашении, так и в сроки, превышающие оговоренный период. СШИК берет на себя обязательство минимизировать риск для всех участников проектов, но подписание данного документа означает подтверждение понимания, что усилия СШИК в этом направлении (т. е. снижение риска) связаны с обстоятельствами, не контролируемыми СШИК. Данные обстоятельства, будучи непредсказуемыми и беспрецедентными, не могут быть детально оговорены заранее. Они могут включать болезни, аварии, механические повреждения, погодные аномалии или любые другие обстоятельства непреодолимой силы».

Дверь дормитория распахнулась, на фоне проема вырос могучий силуэт Би-Джи.

— Эй, братан!

— Привет.

Питер по опыту знал, что лучше говорить своим языком, чем копировать чужие идиомы и произношение. Растаманы и пакистанские кокни пришли в лоно Христа не оттого, что евангелисты кривлялись в попытках разговаривать как они, так что нет резона считать, будто чернокожие американцы — исключение.

— Если хошь покушать с нами, то лучше бы тебе вылезти из постели, братан.

— Звучит заманчиво, — сказал Питер, спуская ноги с кровати. — Пожалуй, я — за!

Би-Джи растопырил ручищи, готовый подсобить.

— Лапша, — сказал он. — Мясная лапша.

— Замечательно.

Все еще босой, в одних подштанниках и расхристанной сорочке, Питер, покачиваясь, вышел из комнаты. Казалось, ему снова шесть и его, одурманенного микстурой с парацетамолом, мама извлекла из постели, чтобы он отпраздновал день своего рождения. Даже мысль о подарках, которые ждут, чтобы он их открыл, не стала достаточным стимулом, способным развеять последствия ветрянки.

Би-Джи проводил его в коридор, стены которого были от пола до потолка оклеены цветными фотографиями сочных зеленых лугов, наподобие тех огромных наклеек, какие он привык видеть на боках автобусов. Видимо, некий шибко мудрый дизайнер решил, что зрелище травы, весенних цветов и лазурных небес — самое то для борьбы с клаустрофобией в безвоздушном пространстве.

— Ты ж не вегетарианец, а, браток?

— Угу… нет, — ответил Питер.

— Ну а я — да, — сообщил Би-Джи, руля Питером, чтобы тот повернул за угол, где зеленые, слегка размытые пейзажи снова повторились. — Но тебе стоит усвоить одну вещь: в таком путешествии, как наше, чувак, иногда не мешает поступиться принципами.

Стол был накрыт в аппаратной — то есть в помещении, заполненном оборудованием для пилотирования и навигации. Вопреки ожиданиям внутри Питер не увидел ничего такого, чтобы, как говорится, дух захватило. Не было здесь гигантского иллюминатора с видом на бескрайний открытый космос, полный звезд и туманностей, да и вообще никакого иллюминатора, не за что было и взгляду уцепиться — только металлопластиковые стены с вентиляционными решетками, выключателями, регуляторами влажности да парочкой ламинированных плакатов. Питер уже видел эти изображения раньше, в буклетах СШИК, когда только подавал заявку на эту вакансию. Это были серийные фирменные постеры, изображавшие стилизованный космический корабль со стилизованной птицей, державшей в клюве стилизованную веточку; в небольшом сопроводительном тексте под ним расхваливались высочайшие деловые стандарты СШИК и неограниченный потенциал, работающий на благо всего человечества.

Пульт управления тоже оказался менее впечатляющим, чем навоображал себе Питер: ни тебе громадных штурвалов, ни приборных панелей, ни россыпи мигающих лампочек — лишь несколько компактных клавиатур, тончайших мониторов и один автономный компьютерный шкаф, похожий на банкомат или автомат по продаже закусок. Честно говоря, аппаратная напоминала не капитанский мостик, а скорее офис, причем довольно убогий. Ничто здесь не указывало, что они на самом деле плывут просторами чужой солнечной системы за триллионы миль от дома.

Пилот Тушка развернул вращающееся кресло от мониторов и уставился на маленькую пластиковую лохань, поднеся ее к самому лицу. Пар скрывал его черты. Тушка сидел, вольготно скрестив голые волосатые ноги. На нем были широченные шорты и теннисные туфли на босу ногу.

— Добро пожаловать снова в мир живых, — сказал он, водрузив лоханку на свой объемистый живот. — Хорошо ли вам спалось?

— Не знаю, был ли это на самом деле сон, — ответил Питер. — Скорее просто ожидание, пока снова не почувствуешь себя человеком.

— Требует времени, — согласился Тушка и снова поднял к лицу лоханку с лапшой.

У него была борода мышастой расцветки, и он, безусловно, был большим докой по части транспортировки жидкой пищи сквозь густые заросли на лице. Он намотал немного лапши на вилку и сомкнул вокруг нее свои четко очерченные красные губы.

— Вот ваше, Пит, — сказал Северин, — я уже снял фольгу.

— Премного благодарен, — сказал Питер, присаживаясь к черному пластиковому столу, за которым Би-Джи и Северин орудовали пластиковыми вилками в своих лоханках.

Наготове стояли три неоткупоренные банки кока-колы. Питер закрыл глаза и прочел безмолвную благодарственную молитву за пищу, которую собирался вкусить.

— Ты христианин, верно? — спросил Би-Джи.

— Верно, — согласился Питер.

Лапша с мясным рагу была неравномерно разогрета в микроволновке — часть блюда обжигала, а часть все еще хрустела, подернутая ледком. Питер перемешал лапшу, чтобы достичь теплого компромисса.

— Я принадлежал к «Нации ислама», давным-давно, — сказал Би-Джи. — Помогло пережить тяжкие для меня времена. Но правила, чувак, уж больно затейливые: того не делай, сего не моги! — Би-Джи открыл свою внушительную пасть и, будто в топку, забросил туда лапшу, прожевал в три приема и проглотил. — А еще я должен был ненавидеть евреев и белых. Говорят, это не обязательное правило и прочая лабуда. Но ты все равно понимаешь. — Очередная порция лапши отправляется в рот. — Нет уж, я лучше буду сам решать, кого мне ненавидеть, понимаешь, о чем я? Если на меня наезжает кто, то я его буду ненавидеть, чувак, будь он хоть белый, хоть черный, хоть аквамариновый, мне без разницы.

— Предполагаю, из этого также следует, — сказал Питер, — что вы сами решаете, кого вам любить.

— Чертовски верно. Беленькая киска, черненькая — все хороши.

Тушка фыркнул:

— Уверен, ты произвел прекрасное впечатление на нашего священника.

Он уже закончил трапезу и обтирал лицо и бороду салфеткой.

— Меня не так уж легко смутить, — сказал Питер. — Во всяком случае, не речами. На земле существует много разных способов изъясняться.

— Только мы сейчас не на Земле, — произнес Северин со скорбной миной.

Он с треском открыл банку кока-колы, и ледяная коричневая струя брызнула к потолку.

— И-и-и-сусе! — воскликнул Тушка, чуть не упав со стула.

Би-Джи только крякнул.

— Я все уберу, все вытру, — засуетился Северин, вытянув из дозатора охапку бумажных полотенец.

Питер помог ему вытереть липкие лужи со стола.

— Вот вечно у меня так, — бормотал Северин, промокая себе грудь, лоб, стулья, ледник, из которого вынули злосчастную колу.

Он согнулся в три погибели и вытер пол — коврик, по счастью, изначально был коричневого цвета.

— Сколько раз вы вот так путешествовали? — спросил Питер.

— Трижды. Каждый раз я клялся, что больше туда ни ногой.

— Почему?

— Оазис сводит людей с ума.

Би-Джи хрюкнул:

— Да ты и так полоумный, братан.

— Мистер Северин и мистер Грэм оба весьма неуравновешенные индивидуумы, Пит, — торжественно и чинно произнес Тушка. — Я знаю их много лет. Оазис — наиболее подходящее место для парней вроде них. Зато по улицам не слоняются. — Он бросил пустой контейнер из-под лапши в мусорку. — А еще они потрясающие мастера своего дела. Лучшие. Потому-то СШИК и продолжает тратиться на них.

— А как насчет тебя, брат? — спросил Би-Джи у Питера. — Ты тоже лучший?

— Лучший в каком смысле?

— Лучший проповедник.

— Честно говоря, никогда не считал себя проповедником.

— А кем ты себя считаешь, братан?

Питер трудно сглотнул, в ступоре. Его мозг все еще не оправился от воздействия той же самой жестокой силы, которая растрясла жестянки с колой. Как жаль, что рядом не было Беатрис, уж она бы парировала любые вопросы, разбавив эту сугубо мужскую атмосферу, повернула бы разговор в более плодотворное русло.

— Я просто тот, кто любит людей и хочет им помочь, какими бы на вид они ни были.

Широкое лицо Би-Джи снова расплылось в ухмылке, словно он вот-вот отпустит очередную шпильку. Потом он внезапно посерьезнел:

— Ты правда так думаешь? Без балды?

Питер взглянул ему прямо в глаза:

— Без балды.

Би-Джи кивнул. Питер почувствовал, что в глазах этого великана он прошел некое испытание. Его перевели в другую категорию. Он еще не совсем один из них, но перестал быть неведомой зверюшкой, потенциальным источником раздражения.

— Эй, Северин! — позвал Би-Джи. — Я никогда тебя не спрашивал, а ты-то какой веры, чувачок?

— Я-то? Никакой. Абсолютно никакой, — ответил Северин. — Всегда был и всегда буду.

Северин уже кончил подтирать кока-колу и теперь возил бумажным полотенцем по вымазанным синим детергентом пальцам.

— Пальцы все еще липкие, — посетовал он. — Я точно чокнусь, покуда доберусь до мыла и воды.

В компьютерном кабинете что-то тихо запищало.

— Похоже, что твои молитвы услышаны, Северин, — заметил Тушка, внимательно глядя в один из мониторов. — Система только что определила, где мы находимся.

Пока Тушка просматривал сообщение, остальные молчали, как будто давая ему возможность проверить почту или сделать заявку на интернет-аукционе. На самом же деле он выяснял, суждено им жить или погибнуть. Корабль все еще не перешел в пилотируемую фазу полета. Он лишь катапультировался сквозь время и пространство — произвел опровергающий привычные законы физики Скачок. А теперь они бесцельно кувыркались где-то приблизительно в заданном районе космоса: корабль, по форме напоминающий распухший бурдюк, — огромное чрево для горючего, крохотная голова, а внутри головы — четверо, дышащие скудным количеством азота, кислорода и аргона. Они дышали быстрее, чем было необходимо. В отфильтрованном воздухе висел невысказанный страх: а вдруг Скачок забросил их слишком далеко и им просто не хватит топлива для финальной части полета? Погрешность, которая в начале Скачка была неизмеримо мала, могла достигнуть фатальных величин в его конце.

Тушка углубился в цифры, стучал по клавишам проворными короткими пальцами, изучал геометрические линии, складывающиеся в карту того, что невозможно нанести на карту.

— Хорошие новости, народ, — сказал он наконец. — Похоже, что навык мастера ставит.

— В смысле? — спросил Северин.

— В том смысле, что мы должны молиться за здоровье главных технарей из Флориды.

— А что это значит для нас, здесь?

— Это значит, что когда мы разделим запасы топлива на расстояние, которое нам нужно пролететь, сока у нас будет столько, что сможем им хоть упиться, как пивом на студенческой вечеринке.

— Это значит сколько дней, Тушка?

— Дней? — Тушка сделал паузу для пущего эффекта. — Двадцать восемь часов максимум!

Би-Джи вскочил на ноги и выбросил в воздух кулак с криком: «Э-ге-гей!»

С этой минуты на мостике воцарилась победно-праздничная и слегка истерическая атмосфера. Би-Джи сновал туда-сюда, то и дело триумфально вскидывая руки. Северин склабился, обнажая бесцветные от никотина зубы, и барабанил на коленках одному ему слышную мелодию. Чтобы воспроизвести звон воображаемых тарелок, он периодически резко взмахивал кистью в воздухе и довольно морщился, будто и в самом деле оглушенный ликующими звуками. Тушка удалился, чтобы переодеться, — может, из-за жирного пятна, которое он посадил на свитер, а может, потому, что его неминуемое вступление в обязанности пилота требовало такого церемониального жеста. Принарядившись в свежую до хруста белую сорочку и серые брюки, он уселся за пультом против клавиатуры, на которой предстояло ввести траекторию их пути к Оазису.

— Просто сделай это, Тушка, — тебе что, духовой оркестр подать? Или толпу чирлидерш?

Тушка послал воздушный поцелуй, а затем решительно нажал клавишу.

— Уважаемые джентльмены и корабельные шлюхи! — объявил он с насмешливой торжественностью. — Приветствуем вас на борту космического челнока СШИК, следующего на Оазис. Даже если вы опытный участник полета, пожалуйста, обратите ваше пристальное внимание на табло безопасности. Привязные ремни застегиваются и отстегиваются, как показано на табло. На вашем кресле нет ремней безопасности? Что ж, летите так.

Он прихлопнул другую кнопку. Пол под ногами завибрировал.

— В случае падения давления в кабину будет подаваться кислород. Прямиком пилоту в рот. Прочие должны просто задержать дыхание и сидеть смирно. — (Дружное ржание Би-Джи и Северина.) — В случае столкновения габаритный свет укажет вам выход, где вас мгновенно засосет прямо в жерло смерти. Пожалуйста, имейте в виду, что ближайшая пригодная для жизни планета находится в трех миллиардах миль.

Он ткнул еще одну кнопку. Диаграмма на экране компьютера стала волнообразно вздыматься и опадать.

— Данный аппарат оснащен одним спасательным плотом. Один передний и ни одного центрального и хвостового. Места в нем как раз для пилота и пяти горячих телочек. — (Гогот Би-Джи, подхрюкивание Северина.) — Сбросьте шпильки, девчонки, прежде чем ступить на борт надувного спасательного плота. И вообще — снимите все! К чертовой матери! Подуете в мою трубу, если плот не развернется. Ваше внимание привлечет яркий свет и свист, но не беспокойтесь. Я каждой займусь по очереди. Прошу всех свериться с инструкцией, которая показывает, какую позу вы должны принять, услышав команду: «Подсос!» Рекомендуем вам все время держать голову как можно ниже.

Он снова стукнул по клавише и воздел в воздух кулак:

— Мы высоко ценим то, что нынче у вас отсутствует выбор авиалиний, поэтому спасибо, что выбрали СШИК.

Северин и Би-Джи разразились аплодисментами и улюлюканьем.

Питер тоже смущенно соединил ладони, но сделал это совершенно беззвучно. Он надеялся, что сможет остаться ненавязчивым участником, частью целого, но не объектом для наблюдения.

Он знал, что это не очень впечатляющее начало для миссии по завоеванию сердец и душ населения целой планеты. Но он надеялся на прощение. Он был так далеко от дома, голова гудела от боли, мясная лапша камнем лежала на дне желудка, его не оставляла галлюцинация, что его расчленили, а потом собрали заново, слегка перепутав части местами, и все, чего ему хотелось, — это свернуться калачиком на кровати рядом с Беатрис и Джошуа и уснуть. Большое приключение, конечно, могло бы и подождать.

4

«Всем привет», — сказал он

Дорогая Би,

наконец появилась возможность общаться с тобой нормально! Не назвать ли мое первое письмо «Первым посланием к джошуанам»? О, я знаю, что мы оба не слишком доверяем св. Павлу и его позиции по разным вопросам, но парень знал, как писать убедительные письма, и мне теперь понадобится все вдохновение, особенно в моем нынешнем состоянии (в полубреду от усталости). Так что пока мне не пришло в голову ничего восхитительно-оригинального — «Да снизойдет на тебя благодать и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа». Я сомневаюсь, что Павел имел в виду какую-нибудь женщину, когда написал это приветствие, учитывая его проблемы со слабым полом, но если бы он знал ТЕБЯ, то написал бы это именно тебе.

Хотелось бы ввести тебя в курс дела, но пока еще нечего рассказать. На корабле нет окон. Снаружи миллионы звезд и, возможно, другие невообразимые пейзажи, но все, что я вижу, — это стены, потолок и пол. И хорошо еще, что я не страдаю клаустрофобией.

Я пишу тебе карандашом на бумаге (у меня куча ручек, но, похоже, они взорвались во время Скачка — вся сумка залита чернилами изнутри. Ничего удивительного, что они не выжили в этом путешествии, учитывая, что творится у меня в голове!..) Так или иначе, когда мудреная технология дает сбой, примитивная технология спасает. Вернемся к заостренной палочке с осколком графита внутри и листу из прессованной целлюлозы…

Спрашиваешь, не сошел ли я с ума? Нет, не волнуйся (пока еще нет). Мне не мерещится, будто я могу положить это письмо в конверт и наклеить марку. Я еще в пути — осталось часов двадцать пять до конца путешествия. Как только окажусь на Оазисе и устроюсь, я перенаберу эти записи уже на компьютере. Кто-нибудь подсоединит меня к Сети, и я смогу послать весточку в эту штуку, которую СШИК установила в нашем доме. Забудь о названии «Почтовый компьютер Чжоу — двадцать четыре», которому нас с тобой научили. Я упомянул этот термин парням здесь, и они просто рассмеялись. Они называют его «Луч». Типично для американцев сокращать все до одного слога. (Но ведь легко запоминается!)

Полагаю, что, чем ждать целый день, я мог бы использовать Луч, имеющийся у нас на борту, потому что я перестал спать, а это хорошее занятие, чтобы заполнить время до посадки. Но тогда письмо не будет личным, а мне нужна интимность, чтобы сказать то, что я собираюсь. Остальных мужчин на корабле не назовешь — как бы это выразиться — образцами благоразумия и деликатности. Если я напишу это на их компьютере, то могу представить, как один из них находит сохраненную где-то там копию и читает мое сообщение вслух на потеху остальным.

Би, прости, что никак не могу забыть это, но я все еще расстроен по поводу того, что случилось в машине. Я чувствую, что подвел тебя. Как мне хочется обнять тебя и все исправить! Глупо мучиться из-за этого, я понимаю. Я полагаю, это просто ставит меня перед фактом, что мы так далеки. Случалось ли, что муж и жена были на таком расстоянии друг от друга? Кажется, вот только вчера я мог протянуть руку, и ты оказывалась рядом. Нашим последним утром в постели ты казалась удовлетворенной и тихой. Но в машине ты выглядела смятенной.

Помимо моего потрясения этим воспоминанием, я не могу сказать, что чувствую себя вполне уверенно в рассуждении моей миссии. Наверное, это просто усталость и долго не продлится, но я сомневаюсь, готов ли я. Остальные обитатели корабля при всей своей грубости ко мне относятся хорошо, вроде как снисходительно. Но я уверен, что их интересует, почему СШИК потратил целое состояние, чтобы отправить меня на Оазис, и должен признать, что я и сам не понимаю. У каждого члена экипажа есть определенная задача. Тушка (не уверен, что это не прозвище) — пилот, на Оазисе он работает с компьютерами, Билли Грэм, сокращенно Би-Джи, — инженер с огромным опытом в нефтяной промышленности. Артур Северин тоже инженер, но по другой части, что-то связанное с гидрометаллургией, но все это выше моего разумения. Эти парни общаются как работяги со стройки (и, скорее всего, таковыми и являются!), но они умнее, чем кажутся, и, в отличие от меня, вполне соответствуют своему назначению.

Ладно, думаю, что сомнений на сегодня достаточно!

Часть этого письма, которую я нацарапал на корабле, подошла к концу — карандаш и бумага не для меня, да? Остальное, начиная с этого места, написано (ладно, напечатано) на Оазисе. Да, я прибыл. Я здесь!

Приземлились мы мягко — даже слишком мягко, без трясучки, которая бывает, когда шасси самолета касаются земли. Больше похоже на лифт, прибывший на нужный этаж. Я бы предпочел что-нибудь более драматическое или даже пугающее, чтобы избавиться от чувства нереальности. Вместо этого тебе говорят, что вы приземлились, двери открываются, и ты выходишь в похожий на трубу туннель, как в аэропорту, и потом оказываешься в большом уродливом строении, похожем на все уродливые строения, в каких ты уже бывал. Я ожидал чего-нибудь более экзотического, какой-нибудь архитектурной диковинки. Но возможно, это место спроектировали те же люди, которые строили здания СШИК во Флориде.

Так или иначе, я уже в своей квартире. Я полагал, что по прибытии меня переправят куда-то еще, что я отправлюсь в путешествие по какой-нибудь удивительной земле. Но аэропорт, если его можно так назвать, скорее похож на огромный гараж — оснащен несколькими крыльями вспомогательных помещений. И меня перемещали из одного помещения в другое.

Квартиру мою не назовешь маленькой. Спальня даже больше нашей, тут есть пристойная ванная с душем (которым я еще не воспользовался из-за усталости), холодильник (совершенно пустой, если не считать ящика для льда, тоже пустого), стол, два кресла и, конечно, Луч, на котором я и печатаю. Обстановка совершенно как в какой-нибудь гостиничной сети. Будто я в Уотфорде, в конференц-центре. Однако думаю, что я очень скоро засну. Северин сказал, что бессонница на пару дней — дело обычное для прошедших Скачок, потом они спят сутки подряд. И он явно знает, о чем говорит.

Мы расстались несколько неловко, Северин и я. Скачок был совершен более точно, чем рассчитывалось, и даже с неограниченным расходом топлива на то, чтобы достичь планеты максимально быстро, у нас его еще очень много осталось. Так что мы просто сбросили топливо перед посадкой. Ты можешь вообразить? Тысячи литров впрыснули в космос, вместе с отходами нашей жизнедеятельности, грязными салфетками, пустыми контейнерами из-под еды. Я не мог не сказать: «Определенно, можно было что-то придумать». Северин обиделся (я думаю, он защищал Тушку, который технически ответствен за это решение, — у них странные отношения от любви до ненависти). Так или иначе, Северин спросил меня — не думаю ли я, что возможно посадить корабль с таким количеством топлива «в заднице». Он сказал, это все равно что сбросить бутылку молока с небоскреба и надеяться, что она приземлится в целости и сохранности. Я ответил, что если наука додумалась до Скачка, она определенно могла бы сообразить, как решить проблему отходов. Северин уцепился за слово «наука». Наука, сказал он, не есть нечто таинственное, не какая-то исполинская сила, это просто название для тех блестящих идей, которые приходят в голову некоторым парням, когда они лежат ночью в постели, и если проблема с топливом так уж меня беспокоит, то никто не мешает мне найти ее решение и сообщить о том СШИК. Сказано было вежливо, но агрессия явно чувствовалась. Ты же знаешь, что если мужчине вожжа под хвост попадет…

Не могу поверить, что пишу о том, как повздорил с инженером! Волею Господней меня послали в иной мир, первого христианского миссионера, а я склочничаю о своем попутчике!

Моя дорогая Беатрис, пожалуйста, расцени это «Первое послание» как прелюдию к грядущему испытанию, как первую борозду, проложенную на пашне, прежде чем заронить в нее что-нибудь прекрасное. Частично поэтому я решил перенести каракули, накорябанные карандашом на корабле, в это сообщение для Луча как есть. Если я изменю хоть одно предложение, тогда возникнет искушение поменять все. Если я разрешу себе опустить хоть одну глупую деталь, кончится тем, что я все вычеркну. Лучше ты получишь этот бессвязный и невразумительный лепет, чем ничего.

Я иду спать. Уже ночь. Ночь тут будет три дня, если ты понимаешь, о чем я. Неба я еще не видел; вернее, видел на миг через прозрачный потолок зала прибытия, когда меня вели на квартиру. Очень заботливый координатор СШИК, забыл имя, болтал со мною и пытался поднести багаж, а я еле плелся. Окна в моей квартире огромные, но закрыты жалюзи, вероятно управляемые электроникой, и я слишком устал и дезориентирован, чтобы догадаться, как это работает. Мне надо немного поспать, прежде я начну нажимать кнопки. Исключая, конечно, кнопку, которую я сейчас нажму, чтобы отправить это письмо. Превратившись в лучики света, оно помчится сквозь космос, отскакивая от спутников, чтобы добраться до женщины, которую я люблю. Но как могут эти слова, переведенные в двоичный код, лететь так невозможно далеко? Я не поверю в это, пока не получу ответ от тебя. И если ты можешь совершить такое чудо, остальные последуют, я уверен.

С любовью,

Питер.

Он спал и проснулся от шума дождя.

Он долго лежал в темноте, слишком ослабевший, чтобы перевернуться с боку на бок, и прислушивался. Дождь шумел не так, как дома. Его сила убывала и прибывала в стремительном циклическом ритме, три секунды, самое большое, между порывами.

Он синхронизировал колебания со своим дыханием, вдыхая, когда дождь чуть затихал, выдыхая, когда усиливался. Что заставляло дождь вести себя подобным образом? Естественно ли это или связано с конструкцией здания — воздушные перегородки, вытяжки, неисправная дверь, то открывающаяся, то закрывающаяся? Или что-нибудь столь же земное, как окно его дома, хлопающее на ветру. Он не видел ничего дальше полосок жалюзи.

Постепенно любопытство взяло верх над усталостью. Питер выполз из кровати, дошлепал до ванной, пошарил по стене в поисках выключателя и на секунду ослеп от галогенной вспышки. Он покосился на часы, единственный предмет туалета, который он не снял, идя спать. Он спал… как долго? Только семь часов… если не тридцать один. Он проверил число. Нет, только семь. Что его разбудило? Эрекция, наверно.

Ванная по всем статьям походила на те, какие ожидаешь увидеть в гостинице, за исключением туалета: вместо обычного спуска воды там было устройство, всасывающее содержимое со свистом и шипением сжатого воздуха. Питер мочился медленно, ощущая некоторое неудобство в ожидании, пока пенис не станет мягким. Моча была темно-оранжевая. Встревоженный, он наполнил стакан водой из-под крана. Жидкость имела бледно-зеленый цвет. Чистая и прозрачная, но бледно-зеленая. На стене над раковиной висело отпечатанное объявление: «ЦВЕТ ВОДЫ ЗЕЛЕНЫЙ. ЭТО НОРМАЛЬНО И БЕЗОПАСНО. ЕСЛИ СОМНЕВАЕТЕСЬ, ВОДУ В БУТЫЛКАХ И НАПИТКИ МОЖНО КУПИТЬ В МАГАЗИНЕ СШИК. 50 долларов за 300 мл».

Питер жадно, но все еще с подозрением уставился на стакан зеленой жидкости. Все эти истории про британских туристов, которые пили за границей воду и отравились. «Индийский понос» и тому подобное. Две убедительные цитаты из Писания пришли ему на ум: «Не заботьтесь о том, что вам есть и что пить» из Матфея (6: 25) и «Для чистых все чисто» (Тит. 1: 15), но ясное дело — контекст там был другой. Он еще раз посмотрел на плакатик, предлагающий альтернативу воде, — пятьдесят долларов за триста миллилитров. Ну уж нет. Они с Би уже решили, куда потратят деньги, заработанные в этой миссии. Выплатят ипотеку за дом. Переоборудуют ясли в церкви, так что дети получат больше света и солнца. Купят микроавтобус, приспособленный для инвалидных кресел. Список был длинный. Каждый доллар, им потраченный, вычеркнет что-то из этого списка. Он поднял стакан и выпил.

Вкус нормальный. Божественный вкус, на самом деле. Была эта мысль богохульной? «Да хватит тебе, — посоветовала бы ему Беатрис. — В мире полно более важных вещей, о которых стоит беспокоиться». И скоро он сам это узнает. Он встал, спустил воду, выпил еще зеленой воды. Вкус ее отдавал чуть медвяной дыней, или, может, ему почудилось.

Все еще голый, он подошел к окну спальни. Должен же быть способ поднять штору, даже если выключатели или кнопки не видны. Он пробежал пальцами по пластинкам жалюзи и зацепил шнур. Он потянул, и штора поднялась. Ему пришло в голову, что, пока он налегает на шнур, его нагота может стать очевидной всякому мимоидущему, но было слишком поздно о том беспокоиться.

Окно — цельная панель плексигласа — открылось полностью. Снаружи царил мрак. Пространство, окружавшее аэропорт СШИК, походило на опустошенную землю, мертвую зону бесформенного битума с мрачными сараями, притворявшимися домами, и хилыми веретенообразными фонарями. Все это походило на парковку при универмаге, никогда не меняющуюся. И все же сердце Питера заколотилось и дух захватило от восхищения. Дождь! Дождь не падал вертикально, он… танцевал. Ну мог бы кто-нибудь сказать такое о ливне? У воды нет разума. И все же. Этот ливень покачивался из стороны в сторону: сотни, тысячи серебряных струй, и все они выписывали одни и те же элегантные изгибы. Ничего похожего на земные дожди, беспорядочно мечущиеся под порывами ветра. Нет, погода была безветренна, а движения струй — грациозны, струи беспечно качались по небу от края до края и в том же колышущемся ритме стучали в стекло.

Питер прижался лбом к стеклу, ощутив его блаженную прохладу. Он сообразил, что его слегка лихорадит, и подумал, что извивы дождя ему просто привиделись. Всматриваясь в темноту, он попытался сфокусировать взгляд на ореолах света вокруг фонарей. Внутри нимбообразных сфер капли казались яркими, как станиолевое конфетти. Их чувственные волнистые узоры были необычайно чисты.

Питер на шаг отступил от окна. Отражение его казалось призрачным, иссеченным неземным дождем. Его обычно розовощекое, доброжелательное лицо походило на лик привидения. И свинцовое мерцание далекого фонаря вспыхнуло внизу живота. Гениталии Питера приобрели рельефный, алебастровый вид, словно у греческой статуи. Он поднял руку, чтобы стряхнуть наваждение, вернуть себе человеческий облик. Но возможно, это был чужак, помахавший ему рукой.

Моя дорогая Беатрис!

От тебя ни словечка. Я чувствую, что буквально подвешен в воздухе — словно замер на вдохе, пока не получу доказательств, что мы можем общаться друг с другом. Однажды я читал фантастическую повесть, в которой молодой человек отправился на другую планету, оставив жену на Земле. Он отсутствовал только несколько недель и потом вернулся на Землю. Но кульминация этой истории заключалась в том, что время для них текло по-разному. Когда он вернулся, то обнаружил, что на Земле прошло семьдесят пять лет и жена его умерла за неделю до его возвращения. Он как раз поспел на похороны, и все старики там интересовались, кем приходится покойной этот обезумевший юноша. Халтурная, заурядная фантастическая писанина, но я читал ее во впечатлительном возрасте, и она пробрала меня до костей. И конечно, мне страшно, а вдруг это произойдет со мной? Би-Джи, Северин и Тушка летали между Оазисом и Землей несколько раз за последние годы, и я полагаю, что они — лучшее доказательство, что ты еще не сморщилась, как сушеная слива! (Хотя и тогда я буду любить тебя!)

И как, вероятно, ты можешь судить по моему лепету, я еще ужасно себя чувствую из-за смены времени. Спал крепко, но теперь мне этого мало. Тут еще темно, как раз середина «трехдневной» ночи. Я еще не выходил, но дождь я видел. Он удивителен. Он качается из стороны в сторону, как шторы из бусин.

Здесь удобная ванная, и я только что принял душ. Вода — зеленая! Ее можно пить без опаски, как выяснилось. Как прекрасно помыться как следует наконец, хотя пахну я все еще странно (уверен, что ты смеешься, представив, как я сижу тут и нюхаю подмышки, морщась от их духа), а моча у меня просто невообразимого цвета.

Что ж, это все не то, что я хотел написать в конце, но я ни о чем не могу думать сейчас. Все, что мне надо, — это твой ответ. Где ты? Пожалуйста, подай голос.

Люблю,

Питер.

Отправив послание, Питер послонялся по квартире, не зная, что делать дальше.

Представительница СШИК, которая сопровождала его, когда он покидал корабль, всеми возможными способами дала понять, что он может рассчитывать на ее помощь при любой необходимости. Но она не уточнила, как все это будет работать. И разгласила ли она свое имя? Питер не мог вспомнить. Определенно, никаких инструкций не нашлось на столе — ни приветствия, ни указания, как войти в контакт. Все, что было, — это красная кнопка на стене с подписью «ТРЕВОГА», но кнопки «НЕРАЗБЕРИХА» нигде не оказалось. Он провел какое-то время в поисках ключа от квартиры, подозревая, что он может выглядеть не как обычный ключ, оказавшись пластиковой карточкой, какие выдают в гостиницах. Потом догадался открыть дверь и изучить замок или, вернее, место, где мог бы находиться таковой. Но там нашлась только старомодная вращающаяся ручка, как если бы квартира Питера была одной из спален в каком-то огромном доме. В доме Отца Моего обителей много[4]. Очевидно, СШИК не слишком заботился о безопасности и приватности. Отлично, видимо, персоналу здесь нечего красть или прятать, но даже в таком случае… странно. Питер выглянул в коридор, тот был пуст, и дверь Питера была в нем единственной.

Вернувшись в квартиру, он открыл холодильник, убедившись, что пустой контейнер для льда составлял все его содержимое. Но хоть на яблоко можно же было рассчитывать? Или это уже слишком? Он все время забывал, что дом очень далеко.

Настало время выйти и примириться с расстоянием. Питер натянул вчерашнюю одежду — трусы, джинсы, фланелевую рубашку, джинсовую куртку, носки, зашнуровал кеды. Причесался, глотнул немного зеленоватой воды. Пустой желудок булькал и ворчал, давно переварив и удалив лапшу, съеденную в полете. Питер шагнул было к двери, помедлил, опустился на колени и склонил голову в молитве. Он до сих пор не поблагодарил Бога за безопасное прибытие к месту назначения, и сейчас самое время. Он благодарил Его еще и за многое другое, когда явственно почувствовал Иисуса за спиной — Он будто подталкивал Питера, доброжелательно и насмешливо укорял его в промедлении. Тогда Питер вскочил на ноги и тотчас покинул квартиру.

Кафетерий СШИК гудел, но не людскими голосами, а из-за музыки, звучавшей из репродуктора. Помещение было просторное, одна стена его почти сплошь была из стекла, и музыка клубилась в нем, как туман, гонимый от вентиляторов на потолке. Помимо слабого ореола водяного сверкания на окне, дождь снаружи скорее чувствовался, невидимый глазу, создавая в зале приглушенную атмосферу уюта и защищенности.

Я смотрел, как рыдает ива

В подушку свою сиротливо.

Может, плач ее обо мне… —

пел призрачный женский голос, как будто передаваемый через мили и мили подземных туннелей, чтобы наконец проникнуть в случайное отверстие.

А когда стали тени густы,

Мне прошептали цветы:

— Ты один-одинешенек…

В кафетерии находились четыре работника СШИК, все молодые люди, Питеру неизвестные. Один был толстый, стриженный ежиком китаец, он дремал в кресле, уткнув лицо в кулак рядом с полкой, где громоздились кипы журналов. Другой возился в баре у кофейного автомата, на его длинном, тщедушном теле болталась безразмерная футболка. Он был поглощен балансирующим на барной стойке сенсорным экраном, тыча в него металлическим карандашом. При этом он пожевывал опухшие губы большими белыми зубами. Волосы его слиплись и обвисли, покрытые каким-то желатинообразным средством. Этот человек был похож на славянина. Остальные двое были чернокожими. Они сидели за одним столом, штудируя вместе какую-то книгу, для Библии она была слишком большая и тонкая — скорее всего, техническую инструкцию. Рядом с локтями их стояли большие кружки с кофе и пара десертных тарелок, пустых, если не считать крошек. Едой в помещении не пахло.

Я выйду за полночь из дому

Под звездным светом неистовым

В надежде встретить тебя…

Трое неспящих отметили его появление кивком чахлого приветствия, но не прервали свои занятия. Похрапывающий азиат и двое с книгой были одеты одинаково — просторные рубахи в восточном духе, свободные шерстяные брюки, никаких носков, спортивные туфли на толстой подошве. Вылитые исламские баскетболисты.

— Привет, я Питер, — сказал Питер, подходя к стойке. — Я здесь новенький. Хотелось бы поесть, так сказать.

Славянского типа юноша покачал своей прогнатической головой:

— Слишком поздно, братан.

— Слишком поздно?

— Переучет на сутки, братан. Начался час назад.

— Мне в СШИК говорили, что еда доступна в любое время, когда понадобится.

— Все правильно, братан. Просто убедись, что она тебе не понадобится в неподходящее время.

Какое-то время Питер переваривал услышанное. Женский голос по радио закончил петь. Последовало объявление мужским голосом, звучным и драматически-интимным:

«Вы слушаете „Ночные цветы“, документальную хронику исполнения песни „Я выйду за полночь“ Пэтси Клайн с тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года вплоть до посмертных дуэтов в тысяча девятьсот девяносто девятом. И что же, дорогие слушатели, вы сделали, как я просил? Помните ли вы девичью застенчивость, излучаемую голосом Пэтси в ее дебютной версии на „Искателях талантов" Артура Годфри? Одиннадцать месяцев, но какая разница! Вторая версия, которую вы только что прослушали, была записана четырнадцатого декабря тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года для радиопередачи „Гранд Ол Опри“. К тому времени Пэтси явно уже понимала, какой сверхъестественной силой обладает эта песня. Но мудрость и непереносимая печаль, которую вы услышите в следующей версии, обязана также и личной трагедии. Четырнадцатого июня тысяча девятьсот шестьдесят первого года Пэтси чуть не погибла в лобовом столкновении машин. Через несколько дней после того, как она выписалась из больницы, мы уже видим ее поющей „За полночь" в бальном зале Кимаррона в Тулсе, штат Оклахома. Слушайте, люди, и слушайте внимательно, и вы услышите боль этой ужасной аварии, горе, гнездящееся в глубоких шрамах на лбу, которые так и не затянулись…»

Призрачный женский голос поплыл под потолком еще раз:

Я выйду за полночь из дому,

Под луной, как когда-то мы с тобой,

Я всегда гуляю за полночь.

— Когда следующая доставка пищи? — спросил Питер.

— Да пища уже здесь, приятель, — сказал славянин, поглаживая стойку. — Будет доступна для потребления через шесть часов… и двадцать семь минут.

— Прошу прощения. Я здесь новичок и не понимаю системы. И я очень голоден. Нельзя ли… мм… сделать доступным что-нибудь пораньше и отметить, что потребление произошло через шесть часов?

Славянин прищурился:

— Это будет… неправдой, братан.

Питер улыбнулся и опустил голову, признавая поражение. Пэтси Клайн пела «Так я тебе говорю о своей любви…», когда он отошел от барной стойки и сел в кресло у полки с журналами прямо за спящим человеком.

И только он погрузился в обивку кресла, как сразу же нахлынула усталость, и он понял, что если не встанет немедленно, то заснет. Он наклонился к журналам, быстро совершив ревизию наименований. «Космополитан», «Ретроигрок», «Мужское здоровье», «Ваша собака», «Вог», «Винтажные самолеты», «Грязные минетчицы», «Дом и сад», «Врожденный иммунитет», «Автоспорт», «Научный дайджест», «Гениальные кулинарные идеи»… Довольно обширный выбор. Сильно зачитанные и только слегка устаревшие.

— Эй, пастор!

Он обернулся. Двое чернокожих за одним столом захлопнули книгу, решив, что для вечера достаточно. Один из них держал в руке завернутый в фольгу предмет размером с теннисный мячик, демонстративно крутя его. И бросил его, как только Питер обратил на него внимание. Питер поймал легко, ни на секунду не заколебавшись. Он всегда был прекрасным кетчером. Оба чернокожих подняли кулаки в приветственном жесте. Питер развернул фольгу и нашел там брусничный маффин.

— Спасибо!

Его голос звучал непривычно в акустике кафетерия, соревнуясь с диджеем, продолжившим комментировать жизненный и творческий путь Пэтси Клайн. На этом этапе истории Пэтси уже погибла в авиакатастрофе.

«…личные вещи не были проданы вместе с домом. Записи переходили из рук в руки людей, не понимавших, каким сокровищем они владеют, пока не оказались сваленными в кладовке ювелира, где и провели несколько лет. Представьте себе, друзья! Волшебные звуки, которые вы сейчас слышали, были заперты в темной кладовке, чтобы, возможно, никогда не увидеть света дня! Но мы будем вечно благодарить этого ювелира, наконец проснувшегося и совершившего сделку с „Эм-си-эй-рекордс“…»

Брусничный маффин оказался необычайно вкусным, одно из лучших яств, которые Питер когда-либо пробовал. И как сладко было осознавать, что сам он не на враждебной территории.

— Добро пожаловать в рай, пастор! — крикнул один из благодетелей, и все, кроме спящего азиата, засмеялись.

Питер повернулся к ним и лучезарно улыбнулся:

— Да уж, все выглядит лучше, чем несколько минут тому.

— Вперед и вверх, отче! Это лозунг СШИК — в каком-то смысле.

— Понятно, — сказал Питер, — и что, ребята, нравится вам здесь?

Чернокожий, бросивший маффин, задумался, приняв вопрос всерьез.

— Нормально, братан. Как и везде.

— Погода клевая, — вставил словечко его спутник.

— Он хочет сказать: хорошая теплая погода.

— И это клево, приятель, я так и сказал.

— Вы знаете, я еще не был снаружи, — сказал Питер.

— О, непременно пойдите, — сказал тот, что начал разговор, словно предполагая, что Питер предпочитает провести все время на Оазисе, не выходя из квартиры. — Стоит посмотреть, пока не рассвело.

Питер встал:

— Хорошая идея. Где здесь… э-э… ближайший выход?

Бармен вытянул длинный костлявый палец к пластиковому освещенному знаку, говорящему большими буквами «НАСЛАЖДАЙТЕСЬ!», а под ним уже меньшим шрифтом: «ПИТАЙТЕСЬ ОТВЕТСТВЕННО. ПОМНИТЕ, ЧТО ВОДА В БУТЫЛКАХ, ГАЗИРОВАННЫЕ НАПИТКИ, ПЕЧЕНЬЕ, КОНДИТЕРСКИЕ ИЗДЕЛИЯ И ВСЕ ПРОДУКТЫ С ЖЕЛТЫМИ НАКЛЕЙКАМИ НЕ ВКЛЮЧЕНЫ В БЕСПЛАТНОЕ ПИТАНИЕ И СТОИМОСТЬ ИХ БУДЕТ ВЫЧТЕНА ИЗ ЗАРПЛАТЫ».

— Спасибо за подсказку, — сказал Питер, уходя, — и за еду!

— Всего, братан.

Последним, что Питер слышал, был голос Пэтси Клайн, на этот раз в дуэте, исполненном через много десятилетий после ее смерти благодаря чудесам современной техники.

Питер вышел через раздвижную дверь на воздух Оазиса и, вопреки иррациональному опасению, не умер вмиг, затянутый безвоздушным круговоротом или скукожившись, точно шкварка на решетке гриля. Напротив, его окутал влажный, теплый ветерок, кружащийся аромат, похожий на пар, но горло от него не спирало. Он побрел в темноту, и путь его лежал во мраке, если не считать далеких фонарей. В пугающем пространстве аэропорта СШИК мало что было видно, акры и акры мокрого черного асфальта, но он же хотел выйти наружу, так что вот он идет, прогуливаясь по планете.

Небо было черно, черный аквамарин. Аквамари-и-и-и-ин, как сказал бы Би-Джи. Виднелась лишь дюжина звезд, несколько меньше, чем он привык видеть, но каждая сверкала ярко, не мигая, окруженная зеленым ореолом. Луны не было вовсе.

Дождь перестал, но воздух был словно пропитан водой. Если закрыть глаза, то казалось, что погружаешься в теплый бассейн. Воздух плескался у щек, щекотал уши, тек по губам и ладоням. Он проникал в одежду, дышал за воротник рубашки, доставая до позвоночника, покрывая росой лопатки и грудь, приклеивал манжеты к запястьям.

Тепло — это было скорее сильное тепло, нежели жар, — кололо кожу потом, интимно напоминало о волосах под мышками, о впадинках в паху, о форме пальцев во влажных кедах.

Питер был совершенно неправильно одет. Ребята из СШИК с их свободными бедуинскими одеяниями дошли до них умом, не так ли? Он последует их примеру при первой же возможности.

Гуляя, Питер постарался разобраться, какие необычные явления совершались в нем самом, а какие пришли извне. Сердце билось чуть быстрее обычного, он списал это на возбуждение. Шел он слегка пошатываясь, будто его подкашивал алкоголь, и он спрашивал себя: может быть, это — последствие Скачка, смены поясов, общего упадка сил? Казалось, каждый шаг скорее походил на прыжок, как если бы битум был резиновый. Он на секунду опустился на колено и постучал по земле костяшками пальцев. Грунт оказался твердым, неподатливым. Из чего бы он ни был сделан — возможно, комбинация местной почвы и завезенных материалов, — плотность его была как у асфальта. Питер выпрямился, и это далось ему легче, чем он опасался. Даже с легким ощущением прыжка на трамплине. Но это уравновешивалось водянистой плотностью воздуха. Он поднял руку и ткнул кулаком в пространство, пробуя сопротивление. Противодействия не было, и все же воздух закрутился вокруг запястья и поднялся по руке, щекоча. Он так и не понял, нравится все это ему или же вызывает нервную дрожь. В его понимании атмосфера всегда ассоциировалась с отсутствием. Здесь же воздух присутствовал, присутствие его было настолько ощутимо, что Питера искушало желание упасть и проверить, остановит ли его воздух, как подушка. Этого, конечно, не могло быть. Но воздух ласкал его кожу, будто обещал, что так и случится.

Он глубоко вздохнул, сосредоточиваясь на плотности воздуха по мере того, как воздух проникал в него. На вкус тот ничем не отличался от привычного воздуха. Он знал из инструкции СШИК, что состав его тот же самый — та же смесь азота и кислорода, которой он дышал всю жизнь. Но с чуть пониженным количеством углекислого газа и чуть повышенным количеством озона и с добавкой нескольких элементов, которых не было в земном воздухе. Инструкция не упоминала о влажности, хотя климат Оазиса описывался как «тропический», что, вероятно, и подразумевало влажность.

Что-то защекотало его левое ухо, и рефлекторно он смахнул это что-то. Что-то вязкое, как размоченные кукурузные хлопья или гниющий лист, проскользнуло меж его пальцев, прежде чем он смог сжать их и поднести добычу к глазам для исследования. Пальцы были покрыты липкой жидкостью. Кровь? Нет, не кровь, или если это кровь, то не его. Она была зеленой, как шпинат.

Он оглянулся на здание, которое только что покинул. Оно выглядело монументально-уродливым, как все, что не построено людьми религиозными или сумасшедшими эксцентриками. Единственной искупающей деталью было прозрачное окно кафетерия, освещенное, словно экран телевизора в темноте. И хотя Питер шел довольно долго, он все еще мог распознать барную стойку и полку с журналами и даже, как ему показалось, увидел азиата, все еще лежащего в кресле кулем. Издалека эти детали выглядели как разнородные предметы, помещенные в торговый автомат. Яркий ящичек, окруженный бескрайним морем необычного воздуха, а над ним триллионы миль мрака.

По правде говоря, он уже испытывал подобные чувства на планете, которая была его домом. Когда одолевала бессонница и он бродил по улицам убогих городов Британии в два-три часа ночи и вдруг оказывался в автобусном депо в Стокпорте, в переживающем не лучшие времена универмаге в Рединге или топча шелуху на рынке в Кэмдене задолго до рассвета — именно в эти часы, именно там его поражало, как незначителен человек со всеми невыносимыми страданиями его. Люди и обиталища их казались тонким слоем пыли на поверхности глобуса, как невидимые крапинки бактерий на апельсине, а тусклые огни мясных лавок и универмагов совершенно не замечали бесконечного пространства над ними. Если б они не светили Богу, всемогущий вакуум был бы непереносим, но раз Бог с тобой, тогда совсем другое дело.

Питер развернулся и пошел дальше. В нем теплилась надежда, что, если идти достаточно долго, бесформенный бетон аэропорта закончится и он ступит на землю Оазиса, настоящего Оазиса.

Его джинсовая куртка отяжелела из-за влажности, а фланелевая рубашка набрякла от пота. Джинсы смешно хлюпали при ходьбе, грубые хлопковые штанины цеплялись одна за другую. Пояс начал натирать, речушка пота побежала меж ягодиц. Он остановился подтянуть брюки и вытереть лицо.

Питер прижал пальцы к ушам, стараясь избавиться от приглушенного свиста, который, он полагал, исходит из носа. Но звук шел не изнутри. Воздух был полон шелеста. Бессловесный шепот, шорохи трепещущих листьев, хотя никакой растительности поблизости не было. Казалось, что воздушные потоки, подобно потокам водным, не могли двигаться беззвучно, но вспенивались и шипели, словно океанские волны.

Он не сомневался, что со временем привыкнет. Это же все равно что жить рядом с железной дорогой или, на самом деле, вблизи океана. Со временем свыкаешься и ничего не слышишь.

Он пошел дальше, сопротивляясь импульсу раздеться и отшвырнуть одежду, чтобы подобрать на обратном пути. Бетон и не думал кончаться. Что на самом деле замыслил СШИК со всем этим бетоном? Может, они планировали расширить корпуса, где акклиматизировались прибывающие, или построить сеть ресторанчиков или целый универмаг? Как намекали проспекты, Оазис в «самом ближайшем будущем» станет «процветающим обществом». Под этим СШИК подразумевал процветающее общество поселенцев, конечно. Местное население этого мира, процветая или загнивая, почти не упоминалось в публикациях СШИК, исключая тщательные уверения, что ничто не планировалось и не внедрялось без их полного и сознательного согласия. СШИК действовал «в сотрудничестве» с гражданами Оазиса — что бы под этим ни подразумевалось.

Питер определенно ждал встречи с ними. В конце концов, именно ради них он здесь.

Он вытащил фотоаппарат из кармана куртки. Во время подготовительного инструктажа его предупреждали, что использование фотокамер на Оазисе считается «непрактичным», но Питер все равно захватил его. «Непрактично» — что бы это значило? Была ли это скрытая угроза? Будет ли его фотоаппарат изъят властями каким-то образом? Ладно, чему быть, того не миновать. Сейчас Питеру хотелось сделать несколько снимков. Для Би. Когда он вернется к ней, всякое фото, которое он озаботится снять, будет дороже тысячи слов. Он поднял камеру и снял мрачный бетон, одинокие строения, свечение из кафетерия. Он даже попытался снять аквамариновое небо, но, быстро взглянув на цифровое изображение, убедился, что, кроме совершенно черного прямоугольника, там ничего не было.

Спрятав камеру, Питер пошел дальше. Как долго он шел? На часах его не было подсветки, как на электронных часах, у него были часы со стрелками — старомодные, отцовский подарок. Он прижал их к глазам, ища угол, чтобы поймать свет от ближайшего фонаря. Но самый близкий был по крайней мере в ста метрах от него.

Что-то блеснуло на руке, у ремешка часов. Какая-то живность. Комар? Нет, слишком велик для комара. Стрекоза или что-то на нее похожее. Маленькое, дрожащее тело, не больше спички, обернутое прозрачными крыльями. Питер потряс рукой, и существо свалилось. Или спрыгнуло, или улетело, или его засосало в атмосферный омут. Какая разница, было — и нет.

Он вдруг сообразил, что в шепот воздуха вмешался новый звук, механическое урчание позади. Появился автомобиль цвета серой стали и пулеобразной формы, с большими колесами и толстыми вулканизированными шинами. За тонированными стеклами различить водителя было трудно, но у него было явно человеческое тело. Машина замедлила ход и резко остановилась рядом. Металлический бок оказался всего в нескольких дюймах от места, где он стоял. Фары пронзали пространство на пути его следования, открывая забор с колючей проволокой по всему периметру. Если бы он шел еще минуту или две, то наткнулся бы на него.

— Привет, — произнес женский голос с американским акцентом.

— Здравствуйте, — откликнулся он.

— Позвольте мне подбросить вас обратно.

Это была та самая женщина из СШИК, которая встретила Питера по прибытии, та, что сопровождала его до квартиры и сказала, что она к его услугам, если ему что-то понадобится. Она открыла переднюю дверцу и ждала, барабаня пальцами по рулю, словно по клавиатуре фортепьяно.

— Мне хотелось бы пройти чуть дальше, честно говоря, — сказал Питер. — Может, встретить местных… э-э… людей.

— Мы сделаем это после восхода солнца, — ответила женщина. — Ближайшее поселение милях в пятидесяти отсюда. Вам понадобится автомобиль. Вы водите машину?

— Да.

— Хорошо. Вы уже обсудили, чем надо оборудовать ваш автомобиль?

— Точно не знаю.

— Как — не знаете?

— Э-э… моя жена решала все практические вопросы с СШИК. Я не знаю, обсуждалось ли это.

После этого наступила пауза, потом послышался добродушный смех:

— Пожалуйста, садитесь, а то кондиционер сломается.

Он нырнул в машину и закрыл дверцу. Воздух внутри был сухой и холодный, и это немедленно напомнило ему, что он промок до нитки. Ступни, избавленные от веса тела, звучно хлюпали в носках.

Женщина была одета в белую спецовку поверх белых хлопчатых штанов, на голове темно-серая косынка с длинным концом, ниспадающим на грудь. На лице не было косметики, а лоб пересекал сморщенный шрам, прямо под линией волос. Ее волосы, каштановые и тусклые, были подстрижены ежиком и делали ее похожей на юного солдата, если бы не мягкие темные брови, ушки и нежный рот.

— Извините, — сказал Питер, — забыл ваше имя. Я очень устал.

— Грейнджер, — напомнила она.

— Грейнджер, — повторил он.

— У нас в СШИК все больше по фамилиям, на тот случай, если вы не заметили.

— Я заметил.

— Немного напоминает армию. Правда, мы не причиняем людям вреда.

— Смею надеяться, что нет.

Она вдавила педаль газа и направила машину к аэропорту Ведя машину, она наклонялась к рулю и сосредоточенно хмурилась, и, хотя кабина была плохо освещена, он отметил прозрачные края линз на глазных яблоках. Беатрис тоже носила контактные линзы, поэтому он и заметил.

— Вы проехались специально, чтобы подхватить меня?

— Да.

— Вы следите за каждым моим движением? Держите под колпаком?

Она не поняла намека:

— Я просто заскочила в кафетерий, и один из парней сказал, что вы пошли гулять.

— Это вас беспокоит?

Он старался говорить деликатно и дружелюбно.

— Вы только прибыли, — сказала она, не отрывая взгляда от ветрового стекла. — Не хотелось бы, чтобы вы пострадали при первой же вылазке.

— А как же документ, который я подписал? Тот, который указывает, что СШИК располагает двадцатью способами не отвечать за все, что может со мной случиться?

Казалось, ремарка ее задела — она стиснула руль.

— Это официальный документ, написанный параноиками-юристами, которые никогда здесь не появлялись. А я добрый человек и нахожусь здесь, чтобы встретить вас у корабля и, как я сказала тогда, за вами присматривать. Что я сейчас и делаю.

— И я благодарен за это, — сказал он.

— Мне интересны люди, — сказала она, — иногда я попадаю с ними в неприятности.

— Я не хочу создавать вам неприятности, — заверил он.

Кафетерий, освещенный болезненным светом, казалось, надвигался на них во мраке, как если бы другой автомобиль на встречной полосе грозил столкновением. Он сожалел, что его вернули так быстро.

— Надеюсь, вы понимаете, что я приехал сюда не для того, чтобы сидеть и читать журналы в кафетерии. Я хочу выйти и найти жителей Оазиса, где бы они ни были. Мне, вероятно, придется жить среди них, если они позволят, и тогда вам вряд ли… э-э… удастся присматривать за мной.

Она ловко ввела машину в гараж, они прибыли.

— Всякому овощу — свое время.

— Я надеюсь, это время скоро настанет, — сказал он, все еще стараясь говорить доброжелательно. — Как можно скорее, не хотелось бы подгонять вас… Но видимо, придется. Когда у вас будет время вывезти меня?

Она выключила мотор и убрала свои маленькие ступни с педалей.

— Дайте мне час, чтобы все приготовить.

— Все?

— Главным образом провизию. Вы же заметили, что кафетерий не работает сейчас.

Он кивнул, и щекотная струйка пота побежала по лицу.

— Я никак не могу сообразить порядок смены дня и ночи; когда темно три дня подряд, официально — это ночь?

— Да, это ночь. — Она потерла глаза, но осторожно, чтобы не сдвинуть линзы.

— Так что, вы позволяете часам решать, когда начинается день, а когда ночь?

— Определенно. Это не сильно отличается от жизни за полярным кругом, полагаю. Вы сообразуете поведение со всеми, кто просыпается в одно и то же время с вами.

— А что с парнями в кафетерии сейчас?

Она пожала плечами:

— Станко должен там быть, потому что он в ночной смене. Другие… у людей случается бессонница иногда. Или они любят спать на открытом воздухе.

— А люди на Оазисе… э-э… аборигены? Они сейчас спят? Я хочу сказать, надо ли ждать рассвета?

Она взглянула на него настороженно, не мигая:

— Я не имею ни малейшего представления, когда они спят. Или спят ли вообще. Честно говоря, я о них почти ничего не знаю, хотя, вероятно, я знаю о них больше, чем кто-либо.

Он ухмыльнулся:

— Тем не менее я здесь именно для того, чтобы узнать о них что-нибудь.

— Хорошо, — вздохнула она. — Это ваша работа. Но у вас усталый вид. Вы уверены, что отдохнули достаточно?

— Со мной все в порядке. А с вами?

— Тоже нормально. Как я сказала, мне нужен час. Если за это время вы решите, что вам надо поспать, дайте мне знать.

— Каким образом?

— По Лучу. Там есть открывающееся меню, за иконкой СШИК, я там есть.

— Как хорошо, что есть хоть какое-то меню, где хоть что-то есть.

Он сказал это, как горестный комментарий к работе кафетерия, но как только слова слетели с губ, он забеспокоился, что она поймет их неправильно.

Она открыла дверцу, он открыл свою, и они вышли во влажный водоворот мрака.

— Будут ли еще какие-то советы? — прокричал он поверх крыши машины.

— Да, — крикнула она в ответ, — забудьте о джинсовой куртке!

Сила внушения? Когда она сказала ему, что он выглядит усталым, он не чувствовал усталости, но теперь усталость вдруг нахлынула внезапно. И растерянность одолевала его, по мере того как повышенная влажность просачивалась в мозг и туманила мысли. Он надеялся, что Грейнджер проводит его до самой квартиры, но она ушла. Она провела его в здание через другую дверь, не ту, через которую он вышел, и сразу попрощалась в коридоре на повороте.

Он пошел в противоположном направлении, как она и ожидала, но не совсем соображал, куда идти. Коридор был пуст и тих, и он не мог вспомнить, был ли он здесь уже. Стены, окрашенные в веселенький голубой цвет (иногда темнея, когда свет угасал), мало объясняли без знаков или указателей. Собственно, не было никаких причин ожидать указатель к его квартире. СШИК во время одного из интервью дал ему понять, что он никоим образом, формально или физически, не является официальным пастором на базе и не должен удивляться, если в его услугах не будет нужды. Вся его работа связана с местным населением. И в самом деле, в перечислении его служебных обязанностей в контракте стояла должность — «Священник (христианский) для местного населения».

— Но у вас в СШИК есть священник для персонала? — поинтересовался он.

— Вообще говоря, сейчас нет, — ответил собеседник.

— Означает ли это, что колония официально придерживается атеизма?

— Это не колония, — ответил другой представитель СШИК. — Это содружество. Мы не пользуемся словом «колония». И мы не поддерживаем ни веру, ни безверие. Просто мы ищем самых лучших работников.

— Пастор конкретно для персонала СШИК — это отличная идея в принципе, — заверил его первый из сидящих напротив.

— Особенно если он или она обладают полезными навыками. Мы включали подобных индивидуумов в команды иногда, но сейчас это не приоритетно.

— Но моя миссия приоритетна? — спросил Питер, не веря своим ушам.

— Мы бы определили ее как «неотложная», — ответил интервьюер. — Настолько неотложная, что я вынужден спросить вас… — Он наклонился и посмотрел Питеру прямо в глаза: — Как быстро вы сможете собраться?

Теперь за поворотом коридора появилось слабое сияние и послышался смутный мелодичный шум, который он определил, поколебавшись, как духовую музыку. Он ушел слишком далеко, пропустив свою комнату, и дошел до кафетерия.

Когда он снова вошел туда, то обнаружил некоторые перемены: привидение голоса Пэтси Клайн исчезло на воздушных путях, а взамен появился классический джаз, такой вкрадчивый, почти невесомый. Оба чернокожих ушли. Китаец проснулся и перелистывал журнал. Маленькая женщина средних лет, кореянка или вьетнамка, с вытравленной прядью в черных волосах, сосредоточенно смотрела на чашку, пристроенную на коленях. Парень славянской внешности за стойкой все еще нес вахту. Он словно бы не заметил появления Питера, зачарованный игрой с двумя мягкими пластиковыми бутылками — кетчупом и горчицей. Он пытался уравновесить их, поставив под углом так, чтобы горлышки касались друг друга. Его длинные пальцы порхали над хрупкой конструкцией, готовые ухватить бутылочки, если они упадут.

Питер помедлил у входа, неожиданно окоченев под промокшей от пота и дождя одеждой и заскорузлыми волосами. Как же дико он должен выглядеть? Но уже через несколько секунд огромная отчужденность этих людей, абсолютное безразличие к нему испугали его. Он испугался, что дух его будет скован страхом, параличом застенчивости, ужасом, который испытывает ребенок, когда приходит в новую школу, заполненную чужаками. И сразу Бог успокоил его настойкой мужества, и Питер сделал шаг вперед.

— Всем привет, — сказал он.

5

Как только он догадался, что они такое

В глазах Господа все мужчины и женщины нагие. Одежда — фиговый листок, не более. А тела под одеждой — лишь еще одна прослойка, одеяние из плоти под непрактичной оболочкой тонкой кожи разнообразных оттенков розового, желтого и коричневого. И только души реальны. С этой точки зрения просто невозможны такие вещи, как социальная напряженность, стыд или смущение. Все, что тебе нужно, — это приветствовать душу ближнего своего.

Услышав приветствие Питера, Станко поставил бутылки, поднял глаза и широко осклабился. Китаец салютовал поднятым вверх большим пальцем. А женщина, дремавшая с открытыми глазами, увы, дернула ногами с испугу, плеснув кофе себе на колени.

— О боже!.. — воскликнул Питер и бросился к ней. — Простите, я не хотел!

Теперь она совершенно проснулась. На ней были надеты свободная длинная рубаха и штаны, такие же, как у Грейнджер, только бежевые. Разлитый кофе растекся на них большой коричневой кляксой.

— Ничего, все в порядке, — ответила она. — Он не слишком горячий был.

Что-то пролетело у самого лица Питера и приземлилось женщине на колени. Это было кухонное полотенце, брошенное Станко. Та спокойно принялась промакивать и тереть. Она подняла подол, под ним на хлопковых брюках виднелись два бурых пятна.

— Я могу вам помочь? — спросил Питер.

Она засмеялась:

— Это вряд ли.

— Моя жена оттирает кофейные пятна уксусом, — сказал он, не отрывая взгляда от ее лица, чтобы она не подумала, что он разглядывает ее бедра.

— Это не настоящий кофе, — ответила женщина. — Не беспокойтесь.

Она методично и неторопливо скомкала полотенце и положила на край стола. Затем откинулась на спинку кресла, судя по всему не слишком спеша переодеваться. Джазовый «мьюзек» умолк на мгновенье, а потом пара щеток защекотала тарелки и барабан, что-то выдохнул саксофон, и бренчание возобновилось. Станко занялся чем-то тактично-шумным, китаец штудировал журнал. Спасибо им, они пытались создать для него пространство.

— Я упустил шанс представиться, да? — спросил он. — Я Питер.

— Моро. Приятно познакомиться. — Женщина протянула ему правую руку.

Он чуть замешкался, прежде чем пожать ее, только теперь заметив культю на месте одного из пальцев; мизинца тоже недоставало. Рукопожатие у нее было крепким, уверенным.

— Знаете, это очень необычно, — заметил он, садясь за ее столик.

— Несчастный случай на фабрике, — пояснила она. — Такое каждый день случается.

— Нет, я имел в виду то, что вы протянули мне именно эту руку. Я встречал много людей без пальцев на правой руке. Они всегда протягивали для рукопожатия левую. Потому что не хотели смущать того, с кем здоровались.

Она, кажется, немного удивилась:

— Неужели это правда?

А потом со смехом встряхнула рукой, словно говоря: «Некоторые люди такие чудные». Взгляд у нее был прямой, однако сдержанный, будто идентифицируя его для личного дела, чтобы после уложить все признаки в пока еще пустой файл с пометкой «Миссионер из Англии».

— Я только что ходил прогуляться, — сказал он, махнув в темноту за окном. — Первый раз.

— Не много там увидишь.

— Ну да, ночь.

— Даже днем там мало что увидишь. Но мы работаем над этим. — В ее голосе не было ни гордости, ни пренебрежения, она просто сообщала.

— А какова ваша профессия здесь?

— Я инженер-технолог.

Он позволил себе ошеломленное выражение лица, сигнализируя ей взглядом: «Объясните, пожалуйста». Она парировала этот взгляд, послав сигнал: «Уже поздно, и я устала».

— Еще, — прибавила она, — я выполняю кое-какую работу на кухне, готовлю, пеку каждые девяносто шесть часов. — Она запустила пальцы в волосы, седые у корней и насыщенно-черные с оранжевым на концах. — Это развлекает, я с нетерпением жду своих дежурств.

— Волонтерите?

— Нет, это часть моих обязанностей по графику. Вы увидите еще, что у нас тут многие выполняют более одной функции.

Она встала. И еще до того, как она протянула руку, Питер сообразил, что разговор окончен.

— Надо бы мне почиститься, — пояснила она.

— Приятно было познакомиться, Моро, — сказал он.

— Взаимно, — ответила она и вышла.

— Хорошо готовит дим-сум, — заметил китаец, когда она ушла.

— Простите, что? — переспросил Питер.

— Тесто для дим-сум очень трудно замесить, — сказал китаец. — Оно рассыпчатое. Тесто это. Но она хорошо его готовит. Всегда заметно, что она дежурит по кухне.

Питер пересел на пустой стул возле китайца.

— Я Питер, — представился он.

— Вернер, — ответил китаец. Его пухлая рука со всеми пятью пальцами тщательно отмерила крепость рукопожатия. — Так вы осматривались?

— Пока не слишком долго. Я все еще чувствую усталость. Только прибыл.

— Чтобы освоиться, нужно время. Надо, чтобы молекулы внутри вас угомонились. Вам когда на смену?

— Э-э… Я, собственно… Я тут в качестве пастора. Думаю, что моя смена будет длиться все время.

Вернер кивнул, однако некое подобие удивления пробежало по его лицу, словно Питер сию минуту признался в том, что подписал сомнительный контракт без должной юридической поддержки.

— Делать Божью работу — это радость и привилегия, — сказал Питер. — Я не нуждаюсь в перерывах.

Вернер снова кивнул. Питер одним глазом приметил, что журнал, который он читал, назывался «Пневматика и гидродинамическая информатика», с красочной фотографией внутренностей какого-то механизма на всю обложку и броским подзаголовком: «СДЕЛАЕМ ШЕСТЕРЕНЧАТЫЙ НАСОС ЕЩЕ УНИВЕРСАЛЬНЕЕ!»

— Эти пасторские дела… — сказал Вернер. — А в чем именно они заключаются? В повседневном плане?

Питер улыбнулся:

— Нужно подождать и увидеть.

— Увидеть, как обстоят дела, — предположил Вернер.

— Вот именно, — ответил Питер.

Его снова засасывала усталость. Он чувствовал, что вот прямо сейчас сползет со стула и растечется по полу лужицей, которую Станко вытрет шваброй.

— Правду сказать, — сказал Вернер, — я не слишком секу в религии.

— А я не слишком секу в пневматике и гидродинамике, — сказал Питер.

— Это и не по моей части тоже, — сказал Вернер, с усилием потянувшись к стопке, чтобы вернуть туда журнал. — Просто взял его из любопытства. — Он снова посмотрел на Питера. Ему надо было кое-что прояснить. — В Китае в какой-то момент вообще не было никакой религии, типа во время правления одной из династий.

— И что это была за династия? — Почему-то в голове у Питера всплыло слово «Токугава», но потом он сообразил, что перепутал китайскую и японскую историю.

— Династия Мао, — сказал Вернер. — Плохое было время, чувак. Людей убивали направо и налево. Потом дела пошли лучше. Люди стали делать то, что им нравится. Хочешь верить в Бога? Отлично. В Будду? Пожалуйста. В Синто… да все равно во что.

— А вы? Вас привлекла какая-нибудь религия?

Вернер закатил глаза к потолку:

— Я как-то пролистал одну толстенную книгу. Страниц четыреста, наверно. Сайентология. Интересная. Пища для размышлений.

«Ох, Би, — думал Питер, — как же мне нужно, чтобы ты была рядом».

— Вы поймите, — продолжил Вернер, — я читал много книжек. Я по ним учил слова. Составлял вокабуляр. Так что если мне встретится вдруг какое чудное слово, в ответственный момент я типа готов к этому.

Саксофон отважился было на вопль, который можно было бы даже счесть хрипом, однако немедленно опомнился и повел нежную мелодию.

— В наше время в Китае много христиан, — заметил Питер. — Миллионы.

— Ага, но от всего населения это типа один процент или полпроцента даже. Я с детства ни одного не встречал. Экзотика.

Питер сделал глубокий вдох, борясь с тошнотой. Он надеялся, что ему только кажется, что мозг у него сдвинулся с места и теперь бултыхается в голове, устраиваясь поудобнее под тщательно смазанной оболочкой черепа.

— Китайцы… китайцы очень сильно ориентированы на семью, правда?

Вернер казался опечаленным:

— Так вроде говорят.

— А вы не согласны?

— Я воспитывался в семье военного из Германии, который служил в Чэнду. А потом, когда мне было четырнадцать, они переехали в Сингапур. — Он сделал паузу, а потом прибавил, отметая возможные сомнения: — Со мной.

— Наверное, для Китая это очень необычная история?

— Не могу представить вам статистику, но да. Очень необычная, я уверен. И еще они хорошие люди.

— И как они приняли то, что вы здесь?

— Они умерли, — сказал Вернер, не меняя выражения лица, — незадолго до того, как меня выбрали.

— Печально слышать.

Вернер кивнул, как бы подтверждая согласие с тем, что кончина его приемных родителей была все же прискорбным событием.

— Они были славные. Поддерживали меня. Многим такое и не снилось. А у меня — было. Повезло.

— А вы поддерживаете общение с кем-то дома?

— Я много с кем хотел бы пообщаться.

— А кто-нибудь особенный?

Вернер не сдавался:

— Я их всех до одного высоко ценю. Каждый уникален. Талантлив. Некоторым я по-настоящему благодарен. Они типа помогли мне очень. Наводки мне дали, свели с… ну кое с кем.

Глаза у него остекленели, когда он на миг погрузился в воспоминания о далеком прошлом.

— Когда вы возвращаетесь?

— Возвращаюсь? — Секунда или две прошли, пока вопрос дошел до Вернера, словно Питер говорил с ужасно неразборчивым акцентом. — В обозримом будущем не планирую. Некоторые, типа Северин к примеру, мотаются туда-сюда, туда-сюда — каждые пару лет. А я такой думаю: с чего? Надо три-четыре года, чтобы войти в колею. Пока акклиматизируешься, пока опыта наберешься, пока приспособишься… Это большой проект. Через какое-то время находишь точку, откуда становится ясно, как что-то взаимодействует со всем остальным. Как работа инженера связана с работой сварщика, электрика, поварихи и… и… садовода. — Его пухлые руки замкнулись, словно охватывая некую невидимую сферу, обозначив некое всеобъемлющее понятие.

Внезапно руки Вернера распухли еще больше, каждый палец раздулся до размеров детской ладошки. Лицо тоже изменило свою форму, на нем распустилось множество глаз и ртов, они высвобождались из плоти и вихрем кружились по комнате. Вдруг что-то шмякнуло Питера по лбу. Это был пол.

Несколько секунд спустя сильные руки подхватили Питера за плечи и перевернули на спину.

— Как ты, в порядке? — спросил Станко, и на удивление его нисколько не тревожило, что стены и потолок вокруг него колышутся в бредовом танце.

Вернера, лицо и руки которого вернулись в норму, похоже, тоже ничто не беспокоило, за исключением взмокшего от пота в своей слишком теплой одежде миссионера, распростертого на полу без чувств.

— Ты с нами, братан?

Питер усиленно заморгал. Комната сбавила обороты.

— Я с вами.

— Тебе надо полежать, — сказал Станко.

— Думаю, вы правы, — ответил Питер, — только я… я не знаю где…

— В инструкции должно быть написано, — сказал Станко и отошел свериться.

Минуты не прошло, как Вернер и Станко вынесли Питера из столовой в синеватый сумрак коридора. Ни Станко, ни Вернер не могли бы сравниться силой с Би-Джи, так что шли они медленно, пошатываясь, останавливаясь через каждые несколько метров, чтобы перехватить свою ношу поудобнее. Костлявые пальцы Станко впивались в плечи и подмышки Питера, — наверно, синяки останутся; Вернеру было полегче — он держал ноги.

— Я могу сам идти, я сам, — сказал Питер, но не был уверен, что это на самом деле так, да и все равно двое «добрых самаритян» пропустили его слова мимо ушей.

В любом случае его квартира находилась не слишком далеко от кафетерия. Прежде чем он это понял, его положили, вернее, сгрузили на кровать.

— Приятно было пообщаться с вами, — сказал Вернер, слегка отдуваясь. — Удачного вам… ну, чего-нибудь.

— Просто закрой глаза и расслабься, братан, — посоветовал Станко уже на полпути к двери. — Тебе надо проспаться.

Проспаться. Сколько раз он уже слышал это слово за свою жизнь. Это говорили ему люди, сгребавшие его с пола и выносившие, впрочем, в место куда менее приятное, чем постель. Время от времени парни, выдворявшие его из какого-нибудь ночного клуба или иного питейного заведения, в котором он надирался, отвешивали ему пару-тройку пинков под ребра перед тем, как поднять его и выкинуть. Однажды его вышвырнули в глухой переулок, и грузовой фургон проехал прямо над ним, чудом не задев ни головы, ни ног, ни рук, только вырвав ему клок волос. Случилось это задолго до того, когда Питер был готов признать, что это высшая сила сохранила ему жизнь.

Просто невероятно, до чего последствия Скачка похожи на алкогольное похмелье. Только тяжелее. Исполинское похмелье в соединении с дозой галлюциногенных грибов. Ни Би-Джи, ни Северин не упоминали о галлюцинациях, но, может, эти ребята были просто крепче, чем он. А может, они оба сейчас крепко спят, спокойно восстанавливая силы, вместо того чтобы валять дурака.

Питер дождался, пока комната не примет правильные геометрические пропорции с фиксированными углами, а потом встал. Он проверил Луч на предмет сообщений. Все еще ни слова от Би. Наверное, надо бы попросить Грейнджер проверить его аппарат, проверить, правильно ли он им пользуется. Но была ночь, а она женщина, причем едва знакомая Питеру. Хорошенькое было бы начало их взаимоотношений, если бы ему привиделось, что лицо у нее кишит множеством глаз и ртов, а потом он свалился бы без чувств ей под ноги.

К тому же Луч настолько прост в обращении, что невозможно представить, чтобы кто-то, даже такой технофоб, как он, мог в нем не разобраться. Эта штука отсылает и принимает сообщения, вот и всё. Она не показывает кино, не издает звуков, ничего не предлагает купить, не информирует о бедственном положении осликов или бразильских джунглей. Луч не предлагает узнать, какая погода стоит сейчас на юге Англии или какое количество христиан сегодня в Китае, узнать имена или годы правления династий. Он просто подтверждает, что сообщения Питера были отправлены и ответов на них нет.

Внезапно что-то промелькнуло — но не на сером экране Луча, а в его сознании промелькнуло видение: искореженные обломки на шоссе — там, в Англии, ночью, залитые огнями «скорой». Би, мертвая Би где-то на дороге между Хитроу и домом. Жемчужины ожерелья, раскатившиеся по асфальту, черные лужицы крови. Уже месяц прошел с того дня. Тот день ушел в историю. Такое случается. Один отправляется в невероятно опасное путешествие и прибывает на место невредимым, а другой совершает короткую, обыденную поездку и гибнет. «Черный юмор Господа» — назвал это как-то раз некий скорбящий родитель (вскоре покинувший лоно Церкви). Несколько секунд видение мертвой Би на дороге было для Питера явственным до боли, и тошнотворная дрожь ужаса просквозила его внутренности.

Нет! Нельзя позволить воображаемым ужасам сбить себя с толку. Бог никогда не бывает жестоким. Жизнь может быть жестокой, но не Бог. Во Вселенной, ставшей опасной благодаря дару свободной воли, всегда можно рассчитывать на Божью помощь; что бы ни произошло, Он ценил возможности каждого из Своих детей. Питер знал: если бы что-то случилось с Би, он просто не смог бы выполнять здесь свою работу. Его миссия закончилась бы, так и не начавшись. А если что-то и стало совершенно ясно за все те месяцы раздумий и молитв, предшествующие его путешествию на Оазис, так это мысль, что Бог действительно хочет, чтобы Питер отправился сюда. Он был под Божьей защитой, и Би тоже. Должна быть.

Что до Луча, есть простой способ узнать, правильно ли он им пользуется. Он навел курсор на значок СШИК — стилизованного зеленого скарабея — на экране и кликнул, открыв меню под ним. В меню было всего три пункта: «Профилактика (ремонт)», «Админ» и «Грейджнер»; очевидно, что Грейнджер сама же и опечаталась, устанавливая их впопыхах. Если ему нужен более расширенный список контактов, он может сам его организовать.

Он открыл чистую страницу сообщения и набрал: «Дорогая Грейнджер», потом удалил «дорогую» и заменил ее на «Привет», удалил и это, оставив просто «Грейнджер», снова поставил перед ним слово «дорогая» и снова стер его. С одной стороны, неуместная интимность, с другой — недружелюбная резкость… сколько суетливых жестов, прежде чем начнешь общаться. Насколько легче было писать письма в стародавние времена, когда каждый, даже управляющий банком или налоговый инспектор были «дорогими»…

Привет, Грейнджер. Вы были правы. Я устал. Мне надо немного поспать. Простите за то, что причинил вам неудобство.

Всего хорошего,

Питер.

С огромным трудом он разделся. Каждый предмет туалета отяжелел от влаги, как будто его застиг ливень. Носки он счищал с морщинистых стоп, словно слипшиеся листья. Штаны и куртка вцепились в тело намертво, сопротивляясь каждой попытке высвободиться. Все, что он стягивал с себя, тяжко шлепалось на пол. Сначала ему показалось, что одежда почему-то расползлась на куски и рассыпалась по полу, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что это не клочки одежды, а дохлые насекомые. Он поднял одно тельце двумя пальцами. Крылышки утратили серебристую прозрачность и постепенно багровели. Ножки у насекомого были оторваны. Вообще-то, требовалось немалое усилие, чтобы признать в этой шелухе насекомое: оно на вид и на ощупь походило на рассыпавшиеся пылинки от скрученной вручную папиросы. Зачем эти создания решили прокатиться в его одежде? Он, должно быть, раздавил их просто на ходу, трением об здешнюю атмосферу.

Вспомнив о фотоаппарате, он выудил его из кармана. Аппарат был скользким от влаги. Питер включил его, собираясь просмотреть кадры, отснятые на территории базы, и сделать несколько новых, чтобы показать Би свою квартиру, вымокшую одежду, может, одного из этих комаров. Механизм заискрил, Питера куснуло током, и все огоньки в аппарате потухли. Питер держал фотокамеру в руке и смотрел на нее так, словно та была птицей, чье крошечное сердечко разорвалось от страха. Он понял, что камеру уже не оживить, и все-таки в нем не угасала надежда, что стоит чуть-чуть подождать — и аппарат вновь очнется. Еще минуту назад это было умное хранилище воспоминаний для Би, коллекция образов, которая пригодилась бы ему в ближайшем будущем. И он уже представлял это будущее в своем воображении: они с Би лежат на кровати, между ними камера, она проводит пальцем по экрану, он следует взглядом за ее движением: «Это? А, это же то-то… А это — то-то… А это то-то…» Но теперь внезапно не стало никаких «то-то». На ладони лежал маленький бесполезный кусок металла.

Прошло несколько минут, прежде чем он обратил внимание, что его обсыхающее тело как-то странно пахнет. Это был тот самый медвяный аромат, который он отметил в питьевой воде. Кружащаяся снаружи атмосфера не удовлетворилась тем, что просто облизала и погладила его кожу, она наделила его благоуханием, спровоцировав обильное потоотделение.

Он слишком обессилел, чтобы идти в душ, к тому же легкая кривизна, появившаяся на совершенно прямой линии бордюра вдоль стены, предупреждала о том, что скоро комната снова раскачается, если он немедленно не закроет глаза и не отдохнет. Питер рухнул на кровать и проспал вечность, которая, когда он проснулся, оказалась длиной в каких-то сорок с лишним минут.

Он проверил входящие сообщения Луча. Пусто. Ни одного, даже от Грейнджер. Наверное, он все-таки не понял, как пользоваться этой машиной. Сообщение, отправленное Грейнджер, не было достоверным тестом, поскольку составлено так, что не требует обязательного ответа. Минуту он подумал, а потом написал:

И снова здравствуйте, Грейнджер!

Извините, что беспокою вас, но я не заметил здесь телефона или иного устройства, чтобы связаться с кем-то напрямую. Этого не предполагается?

С наилучшими пожеланиями,

Питер.

Он принял душ, вытерся слегка и снова лег в кровать, все еще голый. Если его сообщения для Грейнджер не дошли и она вдруг явится сюда с минуты на минуту, он завернется в простыню и поговорит с ней через дверь. Если только она не войдет сразу, не постучав. Но она бы так не сделала, правда ведь? Не может же этикет СШИК настолько отличаться от общепринятых норм? Он оглядел комнату в поисках подходящего объекта, чтобы подпереть им двери, но ничего не нашел.

Как-то раз, много лет назад, выполняя сложную процедуру запирания церкви на ночь (засовы, врезные замки, навесные и даже цепочка!), он сказал Беатрис, что надо бы им проводить в церкви политику «открытых дверей».

— Но мы же и так ее проводим, — растерялась Би.

— Нет, я имею в виду, нам вообще не следует запирать двери. Пусть стоят открытыми в любое время. Сказано же в Писании: «Не зная, оказали гостеприимство ангелам»[5].

Она погладила его по голове, словно ребенка.

— Ты прелесть.

— Я серьезно.

— Так наркоманы повадятся.

— У нас же здесь нет наркотиков. И нет ничего, что можно продать ради наркотиков. — Он обвел рукой стены, увешанные детскими рисунками, лавки с уютными старыми подушками, шаткий аналой, штабеля весьма потрепанных экземпляров Библии. Не было там ни серебряных подсвечников, ни антикварных скульптур, ни затейливых украшений.

— Что угодно можно продать за наркотики, — вздохнула Би. — Во всяком случае, кто-то может попытаться, с отчаяния.

И она посмотрела на него так, словно говорила: «Ты же сам все знаешь об этом, правда?»

Разумеется, он знал об этом все. Он просто хотел обо всем забыть.

Несмотря на твердую решимость не спать, пока не появится Грейнджер, если она не получила его сообщения, Питер провалился в сон. Прошло два часа, и, когда он пробудился, комната была неподвижна, а пейзаж за окном не изменился: безлюдные просторы тьмы, испещренные пугливым мерцанием фонарей. Питер зашаркал от кровати прочь и отфутболил по полу что-то непрочное, похожее на коробку из картона: один его носок, высохнув, превратился из хлопчатобумажного в просто бумажный. Он сел к Лучу и прочитал свежее сообщение от Грейнджер, озаглавленное цитатой из его письма «извините, что побеспокоил».

Телефонный звонок побеспокоил бы меня гораздо сильнее, — писала она, — особенно во время сна. Нет, телефонов здесь нет. СШИК пытался наладить здесь телефонную связь в ранние годы, но она колебалась от паршивой до вовсе никакой. Атмосфера здесь неподходящая, слишком плотная или что-то вроде того. Так что мы обходимся без телефонов. И ничего. Давайте признаем, что большая часть телефонных разговоров — пустая трата времени. У нас повсюду имеются красные кнопки для экстренных случаев (ими еще ни разу не пользовались!). Наши рабочие графики отпечатаны в общем реестре, так что мы всегда знаем, где нам быть и что делать. Если надо поговорить, мы общаемся лицом к лицу, если не слишком заняты, а если слишком, то болтать некогда. Если нужно сделать общее объявление, мы пользуемся громкой связью. Можно также использовать Луч, но большинство предпочитает обсуждать все при встрече. Здесь каждый сотрудник — эксперт в своей области, и обсуждение может стать довольно специфическим, перегруженным техническими подробностями обменом мнениями, как немедленно решить ту или иную проблему в сложившейся ситуации. А что-то писать на более-менее понятном другим языке, а потом сидеть и ждать ответа — это кошмар. Надеюсь, это поможет.

Грейнджер.

Он усмехнулся. Одним предложением она быстренько смыла в унитаз тысячелетнюю историю письменной коммуникации, перед тем отправив на свалку полтора столетия телефонной связи. Финальный аккорд тоже премилый: «Надеюсь, это поможет». Смахивает на дерзость.

Все еще улыбаясь и воображая мальчишескую физиономию Грейнджер, он поискал сообщения от Беатрис, уже без особой надежды. Длинный свиток с текстом развернулся на весь экран, и, поскольку он появился мгновенно, обойдясь без суеты и фанфар, Питер не сразу осознал, что это такое. Экран наводнили буквы. Питер вгляделся в словарный рой и выхватил имя — Джошуа. Пучок из шести букв, бессмысленный для большей части человечества, прыгнул в его душу и ожил в ярких образах: лапы Джошуа, с такими забавными белыми пушками между розовых подушечек, Джошуа, весь покрытый известковой пылью после соседского ремонта, Джошуа, совершающий свой головоломный цирковой прыжок с холодильника на гладильную доску, Джошуа, скребущийся в кухонное окно, его нежное мяуканье, неслышное за шумом дороги в час пик, Джошуа, спящий в корзине с только что отглаженным бельем, Джошуа на кухонном столе, трущийся пушистой мордой о глиняный заварочный чайник, который никогда не использовался ни для чего иного, Джошуа в кровати между ним и Би. А потом он увидел Би: Би, укрытая только половинкой желтого пухового одеяла, неспособная пошевелиться, потому что кот развалился и спит поперек ее бедер. Грудь Би, ребра и соски, проступающие из-под ее любимой футболки, слишком старой, чтобы носить ее на людях, но зато в самый раз для сна. Шея Би, длинная и гладкая, за исключением двух бледных морщинок, похожих на рубцы. Рот Би, ее губы.

Милый Питер! — начиналось ее письмо.

О, как же дороги ему эти слова! Даже если бы не было в ее письме больше никаких других, он был бы удовлетворен. Он бы читал и перечитывал: «Милый Питер, Милый Питер, Милый Питер», снова и снова, не из тщеславия, нет, просто потому, что это были ее слова, предназначенные ему.

Милый Питер!

Я плачу от облегчения, когда пишу эти слова. Узнав о том, что ты живой, я вся встрепенулась, и у меня кружится голова, как будто я на месяц затаила дыхание, а теперь снова дышу. Слава Богу, Он сохранил тебя живым и невредимым. Как там у тебя, в том месте, где ты сейчас находишься? Я имею в виду не комнату, а то, что снаружи, вообще всю местность вокруг. Сделал ли ты какие-нибудь фотографии? Обо мне не тревожься, я не состарилась на пятьдесят лет, и у меня даже не прибавилось морщин с тех пор, как мы виделись в последний раз. Только мешки под глазами от недосыпа (подробности позже).

А если серьезно, последние четыре недели были очень тяжкими из-за неизвестности, добрался ли ты невредимым или уже умер и никогда больше ничего мне не расскажешь. Я все ходила кругами вокруг этой машины, хотя прекрасно знала, что сто лет еще не будет никаких сообщений. А потом, когда наконец пришло твое письмо, меня даже не оказалось дома. Я застряла на работе. Я закончила свое утреннее дежурство, которое прошло без происшествий, и уже собралась домой, но без четверти три стало ясно, что у нас не хватает троих: Лия и Оуэн сообщили по телефону, что больны, а Сюзанна просто не пришла. Начальство не обрадовалось, конечно, и меня попросили остаться на вторую смену, и я осталась. А в одиннадцать вечера угадай что случилось? Половина ночной смены тоже не явилась! Так что меня принудили остаться в третью смену. Верх беззакония, но кого это волнует?

Наш сосед Тони согласился забежать и покормить Джошуа, но был не слишком рад, когда я ему позвонила. «У всех свои проблемы», — сказал он. Тем более надо помогать друг другу, чуть не сказала я. Но у него был очень расстроенный голос. Если такое случится еще раз, мне придется просить студенток из дома с другой стороны. Надо будет, наверное, научить их пользоваться консервным ножом.

Кстати, о Джошуа; он не очень хорошо переносит твое отсутствие. Просыпается в четыре утра и мяукает мне в ухо, а потом демонстративно плюхается на твою половину кровати. И после этого я лежу без сна, пока не приходится вставать и собираться на работу. Ох, вот они радости матери-одиночки.

Я скрупулезно проверяю все новости на телефоне, на случай если мне что-то сообщат о тебе. СШИК ведь не самая известная организация в мире, правда? До того как они связались с тобой, мы ведь даже ничего о них не слышали. Но все же…

В любом случае теперь ты в безопасности, и я испытываю неописуемое облегчение. Я наконец перестала трястись, и дурман отступил слегка. Я без конца перечитываю оба твоих сообщения! И да, ты прав, решив, что лучше написать мне, когда твои мозги набекрень, чем не написать вовсе. Перфекционизм — не наш путь.

Вот еще вспомнила: пожалуйста, хватит переживать о том, что случилось, когда мы в последний раз занимались любовью. Я и тогда сказала, и сейчас говорю тебе: все в порядке (было и есть). По опыту знаю, что оргазм — не самое главное в моей жизни, уж поверь мне.

И еще: не беспокойся о том, что эти парни (Северин и прочие) думают о тебе. Это не важно. Ты отправился на Оазис не для того, чтобы произвести впечатление на них. Ты совершил это путешествие ради тех душ, которые никогда не слышали о Христе. В любом случае у этих ребят наверняка полно работы на Оазисе, и ты нечасто будешь видеться с ними.

Не могу вообразить себе оазианский дождь по твоему описанию, но зеленая вода слегка настораживает. Погода у нас испортилась, как только ты уехал. Каждый божий день сильный ливень. Не могу сказать, что он «висит кисеей», больше подходит сравнение «как из ведра». В центральных графствах многие города затопило, машины плывут по шоссе и тому подобное. У нас все в порядке, только унитаз медленно опорожняется, после того как спустишь воду, и в душе, кстати, та же беда со сливом. Не знаю, в чем там причина. И слишком занята, чтобы проверить.

Жизнь у нашей паствы бьет ключом. Ситуация у Миры (или Мирры?) с ее мужем достигла критической точки. Она наконец призналась ему, что посещает нашу церковь, и у него сорвало крышу, вернее, если быть более точной, он сорвал зло на Мире и ударил ее. Несколько раз. Лицо у Миры — сплошное опухшее месиво, она почти не видит. Она говорит, что хочет от него уйти и нуждается в нашей (моей) поддержке с юридической точки зрения — жилье, работа, льготы и т. п. Я уже сделала несколько предварительных звонков (т. е. провела за этим пока что несколько часов), но все они в основном предоставляют кредиты. Ее надежды на независимость пока что весьма призрачны. Она едва говорит по-английски, у нее нет никакой квалификации, и, если начистоту, интеллект у нее, по-моему, гораздо ниже среднего. Я вижу свою роль в эмоциональной поддержке, пока ее лицо немного не заживет и она не возвратится к мужу. Надеюсь, наш дом не станет местом арабского убийства чести. Уверена, это ужасно травмировало бы Джошуа.

Знаю, звучит легкомысленно, но в глубине души я не считаю, что Мира (или Мирра, надо узнать, как точно пишется ее имя, вдруг мне придется заполнять для нее анкеты для кризисного займа и т. п.) готова получить поддержку и опору, которую она получила бы, вручив свое сердце Христу. Мне кажется, что ее привлекла дружеская атмосфера нашей церкви и заманчивая идея стать свободной женщиной. Она считает приверженность христианской Церкви чем-то вроде членства в спортивном клубе, в который можно записаться.

Ну что, смотрю на часы — уже полвторого ночи, ничего хорошего для меня, потому что Джошуа обязательно разбудит меня через два с половиной часа, а я еще не ложилась даже. Снова слышен шум дождя. Я люблю тебя и скучаю по тебе. Ни о чем не тревожься. Доверься Иисусу. Он совершил с тобой этот путь (жаль только, что меня там нет). Помни, что Иисус ведет тебя даже тогда, когда ты не уверен в своих силах.

Что касается нашего старого друга святого Павла, то он может не одобрить того, как часто я жалею, что не могу вот прямо сейчас свернуться калачиком в постели у тебя под боком. Но да, стоит вспомнить его мудрые высказывания по другим поводам. Родной мой, мы оба знаем, что последствия твоего путешествия пройдут, ты отдохнешь и больше не сможешь сидеть в своей уютной квартирке, писать эпистолы ко мне и созерцать дождь. Как сказал святой Павел, «со внешними обходитесь благоразумно, пользуясь временем»[6].

И помни, я думаю о тебе!

Джошуа целует тебя, обнимает и бодает лбом.

Беатрис

Питер перечитал письмо раз восемь или девять, все никак не мог от него оторваться. Потом вытащил свою дорожную сумку — ту, которую девушка у стойки регистрации в Виргинии сочла слишком маленькой для трансатлантического перелета в один конец, положил ее на кровать и расстегнул молнии. Пора одеться для работы.

Помимо Библии, блокнотов, второй пары джинсов, блестящих черных туфель, спортивных штанов, сандалий, трех футболок и трех пар носков и трусов, в сумке находился один наряд, который казался экзотически-бесполезным, когда Питер упаковывал его. Питеру казалось, что шансов облачиться в этот наряд у него не больше, чем шансов надеть пачку или смокинг. На собеседованиях в СШИК никто не настаивал на каком-то особом дресс-коде на Оазисе, но ему сказали, что, если он собирается большую часть времени проводить на открытом воздухе, ему следует обзавестись одеждой в арабском духе. Конечно, ему ясно дали понять, что он горько пожалеет, если не последует этому совету. Так что Беатрис купила ему арабскую робу — дишдашу — на местной распродаже мусульманской одежды.

— Это самая простая, какую я смогла найти, — сказала она, демонстрируя ему эту робу за несколько ночей до отлета. — А там каких только не было — и с золотой парчой, и с блестками, и вышитой каймой…

Он приложил одеяние к себе:

— Она слишком длинная.

— Зато тебе не понадобятся штаны, — сказала Би с полуусмешкой. — Под ней ты можешь ходить голым.

Он поблагодарил ее, но примерять не стал.

— Уж не вообразил ли ты, что это слишком девчоночья одежка, а? — спросила Би. — Как по мне, выглядит очень мужественно.

— Сойдет, — сказал он, упаковывая робу с глаз долой.

Не женскость наряда беспокоила его. Просто он не мог себя представить фланирующим, словно актер в старом фильме на библейский сюжет. Одеяние это казалось ему излишне тщеславным, не имеющим ничего общего с современным христианством.

Первая же прогулка в оазианской атмосфере все изменила. Питерова джинсовая куртка, все еще валявшаяся бесформенной кучей на полу, высохла и стала жесткой, словно парусина. Пижамного вида штаны и рубаха в арабском стиле, какие он видел на многих работниках СШИК, были, наверное, идеальной альтернативой, но и его дишдаша длиной по щиколотку тоже должна быть хороша. Можно надеть ее с сандалиями. И что с того, что он будет похож на маскарадного шейха? Зато практично. Он вынул дишдашу из сумки и расправил ее.

К его ужасу, вся роба была заляпана черными чернилами. Шариковые ручки, взорвавшись во время полета, выплюнули свое содержимое прямо на белое полотно. К несчастью, он еще и поплотнее утрамбовал вещи в сумке перед тем, как покинуть корабль, отчего чернильные пятна отпечатались множество раз, напоминая тест Роршаха.

И все-таки… все-таки… Он встряхнул робу и оглядел, держа на расстоянии вытянутой руки. Случилось нечто удивительное. Чернильные узоры совершенно произвольно сложились в крест, христианский крест — прямо посередине груди. Если бы чернила были не черные, а красные, то одеяние выглядело бы почти как рубашка средневекового крестоносца. Почти. Пятна были неопрятные, с брызгами и лишними линиями, портившими превосходный дизайн. Однако… однако… в этих еле заметных пятнышках под перемычкой креста можно было увидеть скелетообразные руки распятого Христа… а в эти колючих брызгах над крестом — разглядеть терновый венец Иисуса. Он тряхнул головой: его слабость всегда была в том, что он в каждом явлении прочитывал слишком многое. Но все-таки вот он — крест на его одежде, там, где прежде никакого креста не было. Он потер чернильное пятно, чтобы проверить, не пачкает ли оно пальцы. Кроме одного чуть-чуть клейкого пятна в самом центре, все были сухими. Можно надевать.

Он натянул дишдашу через голову и позволил прохладному полотну соскользнуть по коже, обвивая его наготу. Посмотревшись в окно вместо зеркала, он убедился, что Би выбрала безошибочно. Роба сидела на нем, как будто некий портной с Ближнего Востока измерил ширину его плеч, раскроил и сшил ее специально по его мерке.

Окно, служившее ему зеркалом, снова стало окном, как только снаружи вспыхнули огни. Две сияющие точки, словно глаза какого-то чудовища, приближались к нему. Он подошел вплотную к стеклу и вгляделся пристальнее, но автомобильные фары исчезли сразу, как только он догадался, что они такое.

6

Вся его жизнь вела к этому

Рандеву женатого мужчины с посторонней женщиной, когда оба далеко от дома, в сомнительные часы перед рассветом. Если бы ситуация и была хоть немного предосудительной и грозила осложнениями, Питера это бы не сильно заботило. И он, и Грейнджер оба работали, и Бог не спускал с них глаз.

Кроме того, реакция Грейнджер, когда он открыл дверь на ее стук, вряд ли обнадеживала. Она будто не поверила своим глазам — классический мультипликационный трюк. Ее голова дернулась, да так сильно, что он подумал, Грейнджер сейчас отшатнется обратно в коридор, но она лишь качалась на каблуках и не отрывала от него взгляда. Конечно, огромный чернильный крест на груди провоцировал. Глядя на себя ее глазами, Питер вдруг засмущался.

— Я последовал вашему совету, — попробовал он пошутить, одергивая рукава дишдаши. — Насчет джинсовой куртки.

Она не улыбнулась, просто стояла и смотрела.

— Вы могли бы пойти, ну, в лавку, где продают футболки, — наконец сказала она, — и вам бы сделали это… мм… профессионально.

Ее собственная одежда не изменилась с последней встречи: все та же белая спецовка, штаны, косынка на голове. Не традиционная западная одежда, безусловно, но каким-то образом на ней она выглядела более естественно, менее вызывающе, чем его собственный прикид.

— Крест… это случайно, — объяснил он. — Целая связка шариковых ручек взорвалась.

— А… Ну ладно, — ответила она. — Хорошо, тогда это создает непритязательный образ. Любительство, но в хорошем смысле.

Этот снисходительный дипломатический жест заставил его улыбнуться.

— Вы полагаете, что я выгляжу как пижон?

— Кто?

— Выпендрежник.

Она повернула голову в направлении выхода в конце коридора:

— Не мне об этом судить. Вы готовы?

Бок о бок они вышли из здания во мрак. Теплый воздух объял их с ароматным воодушевлением, и Питер сразу почувствовал, что его сомнения в своей одежде улетучиваются, она была идеальна для здешнего климата. Везти старую одежду на Оазис было бессмысленно, и он теперь понял это. Он должен создать себя заново, и это утро было самым подходящим для начала.

Автомобиль Грейнджер был припаркован прямо рядом с выходом, под светом фонаря, выдававшегося на бетонном фасаде. Это была большая военизированная машина, куда более мощная, чем колымага, на которой ездили Питер и Би.

— Я крайне признателен, что вы позаботились о машине для меня, — сказал Питер. — Подозреваю, что их число ограниченно. Топливо и всякое такое…

— Лучше держать их на ходу, — сказала Грейнджер. — Иначе они загнутся. Технически говоря. Влажность — это убийца. Давайте я вам кое-что покажу.

Она подошла к машине и нажала на рычажок под капотом. Питер старательно наклонился и посмотрел на мотор, хотя понятия не имел о внутреннем устройстве автомобилей, даже на том уровне, которого достигла Би, знавшая, как заливать масло или антифриз или как прилаживать провода к аккумулятору.

— Это… мерзость, — сказал он и засмеялся собственной бестактности.

Но что правда, то правда, весь двигатель был заляпан жирной массой, вонявшей, как просроченный кошачий корм.

— Определенно, — согласилась Грейнджер, — но надеюсь, вы понимаете, что это не разрушение, а наоборот. Предохранение.

— О!

Она нажала на крышку, не хлопнув, а просто приложив силу, достаточную, чтобы капот лег на свое место.

— Чтобы смазать машину вроде этой, требуется час. А если две, то смердишь весь день.

Он попытался понюхать ее чисто инстинктивно или, по крайней мере, чтобы вспомнить, как она пахла до того, как они вышли в сырой воздух. Она пахла нейтрально. И даже приятно.

— Смазывание машин — это одна из ваших обязанностей?

Кивком она велела ему забираться в салон.

— Мы все время от времени что-то смазываем.

— Весьма демократично. Никто не жалуется?

Он открыл дверцу со своей стороны и тоже сел. Она подождала, пока он не устроится на сиденье, и повернула ключ; мотор набрал обороты.

— А люди наверху? — спросил он. — Они тоже делают грязную работу?

— Люди наверху?

— Ну… администрация. Начальство, или как вы их тут называете.

Грейнджер заморгала, как будто ее спросили об укротителях тигров или клоунах.

— У нас нет начальства, — сказала она, переключив передачу. — Мы все вносим свою лепту, посменно. Совершенно очевидно, что нужно делать. Если возникают разногласия, мы голосуем. В большинстве случаев мы следуем инструкциям СШИК.

— Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Слишком хорошо, чтобы быть правдой? — Грейнджер покачала головой. — Без обид, но то же самое некоторые люди говорят о религии. А не о простом списке обязанностей для того, чтобы моторы машин крутились.

Риторика была уверенная, но что-то в голосе Грейнджер заставило Питера подозревать, что она сама не шибко верила в то, что говорит. В голове у него имелся довольно чувствительный радар для улавливания сомнений, которые люди прячут за своей бравадой.

— Но должен же быть кто-то, — настаивал он, — отвечающий за проект в целом?

— Конечно, — ответила она.

Машина набирала скорость, и огни здания быстро исчезали во мраке.

— Но они далеко. Не можем же мы ждать, пока они все за нас решат, правда?

Они мчались во мраке к невидимому горизонту и жевали хлеб с изюмом. Грейнджер расположила большую свежую булку между сиденьями, уперев ее в рычаг переключателя скоростей, и они оба отламывали кусок за куском.

— Вкусно, — сказал он.

— Местная выпечка, — сказала она с ноткой гордости в голосе.

— Включая изюм?

— Нет, кроме изюма. И яиц. Но мука, жиры, сахар и сода — здешние. И пекли здесь. У нас своя пекарня.

— Прекрасно. — Он прожевал еще один кусок, проглотил.

Они покинули территорию базы пятнадцать минут назад.

Пока не случилось ничего примечательного. В лучах фар ничего не было видно, да и лучи эти были единственным светом на многие мили вокруг. Питер думал о том, что мы проводим большую часть жизни, изолированные в маленьких клочках электрического сияния, слепые ко всему, что лежит за пределами хрупких колбочек.

— А когда рассвет? — спросил он.

— Еще три-четыре часа, — сказала она. — Или даже два. Я не уверена, так что не ссылайтесь на меня. Это постепенный процесс. Не столь эффектный.

Они ехали прямо по грубой, неокультуренной земле. На ней не было ни дороги, ни следов шин или иного свидетельства, что кто-нибудь когда-либо ехал или шел здесь раньше, хотя Грейнджер уверяла его, что ездит здесь постоянно. Несмотря на мягкую вибрацию амортизаторов, трудно было представить, что они действительно движутся, когда вокруг не было ни колеи, ни света. Куда ни глянь — везде одно и то же. Грейнджер иногда посматривала на приборную панель, где располагался навигатор, предупреждавший, если они сбивались с пути.

Пейзаж или то немногое, что Питер мог видеть в темноте, был на диво скудным, учитывая климат планеты. Шоколадно-коричневый грунт, да еще утрамбованный так сильно, что шины катились гладко, без тряски. Там и тут можно было заметить пятна белесых грибов или полоски, покрытые чем-то зеленоватым, похожим на мох. Никаких деревьев, кустов или хотя бы травы. Темная, влажная тундра.

Он отломил еще один кусок булки с изюмом. Булка уже потеряла свою привлекательность, но он был голоден.

— Я не думал, — заметил он, — что яйца могут пережить Скачок. Я себя чувствовал яичницей-болтуньей.

— Яичный порошок, — уточнила Грейнджер. — Мы используем яичный порошок.

— Ну да, конечно.

Через боковое окно Питер заметил одинокий водоворот дождя на, в общем-то, пустом небе, извилистый блеск сверкающих капель, чертовым колесом несущийся к земле. Поток направлялся не туда, куда мчались они, так что Грейнджер пришлось бы изменить маршрут, чтобы попасть под дождь. Питер подумал, что мог бы попросить ее проехать под дождем, просто ради развлечения, подобно детям, бегущим за вращающимся садовым разбрызгивателем. Но она была сосредоточена на навигации, вглядывалась в бездорожье, руки ее вцепились в руль. Мерцающие водовороты дождя потускнели, когда лучи прожектора миновали их, а потом исчезли во мраке позади.

— Итак, — сказал Питер, — расскажите мне то, что вы знаете.

— О чем? — Ее доброжелательность как ветром сдуло.

— О людях, которых мы вскоре встретим.

— Они не люди.

— Вот что… — Он глубоко вздохнул. — Давайте так, Грейнджер. Давайте сойдемся на термине «люди» в его широком смысле — «обитатели». Этимология слова ведь хорошо известна, посему это и есть «обитатели», так или иначе. Конечно, мы можем использовать слово «существа», но тут-то и возникает проблема, не правда ли? Я имею в виду, что сам я предпочел бы использовать именно слово «существа», ибо это отошлет нас к значению «нечто существующее». Потому что все мы созданы и существуем, не так ли? Но за столетия слово несколько изменило свой смысл. И дошло до того, что большинство людей видят в этом слове «монстра» или, по крайней мере, «зверя». И вот я думаю: может, стоило использовать слово «животное» для всякого живого существа? Ведь «живот» означает «жизнь», а «животное» — «то, что живет» и описывает в основном все, чему мы пытаемся дать определение, так ведь?

В кабине воцарилось молчание, Грейнджер вела машину, не отрывая глаз от лучей фар, как и раньше. Прошло около тридцати секунд, тянувшихся очень долго, учитывая сложившиеся обстоятельства, прежде чем она сказала:

— Да уж, вас не назовешь необразованным святошей из захолустья.

— Я этого никогда не утверждал.

Она взглянула на него и, поймав его улыбку, улыбнулась в ответ:

— Скажите мне, Питер. Что заставило вас прилететь сюда и заняться этим?

— Я ничего не решал, — ответил он. — Решил Бог.

— Он отправил вам послание по электронной почте?

— Ага. — Он ухмыльнулся еще откровеннее. — Просыпаешься утром, заглядываешь во входящие на почте своего сердца и смотришь, что там загрузилось. Иногда там можно найти сообщение.

— Это довольно банальное описание.

Улыбка погасла на его лице не потому, что он оскорбился, но потому, что дискуссия приняла серьезный оборот.

— Большинство истин довольно банальны на самом деле. Но мы усложняем их из чистого стеснения. Простые истины покрыты одеждой сложности. Единственный смысл лингвистической одежды в том, чтобы люди не увидели содержимого наших обнаженных сердец и разума и не сказали: «Отстой!»

Она нахмурилась:

— Отстой?

— Это сленг, означающий избитое, банальное, но с небольшим оттенком… э-э… болванистости, экзальтации, придурочности.

— Ух ты! Сленгу вас тоже в воскресной школе учили?

Питер приложился к бутылке с водой:

— Я никогда не посещал воскресную школу. Но окончил «Университет алкоголиков и наркоманов». Защитил диплом в области «Пугания унитазов» и… мм… «Генеральной отлежки в больнице».

— И тогда вы нашли Бога?

— Тогда я нашел женщину по имени Беатрис. Мы полюбили друг друга.

— Мужчины обычно так не выражаются.

— О чем это вы?

— Мужчины говорят: «мы начали встречаться», или «вы можете догадаться, что потом случилось», или что-то подобное. Что-то, что не звучит как…

— Отстой?

— Именно.

— Что ж, мы полюбили друг друга, — повторил Питер. — Я перестал пить и колоться, чтобы произвести на нее впечатление.

— Надеюсь, произвели.

— Да. — Он сделал последний глоток, завинтил крышку на бутылке и отставил ее на пол под ноги. — Хотя она призналась в этом лишь много лет спустя. Рабы привычек плохо справляются с похвалами. Давление обстоятельств опять загоняет их в пьянство и наркоманию.

— Ага.

— И у вас был подобный опыт?

— Ага.

— Хотите об этом поговорить?

— Не прямо сейчас.

Она поменяла позу на сиденье, нажала на газ, они поехали быстрее. Румянец на щеках делал ее более женственной, хотя он подчеркнул шрам на лбу. Она стянула косынку так, что та свободно обвивала шею, ее короткие волосы мышиного цвета дрожали под струей кондиционера.

— Ваша подружка вроде как себе на уме.

— Она моя жена. И да, она умна. Умнее или, по крайней мере, мудрее, чем я, это точно.

— Тогда почему вас выбрали для этой миссии?

Питер откинул голову на подголовник:

— Я и сам об этом часто думаю. Полагаю, что у Бога есть другие планы для Беатрис дома.

Грейнджер ничего не сказала на это. Питер посмотрел в окно. Небо чуть просветлело. Или ему только показалось. Особенно большая куча грибов задрожала, когда они промчались мимо.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказал он.

— Я ответила, что не хочу об этом говорить.

— Нет, речь идет о людях, которых мы скоро увидим. Что вы знаете о них?

— Они… мм… — Она боролась с собой несколько секунд, подыскивая верные слова. — Они предпочитают, чтобы их не трогали.

— Это я уже сообразил. В Брошюрах СШИК нет ни одной фотографии. Я ожидал по крайней мере одну из этих фотографий, где ваше начальство, расплываясь в улыбке, пожимает руки туземцам.

Она хмыкнула:

— Это было бы трудно устроить.

— Они безрукие?

— Конечно, руки у них есть. Но они не любят, когда их касаются.

— Тогда опишите их.

— Это трудно, — вздохнула она. — И мне плохо удаются описания. Мы увидим их очень скоро.

— Ну постарайтесь. — Он захлопал ресницами. — Я буду очень благодарен.

— Ну… они носят балахоны до пят, и на головах у них капюшоны. Как у монахов, наверно.

— Значит, тела у них человеческие?

— Наверно. Трудно сказать.

— Но у них две руки, две ноги, торс…

— Наверняка.

Он потряс головой:

— Вот что меня удивляет. Я всегда говорил себе, что не должен предполагать человеческое тело универсальным стандартом. Так что я пытался вообразить… э-э… большого паука, подумать только… или глаза на стебельках, или огромного безволосого опоссума…

— Огромный безволосый опоссум? — Она просияла. — Мне нравится! Вполне фантастично.

— Но почему у них должно быть тело вроде человеческого, если теоретически оно может быть абсолютно любым? Разве не этого мы ждем от научной фантастики?

— Ага, наверно… или, может, дело в религии? Разве Бог не сотворил Адама по подобию Своему?

— И не только Адама. На иврите «адам» — «человек», готов поспорить, что это значение охватывает оба пола.

— Приятно слышать, — сказала она невозмутимо.

И опять они несколько минут ехали молча. Питер явственно видел, как занимается заря. Легкая дымка света превращала границу неба и земли из темно-аквамаринового над черным в зеленое над коричневым. И если долго смотреть, то возникало сомнение: уж не оптическая ли это иллюзия, галлюцинация, нетерпеливое желание, чтобы ночь миновала.

А что это там, внутри робкого свечения, что это?..

Да, на горизонте было еще что-то. Какие-то возвышенности. Горы? Скалы? Дома? Город? Деловой центр его? Грейнджер упоминала, что «поселение» лежит в пятидесяти милях или около того. Они уже наверняка проехали половину этого расстояния.

— Они различаются полами? — наконец спросил он.

— Кто? — удивилась она.

— Люди, которых мы увидим.

Грейнджер сердито зыркнула на него:

— Почему бы честно не сказать: «инопланетяне»?

— Потому что «инопланетяне» здесь — мы.

Она расхохоталась:

— Мне это нравится! Политкорректный миссионер. Простите меня, но это кажется мне оксюмороном.

— Я прощаю вас, Грейнджер. — Он моргнул. — И мое отношение к вам пусть не покажется оксюмороном. Бог любит все Свои творения одинаково.

Улыбка сползла с ее лица.

— Мой опыт подсказывает другое, — сказала она.

Тишина спустилась в кабину еще раз. Питер хотел добиться ответа, но передумал. Не в этом направлении. И не сейчас.

— Так что, — невозмутимо переспросил он, — есть у них различия между полами?

— Понятия не имею, — ответила Грейнджер ровным деловым тоном. — Вам придется задрать им балахоны и самому посмотреть.

Они ехали, не разговаривая, еще минут десять-пятнадцать. Булка с изюмом зачерствела на срезе. Дымка света на горизонте стала более явственной. Загадочное сооружение впереди действительно оказалось архитектурным, хотя небо было еще слишком темным, чтобы Питер мог различить формы или детали.

Наконец он сказал:

— Мне надо по-маленькому.

— Без проблем, — откликнулась Грейнджер и остановила машину.

На приборной панели электронный датчик, оценивающий расход бензина за милю, выдал ряд мелькающих цифр и замер на абстрактном символе.

Питер открыл дверцу, и, едва он ступил на землю, тело его оказалось немедленно окутано влажным, шепчущим воздухом. Он уже отвык от этого, проведя много времени в искусственно охлажденном воздухе машины. Ощущение было приятным — эта внезапная роскошь присутствия атмосферы, — но одновременно и угрожающим — то, как воздух сразу проник под рукава рубахи, принялся лизать веки и уши, оросил грудь.

Питер поддернул подол дишдаши к животу и помочился прямо на землю, поскольку пейзаж не предлагал ни куста, ни камня, за которым можно было бы укрыться.

Земля уже была влажная и темно-коричневая, так что ее цвет или плотность не слишком изменились от мочи. И почва немедленно мочу поглотила.

Он слышал, как Грейнджер открыла и захлопнула дверцу со своей стороны. Чтобы не смущать ее, он постоял немного, озирая окрестности. Растения, которые он принимал за грибы, оказались цветами — серо-белыми цветами с розовато-лиловым оттенком, почти светящимися в сумраке. Они росли небольшими опрятными купами. Трудно было различить собственно цветок, листья или стебель — все растение казалось пушистым, кожистым и вдобавок было тонко до прозрачности, как ушко у котенка. Наверно, никакие другие растения не были жизнеспособны в этой части планеты. А может, он просто прилетел не в самое лучшее время года.

Грейнджер хлопнула дверцей, и он поспешил к ней присоединиться. Она втискивала в бардачок картонку с гигиеническими салфетками, когда он усаживался на свое место.

— Ну что ж, — сказала она. — Осталось всего несколько миль.

Он захлопнул дверцу, и кондиционер быстро восстановил комфортный климат в салоне. Питер откинулся на сиденье и вздрогнул, когда струйка ароматного воздуха Оазиса скользнула между лопатками и улетучилась через воротник.

— Должен сказать, что вы построили базу для высадки довольно далеко, проявили уважение, — сказал он. — А вот создателей лондонского аэропорта никогда не заботили нужды местных обитателей.

Грейнджер открутила крышку на бутылке с водой, сделала глубокий глоток, поперхнулась. По подбородку побежал ручеек, и она его промокнула скомканной косынкой.

— На самом деле… — она прокашлялась, — когда мы только построили базу, местные… э-э… обитатели жили всего в двух милях. А потом они взяли и ушли. И все унесли с собой. Буквально все. Пара наших ребят прошерстила бывшее поселение, когда все закончилось. Ну, чтобы узнать о них что-нибудь по тому, что осталось. Но все было вычищено под ноль. Стояли остовы домов — и всё. Ни грибочка не осталось на прежнем месте.

Она сверилась с прибором на панели:

— Они, наверное, целую вечность шли пешком эти пятьдесят миль.

— Судя по всему, они высоко ценят невмешательство в свою жизнь. Если только…

Он поколебался, обдумывая, как подипломатичнее спросить, не нанес ли им СШИК какое-то немыслимое оскорбление. Пока он подбирал слова, Грейнджер уже отвечала:

— Это было как гром среди ясного неба. Они просто сказали нам, что уходят. Мы спросили их, не делаем ли мы что-то неправильно. Ну, если есть проблемы, то мы все уладим, чтобы они передумали. Нет, ответили они, никаких проблем.

Грейнджер нажала на газ, и они помчались снова.

— Когда вы говорите «мы спросили», — поинтересовался Питер, — вы подразумеваете «мы», как если бы…

— Лично я в переговорах не участвовала, нет.

— Вы знаете их язык?

— Нет.

— Ни слова?

— Ни единого.

— Тогда… э-э… насколько хорошо они говорят по-английски? Я хочу сказать, что пытался узнать это и раньше, но никто прямо не отвечал.

— Но прямо ответить невозможно. Некоторые из них… может, даже большинство, не… э-э… — Голос сошел на нет.

Она закусила губу:

— Слушайте, вам не понравится, что я скажу. А мне этого не хотелось бы. Дело в том, что мы не знаем, сколько их вообще тут. Отчасти потому, что они прячутся, отчасти потому, что мы не умеем их различать… При всем уважении, но просто не умеем. Мы общаемся с несколькими из них. С десятком от силы. А может, их всего пять или шесть; если они меняют одежду, трудно сказать. И они немного говорят по-английски, достаточно для общения.

— Кто их учил?

— Я думаю, они просто сами нахватались, не знаю. — Она взглянула в зеркало заднего обзора, как если бы затор позади отвлек ее от ровного движения. — Вам бы у Тартальоне спросить. Если бы он еще был с нами.

— Что, простите?

— Тартальоне был лингвистом. Он прибыл сюда, чтобы изучать их язык. Собирался составить словарь и всякое такое… Но он… э-э… исчез.

Питер обдумывал сказанное несколько секунд.

— Да уж, — сказал он, — вы просто кладезь полезной информации, так? Если ждать достаточно долго, что-нибудь да всплывет…

Она вздохнула, снова впадая в раздражение.

— Я уже рассказала вам все, что знаю, когда сопровождала вас после посадки.

Это оказалось для него новостью. Он напрягся, чтобы вспомнить, как они вместе шли на базу в первый день его пребывания на планете. Слова испарились. Все, что он помнил, — это как она шла рядом.

— Простите меня. Я тогда очень устал.

— Вы прощены.

Путешествие продолжалось. В сотне метров от них в стороне виднелся еще один водоворот дождя, кувыркавшегося над землей.

— Можно проехать сквозь него?

— Конечно.

Она слегка вильнула, и они рассекли завихрение сверкающих капель, сразу же покрывшего их сказочно-ярким облаком.

— С ума сойти, да? — заметила Грейнджер без всякого выражения, включив дворники.

— Красота, — сказал он.

Прошло еще несколько минут, очертания на горизонте превратились в безошибочные контуры строений. Ничего особенного или монументального. Квадратные блоки — как небоскребы Британии, дешевые, утилитарные жилища. Совсем не алмазные шпили фантастического города.

— Как они себя называют? — спросил Питер.

— Ни малейшего понятия, — ответила Грейнджер. — Нечто непроизносимое, полагаю.

— И кто назвал это место Оазисом?

— Девчушка из Оскалузы, штат Айова.

— Вы шутите!

Она взглянула на него озадаченно:

— Вы ничего об этом не читали? Это ж единственное, что обыватель знает про Оазис. В газетах было полно статей, и один раз девчушку показывали по телевизору.

— Я не читаю газет и не смотрю телевизор.

Теперь пришел ее черед сказать:

— Вы шутите!

Он улыбнулся:

— Я не шучу. Однажды Господь прислал мне сообщение с таким текстом: «Выбрось телевизор, Питер, это пустая трата времени». Что я и сделал.

Она тряхнула головой:

— Я уже и не знаю, как вас понимать.

— Буквально, — ответил он. — Всегда буквально. Ну ладно, девчушка из… э-э…

— Оскалузы. Она выиграла конкурс «Назовите новый мир». Я поражена, что вы не слышали об этом. Там было сотни тысяч предложений, большинство невероятно глупые. Все равно как праздник болванов. Персонал СШИК в здании, где я работала, коллекционировал наихудшие названия. И каждую неделю у нас появлялись новые победители. Мы использовали их для собственного конкурса по наименованию кладовки уборщиков. «Nuvo Opportunus» — это был потрясающий вариант. «Сион-два», «Атланто», «Арнольд» — это настоящий блин комом, думала я. «Splendoramus». И… «Эйнштейния». Забыла остальные. О, вот: «Приют путника» — или вот: «Новообретенная планета», «Cervix», «Хендрикс», «Элвис». И так далее и тому подобное.

— А девчушка?

— Ей повезло, наверно. Вероятно, еще сотни придумали этот «Оазис». Она выиграла пятьдесят тысяч долларов. Семье пригодилось, потому что мать ее только что потеряла работу, а у отца нашли какую-то редкую болезнь.

— И как закончилась эта история?

— Как и ожидалось. Папа умер. Мама рассказала об этом по телевизору и стала алкоголичкой. Потом средства массовой информации перешли к другим новостям, и никто не узнает, что потом случилось.

— Не помните имя девочки? Я хотел бы помолиться за нее.

Грейнджер раздраженно сжала руль и закатила глаза:

— Пфф-жалуйста! Миллионы американцев молились за нее, и все равно ее жизнь пошла наперекосяк.

Он молчал, глядя перед собой. Секунд сорок они ехали в полной тишине.

— Коретта, — сказала она наконец.

— Спасибо! — воскликнул Питер.

Он попытался вообразить Коретту, чтобы она была больше чем имя, когда он будет за нее молиться. Любое лицо лучше, чем никакое. Он вспомнил всех детей, которых знал, детей в его общине, но те, кто приходил на ум, были или слишком взрослыми, или слишком юными, или мальчиками. В любом случае, как священник в своей церкви, он не слишком часто сталкивался с малышами, Би уводила их в отдельную комнату играть во время проповедей. Он был осведомлен об их присутствии, когда проповедовал; стены не отличались толщиной, так что когда он делал паузы для вящего эффекта, молчание часто заполнялось смехом или обрывками песен или даже детским галопом. Но он не знал ни одного ребенка лично.

— Эта Коретта, — уточнил он, рискуя нарваться, — она черная или белая?

Один ребенок всплыл в его памяти, дочь сомалийской пары, щекастая девочка, всегда одетая как миниатюрная красотка с Юга… как ее звали? Лулу. Прелестное дитя.

— Белая, — отозвалась Грейнджер. — Блондинка. Или рыженькая, я забыла. Давно это было, а теперь не проверишь.

— Может, поискать?

Она моргнула:

— Поискать?

— На компьютере или еще где…

Не успев договорить, он сам понял, насколько глупо это звучит. Оазис находился бесконечно далеко от любых информационных трасс, тут не было ни Всемирной паутины, выложенной лакомыми кусочками банальности, ни трудолюбивых поисковых систем, предлагающих миллионы Оскалуз и Коретт. И если то, что вы хотите найти, нельзя найти в чемодане — книги, волшебные диски, флешки, старые номера журнала «Гидравлика», — то выбросите свою идею из головы.

— Извините, — сказал он, — мысли путаются.

— Эта атмосфера кого угодно запутает, — согласилась она. — Ненавижу, как она давит. Даже прямо в уши залезает. Никогда не оставляет в покое. Иногда хочется…

Она не продолжила мысль, просто, выдвинув губу, выдохнула вертикально вверх, потревожив мокрую прядь на лбу.

— Бессмысленно обсуждать с нашими ребятами, они уже привыкли, они ничего не замечают. Может, даже получают удовольствие.

— Может, им тоже туго приходится, но они не жалуются.

Лицо ее застыло.

— Хорошо, сообщение принято, — сказала она.

Питер мысленно вздохнул. Мог бы и подумать, прежде чем рот открывать. Что это с ним сегодня? Обычно он весьма тактичен. Наверно, действительно атмосфера, как сказала Грейнджер. Он всегда думал, что мозг его непроницаем для окружающего, в полной безопасности под костяной скорлупой, но в этой новой среде изоляция нарушилась, и мозг поражен коварными испарениями. Он смахнул пот с век и попытался сосредоточиться на все сто процентов, глядя вперед, уставившись в затуманенное пылью ветровое стекло. Местность, чем ближе они приближались к цели, давала все больше пищи для воображения, становилась менее однообразной. Частички липкой почвы, отброшенные колесами, обволакивали машину ореолом грязи. Очертания поселения аборигенов казались угрюмыми и неприветливыми одновременно.

И вдруг величие замысла задело его за живое. До сих пор все крутилось вокруг него и его способности пребывать в мире с самим собою, выжить в пути, восстановиться после Скачка, приспособиться к новой, непривычной атмосфере, оправиться от шока разлуки. Но здесь присутствовало и нечто иное. Масштаб неизвестности оставался все таким же огромным, независимо от самочувствия Питера, а сам Питер приближался к непроходимым барьерам чуждого, которое существовало отрешенно от него, уставшего или отдохнувшего, безразличное к тому, слезились у него глаза или были зорки, были эти глаза проницательны или недальновидны.

Вспомнился псалом сто тридцать восьмой — как всегда, когда Питер нуждался в утешении. Но сегодня напоминание о всеведении Бога не принесло облегчения, напротив, оно увеличило чувство тяжести. Как возвышенны для меня помышления Твои, Боже, и как велико число их! Стану ли исчислять их, но они многочисленнее песка. Все до единой пылинки грязи, летевшие из-под колес, походили на истины, которые он должен был познать, невероятное количество правды, на которую у него не было ни времени, ни сил. Он не был Богом, и, возможно, только Бог способен сделать здесь то, что надо было сделать.

Грейнджер снова включила дворники. Сначала вид из окна исчез, а потом стекло очистилось, и поселение аборигенов появилось во всей своей красе, освещенное теперь восходящим солнцем. И солнце все изменило.

Да, миссия его была устрашающая, и да, он сам находился не в лучшей форме. Но он уже здесь, на пороге встречи с совершенно неведомым народом — встречи, избранной для него Богом. И даже если это было предопределено не судьбой, все равно встреча будет прекрасной и удивительной. Вся его жизнь — он понимал это теперь, когда фасады таинственного города вырастали перед ним, скрывая невообразимые чудеса, — вся его жизнь вела к этому.

7

Одобрено, отправлено

— Итак, — сказала Грейнджер, — мы на месте.

Иногда такая очевидная сентенция — единственный способ движения вперед. Все равно что дать жизни торжественное позволение продолжаться.

— С вами все в порядке? — спросила она.

— Ну да, — ответил он, ерзая на сиденье. Тошнота, донимавшая его на базе, подкатила снова. — Наверно, я слишком взбудоражен. В конце концов, в первый раз же.

Она взглянула на него, и этот взгляд он прекрасно понимал, он видел его тысячи раз, служа пастором, взгляд, говорящий: не о чем беспокоиться, весь мир — сплошное разочарование. Он как-нибудь справится с этим взглядом позднее, если сможет.

Между тем ему пришлось признать, что окружающее не внушало ни ужаса, ни благоговения. Поселение на Оазисе вряд ли можно было назвать городом. Скорее, пригородом, возведенным посреди пустыни. Без улиц в обычном понимании, тротуаров, дорожных знаков, машин и, несмотря на тусклый свет и густую предрассветную тень, без фонарей или иных свидетельств электричества или огня. Просто группа строений на голой земле. Сколько их всего? Питер не мог подсчитать. Может, сотен пять. Может, больше. Они располагались беспорядочными кучками, от одноэтажных до трехэтажных домов, все с плоскими крышами. Здания были сложены из кирпича, явно сделанного из той же глины, что лежала под ногами, но обожженной до гладкости мрамора и цвета карамели. Вокруг не было ни единой души. Все окна и двери закрыты наглухо. Нет, не совсем так, поскольку двери не были из дерева, а окна — из стекла, это были просто дыры в домах, задернутые шторами из бусин. Бусинки на нитях отличались хрустальной прозрачностью, как изысканные ожерелья. И медленно покачивались на ветру. И никто не сдвигал нити, чтобы выглянуть наружу, никто не выходил.

Грейнджер остановила автомобиль прямо перед домом, который выглядел как все остальные строения, за исключением того, что на нем краской была нарисована белая звезда, нижний луч которой чуть подтек, когда ее рисовали, да так и высох. Питер и Грейнджер вышли и отдались объятиям воздуха. Грейнджер обернула голову косынкой, закрыв нос и рот, как будто подозревала воздух в недостаточной чистоте. Из кармана штанов она вытащила металлическую штуковину, и Питер предположил, что это какое-то оружие. Она направила железяку на машину и дважды спустила курок. Мотор заглох, а небольшая дверка в задней части машины открылась.

Когда мотор умолк, звуки поселения Оазиса ворвались в воздушные пути, как пройдошливая дикая природа. Журчание бегущей воды из невидимого источника. Время от времени приглушенный звон или удар, предполагающий обыденную борьбу с домашней утварью. Далекие скрипы и фырканье, возможно, птиц, или детей, или каких-то механизмов.

А совсем рядом — неразборчивый ропот голосов, тихий и говорливый, источающийся из домов равномерным гулом. Место это, несмотря на внешний вид, не было городом привидений.

— Так что, нам следует просто прокричать приветствие? — спросил Питер.

— Они знают, что мы здесь, — ответила Грейнджер. — Поэтому и прячутся.

Ее голос, слегка приглушенный косынкой, звучал напряженно. Она сплела руки на груди, и он заметил темный язычок пота на подмышках ее спецовки.

— Сколько раз вы бывали здесь? — поинтересовался он.

— Раз десять. Я привожу им лекарства.

— Вы шутите!

— Я фармацевт.

— Я не знал.

Она вздохнула:

— Похоже, я зря старалась, когда мы встретились первый раз. Вы же пропустили мимо ушей все, что я тогда сказала. Мою приветственную речь, мое детальное объяснение, каков порядок получения лекарств в аптеке в случае необходимости.

— Извините, наверно, у меня все мозги взболтались.

— Скачок иногда именно так действует на людей.

— На слабаков, да?

— Я этого не говорила. — Грейнджер обхватила себя руками еще сильнее, нервно прижимая ладонь ладонью. — Хватит, пора разделаться с этим. — Последнее замечание его не касалось, она смотрела на здание с нарисованной звездой на стене.

— Мы в опасности?

— Насколько я знаю, нет.

Питер оперся коленом на бампер и более пристально изучил все, что можно было рассмотреть в поселении. У строений, хоть и прямоугольных, края не были прямыми, каждый кирпич представлял собой хорошо отполированный ромб, глянцевый кусок янтаря. Скрепляющий их материал не содержал песка, скорее это был какой-то пластиковый герметик. Нигде не было прямых углов, ничего острого или рифленого. Казалось, что архитектурная эстетика заимствована у детских площадок. И не то чтобы строения эти были инфантильными или простоватыми — нет, в них было некое монотонное величие, и они явно были очень прочными, а теплые тона были… как бы это сказать… очень теплыми. Но в целом Питер не мог сказать, что он нашел их привлекательными. Если Бог благословит его и он построит здесь церковь, она будет иной, противопоставив себя здешней приземистости. Как минимум надо будет… Ну конечно же! — он сообразил, почему это место так его удручало. Нет ни башни, ни даже башенки, ни одного флагштока, ни единой треугольной крыши. О, здесь нужен шпиль!

Видение церковного шпиля долго сверкало в мыслях Питера, так что он не заметил, как шелохнулась штора из бусин в ближайшей к ним двери. Когда он моргнул и сфокусировал взгляд, некто уже вышел из дверей и встал перед Грейнджер. Это случилось слишком быстро, как показалось Питеру, и недостаточно драматично, смазав эффект, подобающий первой встрече с обитателем Оазиса. А ведь встреча должна была произойти с церемониальной медлительностью, в амфитеатре или на середине длинной лестницы. Вместо этого свидание уже началось, а Питер прозевал начало.

Это существо — этот человек стоял очень прямо, но высоким он не был. Пять футов с третью, может, с четвертью. (Странно, что эти имперские меры — «дюймы», «мили» — упорно не отмирают.) Так или иначе, у него или у нее сложение было хрупкое. Тонкие кости, узкие плечи, скромная наружность, совсем не та зловещая фигура, с которой Питер готовился столкнуться. Как и было предсказано, капюшон и монашеская сутана из пастельно-голубой ткани, невероятно похожей на ту, из которой шьют банные полотенца, покрывали все тело, подол терся о носки мягкой кожаной обуви. Намека на выпуклости груди не было, так что Питер, понимая, что это слишком шаткое доказательство, но не желая забивать себе голову неуклюжими догадками, «он» это или «она», решил считать это существо особью мужского пола.

— Привет, — сказала Грейнджер, протягивая руку.

Оазианец тоже протянул руку к руке Грейнджер, но не пожал ее, скорее просто коснулся кисти осторожными пальцами. На руке была перчатка. Число пальцев у перчатки — пять.

— Вы здеςь, ςейчаς… — сказал он. — ςюрприз.

Голос его звучал нежно, пронзительно, с придыханием, как у астматика. Вместо звуков «с» возникал чавкающий призвук, как если бы спелый фрукт разъяли пополам.

— Не слишком неприятный сюрприз, надеюсь, — ответила Грейнджер.

— Надеюсь вмеςτе ς вами.

Оазианец взглянул на Питера, слегка приподнял голову, так что тень от капюшона выскользнула из-под него. Бдительность Питера усыпили привычные очертания тела оазианца и пятипалая рука, и он, ожидая увидеть более или менее человеческое лицо, вздрогнул.

В этом лице не было ничего от лица. Напротив, похоже оно было на массивную беловато-розовую сердцевину грецкого ореха. Или нет, вот на что: на плаценту с двумя эмбрионами, двух- или трехмесячных близнецов, безволосых и слепых — голова к голове, колени к коленям. Их распухшие головы, фигурально говоря, составляли раздвоенный лоб, их тщедушные спинки с выгнутыми позвонками формировали щеки, их хилые ручки и перепончатые ножки являли в сплетении прозрачной плоти то, что могло содержать в неразличимом для Питера виде, — рот, нос, глаза.

Конечно, никаких эмбрионов не было и в помине, лицо было как лицо, лицо оазианца, и ничего боле. Но как Питер ни старался, он не мог подобрать слова для описания, он мог только сравнивать с тем, что ему знакомо. Он обязан видеть лицо это как гротескную пару эмбрионов, расположенных на чьих-то плечах и прикрытых капюшоном. Потому что если бы он не позволил себе аналогии, то, вероятно, всегда смотрел бы на них ошеломленно, переживая первоначальный шок, проваливаясь в головокружительную дурноту, как проваливался в тот душераздирающий первый миг, пока он искал надежное сравнение, за которое смог ухватиться.

— Ты и я, — произнес оазианец. — Никогда прежде.

Вертикальная складка на середине лица слегка изогнулась, когда он складывал слова. Эмбрионы потерли колена, образно говоря. Питер улыбнулся, но не смог выдавить ответ.

— Он имеет в виду, что не встречал вас раньше, — сказала Грейнджер. — Или, другими словами, он приветствует вас.

— Привет, — сказал Питер, — меня зовут Питер.

Оазианец кивнул:

— τы Пиτер. Я запомню. — Он повернулся к Грейнджер. — τы принесла лекарςτва?

— Немного.

— Как немного?

— Я покажу, — сказала Грейнджер, подошла к багажнику и подняла крышку.

Она покопалась среди наваленного там — бутылки воды, туалетная бумага, холщовые мешки, инструменты, куски брезента — и вытащила пластиковый тубус, не больше коробки для школьных завтраков. Оазианец следил за каждым движением, хотя Питер все еще не мог сообразить, чем же именно оно, то есть, простите, он следит за каждым ее движением.

— Это все, что я смогла добыть в аптеке, — сказала Грейнджер. — Сегодня по расписанию не тот день, когда привозят лекарства, понимаете? Мы здесь по другой причине. Но я не хотела приезжать с пустыми руками. Так что это, — она протянула ему тубус, — сверх того. Подарок.

— Мы разочаровавшиςь, — сказал оазианец. — И в τо же время признаτельны.

Наступила пауза. Оазианец стоял, держа пластиковую емкость, Грейнджер и Питер стояли, глядя, как он ее держит. Луч солнца взобрался на крышу автомобиля, и она засверкала.

— Что ж… э-э… Как вы тут? — спросила Грейнджер.

Пот мерцал на ее ресницах и щеках.

— Я один? — осведомился оазианец. — Или мы вмеςτе?

Он слабо махнул рукой в сторону поселения позади него.

— Все вы.

Казалось, оазианец долго обдумывал вопрос. И наконец сказал:

— Хорошо.

Повисла еще одна пауза.

— Кто-нибудь еще к нам выйдет сегодня? — спросила Грейнджер. — Повидать нас, я имею в виду.

Опять оазианец долго раздумывал, как если бы вопрос был невероятно сложен.

— Неτ, — заключил он. — Я ςегодня один τолько.

Он внушительно указал на обоих собеседников, признавая, вероятно, что сожалеет о несправедливом соотношении числа гостей и хозяев — два против одного.

— Питер — особенный гость СШИК, — сказала Грейнджер. — Он христианский миссионер. Он хочет… э-э… жить вместе с вами. — Она неловко взглянула на Питера, ища у того подтверждения. — Если я правильно поняла.

— Да, — легко согласился Питер.

Приблизительно на полпути к расщелине на лице оазианца сверкало нечто вроде шампиньона. Питер решил считать это глазом и посмотрел прямо в него, излучая максимальное дружелюбие.

— У меня хорошие новости для вас. Лучшие, вы таких еще не слышали.

Оазианец наклонил голову к плечу. Оба зародыша, нет, не зародыша, его брови и щеки, ну пожалуйста! — зарумянились, выдавая паучью сеть капилляров под кожей. Его голос, когда он заговорил опять, звучал еще астматичнее прежнего:

— ςвященное Пиςание?

Слова повисли в шепчущем воздухе на мгновение, прежде чем дошли до Питера. Он не верил собственным ушам. Потом заметил, что облеченные перчатками руки оазианца сложились в форме шпиля.

— Да! — воскликнул Питер, голова у него закружилась от ликования. — Хвала Иисусу!

Оазианец снова повернулся к Грейнджер. Его пальцы в перчатках, сжимавшие тубус, дрожали.

— Мы ждали долго человека по имени Пиτер, — сказал он. — ςпаςибо, Грейнджер.

И без дальнейших объяснений он повернулся и ринулся к двери. Только прозрачные бусины качнулись за его спиной.

— Черт меня подери, — сказала Грейнджер, сдернув косынку и обтирая ею лицо. — Он никогда не называл меня по имени.

Они прождали около двадцати минут. Солнце все еще всходило на горизонте, долька ослепительно пылающего апельсина, похожего на огромный пузырь лавы. Стены зданий сверкали, будто каждый кирпич подсвечивался изнутри.

Наконец оазианец вернулся, все еще сжимая пластиковый тубус, теперь пустой. Он протянул его Грейнджер, медленно и осторожно, отпустив, только когда убедился, что она уже крепко его держит.

— Лекарςτва кончилиςь, — сказал он, — кончилиςь внуτри вςе любезны.

— Я сожалею, что больше не было, — ответила Грейнджер. — В следующий раз будет больше.

Оазианец кивнул:

— Мы ждем.

Грейнджер, все еще напряженная, пошла к багажнику уложить тубус. Когда она вернулась, оазианец бочком двинулся к Питеру, так что они оказались лицом к лицу.

— У тебя еςτь Книга?

— Книга?

— Книга ςτранных Новых Вещей.

Питер моргнул и постарался дышать как обычно. Вблизи тело оазианца источало сладкий запах — не сладковатость гниения, но аромат свежих фруктов.

— Ты имеешь в виду Библию? — спросил Питер.

— Мы избегаем говориτь имени. ςила Книги запрещена. Пламя даеτ τепло.

Протянув руки, он изобразил, как греет их над огнем и как обжигает их, если огонь окажется слишком близко.

— Но ты подразумеваешь Слово Божие, — настаивал Питер. — Евангелие.

— Евангелие. τехника Ииςуςа.

Питер кивнул, хотя не сразу расшифровал последнее слово, исторгнутое из стесненного прохода в расщелине головы оазианца.

— Иисуса! — воскликнул он в изумлении.

Оазианец вытянул руку и явно нежным движением погладил щеку Питера кончиком перчатки.

— Мы молили Ииςуςа, чτобы τы пришел.

Грейнджер явно упустила момент, чтобы присоединиться к разговору. Питер оглянулся и увидел, что она прислонилась к багажнику, притворяясь, что изучает машинку, которой она его открывала. И в эту долю секунды, прежде чем он вернулся к оазианцу, Питер понял, насколько Грейнджер смущена.

— Книга? У τебя еςτь Книга? — повторил оазианец.

— Ну, не здесь, — признался Питер.

Оазианец хлопнул в ладоши, означив не то удовольствие, не то молитву или то и другое сразу.

— ςчаςτье и покой. День добр. Возвращайςя ςкоро, Пиτер, или очень ςкоро, ςкорее, чем можешь. Чиτай ее для наς — Книгу ςτранных Новых Вещей. Чиτай, и чиτай, и чиτай, пока мы не понимаем. В награду мы дадим τебе… дадим τебе…

Оазианец задрожал, не находя слов, потом раскинул руки, будто хотел объять весь мир.

— Да, — сказал Питер, положив уверенную руку на плечо оазианца. — Скоро.

Лоб оазианца, головки зародышей, условно говоря, раздулись слегка. Питер решил, что так улыбаются эти удивительные люди.

Дорогой Питер, — писала Беатрис.

Я люблю тебя и надеюсь, ты в полном здравии, но я должна начать письмо с плохой новости.

Вот так бывает: сломя голову бежишь в открытые двери и наталкиваешься на стекло. Весь обратный путь на базу он чуть ли не парил от восторга, просто чудо, что он не взлетел, пробив крышу машины Грейнджер.

Дорогая Би… Хвала Господу… Мы просим о кратком отдыхе, а Бог посылает чудо…

Именно так он собирался начать письмо к Би, когда вернется домой. Его пальцы уже изготовились печатать с безумной скоростью, излучить его счастье через бездну пространства, со всеми ошибками и опечатками.

На Мальдивах случилась ужасная трагедия. Цунами. И на пике туристского сезона. Все было забито туристами, народу в общей сложности с треть миллиона. Было. Знаешь, обычно газеты и телевидение сообщают о количестве погибших. В этом случае они говорят, сколько могло ОСТАТЬСЯ В ЖИВЫХ. Теперь там просто болото, полное трупов. Смотришь новости, но принять не можешь. Все эти люди со своими причудами, и семейными секретами, и особенными прическами, и т. п. превратились в огромную трясину, мясное месиво, и так на мили и мили вокруг.

На Мальдивах множество островов (БЫЛО множество островов) — большинство из них всегда под угрозой затопления, так что государство много лет убеждало население переехать на самый большой и защищенный атолл. И так совпало, что там снимали документальный фильм о том, как несколько жителей на одном из островков протестуют против переселения. И камера как раз давала панораму, когда пошла волна. Я видела клипы на телефоне. Поверить в это невозможно. Американский диктор говорит о рощах папайи, а в следующую секунду — тьма-тьмущая морской воды обрушивается на экран. Спасатели вытащили нескольких американцев, кое-кого из туристов, нескольких местных. И камеры, конечно. Звучит цинично, но я думаю, они сделали все, что могли.

Мы в нашей церкви думаем, что можно сделать. Посылать туда людей бессмысленно. Мы ничем не поможем. Большинство островов снесло подчистую. Просто бугорки в океане. Возможно, и большие острова никогда не восстановятся. И вода загрязнена. Там уцелел только один дом, в котором можно жить. Там негде приземлиться самолету, негде развернуть госпиталь и даже невозможно похоронить мертвых. Вертолеты кружат в небе, как чайки над нефтяным пятном, полным дохлой рыбы. Так что все, что нам остается, — это молиться о родственниках погибших мальдивцев, где бы они ни были. И может, со временем обнаружатся те, кто спасся.

Мне жаль, что я начала с этого, но ты же понимаешь, что мои мысли и сердце полны только этим. Но это не значит, что я не думаю о тебе.

Питер откинулся в кресле и поднял взор к потолку. Свет еще горел, уже лишний теперь, когда в окно било солнце, такое яркое, что слепило глаза. Он вздрогнул, чувствуя, как сырая одежда промерзает под кондиционером. Ему было жаль мальдивцев, но, к стыду его, печаль смешивалась с чисто эгоистической болью — оттого, что он и Беатрис впервые за их совместную жизнь не испытывали этих ощущений вместе. В прошлом что бы ни случилось — случалось для обоих, будь то отключение электричества, или ночной визит бедствующего соседа, или скрип оконной рамы, когда они старались уснуть. Или секс.

Я скучаю по тебе, — писала Беатрис. — Эта мальдивская история так не расстроила бы меня, если бы ты был здесь. Расскажи мне больше о твоей миссии. Может быть, она непомерно тяжела? Помни, что неожиданные открытия часто происходят именно тогда, когда все кажется невозможным. Именно тот человек, который настаивает на том, что ему не нужен Бог, больше всего хочет Его и нуждается в Нем.

Джошуа все так же бесится. Я серьезно подумываю, чтобы за ужином подмешать ему в молоко снотворное. Или огреть его пестиком по голове, когда он снова разбудит меня в четыре утра. В качестве альтернативы можно изготовить куклу с тебя ростом и положить рядом с собой в постель. Может, это его и одурачит. Но не меня, увы.

У Миры сейчас все налаживается. Я познакомилась с одной женщиной по имени Хадиджа — она соцработник и сотрудничает с имамом местной мечети, куда ходит Мира. В основном мы пытаемся представить ему всю ситуацию как проблему порядочности (жестокость мужа, неуважение), а не как конфликт религий. Представляешь, насколько это непростая дипломатия — больше похоже на посредничество между Сирией и США. Но Хадиджа блестяще справляется.

Из СШИК мне сообщили, что с тобой все в порядке. Откуда они знают? Я полагаю, что они говорят, что могут проверить, не испарился ли ты. Сообщение прислал Алекс Грейнджер. Как и когда вы с ним встретились? Скажи ему, что писать «коперироваться» — неверно. Или это упрощенный вариант слова по-американски? Зараза я, да, я зараза, зараза! Но я была терпима весь день, честно! (Очень трудная новая пациентка в палате. Предполагается, что ее сюда доставили из психушки из-за недомогания, но на самом деле, видимо, не знали, как от нее отделаться.) Все равно, похоже, я взъярилась на человека за каких-то три минуты, позволив себе распуститься. Но я не буду больше, конечно. Я буду добра даже к Джошуа, когда он СНОВА разбудит меня ни свет ни заря.

А если серьезно, то я скучаю по тебе ужасно. Если бы я могла провести хоть несколько минут в твоих объятьях! (Ладно, ну — час.) Погода лучше, прелестное солнце сегодня, но меня оно не радует. Пошла в универсам за успокоительной пищей (шоколадный мусс, тирамису, ну ты понимаешь…) Оказалось, что множество людей рванули туда за тем же самым. Все, что я хотела, уже раскупили, полки пусты. Остановилась на рулете с жалким подобием крема внутри.

Голова забита мальдивской трагедией, живот — десертом. Какие же мы счастливые люди в нашей западной песочнице… Мы смотрим передачи о чужеземных мертвецах, а потом идем слоняться по универмагу в поисках любимых игрушек. Конечно, когда я говорю «мы», я тебя туда не включаю. Ты далеко от мирских забот. Далеко от меня.

Не обращай внимания на это мое нытье. Завтра я буду в порядке. Дай знать, как твои дела. Я так горжусь тобой.

Поцелуи, обнимашки (если бы!).

Беатрис

P.S. Не хочешь котика?

Моя любимая Би, — написал он.

Даже не знаю, что сказать. То, что случилось на Мальдивах, ужасно. Размах такой трагедии почти невозможно представить. Я молюсь за них.

Эти короткие предложения он писал долго. От трех до пяти минут на каждое. Он напрягал мозг, чтобы найти еще одно для достойного перехода от катастрофы к его собственным радостным новостям. И не находил.

Я первый раз встретился с оазианским обитателем, — продолжал он, веря, что Би поймет.

Вопреки моим самым жутким опасениям они жаждут Христа. Они знают о Библии. У меня не было с собой экземпляра при встрече — будет мне наука никогда с ней не расставаться! Даже не знаю, почему я оставил ее дома. Наверное, я полагал, что первый визит будет в основном рекогносцировкой и что меня встретят недоброжелательно. Но, как сказал Иисус в Евангелии от Иоанна: «Не говорите ли вы, что еще четыре месяца — и наступит жатва? А Я говорю вам: возведите очи ваши и посмотрите на нивы, как они побелели и поспели к жатве»[7].

Что касается поселения, то оно не такое, как я ожидал. Никакой индустриализации — так мог выглядеть Ближний Восток в Средние века (с другой архитектурой, конечно). Естественно, нет электричества! И еще это место Бог знает где, очень-очень далеко от базы СШИК. Я думаю, что будет неудобно жить на базе и ездить туда-сюда каждый день. Мне надо решиться и жить с оазианцами. И чем раньше, тем лучше. Я еще не обсуждал эту прозу жизни ни с кем. (Да-да, я знаю… ты мне здесь нужна, как никто. Но и Бог знает, что в практических областях я беспомощен.) Я должен верить, что все наладится. И кажется, тут много оснований надеяться, что так и будет!

Оазианцы, если предположить, что тот, которого я встретил, типичный оазианец, — люди среднего роста и похожи на нас удивительно, исключая лица, которые выглядят ужасно, я даже не могу описать насколько, — они напоминают эмбрионы. Непонятно, на что смотреть, когда говоришь с ними. Они говорят по-английски с сильным акцентом. Ну, тот, которого я встретил, говорит с акцентом. Может, он только один и говорит по-английски и мое первоначальное предположение, что пройдет несколько месяцев, пока я смогу начать что-то делать, оправдается. Но чувствую, что Господь уже потрудился здесь, и больше, чем я могу себе представить.

Ладно, я вернусь туда, как только смогу. Я хотел сказать «завтра», но, учитывая длину здешнего дня, который тянется несколько наших дней, слово «завтра» становится проблематичным. Надо бы мне усвоить, как персонал СШИК справляется со временем. Наверняка у них есть решение. Я спрошу Грейнджер по пути, если вспомню. Мой разум слишком возбужден, как ты понимаешь! Я полон рвения вернуться в поселение и занять место среди этих потрясающих людей и удовлетворить их жажду Христа.

И что за привилегия…

Питер перестал печатать на половине фразы: «И что за привилегия служить Господу». Он помнил про Мальдивы или, скорее, опасался, что может забыть о них в своем энтузиазме.

Беспокойное, почти тревожное настроение Би — так на нее не похоже! — расходилось с его избытком чувств, как плачущая похоронная процессия с идущим навстречу весело улюлюкающим карнавальным шествием. Перечитывая первую строчку своего письма, он видел, что довольно поверхностно откликнулся на ее состояние. В обычных обстоятельствах он бы обнял ее, и его руки на ее спине, касание щеки к волосам сами бы все сказали. Но сейчас слово написанное — это все, чем он располагает.

Он подумал, что следовало бы подробнее описать его чувства по отношению к мальдивской трагедии. Но чувства эти были настолько слабы, что он встревожился. Или, если точнее, он чувствовал сожаление, разочарование даже, потому что трагедия так сильно подействовала на Беатрис именно тогда, когда он хотел, чтобы она была счастлива во всем и жила как обычно, отзывчиво воспринимая его удивительные рассказы об Оазисе.

В животе у Питера громко заурчало. Он не ел ничего со времени поездки из поселения, когда они с Грейнджер отщипывали подсохшие остатки булки с изюмом. («Пять целковых за кусок», — заметила она горько. Он не спросил, кто платит по счетам.) И, будто по уговору, они не обсуждали невероятную реакцию оазианца на Питера. Напротив, Грейнджер объясняла различные процедуры относительно стирки, электрических приборов, доступности автомобилей, правила поведения в кафетерии. Она была раздражена, настаивая, что все это уже объясняла ему раньше, когда сопровождала его на базу после посадки. Шутливые мольбы о прощении на третий раз не сработали.

Питер встал и подошел к окну. Солнце — яичной желтизны и в дымке по краям в это время дня — виднелось из окна во всем величии его, прямо в центре небес. Оно было в пять или шесть раз больше, чем то, под которым он рос, и бросало колечко золотистого света на контуры серо-бурых зданий аэропорта. Лужи дождевой воды, оставленные ночным потопом, постепенно испарялись. Капли пара вертелись и танцевали, взлетая с земли к крышам, чтобы уйти в забвение. Казалось, что лужи выдувают мудреные кольца пара.

Кондиционер в комнате студил совершенно зря. Питер сообразил, что если подойти близко к окну и прижаться к нему, то тепло, излучаемое снаружи и проникающее через стекло, проникнет и сквозь одежду. Надо спросить Грейнджер, как управляться с кондиционером, именно это она забыла объяснить.

Вернувшись к компьютеру, он допечатал: «служить Господу» и начал новый абзац.

Даже в радости от прекрасной возможности, посланной мне Господом, я чувствую боль страдания оттого, что не могу поддержать и успокоить тебя. Я только сегодня понял, что впервые ты и я в разлуке больше чем на пару ночей. Почему я не отлучался на мини-миссии в Манчестер или Кардифф, чтобы потренировать это долгое расставание?

Я думаю, что тебе Оазис показался бы таким же прекрасным, каким вижу его я. Солнце огромное и желтое. Воздух постоянно кружит вихрями, проникает под одежду и ускользает сию же секунду. Это может показаться неудобством, я понимаю, но ты бы привыкла. Вода зеленая, а моча почему-то оранжевая. Ну что, завлекательное описание, так сюда и тянет? Мне следовало бы пойти на курсы романистов, прежде чем лететь сюда. Я должен был настоять в СШИК, чтобы тебя отправили со мной, или отказаться от миссии.

Если бы мы смогли выкрутить им руки, то потом добились бы компании Джошуа. Не знаю, как бы он перенес Скачок, впрочем… Может, превратился бы в меховую горжетку. Черный кошачий юмор. В ответ на твою шутку о шоколадном рулете, наверно.

Милая моя, я тебя люблю. Будь здорова. Следуй тому, что ты часто советуешь мне, — не слишком вини себя и не давай злу ослепить добро.

Я помолюсь вместе с тобой о семьях усопших на Мальдивах. А ты помолись со мной за здешних людей, которые не могут дождаться новой жизни во Христе. О, вот еще: в Оклахоме живет девочка по имени Коретта, ее отец недавно умер, а мать спивается. Помолись за нее тоже. Если не забудешь.

Люблю,

Питер.

Он перечитал текст сообщения, но уже бездумно, вдруг ослабев от усталости и голода. И нажал кнопку. Несколько минут его шестьсот девяносто семь беспомощных слов застряли, слегка подрагивая, будто компьютер не знал, что с ними делать. Для Луча это было обычной практикой, как оказалось. Процесс передачи тянется каждый раз, и становится страшно, что на этом все и закончится. Потом слова его исчезли с экрана, и появилось сообщение:

ОДОБРЕНО, ОТПРАВЛЕНО.

8

Вдохните поглубже и сосчитайте до миллиона

При дневном свете все выглядит иначе. В сшиковском кафетерии, казавшемся таким заброшенным и жутким в долгие часы темноты, теперь кипела жизнь. Дым коромыслом. Стеклянная стена в восточной части здания, хоть и тонированная, пропускала столько света и тепла, что Питеру пришлось прикрыть лицо. Вся комната подернулась лучистой дымкой, в ней кофейные автоматы превратились в украшенные драгоценностями скульптуры, алюминиевые стулья мерцали, будто отлитые из благородного металла, журнальные стойки обернулись зиккуратами, лысые головы — фонарями. Человек тридцать-сорок собрались здесь, они ели, болтали, подкреплялись у стойки кофейного бара, покатывались со смеху, сидя в креслах, размахивали руками над столами, повышали голос, чтобы перекричать голоса остальных. Большинство было одето в белое, как и сам Питер, только без большого чернильного распятия на груди. Черных лиц было довольно мало, среди них был и Би-Джи. Би-Джи не обратил внимания на появление Питера, он был увлечен оживленной беседой с мужиковатой белой женщиной. Грейнджер нигде не было видно.

Питер шагнул в толчею. Музыка по-прежнему транслировалась из репродукторов, но теперь тонула в гомоне и галдеже, Питер не мог определить, то ли это все та же документальная передача про Пэтси Клайн, то ли электронная диско-песня, то ли классическая пьеса. Просто еще один голос в общем гуле.

— Эй, пастор!

Это был тот самый негр, метнувший ему в прошлый раз брусничный маффин. Он сидел за тем же самым столиком, что и вчера, но с другим приятелем — белокожим толстяком. По правде сказать, оба они были толстяками — и вес у них был одинаков, и черты похожи. Такое сходство лишний раз напоминало о том, что, несмотря на варианты пигментации, все человечество принадлежит к одному и тому же биологическому виду.

— Приветствую! — сказал Питер, подхватывая стул и присоединяясь к ним.

Толстяки вытянули шею и вгляделись в чернильную графику на его груди, но, убедившись, что это только крест, а не то, что они были бы не прочь прокомментировать, вернулись в исходное положение.

— Как дела, чувак? — Чернокожий парень протянул Питеру руку.

На рукаве рубахи, у самого локтя, пестрели математические формулы.

— Прекрасно, — ответил Питер.

Он как-то никогда не задумывался раньше, почему темнокожие люди никогда не записывают цифры на коже, к примеру на руке. Каждый день узнаёшь что-то новое о разнообразии рода людского.

— Уже подзаправился?

Темнокожий только что опустошил тарелку с чем-то коричневым в соусе. Он сжимал в ладонях пластиковую кружку с кофе. Его друг кивнул, приветствуя Питера, и снял замасленную бумажную обертку с огромного бутерброда.

— Нет, я все еще функционирую на половинке маффина, — ответил Питер, моргая от ослепительного света. — Впрочем, нет, вру — с тех пор я съел еще кусок булки с изюмом.

— Не ешь эти булки с изюмом, чувак. Это ПК!

— ПК? — Питер мысленно пошарил в своей базе аббревиатур. — Пировиноградная кислота?

— Поддельная Кола.

— Что-то я не улавливаю…

— Мы так кличем то, что сделано тут, а не дома. Может содержать моноциклопарафин, или циклогексилдодекановую кислоту, или еще какое дерьмо.

На лице негра играла полуулыбка, но глаза глядели серьезно. Многоэтажные химические термины слетали с его губ с легкостью ругательств. И снова Питер вспомнил, что все служащие здесь должны обладать умениями, оправдывающими дороговизну их перелета на Оазис. Все, кроме него самого.

Темнокожий парень громко хлебнул кофе из кружки.

— Вы никогда не едите здешние продукты? — поинтересовался Питер.

— Мое тело — это мой храм, отче. «Содержи его в святости» — так в Библии сказано.

— В Библии много чего сказано, Муни, — заметил его приятель и откусил от истекающего серым соусом бутерброда приличный кусман.

Питер посмотрел на Би-Джи в другом конце зала. Мужеподобная женщина согнулась чуть ли не в три погибели от хохота. Одной рукой она для равновесия ухватилась за колено Би-Джи. Музыка проникла сквозь брешь в людском гаме, оказавшись хором из бродвейской постановки середины двадцатого века; такие вещи всегда ассоциировались у Питера с провинциальными благотворительными лавочками или коллекциями грамзаписей в жилищах одиноких стариков.

— Ну, как бутерброд? — спросил Питер. — Выглядит вкусно.

— Угу, — закивал белый толстяк. — Вкусный и есть.

— С чем он?

— С белоцветом.

— Я вижу, что белого цвета, но с чем…

— Белоцвет, отче. Поджаренный белоцвет.

Муни пришел Питеру на помощь:

— Мой друг Руссос действительно имеет в виду цветок. — Элегантным движением своих пухлых пальцев Муни изобразил раскрывающийся бутон. — Здешний цветок, чуть ли не единственное, что тут произрастает…

— А на вкус как самая лучшая пастрома, какую ты только пробовал в своей жизни, — прибавил Руссос.

— Он очень хорошо приспосабливается, — согласился Муни. — В зависимости от вкусовой добавки может напоминать что угодно: курицу, фадж, бифштекс, банан, кукурузу, грибы. Добавь воды — вот тебе суп. Прокипяти — вот тебе заливное. Смели его, испеки — вот тебе и хлеб. Универсальный продукт.

— Для человека, который отказывается его есть, вы славно рекламируете этот цветок.

— Конечно он его ест, — сказал Руссос. — Он обожает банановые блинчики.

— Да, нормальная еда, — фыркнул Муни. — Я стараюсь не привыкать. Чаще всего я предпочитаю настоящее.

— Но не слишком ли это дорого, — спросил Питер, — есть и пить только… э-э… импортные продукты?

— Будь спок, отче! Зато я пью настоящую колу; по моим прикидкам, я задолжал СШИК около… пяти тысяч баксов.

— Легко! — подтвердил Руссос. — И еще «Твинки».

— Черт, да! Эти акулы такие деньги дерут за «Твинки»! Или батончики «Херши»! Скажу я тебе, не будь я таким пофигистом…

Муни подвинул свою пустую тарелку к Питеру.

— Если бы я все не съел, я бы показал тебе кое-что, — сказал он. — Ванильное мороженое с шоколадной подливкой. Ванильная эссенция и шоколад привозные, подливку, скорее всего, делают из белоцвета, но вот мороженое… мороженое — чистая энтомофагия, понял, о чем я?

После минутного раздумья Питер ответил:

— Нет, Муни, не понял.

— Жуки, чувак! Жрачка из личинок.

— Очень смешно, — промычал Руссос, продолжая жевать, но уже без прежнего энтузиазма.

— Еще они готовят вкуснейший рисовый десерт — никогда не поверишь из чего — из опарышей.

Руссос положил свой бутерброд:

— Муни, ты мне друг, и я люблю тебя, Муни, но…

— Но это же не какие-то там грязные опарыши, вы же понимаете, — пояснил Муни, — а чистенькие, свеженькие, специально откормленные.

Руссос не выдержал:

— Муни, прикрой-ка варежку, черт тебя возьми! Есть вещи, которые человеку лучше не знать.

Будто потревоженный звуками спора, Би-Джи неожиданно нарисовался на горизонте:

— Эй, Питер! Как делишки, братан?

Белой женщины рядом с ним уже не было.

— Отлично, Би-Джи. А твои?

— Всё торчком, чувак, всё торчком. Поставили солнечные панели, они теперь тянут все двести пятьдесят процентов электроэнергии. Можно подкачивать излишки в кое-какие серьезные и умные системы. — Он неопределенно кивнул куда-то в пустоту за пределами кафетерия, с противоположной от Питера стороны. — Видел то новое здание снаружи?

— Для меня они все новые, Би-Джи.

— Ну да, так там одно действительно новое. — Лицо у Би-Джи светилось от гордости. — Будет возможно-о-ость, выйди и погляди на него как-нибудь. Чудо инженерной мысли. Наша новая дождеприемная центрифуга.

— Известная в народе как Большой Лифчик, — вмешался Руссос, подбирая соус корочкой.

— Эй, мы ж не собираемся бороться за архитектурные премии, — усмехнулся Би-Джи. — Просто придумываем, как бы уловить всю эту водичку.

— Кстати, — сказал Питер, — раз вы об этом упомянули, я вот только что сообразил: несмотря на столько дождей… Я не видел ни одной реки и ни одного озера. Даже лужи.

— Тут почва как губка. Все, что в нее попадет, уже не вернешь. Но большинство дождей испаряется минут этак за пять. Этого не увидишь, но это постоянно происходит. Невидимый пар. Оксюморон, да?

— Полагаю, да, — согласился Питер.

— В любом случае мы должны захватить эту воду, пока она не исчезнет. Над этим-то моя команда и мозгует. Конструируем вакуумные сети. Концентратор потоков. Большущие такие игрушки. А ты как? Церковью уже обзавелся?

Вопрос был так невинен, как будто церковь — это набор инструментов или приспособлений, некий реквизит; впрочем, если поразмыслить — именно этим она, в сущности, и является.

— Самого здания пока нет, Би-Джи, — сказал Питер. — Но это для церкви не самое главное. Церковь строится в душах и умах.

— Малобюджетная конструкция, — съязвил Руссос.

— Имей хоть каплю уважения, засранец, — сказал Муни.

— Вообще-то, Би-Джи, — сказал Питер, — знаешь, я еще в некотором шоке или, лучше сказать, ошеломлен от счастья. Вчера вечером… э-э… сегодня утром, чуть раньше, Грейнджер возила меня в оазианское поселение.

— Куда, братан?

— В оазианское поселение.

Трое за столом засмеялись.

— Ты это про Город Уродов? — сказал Руссос.

— Си-два, — поправил его Би-Джи, вдруг посерьезнев. — Мы называем его Си-два.

— Дело не в этом, — продолжил Питер, — а в том, что меня потрясающе приняли. Эти люди страстно жаждут услышать о Боге.

— Охренеть! — сказал Би-Джи.

— Они уже знают о Библии!

— Это надо отметить, братан. Дай-ка я те налью чего.

— Я не пью, Би-Джи.

Би-Джи приподнял одну бровь:

— Да я кофе имел в виду, братан. Если хочешь выпивку, то тебе придется основать церковь как можно быстрее.

— Не понял?

— Пожертвования, братан, и немаленькие. А то одно пивко отправит тебя на мно-о-ого шагов назад.

Би-Джи вразвалку отчалил к барной стойке. Питер остался один с двумя толстяками, те синхронно хлебнули из пластиковых кружек.

— Невероятно, часами ехать по одному и тому же ландшафту и не заметить самых поразительных явлений, — не успокаивался Питер. — И весь этот дождь, и то, что он не собирается в озера или какие-то резервуары… Интересно, как оазианцы справляются?

— Да без проблем, — сказал Руссос. — Дождь-то каждый день. Когда приспичит — тогда и берут. Как из-под крана. — Он поднял свой пластиковый стаканчик и подставил его под воображаемое небо.

— Вообще-то, — прибавил Муни, — проблема была бы, если бы почва не впитывала всю эту воду. Представляете себе, какие были бы потопы?

— О! — внезапно вспомнил Питер. — Вы слыхали про Мальдивы?

— Мальдивы? — Руссос настороженно глянул на Питера, как будто опасаясь, что тот сейчас заладит какую-нибудь евангелистскую притчу.

— Мальдивы, группа островов в Индийском океане, — сказал Питер. — Их смыло цунами. Почти все, кто там был, погибли.

— Я этого не знал, — сказал Муни бесстрастно, как будто Питер только что изложил некий фрагмент знаний из области науки, которая никак не соприкасалась с его собственной.

— Смыло начисто? — спросил Руссос. — Беда.

Вернулся Би-Джи, неся в каждой руке по дымящейся кружке с кофе.

— Спасибо, — сказал Питер, принимая свою кружку.

На ней была шутливая надпись: «ЧТОБЫ РАБОТАТЬ ЗДЕСЬ, ЧЕЛОВЕКОМ БЫТЬ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО, НО ЖЕЛАТЕЛЬНО».

Би-Джи говорил как-то иначе.

— Эй, я только сейчас понял, — сказал Питер. — Эти кружки из настоящей пластмассы. Я имею в виду… э-э… толстой. Не из пенопласта, не одноразовые…

— Нам и так есть чего везти через полвселенной, помимо одноразовых стаканов, братан, — сказал Би-Джи.

— Ага, например, батончики «Херши», — сказал Муни.

— Например, христианских священников, — сказал Би-Джи без тени шутки.

Дорогая моя Би, — писал Питер часом позже. — От тебя нет никакой весточки, а может, это я тороплюсь написать тебе следующее письмо. Просто не терпится все тебе рассказать.

Я тут поговорил кое с кем из сшиковских ребят, и они мне на МНОГОЕ открыли глаза. Оказывается, я не первый христианский миссионер, которого сюда отправили. До меня здесь был некто Марти Курцберг. Видимо, баптист, несмотря на еврейскую фамилию. Местные жители хорошо приняли его миссию, но затем он исчез. Это случилось год назад. Никто не знает, что с ним случилось. Конечно, парни шутят, что оазианцы, должно быть, съели его, как в тех старых мультиках про миссионеров, которых связывают и варят живьем кровожадные дикари. Не стоило бы им так говорить — это расизм. А все равно я сердцем чувствую, что эти люди — оазианцы — не опасны. Не для меня, по крайней мере. Может, это и поспешное заключение, ведь я едва встретился с ними. Но ты, я уверен, помнишь те времена, когда мы с тобой проповедовали Бога в непривычном месте/контексте, помнишь, как внезапно мы начинали чувствовать, что надо как можно скорее уносить ноги, если хотим остаться в живых? Так вот теперь у меня нет подобных предчувствий.

Невзирая на людоедские шутки, между СШИК и оазианцами, похоже, установились определенные торговые взаимоотношения. Это не тот колониальный тип эксплуатации, которого можно было бы ожидать. Это регулярный товарообмен, формальный и сдержанный. Оазианцы снабжают нас продуктами. Насколько я понял, главное, что даем оазианцам мы, — это лекарства. Здесь не слишком большое разнообразие растений, что удивительно, учитывая, сколько здесь выпадает дождей. Но поскольку большинство лекарств имеет растительное происхождение, я подозреваю, что условия для открытия/производства анальгетиков, антибиотиков etc. здесь ограниченны. Или, может, таков зловещий план СШИК — подсадить местных обитателей на препараты? Я не в состоянии сделать какие-то мало-мальски авторитетные выводы на этот счет, пока не смогу получше узнать этих людей.

Кстати, ты сидишь, надеюсь? Потому что у меня есть потрясающая новость, просто сногсшибательная. Единственное, чего хотят оазианцы (помимо лекарств), — это Слово о Боге! Это они попросили СШИК прислать им нового пастора. Попросили? Нет — потребовали! Как один человек рассказал мне только что, они (оазианцы) вежливо намекнули, что от этого зависит их дальнейшее сотрудничество со СШИК! А мы-то с тобой думали, как фантастически великодушно со стороны СШИК предложить мне возможность прибыть сюда… Ну, пока я тут пребываю в глубоком неведении, оказалось, что весь проект зависит от меня! Если бы я знал об этом заранее, я бы НАСТОЯЛ, чтобы ты тоже была со мной. Правда, они могли бы тогда пробросить меня, обратив свои взоры на кого-нибудь другого, кого-нибудь более сговорчивого. У них, наверное, были сотни соискателей (я по сю пору не понимаю, ПОЧЕМУ Я? Но видимо, правильнее будет спросить: ПОЧЕМУ НЕ ДРУГОЙ?)

Как бы то ни было, ясно одно: мне предоставят все, что только понадобится для основания церкви. Автомобиль, строительные материалы, даже рабочую силу. Все складывается так, что мое бремя кажется не таким уж тяжким, легче, чем у любого миссионера со времен начала евангелизма. Вспоминая о святом Павле, побитом камнями, потерпевшем кораблекрушение, голодавшем, заключенном в темницу… А я почти с нетерпением жду своей первой неудачи (ПОЧТИ)

Он прервался. Он сказал все, что хотел, но чувствовал, что как-то должен протянуть ниточку к злосчастным Мальдивам. И укорял себя за то, что должен, но не хочет.

Люблю тебя,

Питер.

Выблевав кофе, он испытал облегчение. И в лучшие времена он не был большим поклонником сего напитка — это, в конце концов, был стимулятор, а он отучил себя от искусственных стимуляторов много лет назад, но жидкость, которую презентовал ему Би-Джи, на вкус была как грязь. Наверное, она была сделана из оазианских цветов или комбинация привозного кофе и местной воды оказалась неудачной. В любом случае, избавившись от них, он почувствовал себя лучше. Почти нормально на самом деле. Последствия Скачка наконец отступили. Он сделал большой глоток воды прямо из-под крана. Вкуснотища. С этой минуты он ничего не станет пить, кроме воды. Тело обретало прежнюю энергию, как будто каждая клетка была микроскопической губочкой, разбухшей в благодарность за то, что ее напитали. Может, так оно и было. Он застегнул ремешки сандалий и вышел из квартиры якобы для того, чтобы получше изучить окрестности, а еще чтобы отпраздновать возвращение бодрости и силы. Слишком долго он пробыл в заключении. Наконец-то он свободен!

Ну как «свободен»? Свободен прогуливаться по лабиринтам базы СШИК. Приятная перемена мест, но не то же самое, что выйти на открытый простор прерии. Лишь пустые коридоры, ярко освещенные туннели стен потолка и пола. И двери через каждые несколько метров. Каждая дверь с табличкой, на ней только фамилия и инициалы — и профессия более крупными литерами. Таким образом — «у. хек, ШЕФ-ПОВАР», «с. мортеларо, СТОМАТОЛОГ-ХИРУРГ», «д. розен, ГЕОДЕЗИСТ», «л. МОРО, ИНЖЕНЕР-ТЕХНОЛОГ», «б. грэм, ИНЖЕНЕР ЦЕНТРИФУГИ», «дж. муни, ИНЖЕНЕР-ЭЛЕКТРИК» и так далее. Слово «инженер» попадалось довольно часто, как и профессии, оканчивающиеся на «-лог» и «-ист».

Из-за дверей не доносилось ни звука, и коридоры были так же безмолвны. Очевидно, персонал СШИК либо на работе, либо зависает в кафешке. Не было ничего зловещего в их отсутствии, не было причин нервничать, и все-таки Питеру было жутковато. Первоначальное облегчение оттого, что он в состоянии произвести разведку в одиночку, без присмотра, сменилось жаждой увидеть хоть какие-то признаки жизни. Он ускорил шаг, поворачивая за каждый угол с большей решительностью, но его встречали все те же прямоугольные переходы да ряды дверей-близнецов. В таких местах и не поймешь, что заблудился. И вот, когда он уже начал покрываться испариной, пронзенный воспоминаниями о своих злоключениях в капканах детских исправительных учреждений, заклятье было разрушено — повернув еще раз за угол, он почти нос к носу столкнулся с Вернером.

— Эй, полегче на поворотах, где пожар? — сказал Вернер, оглаживая свое упитанное тело, словно проверяя, не нанесла ли ему урон неожиданная встреча.

— Извините, — сказал Питер.

— Все в порядке?

— Да, спасибо.

— Хорошо, — кивнул доброжелательно Вернер, но он явно не был расположен поболтать. — Пусть так и остается, приятель!

Была это просто рядовая фраза или предостережение? Трудно сказать. Несколько секунд спустя Питер снова остался в одиночестве. Паника миновала. Он уже ощутил разницу между шатанием без дела по незнакомому зданию и тюремным заключением. Вернер прав, надо взять себя в руки.

Вернувшись в свою квартиру, Питер помолился. Он молился о напутствии. Но ответа не было — по крайней мере, пока.

Тот инопланетянин — оазианец — умолял его вернуться в поселение как можно скорее. Значит… значит, надо отправляться немедленно? Клаустрофобия, овладевшая им в коридорах, свидетельствовала о том, что он еще до конца не оправился, — ведь он не был паникером по жизни. Но еще не так давно его преследовали обмороки, рвота и галлюцинации. Наверное, надо подольше отдохнуть, пока он на все сто процентов не придет в себя. Но оазианец умолял его вернуться, да и СШИК вез его не для того, чтобы он валялся в кровати, уставившись в потолок. Надо идти. Надо!

Правда, это значит, что много дней подряд у него не будет никакой связи с Би. Это будет тяжело для обоих. Хотя в сложившихся обстоятельствах этого невозможно избежать, единственное, что он может, — немного оттянуть уход, чтобы у них было побольше времени писать друг другу на первых порах.

Он проверил Луч. Пусто.

Возвращайςя ςкоро, Пиτер, очень ςкоро, ςкорее, чем можешь. Чиτай ее для наς — Книгу ςτранных Новых Вещей. Он все еще слышал голос оазианца, астматический и натужный, словно каждое слово давалось ему с мучительным трудом, сипение музыкального инструмента, изготовленного из негодного материала. Тромбон, вырезанный из арбузных корок, стянутых меж собой резинками.

Но прочь физиологию: есть души, жаждущие Христа, ждущие, что он, Питер, скоро вернется, как обещал.

Но неужели обещал именно в таких выражениях? Он не мог припомнить.

Ответ Господа прозвучал у него в голове: «Не надо все так усложнять. Делай то, ради чего ты прибыл сюда».

«Да, Господи, — отозвался он, — но можно я только дождусь одного-единственного письма от Би?»

Истерзанный ожиданием, он снова вышел в коридор. Коридоры, как и прежде, были беззвучны, все так же пусты, ничем не пахло в них, даже средством для мытья полов, хотя пол был очень чистым. Не стерильным, не вылизанным до блеска, однако без видимых следов грязи или пыли. Ощутимо чистый.

И с чего это его мучила клаустрофобия? Только несколько проходов были глухими, в остальных имелись окна — большие, полные солнечного света. Как он мог пропустить это раньше? Как ему удалось выбрать именно те коридоры, где окон не было? Это сродни поведению сумасшедших, инстинктивно выбирающих ситуации, подтверждающие их собственные безумные поступки. В прошлом он был большой мастак на такие штуки, но Господь показал ему иной путь. Господь и Би.

Он шел, перечитывая фамилии на дверях, пытаясь запомнить их на тот случай, если ему будет нужно найти кого-то из этих людей. И снова поразила его эта странность — ни одна дверь не оборудована замком, только простой ручкой, которую может открыть любой незнакомец.

— Собираешься стырить у меня зубную пасту? — пошутил Руссос, когда Питер упомянул об этом за столом.

— Нет, но у тебя может быть что-то очень личное.

— Планируешь украсть мои ботинки?

Однажды Питер украл чьи-то ботинки и раздумывал, не сказать ли об этом, но Муни его опередил:

— Он зарится на твои кексы, чувак! Гляди в оба за своими кексиками!

Как нарочно, Питеру тут же попалась на глаза дверь с табличкой: «ф. руссос, ИНЖЕНЕР ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ». А секундой позже он заметил другое имя и чуть не потерял равновесие, когда осознал, чья это дверь: «м. курцберг, ПАСТОР».

Что его так поразило? Курцберг пропал без вести, но никто не говорил, что он мертв. Пока его судьба не установлена, нет никакого резона ни перераспределять его квартиру, ни убирать табличку с его именем. В любое время он может вернуться.

Повинуясь импульсу, Питер постучался в дверь. Никто не отозвался. Он постучал еще раз, громче. И снова тишина. Следовало, конечно, уйти прочь. Но он этого не сделал. Через несколько секунд Питер уже стоял внутри. Квартира была неотличима от его собственной, во всяком случае по расположению и отделке. Жалюзи были закрыты.

— Привет! — тихонько позвал Питер, дабы убедиться, что он один.

Он пытался уверить себя, что, будь Курцберг на месте, он поспешил бы пригласить его войти; так оно, наверное, и было бы, если бы не тот факт, что нельзя заходить в чужой дом без приглашения.

«Но ведь это не дом, не правда ли?» — подумал Питер. База СШИК не может быть ничьим домом. Это одно большое место работы. Занимаемся самооправдательной софистикой? Возможно. Нет, это просто более глубинный инстинкт. Би почувствовала бы то же самое. Что-то было не так с персоналом СШИК, Би смогла бы помочь ему озвучить это что-то. Эти люди живут здесь годами, они явно наслаждаются крепкими узами, товариществом. И все-таки… все-таки…

Он углубился в квартиру Курцберга. Похоже, до него самого здесь не было других непрошеных гостей. Воздух был спертый, повсюду лежал слой пыли. На столе не было Луча, только бутылка фильтрованной воды (полупустая, на вид чистая) и пластиковая кружка. Постель не застлана, подушка свисает с края, готовая вот-вот упасть, она безмятежно застыла в этом равновесии, собираясь провисеть так вечность. На кровати разложена одна из рубашек Курцберга, рукава ее подняты вверх, будто сдаваясь на милость победителя. Подмышки изъедены плесенью.

К своему разочарованию, Питер нигде не увидел никаких документальных свидетельств: ни дневников, ни записей. Библия — в аккуратной мягкой обложке, стандартного издания, «пересмотренного и дополненного», — лежала на стуле. Питер раскрыл ее, пролистал, страницы прошелестели веером. Довольно быстро Питер понял, что Курцберг был не из тех, кто подчеркивает стихи, поразившие его с особенной силой, или пишет комментарии на полях. Девственные страницы Писания. Питер, бывало, в своих проповедях мог вставить какую-нибудь шутку или процитировать заготовленный дома афоризм в тему, а одно изречение он особенно любил цитировать, когда чувствовал, что кто-то из его паствы подозрительно пялится на его замусоленный, дряхлый, зачитанный Новый Завет с загнутыми уголками: «Чистая Библия — грязный христианин. Грязная Библия — чистый христианин». Марти Курцберг наверняка не разделял этой точки зрения.

Питер открыл дверцу шкафа. Простой костюмный пиджак из зеленовато-голубого льна соседствовал там с парой белых брюк с еле заметными сероватыми пятнами на коленях. Курцберг был компактным человеком — не выше пяти футов шести дюймов и узким в плечах. Еще две вешалки были заняты сорочками того же фасона, что и лежащая на кровати. Ворох стильных шелковых галстуков свободно обвивался вокруг воротников. На дне шкафа стояла пара кожаных туфель, начищенных до блеска, и валялись свернутые в шарик бежевые носки, мохнатые от плесени.

«Больше мне ничего знать не нужно», — подумал Питер и повернулся, чтобы уйти. И пока он поворачивался, то заметил кое-что под окном, какие-то ошметки, похожие на цветочные лепестки. При ближайшем рассмотрении ошметки оказались обрывками лейкопластыря. Десятки обрывков. Как будто Курцберг стоял у окна, глядя на невесть что, и распаковал целый пакет лейкопластырей, один за другим, разрывая их на мелкие-мелкие кусочки и швыряя обрывки на пол, себе под ноги.

Визит в квартиру Курцберга отбил у Питера всякую охоту продолжать изучение базы СШИК. Увы, ибо это был его единственный шанс восстановить забытую информацию, которую предоставила ему Грейнджер по прибытии. Прогулка к тому же была неплохой разминкой, а его мышцы несомненно в ней нуждались, но… Ну, откровенно говоря, это место наводило на него тоску зеленую.

Он не мог бы определенно сказать почему. В здании было просторно, чисто, стены окрашены в веселые цвета, и множество окон. Ладно, несколько коридоров были похожи на туннели, но не могут же все они глядеть на улицу, правда? И да, было бы очень славно, если бы тут и там стояли несколько горшков с живыми растениями, но нельзя же винить СШИК за то, что почва Оазиса не принимает ни папоротников, ни рододендронов. И не скажешь, что не было предпринято ни единой попытки оживить интерьер. Через равные промежутки вдоль коридоров висели оправленные в симпатичные рамки картинки, явно предназначенные для того, чтобы вызвать улыбку. Питер отметил многолетних фаворитов, вроде фотографии взволнованного котенка, висящего на ветке вниз головой, с подписью под ней: «Вот блин!»; собаки, которая делит свою лежанку с двумя утятами; неумех Лорела и Харди, пытающихся построить дом; слона, балансирующего на мяче, решительно марширующих гуськом длинноногих персонажей Роберта Крамба и, наконец, впечатляющих размеров, начиная с уровня груди и до самого потолка, знаменитое черно-белое фото Чарльза Эббетса, на котором рабочие обедают, сидя на железной балке на головокружительной высоте над улицами Манхэттена. Питер все думал: вот этот пропагандистский плакат сороковых годов с призывом «Мы это можем!», изображающий Клепальщицу Роззи с рельефно вздутым бицепсом, призван, как всегда, вдохновлять персонал на подвиги или повешен здесь, дабы привнести толику иронии? Во всяком случае, некий лукавый мастер граффити приписал внизу фломастером: «нет уж спасибо роззи».

Не все картинки намекали на строительные проекты или суровые испытания, были тут и образчики «чистого искусства». Питер обратил внимание на множество классических репродукций Мухи, Тулуз-Лотрека, коллаж Брака или кого-то вроде и гигантскую фотографию, подписанную: «Андреас Гурски. Рейн II», казавшуюся почти абстракцией в простоте располосицы зеленого поля и синей реки. Были тут и факсимиле старых кинопостеров с изображениями кумиров далекого прошлого: Бинга Кросби, Боба Хоупа, Марлен Дитрих и даже Рудольфа Валентино. Всем сестрам по серьгам. Действительно, в размахе им не откажешь, хотя удивляло вот что: не было ни одного изображения, которое вызвало бы в памяти действительно существующий и по сей день уголок на Земле или страстную эмоцию.

Питер жаждал выбраться на свежий воздух и направился к ближайшему выходу.

Это еще, конечно, вопрос, можно ли было океан влажного воздуха, поспешившего приветствовать Питера, едва он вышел на солнце, назвать «свежим». Уж неподвижным он точно не был. Обрывки воздуха приподнимали пряди Питеровых волос, пытаясь приласкать кожу под ними, другие токи в это время проскользнули под одежду и добрались до тела, которое он пытался скрыть под ней. Но на этот раз было легче. Единственная прослойка между ним и атмосферой — его дишдаша — промокла в мгновение ока и сразу же обвисла на нем. Было несколько тяжеловато плечам, зато приятно во всех других местах. Ткань, хотя и достаточно тонкая, чтобы не душить, все-таки была достаточно плотного плетения, чтобы скрыть тот факт, что под ней больше ничего не надето, и достаточно жесткой, чтобы не липнуть к телу. Они с атмосферой хорошо поладили.

Питер стремительно шагал по асфальту вдоль наружной стены здания СШИК, отдавая предпочтение тени, которую отбрасывало бетонное чудище. В сандалиях ноги дышали, выступавший между пальцами пот тотчас же испарялся. Воздух щекотал ему икры и лодыжки, на самом деле это не было неприятно, наоборот — доставляло удовольствие. Настроение у него поднялось, подспудная тревога забылась сама собой.

Завернув за угол, он заметил, что идет вдоль витрины кафетерия. Солнце горело на стекле, мешая ему разглядеть, что там внутри, но он увидел слабые очертания столиков и людей, собравшихся вокруг них. Он махнул рукой в дымку, на случай если кто-то его заметил и тоже помахал. Ему бы не хотелось, чтобы его сочли заносчивым типом.

Отведя взгляд от бликов, он заметил нечто неожиданное: широкий тент, установленный в паре сотен метров от главного здания. Его ярко-желтый навес, то ли полотняный, то ли парусиновый, расслабленно провис, натянутый на стойки. Питеру довелось однажды вести свадебную церемонию под такой же конструкцией, еще он видел нечто подобное на берегу моря и в общественных парках. Навесы защищали от солнца и дождя, их можно было легко разобрать, хотя вот эти сооружения выглядели куда основательнее. Под тентом в тени было заметно движение, и Питер решил прогуляться к ним и разведать.

Четверо — нет, пять человек танцевали под тентом. Только не парами, а в одиночку. Впрочем, нет, может, они и не танцевали, может, это была какая-то китайская гимнастика.

Подойдя поближе, он увидел, что они на самом деле упражняются. Этакий тренажерный зал на открытом воздухе, оборудованный не сложными хайтековскими электрическими тренажерами, а простыми деревянными и металлическими конструкциями, напоминающими скорее оснащение детской площадки. Здесь была Моро — она качала ноги с помощью утяжеленного колеса. Тут был и Би-Джи. Он выжимал мешок с песком, надетый на шкив. Трое других были Питеру незнакомы. Мокрые от пота, все пятеро увлеченно работали со своими ярко раскрашенными снарядами, растягиваясь, шагая, сгибаясь и скручиваясь.

— Питер, вот так класс! — воскликнул Би-Джи, не прерывая своих ритмичных упражнений.

Его руки, когда он поднимал и опускал мешок, были толщиной с Питеровы ноги, узлы мышц бугрились, будто их надували кузнечными мехами. На Би-Джи были мешковатые шорты, доходящие почти до лодыжек, и ветхая хлопковая майка, сквозь которую проступали его соски, похожие на заклепки.

— Эти снаряды для тяжкой работенки, Би-Джи, — сказал Питер.

— Для меня что работа, что игра — все едино, — ответил Би-Джи.

Моро не заметила прихода Питера, но в той позиции, в которой она находилась — лежа на спине с поднятыми ногами, выжимающими вес, — это, наверное, было бы проблематично. На ней были надеты белые шаровары, соскользнувшие на бедра, и безрукавка, оголяющая живот. Ткань промокла от пота и стала полупрозрачной, Моро дышала звучно и ритмично. Да, обзор для Би-Джи открывался беспрепятственный.

— Все торчком, чувак, все торчком! — завопил он.

Поначалу Питер принял это за неприличный каламбур. Что вполне вязалось со стёбом ниже пояса еще тогда, на корабле, да и вообще с образом неунывающего верзилы. Но, вглядевшись в лицо Би-Джи, Питер осознал, что тот рассеянно смотрит в никуда, полностью сосредоточившись на своей тренировке. Может быть, его сознание и фиксировало Моро как некое подвижное пятно, но как женщина она была для него невидима.

Там была еще одна особа женского пола — рослая, жилистая белая дама с редкими рыжими волосами, собранными в конский хвост. Ноги ее болтались в нескольких дюймах над землей, когда она подтягивалась на брусьях. Она улыбнулась Питеру, но эта улыбка как бы говорила: «Представимся друг другу как следует позже, когда я буду посвободнее». Двое неизвестных мужчин тоже были поглощены своими занятиями. Один стоял на низкой платформе на шарнирах и вращал бедрами, уставившись на свои ноги. Другой сидел на паукообразной конструкции и касался лицом коленей. Руки его были сжаты в замок на затылке, крепкие, как металлические скобы, за которые он уцепился ступнями. Он был замкнутой цепью под напряжением. Мужчина резко вытолкнул корпус вперед, и Питеру показалось, что один из его узловатых позвонков выскочил из-под кожи и взлетел в воздух. На самом деле это было насекомое. Шатер приютил под своим навесом множество насекомых, похожих на кузнечиков или на саранчу, они преспокойно сидели то тут, то там прямо на человеческих телах, но в основном кишели на поверхности тента — зеленые на желтом.

Снарядов под навесом хватило бы человек на десять. Питер задумался, правильно ли то, что он не присоединился к тренирующимся. Может, ему следовало бы выбрать себе тренажер и чуточку поработать на нем, всего несколько минут — вполне достаточно, чтобы никто не решил, что он приходил просто поглазеть. Но он никогда всерьез не тренировался, и притворяться было бы глупо. Да и вообще, он же новичок, и люди, конечно, поймут, что ему необходимо освоиться на месте.

— Приятный денек, — заметила Моро.

Она закончила качать ноги и переводила дух.

— Не просто приятный. Прекрасный! — ответил Питер.

— Да уж, — согласилась Моро и отхлебнула воды из бутылки.

Зеленая комаха прицепилась к ее майке, как раз между грудей, притворяясь брошью. Моро не обращала на насекомое никакого внимания.

— Кофе отстирали? — спросил Питер.

Она посмотрела на него с недоумением:

— Кофе?

— Кофе, который вы расплескали из-за меня.

— Ах это…

По лицу ее было видно, что у нее с тех пор были десятки разных загвоздок и дюжина дел, посему вряд ли стоит полагать, что она помнит столь тривиальное событие.

— Это был не кофе.

— Белоцвет?

— Цикорий с ячменным экстрактом. И да, чуточку белоцвета. Чтобы загустить.

— Надо будет как-нибудь попробовать.

— Да, оно того стоит. Не ждите, что это будет самая прекрасная вещь на свете, и вы не будете разочарованы.

— Отличный подход на все случаи жизни, — заметил он.

И снова она посмотрела на него так, будто бы он нес околесицу. Он улыбнулся, махнул рукой на прощание и удалился. Бывают на свете люди, с которыми ты никогда не состыкуешься, и не имеет значения, сколько попыток ты предпримешь и сколько подобных случаев встретится на твоем пути. Может быть, Моро — именно такой случай. Но какая разница? Как неоднократно, при каждой возможности напоминали Питеру дознаватели из СШИК, он здесь не ради нее.

Питеру пока что не хотелось возвращаться в здание, поэтому он все больше удалялся от базы. Он понимал, что будет беда, если ему внезапно станет худо или он вдруг утомится, но он сознательно рисковал. Его здоровье и выносливость в любом случае очень скоро ожидает суровая проверка, когда он отправится в оазианский поселок, не имея с собой ничего, кроме Библии и одежды, которая на нем сейчас.

На горизонте, отчетливо выделяясь, торчали две не то силосные башни, не то трубы, Питер не мог разглядеть. Но совершенно определенно это был не Большой Лифчик, не та форма, однако он терялся в догадках, что это на самом деле. Над ними не вился дым, так что это, наверное, все-таки силосные башни. Наверное, они как раз из тех вещей, о которых Грейнджер рассказывала ему, встретив после прилета? Этот разговор, якобы состоявшийся между ними, который он так постыдно забыл, грозил раздуться до фантастических размеров: экскурсия по всему вокруг с подробными комментариями и ответами на все мыслимые и немыслимые вопросы. Стоит иметь в виду, что количество информации, которую могла сообщить Грейнджер при первой встрече, вовсе не безгранично.

Он шел к этим башням десять минут и двадцать, а те все не приближались. Шутка перспективы. В городе здания и улицы дают более точное представление о том, как далек или близок горизонт. А в естественных, нетронутых ландшафтах об этом можно только гадать. И то, что кажется нам расположенным не далее одной-двух миль, на самом деле может оказаться в нескольких днях пути от нас.

Надо бы поберечь силы. Следует развернуться и отправиться назад, к базе. Впрочем, как только он принял это решение, в поле зрения показался автомобиль, едущий как раз со стороны силосных башен. Это был джип, точно такой же, как и у Грейнджер, но, когда он подъехал ближе, Питер понял, что за рулем не Грейнджер. Это была та крупная, мужеподобная тетка, которую он уже видел в кафе за одним столом с Би-Джи. Она плавно затормозила до полной остановки прямо рядом с ним и опустила стекло:

— Удрали из дому?

Он усмехнулся:

— Просто осматривался.

Она бегло оглядела его:

— Осмотрелись?

Он рассмеялся:

— Да.

Она жестом предложила ему сесть в машину, и он подчинился. В салоне был такой бардак, что на заднем сиденье ему не хватило бы места, и воздух отсырел, кондиционер не работал. В отличие от Грейнджер, эта женщина явно не чуралась оазианской атмосферы. Кожа ее лоснилась от пота, слипшиеся кончики волос сочились влагой.

— Время ланча, — произнесла она.

— Мне казалось, ланч уже был, — сказал он, — или то был завтрак?

— У меня молодой растущий организм, — сказала она.

Ее тон как бы намекал: я знаю, что я здоровенная, но это меня волнует меньше всего. На руках ее бугрились мускулы, а грудь, заключенная в бюстгальтер, контуры которого выпирали сквозь ткань футболки, была как у матроны.

— Я хотел узнать, что это такое, — сказал Питер, указывая на башни-трубы.

Она глянула на башни в зеркало заднего вида, когда машина тронулась:

— Вон те? Это нефть.

— Нефть?

— Ну, не совсем. Что-то вроде нее.

— Но из нее можно сделать топливо?

Она печально вздохнула:

— Ну вот… Это вопрос, который тянет за собой много других вопросов. Я имею в виду, каким путем вы пойдете? Создадите двигатель, который будет работать на новом топливе, или устроите пляски с бубном вокруг самого топлива, чтобы оно заработало в старых двигателях? У нас тут велись бурные… дискуссии на этот счет, насколько лет подряд.

То, как она произнесла слово «дискуссии», говорило о ее личном отношении к вопросу и немалом раздражении.

— И кто победил?

Она закатила глаза:

— Химики. Они додумались, как адаптировать эту горючку. Это как… изменить дизайн жопы, чтобы та соответствовала стулу. Эх, да что это я тут распаляюсь.

Они проезжали мимо шатра. Моро уже ушла, но остальные четверо все еще трудились.

— А вы ходите сюда заниматься? — спросил Питер.

Женщина так и не сообщила ему своего имени, и было неловко спрашивать его сейчас.

— Иногда, — ответила она. — Но у меня работа физически более тяжелая, чем у других, так что…

— Вы дружите с Би-Джи? — спросил Питер, они уже въехали на базу, еще секунда — и все, разговор закончен.

— Он веселый парень, — ответила женщина. — Его надо бы называть Би-Жо. Никогда не знаешь, что он сейчас ляпнет. С ним не соскучишься.

— И на чьей стороне он был в топливном вопросе?

Она фыркнула:

— Воздержался! Это ж Би-Джи! Это надо же обзавестись такой мускулатурой, чтобы остаться таким слабаком. — Она замедлила ход и аккуратно припарковала машину в тени главного здания. — Но он замечательный. Мы замечательно ладим. Здесь все замечательно ладят друг с другом. Это замечательная команда.

— Кроме тех случаев, когда вы не приходите к согласию.

Она потянулась, чтобы вынуть ключ зажигания. На предплечье у нее красовалась татуировка. Может быть, «красовалась» — неверное слово, поскольку на ней проступали следы какого-то имени, едва заметные под более поздней картинкой змеи, пожирающей грызуна.

— Здесь лучше не рассуждать о победах или поражениях, мистер Проповедник, — сказала она, распахивая дверь и выгружая свои телеса из машины. — Вдохните поглубже и сосчитайте до миллиона.

9

И снова грянул хор

Питер не хотел считать до миллиона. Он был готов. Он метался по квартире, с нетерпением ожидая встречи. Рюкзак был собран, и Питер уже примерил его вес на плечах. Как только Грейнджер будет готова его подкинуть, он уйдет.

Библию свою, испещренную пометами, потрепанную и переложенную закладками, он упрятал в рюкзак вместе с носками, блокнотами и тому подобным. Ему не надо было обращаться к ней сейчас — необходимые стихи глубоко отпечатались в его памяти. Псалмы — это, безусловно, первый источник, первое пристанище для того, кому необходимо мужество перед огромным и, возможно, опасным испытанием. В долине смертной тени[8]. Но почему-то Питеру казалось, что туда его не возьмут.

Впрочем, инстинкт опасности у него был ослаблен. В тот раз в Тотнэме, когда его чуть не пырнули ножом, он продолжал взывать к уличной банде, хотя хулиганов становилось все больше, они напирали на него все агрессивнее, и спасла его только Беатрис, буквально втащив в такси.

— Ты совершенно чокнутый, — сказала она, когда двери захлопнулись и оскорбления рикошетили от поверхности машины.

— Но смотри, кто-то из них машет нам рукой, — протестовал он, когда они уже удирали от толпы.

Она оглянулась — так оно и было.

Дорогой Питер, — писала она.

То, что оазианцы уже слышали об Иисусе, и в самом деле потрясающая новость. Что меня не удивляет, кстати. Помнишь, как я спросила в СШИК, встречали уже оазианцы христиан или нет? А те все юлили, напирая на то, что «СШИК — внерелигиозная организация». Но должна же организация включать хоть нескольких христиан за все эти годы, и мы оба знаем, что если настоящий христианин появляется где-нибудь, это не проходит бесследно! Даже малое семя дает всходы.

И теперь, мой дорогой, и ты можешь посеять еще семян. И много!

Питер заметил, что Би не упомянула Курцберга. Очевидно, что когда она писала письмо, то еще не получила его, Питера, последнего сообщения. Может, она как раз сейчас читает его, именно сейчас, когда он читает ее строчки. Маловероятно, но мысль о такой синхронной интимности была слишком соблазнительной, чтобы ей противиться.

Не истязай себя тем, что я не с тобой. Если бы Господь предполагал, что мы должны выполнить эту миссию вместе, то Он бы так и устроил. У меня есть мои собственные небольшие «миссии» здесь, не такие революционные или экзотические, как твоя, но все равно стоящие внимания. Где бы мы ни были, жизнь подбрасывает нам потерянные души на пути. Разгневанные, испуганные души, не принимающие свет Христа и проклинающие мрак.

Заметь, христиане тоже способны игнорировать свет Христа. С тех пор как ты уехал, в нашей церкви крутится дурацкая суета — буря в стакане, но огорчающая чрезвычайно. Несколько прихожан, в основном старейшие члены прихода, ворчат, что, мол, делать нам нечего, как только нести Слово Божие «пришельцам». Их главный аргумент, что, дескать, Иисус умер только для людей. Более того, если придавить на этот счет миссис Шенкланд, то она уточнит, что Он умер ради белых англичан из среднего класса, проживающих в «центральных графствах»! Джеф как пастор совсем не плох, но слишком озабочен «дублерством» и хочет популярности. Его проповеди искренни, но никогда не переходят границ, в отличие от твоих. Так что… ропот не смолкает. «Почему не Китай? И здесь миллионы нуждающихся, дорогуша». Мерси, миссис Шенкси, вас забыли спросить.

Что ж, мой милый, мне действительно надо идти и принять душ (если водопровод опять не накрылся) и раздобыть что-нибудь пожевать. Вся моя любимая «успокоительная» еда подозрительно исчезает с полок универсама (даже тех ужасных, но удобных «низкокалорийных» рулетов нет уже неделю!). Что ж, меня вынуждают вооружиться другим десертом, чем-то вроде шоколадного эклера с изюмом из местной пекарни. Может, это даже к лучшему — надо же как-то поддерживать местного производителя.

На этой назидательной ноте твоя жена шлет тебе свое восхищение и обожание.

Би

Питер постарался вызвать в памяти образ миссис Шенкланд. Он определенно встречался и беседовал с ней, как и с каждым прихожанином. Но образ не возникал. Может быть, он знал ее под другим именем. Эдит, Миллисент, Дорис. Наверно, Дорис.

Дорогая Би, — написал он, — давай подготовим миссис Шенкланд для миссии в Китае. Она может обратить тысячу за час парой-тройкой метких слов.

А если серьезно, тут все очень ускорилось, и я, может, не смогу писать тебе какое-то время. Может, даже несколько недель. Перспектива ужасна, но чувствую, что я в руках Божьих, — ирония же в том, что одновременно меня не оставляет подозрение, будто СШИК использует меня для каких-то своих, пока еще неизвестных целей.

Прости мне мою загадочность. Вся эта секретность по поводу Курцберга и их скрытность в отношении коренных жителей в принципе заставляет так думать.

К моему величайшему облегчению, я преодолел сбой биоритмов, или как это можно назвать в данных обстоятельствах. Я уверен, что еще поспать не мешало бы, но не знаю, удастся ли — предстоит семьдесят два часа солнечного сияния, но, по крайней мере, чувство дезориентации исчезло. Моча моя все еще ярко-оранжевого цвета, но вряд ли от обезвоживания; скорее, это связано с самой водой. Чувствую я себя хорошо, отдохнувшим и даже чуточку неугомонным. Вообще-то, энергия так и бьет. Первое, что я собираюсь сделать (когда закончу писать письмо тебе), — соберу вещи и вернусь в поселение (официально называемое Си-два, хотя кое-кто зовет его Город Уродов — очаровательно, а?), чтобы там остаться. Обосноваться, если угодно. Нехорошо было бы нарядиться в некую защитную оболочку и отваживаться лишь на быстрые «привет-пока», пока шофер СШИК ждет неподалеку с заведенным автомобилем. И даже если бы у меня был собственный автомобиль, то можно ли просто навестить их и уехать, когда я буду сыт по горло? Довольно кукситься! Если Господь рассчитывает на меня ради этих людей, то я должен довериться им.

Ладно, может, это и не самое мудрое решение для Павла среди коринфян и ефесян, но я вряд ли могу утверждать, что нахожусь на вражеской территории, да? Пока что я могу пожаловаться только на враждебность со стороны Северина, да и это, скорее, раздражение, накопившееся за время нашего общения (кстати, не видел его с тех пор).

Взволнованный предстоящим, я должен помнить, что я тебе уже описал, а что еще нет. Как жаль, что ты не со мной и не видишь все своими собственными глазами. И не потому, что это избавило бы меня от необходимости описывать (хотя должен отметить, что, как выясняется, по этой части я, безусловно, не силен), но потому, что я по тебе скучаю. Я скучаю по каждому мгновению жизни, увиденному вместе с тобой. Когда тебя нет рядом, я чувствую, что глаза мои — просто фотоаппарат, камера без пленки, регистрирующая окружающее секунда за секундой, позволяя всем изображениям исчезнуть и освобождая место для следующей картинки, не способная ни одну оценить по достоинству.

Если бы я мог послать тебе фотографию или видео! Как быстро мы привыкаем к тому, что для нас изобретают, и хотим БОЛЬШЕГО… Техника, позволяющая слать тебе эти слова через немыслимые расстояния, — на самом деле чудо (святотатственное утверждение??). Я пользовался этим чудом всего несколько раз, а теперь уже думаю: а почему я не могу послать и фотографии?

Питер уставился в экран. Он был жемчужно-серого цвета, а текст висел в плазме, но если он фокусировал взгляд, то мог видеть призрачного себя — взлохмаченные светлые волосы, большие яркие глаза, упрямые скулы. Лицо — и чужое, и знакомое.

Он не часто глядел в зеркало. Обычно дома он действовал по принципу, что после душа, бритья и проведения расческой по волосам (ото лба к затылку, никаких ухищрений) ни одно зеркало не улучшит его отражения. В те годы, когда он не слезал с выпивки и наркотиков, он постоянно смотрел на себя по утрам, оценивая ущерб предыдущей ночи — порезы, царапины, налитые кровью глаза, желтизну кожи, синюшность губ. С тех пор как он завязал, в этом уж точно не было необходимости, ничего ужасного не случится с последней проверки. Он замечал, что волосы отросли, только когда они падали на глаза. И тогда он просил Би подстричь их. Он вспоминал о глубоком шраме на переносице, только когда она нежно гладила его после близости, хмурясь каждый раз, будто впервые заметила эту рану. Форма подбородка становилась реальной, только когда он устраивался в мягкой впадинке ее плеча. Шея материализовывалась только под ее ладонью.

Он так скучал по ней. Господи, как же он скучал по ней!

Погода теперь стоит сухая, — напечатал он. — Мне сказали, что так будет еще десять часов, потом дождь и т. д. Все очень надежно. Солнце очень теплое, но не палящее. Тут водятся насекомые, но они не кусаются. Я только что плотно поел. Тушеную чечевицу и питу. Довольно сытно, но чуть тяжеловато. Пита приготовлена из местных растений. Бобы привозные, я думаю. Потом шоколадный пудинг, но шоколад вряд ли настоящий. Я хотел бы, чтобы ты проинспектировала пудинг, учитывая твой крайне утонченный вкус в этой области! На мой вкус — вполне. Может, шоколад был настоящий, но пудинг приготовили из чего-то еще.

Питер отошел от стола и направился к окну, подставив кожу сверкающему теплому свету. Он заметил, что прямоугольник затененного стекла ничуть не изменился, показывая только кусочек неба, но даже этот ограниченный окном кусочек, залитый неописуемым разнообразием неуловимых оттенков, был слишком велик, чтобы охватить его одним взглядом. Би, получая его послания, тоже будет смотреть на стеклянный прямоугольник. Она не увидит ничего из того, что видит он, даже не увидит его призрачное отражение. Только слова. С каждым неполноценным сообщением его образ становился все туманней и туманней. Она могла лишь воображать его в пустоте со всеми странными подробностями, летающими вокруг подобно космическому мусору — пластиковым контейнером для льда, стаканом с зеленой водой, миской чечевичного рагу.

Моя дорогая Би, я хочу тебя. Как бы мне хотелось, чтобы ты была здесь со мной, чтобы теплое солнце играло на твоем нагом теле, чтобы моя рука обвивала твою талию, а мои пальцы нежили твою грудную клетку. Я готов войти в тебя. Как жаль, что ты не можешь сама удостовериться, насколько я готов! Если я закрываю глаза, мое чувство почти реальность, я ощущаю, как грудь моя прижимается к твоей грудине, твои ноги обвиваются вокруг меня, приглашая домой.

В Новом Завете мало что говорится о плотской любви, а то, что там есть, связано со святым Павлом, который глубоко вздыхает и прощает ее как слабость. Я же уверен, что Иисус думал иначе. Ведь Он — и никто иной — говорил о любящих как о плоти единой. Именно Он сострадал блудницам и любовникам. И если Он так сострадал людям, порочащим сексуальное влечение, то с чего бы Ему разочароваться в них, если бы они вместо этого счастливо жили в супружестве? И примечательно, что единственное чудо, которое Он сотворил не в качестве «скорой помощи», а просто потому, что хотел поднять людям настроение, — это чудо на свадьбе. Нам даже известно, что он не возражал, когда его ласкала женская рука, или что он не перечил, если женщина целовала ему ноги и отирала их волосами своими, как описано в седьмой главе Евангелия от Луки (что так же сексуально, как каждое слово из Песни песней). Интересно, что было написано на Его лице, когда она все это делала? Старомодная религиозная живопись непременно изобразила бы Его с ледяным взглядом в сторону, будто Он игнорирует ее и будто ничего не происходит. Но Иисус не пренебрегал людьми. Он был нежен и внимателен к ним. И Он бы не позволил ей чувствовать себя дурой.

Я знаю, Иоанн сказал: Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек[9]. Но это совсем другая точка зрения — точка зрения на ВСЕ, что нас заботит в мире, все, что мы несем с собой, будучи людьми во плоти. И я думаю, что Иоанн слишком требователен к людям. Он полагал, что второе пришествие случится при его жизни — в любой день, может, завтра после полудня, но определенно не через столетия. Так думали и первые христиане, и потому они нетерпимо относились ко всему, что мешало сосредоточиться на Небесах. Но Иисус понимал — Бог понимает, — людям приходится проживать целую жизнь, прежде чем они умрут. У них есть друзья, и семьи, и работа, и дети, которых надо зачать и вырастить, и любимые, которых надо лелеять.

Моя дорогая, сексуальная, изумительная жена, я знаю, что душой ты со мной, но меня печалит, что тело твое так далеко. И я надеюсь, что ты прочтешь это после долгого сна, освежающего ночного сна, полного добрых сновидений (и не прерванного Джошуа!). Пройдут часы и дни, а мое желание обнять тебя все еще не исполнится, но я надеюсь быть носителем неких счастливых волн на ином берегу.

Люблю,

Питер.

Грейнджер появилась из машины жмурясь, готовая к встрече. Она не переоделась — тот же полотняный верх и брюки, теперь несколько измятые. Косынка, не совсем элегантно закрывающая шею, была испещрена каплями воды с волос, которые торчали на голове словно мокрая кошачья шерсть. Наверное, подумал он, будильник вырвал ее из глубокого сна и у нее оставалось несколько секунд, чтобы сполоснуть лицо. Возможно, жестоко заставлять ее везти его так скоро. Но когда они расставались, она подчеркнула, что всегда в его распоряжении.

— Извините, что причинил вам неудобства, — сказал Питер.

Он стоял в тени гостиничного крыла СШИК, рядом с ближайшим к его квартире выходом. Рюкзак висел на спине, уже скользкой от пота.

— Никаких неудобств, — ответила она.

Мокрые волосы, открытые заботливому воздуху, начинали излучать слабые, похожие на паутину султанчики пара.

— И простите за то, что брюзжала на обратном пути утром. Религиозное рвение меня бесит.

— Я постараюсь быть не столь ревностным на этот раз.

— Я об инопланетянине, — пояснила она, произнеся это слово без малейшего намека на то, что приняла лекцию Питера близко к сердцу.

— Он наверняка не хотел вас расстроить.

Она пожала плечами:

— У меня от них мурашки по коже. Всегда. Даже когда они совсем молчат и не приближаются.

Питер рискнул выйти из тени, и она отступила, пропуская его к уже открытому багажнику. Мотор нетерпеливо урчал.

— Вы думаете, они желают вам зла? — спросил он.

— Нет, это от их вида, — ответила она, глядя вдаль. — Ты уговариваешь себя взглянуть на их лица и все равно словно видишь кучу кишок.

— А я воображаю эмбрионы.

Она передернула плечами:

— Ффжж-алуйста!

— Да ладно, — сказал он весело и влез в машину, — а то этак мы снова далеко зайдем.

Снимая рюкзак, он уголком глаза заметил, как Грейнджер оценивает его размер. Она пригляделась еще раз, сообразив, что это его единственный багаж.

— Вы с этим рюкзачком будто собрались на пикник.

Он улыбнулся, когда она запихивала рюкзак в багажник.

— Вал-да-ри-и-и! — запел он дурашливым баритоном. — Вал-да-ри-и! Вал-да-ри-и!! Вал-де-ра-ха-ха-ха-ха…

— Ну вот, теперь вы потешаетесь над моим идолом, — сказала она, подбоченясь.

— То есть?

— Бингом Кросби.

Питер посмотрел на нее в изумлении. Солнце еще стояло у горизонта и обрисовывало силуэт Грейнджер, розовые треугольники света сияли на сгибах локтей.

— А… — сказал он, — разве Бинг Кросби тоже пел «Счастливого странника»?

— Я думала, это его песня, — ответила она.

— Это старинная немецкая народная песенка, — заметил он.

— Я не знала, — призналась она, — я думала, это из его репертуара. В прошлом году передавали все станции.

Он почесал затылок, наслаждаясь тем, что все сегодня шиворот-навыворот, бесконечные небеса под огромным солнцем, спортивная площадка под бельведером, его новые прихожане, ждущие вкусить от Евангелия, и этот диспут по поводу авторства «Счастливого странника». Поток воздуха воспользовался его поднятой рукой, чтобы найти еще один вход под одежду. Завитки воздуха лизали его меж потных лопаток, вились вокруг сосков, пересчитывали ребра.

— Я не знал, что Бинг Кросби снова в моде, — сказал он.

— Такие артисты вне моды, — объявила Грейнджер тоном, не допускающим возражений. — Никто больше не хочет бессмысленной танцевальной музыки или дешевого рокерского позерства.

Она спародировала заносчивого рокера, дергающего струны на фаллической гитаре. И хотя жест был оскорбителен, Питеру он понравился, ее тонкая рука, бьющая по невидимым струнам гитары, раскачала ее груди, напомнив ему, какой мягкой и податливой может быть женская грудь.

— Людям все это обрыдло, — сказала она. — Хочется чего-то благородного, проверенного временем.

— Обеими руками за, — ответил он.

Когда они успешно закупорились в машине и направились в пустыню, Питер снова поднял вопрос коммуникации.

— Вы писали моей жене… — начал он.

— Да, послала вежливое письмо, чтобы дать ей знать о вашем благополучном прибытии.

— Спасибо. Я и сам пишу ей при первой возможности.

— Как это мило, — сказала она.

Глаза ее не отрывались от бесформенного коричневого горизонта.

— Вы уверены, что невозможно установить Луч в поселении?

— Я же объяснила, что там нет электричества.

— А Луч может работать на батареях?

— Конечно может. И вы можете писать, где бы вы ни были. Даже целую книгу, если захочется. Но чтобы послать сообщение, необходимо больше, чем устройство, которое загорается при нажатии кнопочки. Необходима связь со всей системой СШИК.

— А там что, нет… Не уверен, как это называется… реле? Сигнальная башня?

Уже произнося эти слова, он понимал, как глупо они звучат. Территория, расстилающаяся перед ними, на расстоянии выглядела окоченевшей и пустой.

— Нет же, — ответила она. — Нам ничего такого не нужно было. Вы же должны помнить, что вначале поселение находилось рядом с базой.

Питер вздохнул и прижал затылок к подголовнику.

— Мне будет не хватать связи с Би, — сказал он, но больше самому себе.

— Никто же не настаивал, чтобы вы жили с этими… людьми, — напомнила ему Грейнджер. — Это ваше решение.

Он молчал, но невысказанное возражение, должно быть, само по себе написалось прямо на ветровом стекле перед ними огромными красными буквами: «НА ЭТО БОЖЬЯ ВОЛЯ».

— Я обожаю водить машину, — добавила Грейнджер спустя минуту или две. — Меня это расслабляет. Легко могла бы возить вас туда и обратно каждые двенадцать часов.

Он кивнул.

— Вы могли бы общаться с женой каждый день, — продолжала она. — Принимать душ, есть…

— Я уверен, что эти люди не уморят меня голодом и не позволят обрасти грязью, — сказал он. — Тот, что вышел нас встретить, показался мне довольно чистым.

— Делайте, как считаете нужным, — сказала она и нажала на акселератор.

Они рванули с мягким звуком, похожим на всплеск, и изрядное количество влажной земли брызнуло из-под колес.

— Я не делаю, как я считаю нужным, — сказал он. — Если бы так, то принял бы ваше любезное предложение. Я должен делать то, что лучше для этих людей.

— Один бог знает… — пробормотала она, а потом, сообразив, что она сказала, наградила его широкой застенчивой улыбкой.

Пейзаж утратил красочность и разнообразие, потому что солнце было уже в зените, но все еще сохранял строгую красоту, общую для всех бескрайних мест, буде то море, небо или пустыня. Не было ни гор, ни холмов, но топография плавно менялась, украшенная рябью, похожей на ту, какая бывает в продуваемых ветром пустынях. Грибообразные растения — он решил, что это те самые белоцветы, — ослепительно сверкали.

— Прекрасный день, — сказал он.

— Угу, — согласилась Грейнджер равнодушно.

Цвет неба ускользал, полутона был слишком слабы, чтобы глаз мог их различить. Не было облаков, хотя время от времени клочок воздуха мог замерцать, затуманиться на мгновение, прежде чем, задрожав, раствориться в прозрачности. Когда Питер поначалу наблюдал этот феномен, он смотрел внимательно, напрягаясь, чтобы понять или, возможно, оценить по достоинству. Но вместо этого ему казалось, что зрение его ухудшилось, и он быстро научился отворачиваться от места, где начиналось мерцание. Непроезжая земля, темная и влажная, забрызганная бледными растениями, представляла собой совершенно умиротворяющую картину. Глаза просто отдыхали, глядя на нее.

Но вообще тем не менее Питеру пришлось признать, что местность оказалась не такой красивой, как те, что он видел раньше, ну, положим, в нескольких других местах. Он ожидал головокружительных пейзажей, каньонов под клубами туманов, тропических болот, кишащих невиданной экзотической фауной. И неожиданно он подумал, что этот мир довольно пресен по сравнению с его собственным, и мучительность этой мысли пробудила в нем прилив любви к людям, живущим здесь и не знающим ничего лучшего.

— Эй, я только что сообразил! — обратился он к Грейнджер. — Я не видел ни одного животного. Только несколько насекомых.

— Ага, тут вроде… не слишком большое разнообразие, — сказала она. — На зоопарк не наберется.

— Это большой мир. Может, мы в малонаселенной местности его.

Она кивнула:

— Когда бы я ни приезжала в Си-два, могу поклясться, что там больше насекомых, чем на базе. Хотя полагаю, что здесь есть какие-то птицы. Сама я их никогда не видела. Но Тартальоне болтался вокруг Си-два все время и рассказывал мне, что однажды видел их. Но может, это была галлюцинация. Когда живешь в дикой природе, со страху мозги могут и набекрень.

— Постараюсь держать мозги в разумных пределах, — пообещал он. — Но если серьезно, как вы думаете, что с ним случилось? И с Курцбергом?

— Ни малейшего понятия, — ответила она. — Просто оба ушли в самоволку.

— А откуда вы знаете, что они живы?

Она пожала плечами:

— Они не исчезли за одну ночь. Это было вроде как постепенно. Они… отдалились. Не хотели оставаться. Тартальоне раньше был по-настоящему общительный парень. Балабол, может, но мне нравился. Курцберг тоже был подружлив. Армейский капеллан. Все вспоминал свою жену, один из тех сентиментальных вдовцов, которые никогда больше не женятся. События сорокалетней давности были для него так свежи, будто случились только вчера, как будто она никогда не умирала. Как будто она просто замешкалась, долго одевается и вот-вот появится. Немного печально, но так романтично.

Наблюдая тоскливое сияние, озарившее ее лицо, Питер почувствовал укол ревности. Может, это было по-детски, но он хотел, чтобы Грейнджер восхищалась им не меньше, чем она восхищалась Курцбергом. Или даже больше.

— А каков он был в роли пастора? — спросил он.

— В роли?

— Каким он был священником?

— Я не знаю. Он был здесь с самого начала, еще до меня. Он… консультировал персонал с проблемами привыкания. В самом начале здесь были люди, которым на Оазисе не место. Я думаю, что Курцберг разговорами помогал им пройти адаптацию. Но это было бесполезно, они убрались все равно. СШИК ужесточил отбор. Покончил с расточительностью.

Печальное сияние исчезло, ее лицо снова стало невыразительным.

— Он должен был чувствовать себя неудачником, — предположил Питер.

— Так далеко не зашло. Он был жизнерадостный человек. И воспрянул, когда появился Тартальоне. Они так подружились, настоящая команда. И успешно общались с инопланетянами, аборигенами, как их ни зови. Сильно продвинулись. Туземцы учили английский, Тартальоне учил… и все такое.

Пара насекомых врезалась в ветровое стекло, их тельца разбились от удара. Закорючки коричневого сока стекали по стеклу.

— Может, они подхватили какую-то болезнь?

— Я не знаю. Я фармацевт, а не врач.

— Кстати, насчет фармацевтики, — сказал Питер. — Вы запаслись лекарствами для оазианцев?

Она нахмурилась:

— Нет, не было времени съездить в аптеку. И нужно разрешение для такого.

— Что-то вроде морфина?

Она глубоко вздохнула:

— Это не то, что вы думаете.

— Я не сказал, что я думаю.

— Вы думаете, что мы поставляем туда наркотики. А это не так. Мы поставляем лекарства. Антибиотики, противовоспалительное, простые анальгетики. И я уверена, они их используют по назначению.

— Я вас ни в чем не обвинял, — сказал он. — Я просто пытаюсь уразуметь, что есть у этих людей и чего нет. Итак, у них нет больниц.

— Вероятно, нет. Техника — не их конек.

— Вы хотите сказать, что они примитивны?

Она пожала плечами:

— Видимо.

Он снова прижал голову к подголовнику и снова перебрал в уме все, что знал о своей новой пастве. Он пока еще встретился лишь с одним ее представителем, что было незначительным образцом по любым меркам. Это существо носило рясу с капюшоном — скорее всего, ручной работы. Перчатки и башмаки?.. Опять же самодельные, но изысканные. Нужна ведь машинка, чтобы так аккуратно сшивать кожу? Или очень крепкие пальцы.

Питер припомнил архитектуру поселения. В рассуждении сложности эти дома, конечно, изощреннее глиняных лачуг или дольменов, но строились, скорее всего, без применения высоких технологий. Он мог представить каждый камень, изготовленный руками, обожженный в примитивной печке, уложенный на место лишь человеческим — или нечеловеческим — усилием. Может, внутри домов, вдалеке от любопытства таких, как Грейнджер, и спрятаны механические чудеса. А может, и нет. Одно было определенно: там не было электричества и Луч подключить некуда.

Он подумал, что не знает, как Бог отнесся бы к его желанию вот здесь, прямо в машине, заявить о непреодолимой потребности узнать, написала ли ему Би, и тогда Грейнджер вынуждена будет развернуть машину и вернуться на базу. Грейнджер решит, что у него истерика. Или ее растрогает пылкость его любви. И опять же — то, что выглядит как отступление, на самом деле окажется движением вперед по настоянию Господа. Чтобы он оказался в правильном месте и в правильное время, Господь запланировал отсрочку. Или он сам искал теологическое обоснование недостатка мужества? Его явно испытывали, но в чем смысл испытания? Хватит ли ему смирения, чтобы выглядеть слабым в глазах Грейнджер? Или достаточно ли у него храбрости, чтобы продолжать путь?

«Господи, — взмолился он, — я знаю, это невозможно, но дай мне знать, пришел ли ответ от Би. Я просто хочу закрыть глаза и видеть ее слова, прямо здесь, в машине».

— Вот что, Питер, это последняя возможность, — сказала Грейнджер.

— Последняя возможность?

— Проверить, есть ли сообщение от вашей жены.

— Я не понимаю.

— В каждой машине есть Луч. Мы еще в зоне досягаемости сети СШИК. Еще пять-десять минут, и связь пропадет.

Он почувствовал, что краснеет, и рот его растянулся в широкой идиотской улыбке, так что даже щеки заболели. Ему захотелось обнять ее.

— Да, пожалуйста!

Грейнджер остановила машину, но мотор не выключила. Она открыла бардачок и вытащила тонкую штуковину из пластика и стали, оказавшуюся монитором и клавиатурой. Питер издал неясный звук удивления и восхищения, приличествующий обстоятельствам. Оба одновременно попытались включить прибор, и их пальцы встретились.

— Можете не спешить, — сказала Грейнджер.

Она откинулась на сиденье и отвернула лицо к окну, демонстративно уважая его уединение.

Около минуты — шестидесяти ужасающих секунд — ничего не появлялось на Луче, кроме обещания, что поиск продолжается. Потом экран заполнился сверху донизу незнакомыми словами — словами Би. Благослови ее Бог, она ответила.

Дорогой Питер, — писала она.

Я наверху в кабинете. Сейчас шесть часов вечера, еще совсем светло и даже приятней, чем было весь день. Солнце низко над горизонтом, нежаркое и масляно-желтое, лучи падают прямо на картину-коллаж, которую Рейчел, Билли и Кейко сделали для меня. Теперь эти детишки уже выросли, но их прекрасные изображения ковчега и зверюшек в нем все такие же милые и забавные, как и тогда, когда они только сделали эту картину. То, как находчиво Рейчел использовала кусочки рыжей шерсти для львиной гривы, всегда очаровывает меня, особенно когда картина залита вечерним светом, как сейчас. У одного из жирафов шея отклеилась, надо бы вернуть ее на место.

Я понимаю, почему ты так решительно настроен прямо сейчас уехать жить среди оазианцев. Конечно, Господь с тобой и совсем не обязательно откладывать. Но прошу тебя, постарайся, по крайней мере, не жертвовать здравым смыслом! Помнишь, как этот безумный швед на наших занятиях по теологии решил посвятить себя Иисусу: он заявил, что его вера в Него так сильна, что он плюет на решение совета о выселении и Господь отсрочит наказание в последнюю минуту! И через два дня он уже стоял у нашего порога с мусорным мешком, содержащим все его пожитки… Я не намекаю, что ты такой же псих, как он, но напоминаю, что практичность не твоя сильная сторона и что дурное случается с неподготовленными христианами, как и с каждым. Мы должны найти равновесие между верой в Господа, неся ее, и уважением к дару жизни и плоти, которую Он нам одолжил.

А это значит, когда пойдешь к новой пастве, пожалуйста, удостоверься, что ты не забыл:

1. Как позвать на помощь при необходимости;

2. Запас еды и воды на крайний случай;

3. ЛЕКАРСТВА ОТ ПОНОСА;

4. Координаты базы СШИК и поселения оазианцев;

5. Компас, разумеется.

Питер взглянул на Грейнджер, просто проверить, не подглядывает ли она. Но она все еще смотрела в окно, изображая глубокий интерес к пейзажу. Руки ее свободно лежали на коленях поверх одежды. Маленькие руки, хорошо очерченные, с розовыми обкусанными ногтями.

Он устыдился, потому что, если не считать бутылки с зеленой водой из-под крана, он не взял ничего из того, о чем написала Би. Включая таблетки от поноса, которые она купила специально для него. Вряд ли они перегрузили бы рюкзак, но он все же выложил их. Зачем он их вынул? Неужели он так же глуп, как психованный швед? Может, он тешил свою упрямую гордыню, ограничивая багаж минимумом, как декларацией целеустремленного намерения, — две Библии (короля Якова и современный перевод, четвертое издание), полдюжины несмываемых маркеров, блокнот, полотенце, ножницы, рулон клейкой ленты, расческа, фонарь, кляссер с фотографиями, майка, трусы. Он закрыл глаза и взмолился: Неужели я опьянен своим предназначением?

Ответ пришел, как и раньше приходил, в виде чувства довольства, словно благотворное лекарство в крови неожиданно подействовало.

— Вы спите? — спросила Грейнджер.

— Нет-нет, я просто… задумался, — встрепенулся он.

— Ну-ну, — хмыкнула она.

Он вернулся к письму Би, а Грейнджер к изучению пустого кустарника.

Джошуа, как обычно, помогает мне печатать, лежа между клавиатурой и монитором, задние лапы и хвост заслоняют верхний ряд клавишей. Люди думают, что я слишком педантична, когда предпочитаю числа писать прописью или печатаю «фунты» вместо «£», но на самом деле мне просто приходится поднимать кота, находящегося в коматозном состоянии, каждый раз, когда я хочу использовать символы. Что я сейчас и сделала, и Джошуа сказал свое «муррум». Этой ночью он не просыпался, даже не приоткрывал глаза (немного урчал). Может, начал привыкать к твоему отсутствию наконец. Если бы я смогла! Но не беспокойся, я привыкну.

Трагедия на Мальдивах больше не занимает первых полос. Попадаются короткие статьи на страницах некоторых газет и несколько благотворительных объявлений с просьбами о пожертвованиях, но и газеты, и новости на телевидении (насколько я могу судить по клипам на телефоне) интересует уже другое. Американский конгрессмен арестован за то, что застрелил жену. В упор, из дробовика, в голову, когда она плавала с любовником в бассейне у него дома. Журналисты, должно быть, вздохнули с облегчением — мальдивская история требовала вызвать ужас, но не подогревать любопытство, в то время как с этим они могут быть вульгарны без ограничений. Голова женщины была оторвана, осталась только нижняя челюсть, а мозги (сочная деталь!) плавали по воде. В любовника он тоже стрелял, попал в живот (вероятно, целясь в пах). Огромное количество дополнительных статей об этом конгрессмене, история его жизни, достижения, университетские выпускные фотографии и т. д. Жена его выглядела (когда еще была при голове) именно так, как от нее ожидаешь, — гламурная, не совсем реальная.

У Миры с мужем дела пошли на лад. Я встретила ее на автобусной остановке, и она была весела, почти кокетлива. Вопрос о переходе в христианство она больше не поднимала, просто говорила о погоде (льет как из ведра опять). Но посерьезнела, когда заговорили о Мальдивах. Большинство островитян были сунниты, Мира предполагает, что они навлекли на себя гнев Аллаха тем, что «занимались дурными делами с туристами». Мозги у юной леди набекрень, но я счастлива, что кризис миновал, и буду молиться за нее. (За твою Коретту я тоже молюсь.)

Кстати, о мусульманах; я знаю, что они полагают страшным грехом, когда выбрасывают старые или поврежденные экземпляры Корана. Что ж, я собираюсь содеять подобный грех. Помнишь огромную коробку с Новыми Заветами, которая стоит в прихожей? Похоже, что мне придется их выбросить. Наверное, ты огорчишься, учитывая то, как, по твоим словам, жаждут Писание оазианцы. Но у нас был небольшой потоп. Дождь шел невиданный пять часов подряд, как из ведра. Реки текли по дорожкам, стоки не рассчитаны на такое количество воды. Уже все в порядке; более того, погода прелестна, но половина домов на нашей улице сильно пострадали. В нашем случае мы отделались мокрыми пятнами на коврах, но, к несчастью, книги именно там и находились, пока я не сообразила, что их заливает. Я старалась подсушить их перед камином. Но ошиблась! Вчера это были Новые Заветы, сегодня — куча древесной трухи.

Но это не твоя проблема. Надеюсь, письмо дойдет до тебя прежде, чем ты уедешь.

Би

Питер втянул воздух, проглотив стоявший в горле комок.

— У меня есть время написать ответ? — спросил он.

Грейнджер улыбнулась:

— Надо было захватить с собой книгу.

— Я быстро, — пообещал он.

Дорогая Би, — написал он и застрял. Сердце колотилось слишком сильно, Грейнджер ждала, мотор работал. Это было невозможно.

Нет времени для соответствующей «эпистолы», думай, что это открытка. Я в пути.

Люблю,

Питер.

— Вот. Это все, — сказал он, нажав кнопку.

Слова провисели на экране не так долго, как обычно, передача произошла мгновенно. Может, открытый воздух обладал большей проводимостью функций Луча, а может, это было связано с малым количеством текста.

— Правда? — удивилась Грейнджер. — Вы закончили?

— Да, я закончил.

Она перегнулась через него и засунула Луч на место. Он учуял свежий пот из-под ее одежды.

— Что ж, — сказала она, — поехали.

Остаток пути они говорили немного. Главное они уже обсудили — или решили не обсуждать более, обоим не хотелось расставаться на неловкой ноте.

Поселение оазианцев завиднелось задолго до прибытия. В полуденном свете оно лучилось янтарем. Не такое уж величественное, но и не без красоты. Вот бы добавить церковный шпиль.

— Вы уверены, что справитесь? — спросила Грейнджер за милю до цели.

— Да, я уверен.

— Вы можете заболеть.

— Да, могу. Но едва ли умру.

— А если вам непременно захочется вернуться?

— Тогда Господь как-нибудь позаботится об этом.

Она несколько секунд пожевала губами, как будто рот ее был наполнен сухим хлебом.

— Следующий официальный визит — традиционный товарообмен — через пять дней, — сказала она убедительным, невыразительным профессиональным голосом. — Это пять здешних дней, не по вашим часам. Пять циклов восхода и заката. Триста… — она сверилась с часами на приборной панели, — триста шестьдесят часов с этого момента.

— Спасибо, — ответил он.

Казалось невежливым не записать эту сентенцию, хотя бы на ладони, но он определенно знал, что не способен просчитать триста шестьдесят часов в будущем, засыпая и просыпаясь в разных местах. Он будет принимать все как есть.

Когда они прибыли, поселение Си-два казалось покинутым, машина остановилась вдалеке от центральных строений, там же, где и раньше, — в месте, обозначенном белой звездой. Однако в этот раз строение было отмечено еще кое-чем. Огромной надписью, нарисованной свежей краской буквами в три фута вышиной.

«ДОБРО ПО ЖАЛОВАТЬ»

— Ух ты! — сказала Грейнджер. — Вот уж не знала, что они на такое способны.

Она выключила мотор и дернула рычажок, Питер вышел, достал рюкзак из багажника и закинул за спину, чтобы освободить руки. Он думал, как достойно попрощаться с Грейнджер — пожать руку, вежливо кивнуть, просто помахать рукой или как?

Прозрачные шторы, покрывающие ближайшую дверь, замерцали, а когда нити с бусами откинулись, выпустив фигуру в капюшоне, маленькую и торжественную, Питер не мог сказать, тот ли это человек, которого он встретил в первый раз. Он помнил одеяние оазианца голубым, а сейчас оно было пастельно-желтым. Сразу же за первым появился еще кто-то, раздвинув бусы мягкими перчатками. У этого мантия была бледно-зеленая.

Один за другим оазианцы появлялись в дверях. Все в капюшонах и перчатках, все изящно сложенные, все в одинаковых кожаных башмаках. Мантии одинакового покроя, но ни один цвет не повторялся. Розовый, сиреневый, оранжевый, желтый, коричневый, сероватый, лиловый, терракотовый, оранжево-розовый, арбузный, оливковый, медный, цвет мха, лавандовый, персиковый, бирюзовый.

Они шли и шли, уступая место вновь прибывшим, но держась плечом к плечу, как одна семья; за несколько минут набралось от шестидесяти до семидесяти душ, включая и маленьких созданий, — несомненно, это были дети. Лица у всех были прикрыты, но время от времени то там, то тут беловато-розовая припухлость плоти выглядывала из-под капюшонов.

Питер глядел на них в изумлении, голова слегка кружилась от возбуждения.

Оазианец из первого ряда обернулся к своему народу, поднял руку и дал сигнал.

— Облааааааааа… — запели они, высоко и чисто.

Гласная плыла пять, десять секунд без пауз, огромный общий выдох, державшийся так долго, что Питер воспринял его как абстрактный звук, не связанный ни с языком, ни с мелодией. Но потом появилась согласная, хотя тоже непонятная, и звук взлетел:

— …гаа-даааааать! Глаааааааааааас неэээээээээээ-жный тво-оооооооой для греээээээээээээш-ни-каааааааааааа спасеэээээээ-ньеэээээээээээ![10]

В едином послушании энергичному жесту стоящего во главе оазианца они разом умолкли. Потом был один семидесятисильный глубокий вдох. Питер упал на колени, только сейчас признав гимн — антифон замшелого евангелизма, безвкусный архетип Армии спасения, краткое изложение всего, что он презирал, когда был юным панком, втягивая носом дорожки кокса на зассанных крышках общественных унитазов, и всего, что он отвергал как глупость, когда просыпался в луже застывшей блевотины, всего, что он полагал ничтожным, когда крал деньги из сумок проституток, всего, над чем он смеялся, как над чепухой, когда сам был ядовитым отходом космоса. Заблудшего привел домой…

Дирижер снова взмахнул. И снова грянул хор.

II

ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ

10

Самый счастливый день в моей жизни

Питер висел в сетке между небом и землей, тело его облепили насекомые. Они не питались им, а просто использовали как место для посадки. Стоило ему потянуться или кашлянуть, комахи взлетали или прыгали куда-то, а потом возвращались. Он не возражал. Насекомые не щекотали его лапками. И не издавали ни звука.

Он бодрствовал уже несколько часов, подложив под голову вытянутую руку, так что его взгляд был как раз на уровне горизонта. Светало. Это было завершение долгой ночи, пятой его ночи среди оазианцев.

Строго говоря, сейчас он не был среди оазианцев. Он был один в своем импровизированном гамаке, высоко натянутом между двух столбов внутри церкви. Его нарождающейся церкви. Четыре стены, четыре опорные балки под открытым небом. Внутри ничего, кроме кое-каких инструментов, мотков бечевки, чанов с раствором и жаровен с горючим. Сейчас жаровни уже остыли, поблескивая рассветными бликами. Не пригодные ни для каких религиозных целей, они имели чисто утилитарную функцию — на протяжении долгой тьмы каждый рабочий «день» они разжигались, чтобы освещать рабочее место, и тушились после того, как последний оазианец уходил домой и «оτеζ Пиτер» собирался уединиться.

Его прихожане трудились не покладая рук, чтобы как можно скорее выстроить церковь, но сегодня их здесь не было, пока что не было. Питер полагал, что они все еще спали в своих домах. Спали оазианцы много, поскольку быстро выбивались из сил. Они работали час-другой, а затем, независимо от того, сделана работа или нет, отправлялись домой и какое-то время спали.

Питер вытянулся в гамаке, вспоминая, как выглядят оазианские ложа, и радуясь, что он сейчас не в одном из них. Ложа напоминали старинные ванны, вытесанные из вязкого, густого мха, легкого, как пробковое дерево. Ванны эти выстилались несколькими слоями похожей на хлопок материи, которая укутывала спящего в плотный, ворсистый кокон.

Триста часов назад, когда он падал от усталости после колоссального напряжения первого дня, Питеру предложили занять одно из таких лежбищ. Он согласился из уважения к гостеприимным хозяевам, и ему весьма церемонно пожелали долгих и сладких снов. Однако спать он не смог.

Во-первых, был день. Оазианцы не нуждаются в том, чтобы затемнять свои спальни, и спят, выставив кровати прямо под ярчайшие солнечные лучи. Зажмурившись от света, он залез в эту кровать, надеясь, что вот-вот потеряет сознание от изнеможения. К сожалению, кровать оказалась непригодна для сна. А вернее сказать — невыносима. Пушистые одеяла, очень скоро пропитавшись потом и атмосферными испарениями, принялись источать тошнотворный запах кокоса, а сама по себе ванна была ему чуть-чуть коротковата и узковата, хотя наверняка она была больше, чем стандартная модель. Питер подозревал, что ванну вырезали специально для него, и потому отчаянно старался приспособиться к ней.

Но не тут-то было. Помимо нелепой постели и избытка света, возникла еще одна проблема — звуки! В тот первый день рядом с ним спали четыре оазианца, которые представились как Любиτель Ииςуςа-Один, Любиτель Ииςуςа-Пяτьдеςяτ Чеτыре, Любиτель Ииςуςа-семьдеςяτ Восемь и Любиτель Ииςуςа-ςемьдеςяτ Девяτь. И все четверо чрезвычайно громко дышали во сне, устроив отвратительную причмокивающе-булькающую симфонию. Их ложа находились в другой комнате, но оазианские жилища не имели закрывающихся дверей, так что Питер слышал каждый звук, издаваемый спящими соседями: каждый сап, каждое шморганье, каждый натужный глоток. Дома в своей постели он привык к едва уловимому дыханию Би или редкому вздоху кота Джошуа, но не к такой канонаде. Лежа в оазианском доме, он вдруг припомнил давно забытый эпизод из своей прошлой жизни: как сотрудник благотворительной организации подобрал его на улице и пристроил в ночлежку для бездомных, большинство постояльцев которой были алкашами и нариками вроде него самого. Вспомнил, как он смылся оттуда обратно на улицу, чтобы перекемарить где-нибудь в тихом месте.

Итак, теперь он лежал в гамаке, подвешенном в строящейся церкви, под открытым небом, среди полного пустынного покоя оазианской зари.

Сон у него был глубоким и крепким. Питер привык спать на воздухе: наследие его бездомной жизни, наверное, когда он лежал в коматозном состоянии в парках или подъездах, лежал так неподвижно, что люди не раз принимали его за мертвеца. Без алкогольного подспорья заснуть было труднее, но не намного. Он чувствовал, что легче справится с навязчивой паркой атмосферой Оазиса, сдавшись на ее милость. Находиться в помещении и в то же время совершенно не иметь возможности закрыться — что может быть хуже? В отличие от базы СШИК, в домах оазианцев не было кондиционеров, они вентилировались через открытые окна, сквозь которые беспрепятственно сновали коварные воздушные вихри. Было что-то обескураживающее в том, чтобы лежать спеленатым в кровати и воображать, что каждую минуту окружающая атмосфера невидимыми пальцами приподнимает покровы и прокрадывается к тебе. Гораздо лучше спать раскрытым, в одной полотняной рубахе. Через какое-то время, будучи достаточно усталым и сонным, почувствуешь, будто лежишь на мелководье и течения ласково омывают тебя.

Сегодня после пробуждения он заметил, что голые участки на руках затейливо расписаны ромбовидными ячейками, — это сетка так отпечаталась за ночь. Он стал похож на крокодила. Минуту-другую, пока отметины не исчезли, Питер наслаждался фантазиями о том, как он превращается в человека-рептилию.

Хозяева совершенно не оскорбились, когда он отклонил предложенную ему постель. В тот первый день, по прошествии долгих часов после формального начала совместного ночлега, когда Питер уже довольно давно сидел и молился, размышлял, прикладывался к фляжке с водой, коротая время, прежде чем осмелиться обидеть всех побегом наружу, он вдруг ощутил чье-то присутствие в комнате. Это был Любитель Иисуса-Один, тот оазианец, который первым встретил его в поселении. Поначалу Питер хотел прикинуться внезапно вскочившим после глубокого сна, но решил, что это глупая ребячливость. Он улыбнулся и приветственно махнул рукой.

Любитель Иисуса-Один остановился в двух шагах от Питерова ложа, склонив голову. Он был полностью завернут в свою голубую сутану, на нем был капюшон, башмаки и перчатки, руки сложены на животе. Опущенная голова, да еще под капюшоном, скрывала его ужасный лик, и Питер мог вообразить человеческие черты внутри этой темной завесы.

Голос Любителя Иисуса-Один, когда он заговорил, звучал приглушенно, чтобы не разбудить остальных. Тихий, сдавленный звук, зловещий скрип двери в отдаленном доме.

— τы молишьςя.

— Да, — прошептал Питер.

— τоже и я молюςь, — сказал Любитель Иисуса-Один, — молюςь в надежде уςлышаτь Бога.

Оба помолчали. Из соседней комнаты раздался храп остальных оазианцев. В конце концов Любитель Иисуса-Один прибавил:

— Я боюςь, чτо вςе мои молиτвы заблудилиςь.

Питер несколько раз повторил про себя полурастаявшее слово.

— Заблудились? — переспросил он.

— Заблудилиςь, — подтвердил Любитель-Один, расцепив руки и указав одной рукой вверх. — Бог обиτаеτ τам, — другая рука ткнула вниз, — молиτва идеτ здесь.

— Молитвы не путешествуют в пространстве, Любитель—Один, — пояснил Питер. — Молитвы никуда не идут, они просто есть. Бог здесь, Он — с нами.

— τы ςлышишь Бога? ςейчаς?

Оазианец вскинул голову с восторженным вниманием, расщелина на его лице вздрогнула.

Питер вытянул затекшие ноги, внезапно ощутив, что его мочевой пузырь полон.

— Прямо сейчас я слышу только, как мое тело говорит, что мне необходимо отлить часть воды.

Оазианец кивнул и жестом позвал Питера следовать за ним. Питер высвободился из своей колыбели и нащупал на полу сандалии. Насколько он мог судить за эти первые двадцать с лишним часов своего пребывания здесь, туалетов в жилищах оазианцев не было. Все испражнялись вне домов.

Питер и Любитель Иисуса-Один вместе вышли из опочивальни. Они миновали смежную комнату с ее спящими, которые, завернувшись в свои коконы, были неподвижны, словно трупы, сходство нарушало только их хриплое дыхание. Питер шел на цыпочках, Любитель Иисуса шел нормальным шагом, бархатистая кожа на его подошвах касалась пола совершенно бесшумно. Бок о бок они прошагали через сводчатый коридор и вышли за бисерную занавеску на открытый воздух (если вообще можно назвать «открытым» воздух на Оазисе). Солнце сияло прямо в опухшие глаза Питера, и он еще сильнее почувствовал, как вспотело и чешется все его тело после той мучительной лежанки.

Оглянувшись мимоходом на только что покинутое здание, Питер заметил, что за те несколько часов, что он здесь, оазианская атмосфера энергично потрудилась над словами «ДОБРО ПО ЖАЛОВАТЬ», украшавшими наружную стену, растворила краску, превратив ее в цветную пену, стекающую к земле; теперь буквы поблекли и стали напоминать кириллические каракули.

Любитель Иисуса-Один заметил, что Питер глядит на остатки приветствия.

— ςлово на ςτена ςкоро уйди. ςлово, в памяτь, оςτавайςя.

И он коснулся груди, словно показывая, где именно останется память о слове в его случае, или, может, свидетельствовал о глубоких душевных чувствах. Питер кивнул.

Затем Любитель Иисуса-Один повел его улицами (можно ли называть улицами немощеные тропы, если они достаточно широки?) вглубь поселения. Никого не было поблизости, никаких признаков жизни, хотя Питер знал, что толпа людей, встреченная им ранее, должна находиться где-то здесь. Все строения выглядели одинаково. Овал, овал, овал, янтарь, янтарь, янтарь. Если этот поселок и база СШИК — единственные архитектурные сооружения на Оазисе, значит это мир, в котором эстетические тонкости не востребованы и всем заправляет утилитаризм. Это не должно было его беспокоить, но все-таки беспокоило. Ранее он решил, что церковь, которую он построит, должна быть простой и непритязательной, донося идею о том, что внешняя форма не имеет значения — только душа, что внутри, но теперь он был склонен сделать церковь образчиком красоты.

С каждым шагом ему все сильнее хотелось помочиться, и он думал о том, неужели Любитель Иисуса-Один нарочно ведет его подальше, чтобы он мог уединиться и справить нужду. Самим оазианцам приватность была без надобности, во всяком случае не для туалетных дел. Питер видел, как они испражняются прямо на улицах, совершенно не скрываясь. Идут себе по своим делам, а потом из-под подола сутаны на земле остается послед черепахи: серо-зеленые катышки, ничем не пахнущие и, если на них наступить, рассыпающиеся в пористую пульпу, как меренги. Испражнения недолго остаются на поверхности. Не то их сдувает ветром, не то поглощает почва. Питер ни разу не видел, чтобы оазианцы мочились, — видимо, у них нет такой надобности.

А вот у Питера она имелась и становилась все насущнее. Он уже хотел сказать Любителю Иисуса-Один, что они должны остановиться немедленно где-нибудь, когда оазианец остановился возле некой кольцеобразной структуры, архитектурного аналога бисквитного рулета, но размером со склад. Его низкая крыша была, словно фестонами, украшена трубами… нет, воронками — широкими керамическими воронками, похожими на вазы из обожженной глины, все раструбом в небо. Любитель-Один жестом пригласил Питера войти через дверной проем из бусин. Питер подчинился. Внутри его встретил беспорядочный строй кадок, канистр и бочек, все разные, все сделаны вручную, каждая была оснащена трубой, скрывающейся в потолке. Емкости были расположены по краям комнаты, оставляя центр свободным. Рукотворный пруд размером со средний бассейн на заднем дворе в зажиточной части Лос-Анджелеса мерцал бледно-изумрудной водой.

— Вода, — сказал Любитель-Один.

— Очень… умно, — похвалил Питер, отбросив слово «находчиво», как слишком сложное. Вид полного бассейна и дюжин труб, сочащихся влагой, еще сильнее убедил его в том, что он и сам сейчас обмочится.

— Доςτаτочно? — спросил Любитель-Один, когда они направились к выходу.

— Э-э… — колебался Питер, он был смущен.

— Доςτаτочно воды? Мы можем ее чаςτь оτлиτь.

До Питера наконец дошло, в чем тут недоразумение. «Отлить часть воды» — ну конечно! Вот она, коллизия между буквальным и переносным значением, а ведь он читал об этом в отчетах других миссионерских экспедиций и обещал сам себе избегать двусмысленностей где бы то ни было.

Но реакция Любителя-Один на его просьбу была такой уступчивой, сдержанной и мягкой, что не было и намека на коммуникационный сбой между ними.

— Извините меня, — сказал Питер Любителю-Один, шагнул назад, на середину улицы, приподнял дишдашу и помочился вволю.

Проведя немало, как ему показалось, минут за этим приятным занятием, он был готов вернуться и снова присоединиться к Любителю Иисуса-Один. И как только он это сделал, Любитель Иисуса-Один изверг на землю одиночный фекальный катыш. Этакий знак уважения к непостижимому ритуалу — вроде того, как европейцы целуются правильное количество раз в правильные части лица.

— τеперь ςнова τы ςпать? — Оазианец показал в ту сторону, откуда они пришли, туда, где ждала пропитанная потом, воняющая кокосовой стружкой ванна в доме с храпунами.

Питер уклончиво улыбнулся:

— Сначала отведите меня туда, где будет новая церковь. Я хочу увидеть еще раз.

И вот они вышли из поселка и двинулись вдоль кустарника к месту, избранному под строительство. Еще ничего не было построено. Площадку разметили четырьмя выбоинами в почве, обозначавшими углы будущей конструкции. А внутри этой демаркации Питер начертил эскиз внутреннего убранства, объясняя семидесяти семи душам, собравшимся вокруг него, что обозначает та или иная линия. Теперь он снова увидел свой набросок на пустынном клочке земли, после многочасового перерыва, затуманенными от усталости глазами — увидел так, как, наверное, видели его эскиз оазианцы: грубые и таинственные иероглифы, выдолбленные в грязи. Он чувствовал, что не соответствует задаче, которая стоит перед ним, — слишком вульгарен. Би, конечно же, убедила бы его, что он просто не выспался и поэтому видит реальность в искаженном свете, и, разумеется, она была бы права.

На площадке виднелись некоторые следы пребывания сообщества Любителей Иисуса. Маленькая лужица, которую срыгнул один из юных оазианцев во время вступительной речи Питера. Пара башмаков, изготовленных специально в подарок Питеру, но на несколько дюймов меньше, чем нужно (ошибка, которая не вызвала ни смущения, ни удивления, ее лишь молча приняли к сведению). Полупрозрачный янтарный кувшин с водой, почти порожний. Металлический блистер (лекарственный знак любезности СШИК), из которого было выдавлено все до последней таблетки. Две декоративные подушки, на которых двое самых маленьких детишек прикорнули, когда взрослая беседа забрела слишком далеко в незримые эмпиреи.

Питер помедлил несколько секунд, а потом подобрал подушки и сложил их вместе. Затем он опустился на землю, подсунув подушки под голову и бедро. Усталость тут же начала вытекать из его тела, словно сама почва поглощала ее. Он пожалел, что не один сейчас.

— τы недоволен нашей кроваτью, — заметил Любитель Иисуса-Один.

Свистящий кластер на последнем слове не позволил Питеру понять его, и он переспросил:

— Простите, я не расслышал, что вы только что…

— τы был… не рад, — сказал Любитель-Один, стиснув перчатки в старательных поисках произносимого слова, — в нашей кроваτи. ςон никогда не пришел.

— Да, это правда, — признался Питер с усмешкой. — Сон не пришел.

Он чувствовал, что честность — лучшая политика. И без излишней дипломатии может быть еще достаточно недоразумений.

— Здеςь ςон придеτ к τебе, — заключил Любитель-Один, обозначив взмахом затянутой в перчатку руки открытое пространство вокруг.

— Да, сон придет ко мне.

— Хорошо, — сказал оазианец. — Значиτ, вςе будеτ хорошо.

Все будет хорошо? Да, были все основания надеяться на это. Питер чувствовал, что его здешняя миссия идет на лад. Уже случились необъяснимые маленькие удачи — и вправду маленькие, их нельзя назвать настоящими чудесами, но и этого достаточно, чтобы сказать: Бог проявляет особый интерес к его планам. Например, Питер рассказывал про Ноя и Потоп (по просьбе оазианцев), и в тот самый миг, когда в Писании разверзлись небеса, на самом деле начался дождь. А потом был еще удивительный случай, когда все они закончили работу перед наступлением ночи и жаровни погасли. Они сидели в темноте, и Питер читал наизусть первые стихи Книги Бытия (снова по просьбе оазианцев), и на словах Бога «да будет свет» одна из жаровен вдруг снова с шипением ожила и окатила всех золотым сиянием. Совпадения — вне всяких сомнений. Питер не был суеверен. Гораздо ближе к истинному чуду, как он считал, были искренние проявления веры и братства со стороны этих людей, так невероятно не похожих на него самого.

С другой стороны, не обошлось и без некоторых разочарований. Или не разочарований в прямом понимании, просто неудач коммуникации. И он даже не представлял, почему это произошло, не мог понять, чего же в самом деле он не понял.

Например, фотографии. Если он чему и научился за многие годы, так это тому, что лучший — и кратчайший — путь к сближению с незнакомыми людьми — это показать им фотографию жены, дома, себя в юные годы, одетым по моде и с прической ушедшего десятилетия, фотографии родителей, братьев и сестер, фотографии детей. (Ну, детей-то у него нет, но это сама по себе хорошая тема для разговора. Люди всегда спросят: «А дети?» — считая, что самое лучшее ты приберег напоследок.)

Наверное, зря он устроил представление «Покажи и расскажи» на такую многочисленную группу оазианцев. Семь с лишним десятков человек изучали его фотографии, передавая друг другу, и почти у всех виденное не совпадало с комментариями Питера. Хотя, честно говоря, Любители Иисуса, сидевшие рядом и имевшие возможность сопоставить образ и пояснения к нему, тоже понимали с трудом.

— Это моя жена, — объясняет Питер, вытаскивая верхнюю фотографию из пластикового кармашка альбома и протягивая ее Любителю Иисуса-Один, — Беатрис.

— Беаτриς, — повторяет Любитель Иисуса-Один, плечи содрогаются в такт его усилиям.

— Сокращенно — Би, — говорит Питер.

— Беаτриς, — произносит Любитель Иисуса-Один.

Он осторожно держит фотографию пальцами в перчатках строго горизонтально, как будто опасается, что миниатюрная Беатрис, позирующая в своих джинсах цвета шелковицы и свитере из искусственного кашемира, соскользнет с бумажки на землю. Питер все думал, могут ли эти люди видеть в общепринятом смысле, поскольку ничто на их лицах даже отдаленно не напоминало глаз. Они не слепы, это очевидно, но… а вдруг они не в состоянии декодировать двухмерное изображение?

— τвоя жена, — говорит Любитель Иисуса-Один, — волоςы очень длинны.

— Были, раньше, — отвечает Питер. — Теперь они короче.

Интересно, длинные волосы — это привлекательно или отвратительно для тех, кто не имеет их вовсе?

— τвоя жена любиτь Ииςуςа?

— Конечно любит.

— Хорошо, — говорит Любитель Иисуса-Один, протягивая фотографию сидящему рядом, а тот принимает ее, словно святыню.

— А на следующей фотографии, — сообщает Питер, — дом, в котором мы живем. Он находится в предместье… э-э… в городке недалеко от Лондона, в Англии. Как видите, наш дом почти такой же, как все остальные дома вокруг него. Но внутри он отличается. Точно так, как все люди выглядят одинаково снаружи, но внутри, благодаря вере в Господа, они отличаются друг от друга.

Питер огляделся, чтобы оценить, насколько доходчиво это сравнение. Десятки оазианцев стояли на коленях концентрическими кругами, центром которых был он сам, и торжественно ждали, пока прямоугольная карточка доберется до них. За исключением цвета одеяний и некоторой несущественной разницы в росте, все они выглядели одинаково. Среди них не было ни толстых, ни мускулистых, ни долговязых, ни кривобоких. Ни мужчин, ни женщин. Просто ряды компактных, стандартизированных созданий, одинаково припавших к земле, одетых в платье идентичного фасона. А под капюшонами у них коагулированное мясное рагу, в котором он не может, не может, никак не может распознать лицо.

— Игла, — сказало существо по имени Любитель Иисуса-Пятьдесят Четыре, содрогнувшись. — Ряд игла. Ряд… ножа.

Питер понятия не имел, о чем он. На фотографии было невзрачное здание бывшей городской управы и тонкие прутья металлической ограды вокруг него.

— А это, — сказал Питер, — это наш кот Джошуа.

Любитель Иисуса-Один созерцал фотографию секунд пятнадцать или двадцать.

— Любиτель Ииςуςа? — спросил он наконец.

Питер рассмеялся.

— Он не может любить Иисуса, — сказал он. — Джошуа — кот.

Эта информация была встречена молчанием.

— Он не… Он животное. У него нет… — Слово «самосознание» пришло Питеру на ум, но он его отверг. Слишком много свистящих звуков в начале. — Мозг у него очень мал. Он не может думать, что хорошо, что плохо или для чего он живет. Он только ест и спит.

Он чувствовал, что несправедливо так говорить. Джошуа умел гораздо больше. Но правда и то, что он был аморальным существом и никогда не беспокоился о том, зачем он появился на этот свет.

— И все-таки мы его любим, — прибавил Питер.

Любитель Иисуса-Один кивнул:

— Мы τоже любим τех, кτо не любиτ Ииςуςа. Хоτя они умруτ.

Питер отделил еще одну фотографию.

— А вот это, — сказал он, — моя церковь дома.

Он чуть было не повторил остроту Би-Джи насчет того, что они не собирались бороться за архитектурные премии, но сподобился вовремя прикусить язык. Прозрачность и простота — вот что ему нужно здесь, по крайней мере до тех пор, пока он не поймет, насколько эти люди подготовлены.

— Игла. τак много иглы, — сказал оазианец, чей номер Любителя Иисуса Питер еще не выучил.

Питер нагнулся вперед, чтобы взглянуть на фото вверх ногами. Никаких игл на ней он не увидел. Только уродливый глуповатый фасад церкви, взявшей чуточку от псевдоготического стиля в виде арки и металлических ворот в изгороди, окружающей здание. Затем он заметил острия на концах прутьев.

— Нам нужно держать воров подальше, — объяснил он.

— Вор умреτ, — согласился кто-то из оазианцев.

Следующим в стопке шло еще одно фото Джошуа, на котором он спит, свернувшись на одеяле, и прикрывает лапкой глаза. Питер вытащил эту карточку и спрятал под низ, потом достал другую.

— Это задний двор церкви. Раньше там была стоянка машин. Сплошной бетон. Мы сняли бетон и заменили почвой. Мы решили, что люди могут прийти в церковь пешком или припарковаться на улице… — Еще не договорив, он уже понял, что половина того, что он сказал, если не все, скорее всего, совершенно непостижимо для этих людей. Но он не мог остановиться. — Мы рисковали. Но риск оправдался… это было… это привело к успеху. Появилось много хорошего. Выросла трава. Мы посадили кусты и цветы и даже несколько деревьев. Теперь, когда тепло, там играют дети. Там, откуда я прибыл, погода не всегда теплая…

Он нес околесицу. Соберись, сказал он себе.

— Где τебя?

— Что?

Оазианец приподнял фотографию:

— Где τебя?

— На этой меня нет, — сказал Питер.

Оазианец кивнул. Отдал карточку соседу.

Питер извлек следующее фото из пластикового футляра. Даже если бы воздух Оазиса не был таким влажным, он бы уже взмок от пота.

— Это я в детстве, — пояснил он. — Фотографировала тетя, кажется. Сестра моей матери.

Любитель Иисуса изучил изображение Питера в трехлетнем возрасте. На ней Питер, маленький по сравнению с окружающей обстановкой, но все же заметный в ярко-желтой парке и оранжевых рукавицах, махал в камеру. Это была одна из немногих семейных фотографий, оставшихся в доме матери Питера после ее смерти. Питер очень надеялся, что оазианцы не попросят показать фотографию отца, потому что мать уничтожила их все до одной.

— Очень выςокий дом, — прокомментировал Любитель Иисуса-Пятьдесят Четыре, имея в виду высотный дом на заднем плане фотографии.

— Это было ужасное место, — сказал Питер. — Унылое. И к тому же опасное.

— Очень выςокий, — повторил Любитель Иисуса-Пятьдесят Четыре, передавая квадратный листок следующему в ряду.

— Мы перебрались в другое место, где было лучше. Вскоре после этого, — сказал Питер. — В любом случае там было безопаснее.

Оазианцы одобрительно загудели. Перебраться туда, где лучше и безопаснее, — такая идея была им очень близка.

Тем временем фотографии продолжали путешествовать в толпе. Один оазианец спросил Питера насчет фотографии с церковью. На ней несколько прихожан собрались снаружи, по очереди входя в синюю дверь. Среди них был Дьюар — ветеран войны в Афганистане, который прыгал на костылях, отказавшись от бесплатного протеза, предложенного министерством обороны, поскольку очень ценил любой повод, чтобы поговорить о войне.

— У мужчины неτ ноги, — заметил оазианец.

— Верно, — подтвердил Питер. — Была война. Его нога была сильно ранена, и докторам пришлось ее отрезать.

— Человек τеперь умер?

— Нет, он жив-здоров. Совершенно.

Отовсюду донесся удивленный шепот, послышались возгласы: «ςлава Вςевышнему!»

— А это, — сказал Питер, — моя свадебная фотография. Это я и моя жена Беатрис в день, когда мы поженились. А у вас бывают свадьбы?

— У нас бываюτ ςвадьбы, — сказал Любитель Иисуса-Один.

Не прозвучал ли его ответ слегка насмешливо? Раздраженно? Устало? Чисто информативно? Питер не мог определить. Интонации вообще не было как таковой, насколько он мог расслышать. Лишь старательные попытки экзотической плоти сымитировать работу голосовых связок.

— Она познакомила меня с Христом, — прибавил Питер. — Она привела меня к Богу.

Эти слова взволновали оазианцев гораздо сильнее, чем все фотографии.

— τвоя жена находяτ Книгу, — сказал Любитель Иисуса-Семьдесят-С-чем-то. — Читаюτ, читаюτ, читаюτ раньше τебя. Учаτ τехнику Ииςуςа. Поτом τвоя жена идуτ к τебе и говоряτ: «У меня еςτь Книга ςτранных Новых Вещей. Чиτай τеперь τы. Мы не погибнем, но будем имеτь жизнь вечную.

В таком изложении это скорее было похоже на прелюдию к совращению Евы змием в райском саду, нежели на будничные христианские аллюзии Би в больничной палате, где они впервые встретились. Но было интересно, что оазианец совершил такое усилие и процитировал Евангелие от Иоанна. Наверное, Курцберг научил их этому.

— Курцберг учил вас?

Ответа не последовало. Любитель Иисуса молчал.

— Дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную[11], — сказал Питер.

— Аминь, — отозвался Любитель Иисуса-Один, и вся паства эхом повторила то же самое. Слово «аминь» казалось милостиво скроенным как раз под их рты, или какую там часть тела они используют для разговора. — Аминь, аминь, аминь.

Свадебное фото добралось до оазианца в оливково-зеленой рясе. Он — или она? — отпрянул.

— Нож, — сказал оазианец. — Нож!

И правда, на картинке Питер и Би сжимали рукоять громадного ножа, собираясь отрезать ритуальный кусок свадебного торта.

— Это традиция, — пояснил Питер. — Ритуал. Это был очень счастливый день.

— ςчаςτливый день… — эхом отозвался оазианец, будто папоротник влажно хрустел под ногами.

Питер повернулся в гамаке на другой бок, прячась от рассветных лучей. Растопленный оранжевый свет становился горячее. Питер лег на спину, уставившись на небо, фиолетовые пятна — видения после яркого солнца — танцевали перед глазами в безоблачном просторе. Скоро видения исчезли, а небо стало золотым, словно позумент. Бывал ли хоть раз домашний восход таким же золотым? Он не мог припомнить. Он вспоминал золотистый свет на постели, искрящийся мех Джошуа, плавные линии обнаженных бедер Би, когда утро было теплым и она сбрасывала простыни. Но никогда не бывало, чтобы золотело все небо, ведь небеса за окном спальни были голубыми, кажется? Питер рассердился на свою забывчивость.

Как много он хотел рассказать Би и как мало написал. Когда появится следующая возможность послать ей письмо, он не подведет, ему помогут заметки, которые он нацарапал в своих блокнотах, чтобы перечислить все самые важные события, случившиеся за последние сто шестьдесят часов. Но нюансы он упустит. Он забудет безмятежные, безмолвные, задушевные моменты между ним и его новыми друзьями, неожиданные проблески взаимопонимания в тех областях, где, как ему казалось, сгустилась непроглядная и безнадежная тьма. И даже это золотое небо он забудет упомянуть.

Записные книжки лежали в рюкзаке, где-то на дне. Надо бы, наверное, держать их в гамаке, тогда он сможет поведать им свои мысли и впечатления, как только они возникнут. Да, но вдруг он уколется карандашом во сне или карандаш провалится в дырку сетки на жесткий пол внизу. От удара весь графит внутри может раскрошиться, и очинить карандаш будет невозможно. Питер очень дорожил своим карандашом. Если с ним обращаться должным образом, то он прослужит еще долго, когда все шариковые ручки потекут, когда высохнут все чернила и выйдут из строя все пишущие машинки.

К тому же он наслаждался часами, проведенными в гамаке, часами, свободными от каких-либо дел. Пока он трудился вместе со всеми на земле, его мозг постоянно гудел, живо реагируя на проблемы и отыскивая решения. В его служении каждая встреча может стать судьбоносной. Ничто не должно приниматься как данность. Оазианцы действительно считали себя христианами, но очень слабо разбирались в учении Христа. Сердца их переполняла аморфная вера, но умам недоставало понимания — и они это знали. Их пастору нельзя было расслабиться ни на минуту, слушая их, наблюдая за их реакциями, выискивая проблеск света.

И если говорить о делах более мирских, ему нужно было так же сосредоточиться на физическом труде: перетаскивание камней, приготовление раствора, копание ям. Когда завершалась дневная работа и оазианцы шли по домам, какое блаженство было залезть в гамак и знать, что можно больше ничего не делать. Как будто сеть вылавливала и подвешивала его над стремниной ответственности в некоем лимбе. Это не был лимб в католическом понимании, разумеется, а благодатные нети между сегодняшними и завтрашними трудами. Шанс побыть праздным животным, ничем не владеющим, кроме собственной шкуры, животным, вытянувшимся в темноте или дремлющим на солнце.

Сеть, из которой ему соорудили гамак, была одной из многих на площадке. В сетях оазианцы перетаскивали кирпичи. Они приносили их… откуда? Оттуда, где эти кирпичи водились. Через кустарник к церкви. Четверо оазианцев, по одному на каждый угол сети, обвязанный вокруг его (или ее?) плеча, торжественно шествовали, неся груду кирпичей, будто гроб с покойником. И хотя будущая церковь находится не слишком далеко от основной группы домов — просто достаточно отдаленно, чтобы придать ей обособленный статус, — это все-таки довольно долгий путь, если несешь кирпичи. Похоже, поблизости не было никакого доступного колесного транспорта.

В это Питеру верилось с трудом. Колесо было таким полезным, таким самоочевидным изобретением, разве не так? Даже если оазианцы никогда раньше не задумывались о колесе, они должны были перенять колесо, как только увидели его в ходу на базе СШИК. Внетехнологический образ жизни достоин уважения, слов нет, но, безусловно, никто, если у него есть выбор, не станет таскать кирпичи рыбацкой сетью.

Рыбацкой? Он назвал ее так потому, что она так выглядела, но, должно быть, она сплетена для иной цели — может, даже специально для того, чтобы носить в ней кирпичи. Больше в ней никакой надобности не было. На Оазисе нет океанов, нет больших водоемов и рыбы, стало быть, тоже.

Нет рыбы. Интересно, возникнут ли из-за этого проблемы с пониманием ключевых мест в Библии — тех, где упоминается рыба. И таких ведь много: Иона и кит, чудо с хлебами и рыбами, рыбаки из Галилеи, ставшие учениками Христа, и вообще аналогия с «ловцами рыб и человеков»… А вот и у Матфея в тринадцатой главе, о том, что «подобно Царство Небесное большой сети, закинутой в море и собравшей рыб всякого рода…». И даже «Бытие» начинается с того, что первыми Бог создал морских существ. Сколько же страниц Библии придется ему пропустить как непереводимые?

Ну нет, он не должен слишком отчаиваться по этому поводу. Его проблемы отнюдь не уникальны, более того, они в порядке вещей. Миссионеры в Папуа — Новой Гвинее в двадцатом веке были вынуждены найти способ справиться с тем, что местные жители понятия не имели, что такое овца, а местный эквивалент — кабаны — не слишком-то работал в контексте христианских парабол, поскольку папуасы рассматривали кабанов как добычу, которая должна быть убита. Здесь, на Оазисе, ему тоже придется встретиться с подобными испытаниями — просто нужно отыскать наилучший возможный компромисс.

С какой стороны ни глянь, они с оазианцами пока что очень хорошо наладили общение.

Перекатившись на живот, он посмотрел сквозь сетку вниз. Его сандалии аккуратно стояли рядышком прямо под ним на гладком бетонном полу. Оазианский бетон не требовал затирки, он растекался почти сам по себе, а высохшая поверхность была матовая и на ощупь походила не на бетон, а на нелакированное дерево. Сцепление с полом было в самый раз для мягкой кожаной обуви оазианцев, на таком полу нельзя было поскользнуться.

Неподалеку от сандалий лежало одно из немногочисленных орудий труда на стройке: широкая ложка размером с… как бы описать это для Би? Размером с небольшой совок? С велосипедный насос? Полицейский жезл? В любом случае сделана она была не из металла или дерева, а из какого-то стекла, прочного как сталь. Ею перемешивали раствор в баке, не позволяя ему застыть раньше положенного. Прошлой ночью, то есть пять или шесть часов назад, перед тем как забраться в гамак на ночлег, он добрых двадцать минут счищал с этой ложки остатки раствора, соскабливая его пальцами. Остатки валялись повсюду. Он славно потрудился, несмотря на усталость. Ложка была готова к следующему рабочему дню. Отец Питер — единственный, кто мог делать эту работу, потому что он был сильнее всех.

Он улыбнулся при мысли об этом. Он никогда не был особенно сильным человеком. В прошлой жизни его колотили другие алкоголики, его без труда скручивали полицейские. Однажды он сорвал спину, попытавшись донести Би до постели. («Я толстая! Я слишком толстая!» — кричала она, и он еще сильнее мучился от стыда, что уронил ее на пол.) Здесь же, среди оазианцев, он считался силачом. Здесь он стоял у чана с раствором и перемешивал его великанской ложкой, окруженный любующимися им слабыми созданиями. Он понимал, что это глупо, но тем не менее было в этом что-то духоподъемное.

Весь процесс сооружения дома был здесь до абсурдного прост, однако эффективен. Бак с раствором, примитивный, точно котелок, в котором раствор мешался вручную, был типичным примером общего уровня технического прогресса. Церковные стены, постепенно обретавшие форму, не имели никакой скелетообразующей структуры — ни металлической арматуры, ни деревянного каркаса. Ромбовидные кирпичи просто лепились поверх фундамента и скреплялись один с другим. Очень уж хлипкой казалась эта конструкция, исполненная таким опасно-упрощенным способом.

— А что, если случится буря? — спросил Питер Любителя Иисуса-Один.

— Буря?

Верхняя часть расселины на лице Любителя-Один — младенческие лбы, — так сказать, мягко изогнулась.

— Что, если подует сильный ветер? Не снесет ли он церковь с лица земли?

Питер громко и мощно изобразил губами дуновение ветра, а мимикой и жестами — крушение здания.

Причудливый лик Любителя-Один изогнулся чуть сильнее, — видимо, это должно было означать не то веселье, не то потрясение, а может, вообще ничего не значило.

— ςвязь разорвуτςя никогда, — сказал он. — ςвязь крепко, да, очень крепко. Веτер для него как… — Он протянул руку и скользнул по Питеровым волосам, едва коснувшись их, чтобы показать, насколько бессилен ветер.

Заверение было не менее детским, чем сам метод строительства, но Питер решил поверить в то, что оазианцы знают, что делают. Может, их поселок и не впечатлял архитектурными изысками, но выглядел достаточно устойчивым. И еще ему пришлось признать, что раствор, скрепляющий кирпичи, был на удивление прочен. Во время нанесения он был похож на кленовый сироп, однако через час становился твердым, как янтарь, и сцеплял намертво.

Во время строительства церкви не использовали ни лесов, ни лестниц, ничего металлического или деревянного. Вместо этого, чтобы взобраться на высоту, применялся метод одновременно и чудовищно громоздкий, и очаровательно действенный. Большие резные блоки затвердевшего мха — того же самого, из которого мастерились оазианские лежанки, — складывались ступеньками и прислонялись снаружи к зданию. Каждый «трап» был приблизительно двух метров в ширину и такой высоты, какая требовалась, дополнительные блоки подставлялись по мере того, как рос уровень кирпичной кладки. За истекшие несколько дней ступени поднялись на высоту в два Питеровых роста, но, несмотря на свой размер, они были явно временными, просто строительными приспособлениями, имевшими к окончательной концепции не большее отношение, чем обычно имеет приставная лестница. Они были к тому же более мобильны — на самом деле. Если налечь всем вместе, их можно было легко сдвинуть в сторону. Питер не раз помогал передвигать эти трапы, и, хотя он не мог с уверенностью определить, сколько весит каждый, поскольку двигали сообща, ему показалось, что вес трапа не больше, чем, скажем, у холодильника.

Абсолютная простота подобной техники очаровывала Питера. Конечно, она бы не подошла для строительства небоскреба или кафедрального собора, если только окружающая обстановка не позволила бы обустроить помост размером с футбольное поле, однако для возведения скромной церкви была поразительно разумна. Оазианцы просто поднимались по ступеням, каждый нес один-единственный кирпич. Они останавливались на вершине своей импровизированной лестницы и окидывали взглядом (глаза у них там, или зрительная щель, или что-то еще) верхнюю кромку стены — так пианист перед концертом, должно быть, окидывает взглядом всю клавиатуру. Затем вклеивают кирпич в нужную лунку и спускаются вниз за следующим.

По всем меркам это была очень трудоемкая работа. В самые горячие часы на площадке работало не меньше сорока оазианцев, и у Питера сложилось впечатление, что их было бы даже больше, если бы не риск столкнуться друг с другом по пути. Работа делалась по старинке, неспешно, но без перерывов, пока каждый (или каждая) из них не достигал своего очевидного предела и не уходил на какое-то время домой. Они работали молча, по большей части совещаясь, если возникала новая задача, которую нужно было решить или что-то могло пойти не так. Питер не мог сказать, были ли они счастливы. Самым пылким его намерением было узнать их достаточно хорошо, чтобы понять, счастливы ли они.

Были ли они счастливы, когда пели? Рассуждая логически, если бы пение было для них пыткой, они не стали бы петь. Будучи их пастором, он определенно не рассчитывал на то, что они встретят его массовым песнопением «О, Благодать», и они с легкостью могли придумать какой-то иной способ приветствия. Может быть, им нужен проводник для их радости.

Счастье — штука иллюзорная, неуловимая, она похожа на лесного мотылька, который сливается с древесной корой, никогда не знаешь, здесь он или уже упорхнул… Одна молодая женщина, новоиспеченная христианка, сказала ему как-то: «Видели бы вы меня год назад, когда мы с дружками гульбенили, мы ржали как кони, хохотали без конца, люди оборачивались нам вслед, чтобы посмотреть, что же такого смешного, и мечтали, вот бы и им так здорово проводить время, мы просто летали, мы были на седьмом небе, и все это время я постоянно думала: „Господи, помоги, мне так ужасно одиноко, так ужасно грустно, я хочу умереть, я не в состоянии выносить эту жизнь ни минуты более“, — понимаете, что это значит?»

А еще был Йен Дьюар, разглагольствующий о своей службе в армии, жалующийся на крохоборов и хапуг, кравших у солдат самое необходимое. «Сам купи себе бинокль, друган, один броник на двоих, а если тебе ногу отрезали, то прими-ка эти две таблеточки, потому что морфина у нас для тебя нету». И однажды после пятнадцати минут этих жалоб, помня о том, что другие люди терпеливо ждут своей очереди поговорить с ним, Питер прервал эти излияния: «Простите меня, Йен, но вам нет нужды все время перебирать свои обиды. Бог там был. Он был с вами. Он видел все, что там происходило. Он все видел». И Йен не выдержал, и разрыдался, и сказал, что он знал это, знал и потому, несмотря на все это, несмотря на все жалобы и гнев, глубоко в душе он был счастлив — счастлив по-настоящему.

И еще была Беатрис, в тот день, когда он сделал ей предложение, день, когда все шло наперекосяк. Он сделал ей предложение в десять тридцать, в удушающе-жаркое утро, когда они стояли у банкомата на центральной улице, собираясь пойти за покупками в супермаркет. Наверное, ему следовало бы опуститься на одно колено, потому что ее «да, ну давай» прозвучало неуверенно и как-то неромантично, как будто она считала его предложение не более чем прагматичным решением сэкономить на квартирной аренде. А потом банкомат проглотил ее карточку, и ей пришлось идти в банк, чтобы ее вызволить, встречаться с менеджером, и тот полчаса мурыжил ее, бедную, как будто она самозванка, укравшая карточку и выдающая себя за какую-то другую, настоящую Беатрис. Это унижение закончилось тем, что она в праведном гневе разорвала все отношения с этим банком. Потом они пошли в магазин, но смогли позволить себе едва ли половину того, что было в их списке покупок, а вернувшись на парковку, обнаружили, что вандалы нацарапали на их машине свастику. Будь это что угодно, но не свастика, — карикатурный пенис, матерное слово, что угодно, — они бы, наверное, оставили все как есть, но это надо было непременно убрать, и стоило это кучу денег.

И так продолжалось весь день: у Би в телефоне сдохла батарейка, первый гараж, куда они подъехали, был закрыт, во втором не было отбою от клиентов, так что их с Би машину ремонтировать не взялись, банан, который они попытались съесть на ланч, внутри оказался гнилым, у Би лопнул ремешок на туфле, и ей пришлось припадать на одну ногу, машина стала издавать странные звуки, в третьем гараже им озвучили цену покраски и заодно сообщили, что выхлопная труба у них прохудилась. В довершение всего они так долго добирались до квартиры Би, что купленные ими дорогущие бараньи отбивные от жары подгуляли. Для Питера это было последней каплей. Ярость охватила всю его нервную систему. Он схватил пенопластовый подносик с отбивными и собирался выбросить его в мусорное ведро, швырнуть со всей силы, чтобы наказать мясо за такую бессовестную уязвимость. Но мясо было куплено не на его деньги, и ему удалось — едва-едва — сдержаться. Он убрал продукты в холодильник, плеснул воды себе в лицо и пошел искать Би.

Она стояла на балконе, уставившись в кирпичную стену, которая окружала многоквартирный дом, где она жила, стену, увенчанную колючей проволокой и кусками битого стекла. Щеки у нее были мокрые.

— Прости меня, — сказал он.

Она нащупала его руку, и пальцы их сплелись.

— Я плачу от счастья, — объяснила она.

А солнце наконец позволило облакам укрыть себя, воздух посвежел, нежный ветерок гладил их по волосам.

— Это самый счастливый день в моей жизни.

11

Он впервые осознал, что и она тоже прекрасна

— Боже благослови наше единение, oτeζ Пиτер, — обратился к нему кто-то.

Ослепленный светом, Питер неловко повернулся, чуть не вывалившись из гамака. На фоне восходящего солнца к нему приближался силуэт оазианца. Единственное, что Питер понял, — голос не принадлежал Любителю Иисуса-Пятьдесят Четыре, единственному, чей голос Питер умел отличать на слух, без дополнительных подсказок.

— Доброе утро, — ответил он.

«Боже благослови наше единение» означало именно это — и не больше. Оазианцы прибавляли Господнее благословение повсюду, что могло означать и то, что они понимают смысл благословения глубже большинства христиан, и то, что они не понимают его вовсе.

— Я иду ςτроиτь нашу ζерковь опяτь.

Две недели, проведенные среди этих людей, заострили слух Питера, он тотчас же сообразил, что гаерковь — это церковь. Он задумался над тем, с чем ассоциируется у него этот голос, и ему вспомнилась канареечно-желтая ряса.

— Любитель Иисуса-Пять?

— Да.

— Спасибо, что ты здесь.

— Для Бога я ςделаю вςе, чτо Он хочеτ, чτо угодно, когда угодно.

Даже теперь, слушая Любителя-Пять, Питер недоумевал, что отличает этот голос от голоса ну, скажем, Любителя-Пятьдесят Четыре? Уж точно не звучание. Чудесного разнообразия тембров, к которому он привык на Земле и даже на базе СШИК, среди оазианцев не существовало вообще. Ни звучных баритонов или писклявых сопрано, ни сиплых контральто или нервных теноров. Ни яркости, ни тусклости, никаких оттенков, никаких эмоций — ни агрессии, ни стыда, ни sang-froid[12] или соблазнительности, ни высокомерия или униженности, ни свежести или печали. Может быть, он, невежественный чужеземец, и не мог уловить нюансы, но он был уверен, что на самом деле нюансов не было. Как если бы рассчитывать на то, что чайка, или дрозд, или пингвин будут криком отличаться от своих сородичей. Они для этого просто не приспособлены.

Но вот что оазианцы действительно могли — это использовать язык определенным образом. Например, Любитель Иисуса-Пятьдесят Четыре искусно избегал слов, которые не мог выговорить. Подобные ухищрения («на боковую» вместо «спать», «познавать» вместо «учиться» и тому подобные) делали его речь довольно эксцентричной, зато беглой, создавая иллюзию, что он свободно владеет инопланетным наречием. А вот Любитель Иисуса-Пять, напротив, и не думала избегать трудностей. Она просто пыталась разговаривать на общепринятом английском языке, и если попадались слова с большим количеством «с» или «т», ну что ж, значит, не повезло. К тому же она прилагала гораздо меньше усилий, чтобы говорить понятно, нежели некоторые ее соплеменники, — у нее не содрогались плечи, когда нужно было откашлять согласную, поэтому и понять ее порой было гораздо труднее.

Ее, у нее, ей. Почему он воспринимает ее как существо женского пола? Из-за канареечного одеяния? Или он действительно чувствует что-то на уровне скорее инстинктивном, не поддающемся анализу?

— Мы не много можем сделать, пока не придут остальные, — сказал он, высвобождаясь из гамака. — Можно было бы еще поспать.

— Я проςнуτьςя в иςпуге. Иςпуге, вдруг τы уйдешь.

— Уйду?

— ςШИК придет ςегодня, — напомнила ему она. — Взяτь τебя домой.

— База СШИК — не мой дом, — сказал он, застегивая сандалии.

Сидя на корточках, Питер оказался почти лицом к лицу с Любительницей Иисуса-Пять. Она была низковата для взрослой. И вправду ребенок, что ли? Да нет, вряд ли. А может, она глубокая старуха. Он понятия не имел. Он знал только, что она была очень прямолинейна, даже по оазианским меркам, что она могла работать всего минут двадцать-тридцать и часто отдыхала и что у нее были отношения с кем-то, кто не был Любителем Иисуса, и это было причиной ее печали — или того, что Питер принимал за печаль. Вообще-то, он не мог бы поклясться, что этот неверующий был ее кровным родичем. Возможно, это был ее друг. Да и с печалью — это его, Питера, собственные догадки, оазианцы же не плачут, не вздыхают, не закрывают лицо руками, значит она сказала нечто позволившее ему прийти к такому выводу.

Питер попытался припомнить еще что-нибудь о Любителе Иисуса-Пять, но не смог. К сожалению, так уж устроен человеческий мозг: он просеивает личные отношения и восприятия через сито памяти, оставляя только самые характерные, возможно, даже не самые важные моменты.

В самом деле, надо как можно больше записывать в следующий раз.

— ςШИК забереτ τебя, — повторила Любитель Иисуса-Пять. — Я боюςь, τы не вернешьςя.

Он вышел через брешь в стене, которой потом суждено стать дверью, и остановился в тени церкви, чтобы облегчиться прямо на землю. Моча была более насыщенного оранжевого цвета, нежели раньше, и он подумал, что, наверное, стал слишком мало пить. Оазианцы пили экономно, и он следовал их примеру. Один большой глоток из пластиковой фляжки сразу после пробуждения, несколько глотков через равные промежутки времени в течение рабочего дня — и все. Оазианцы безропотно наполняли его флягу, как только вода в ней подходила к концу, они проделывали неблизкий путь до поселка и обратно, а ему не хотелось причинять им лишнее беспокойство.

Они вообще превосходно заботились о нем. Такие исключительно закрытые люди, проводящие львиную долю своего времени по домам в тихих беседах среди друзей и сородичей, они тем не менее приняли его с распростертыми объятиями. Фигурально выражаясь. Они не были, что называется, душа нараспашку. Однако их добрые чувства к Питеру были несомненны. Каждый божий день, пока трудился на стройке, он то и дело видел мельком, как кто-то идет через кустарник, неся ему подарок. То блюдо жареных шариков, напоминающих самосы, то стакан какого-то теплого пряного соуса, то ломоть чего-то рассыпчатого и сладкого. Его, так сказать, коллеги-строители редко перекусывали на площадке, предпочитая традиционное домашнее питание, время от времени кто-то мог отщипнуть парочку лепестков белоцвета прямо с земли, если тот был молоденький и сочный. Однако приготовленное заранее угощение, эти маленькие подношения предназначались ему одному. Питер принимал их с непритворной благодарностью, поскольку постоянно испытывал голод.

Теперь уже меньше. Дабы не прослыть обжорой, он за эти триста шестьдесят с лишним часов научился резко ограничивать потребление калорий и вспомнил то, что усвоил давным-давно, еще в свои беспутные годы: человек может выжить и даже вести активную жизнь, потребляя минимум топлива. Если его вынуждают к этому обстоятельства. Или если он постоянно пьян и не заботится об этом. Или — как теперь — если вдохновенно трудится.

Когда он вернулся к Любителю Иисуса-Пять, та сидела на полу, опираясь спиной о стену. В такой позе подол ее рясы задрался и беззаботно выставил на свет божий ее худенькие бедра и то, что между ними. Питер мельком взглянул на ее наготу, и ему показалось, что он явственно увидел анус, но ничего похожего на гениталии там не оказалось.

— Раςςкажи мне еще из Книги ςτранных Новых Вещей, — попросила она.

«…Мужчину и женщину сотворил их», — пришло ему на ум.

— Вы знаете историю про Адама и Еву? — спросил он.

— Вςе иςτории Книги благоςловенны Гоςподом. Вςе они хороши.

— Да, но знаете ли вы эту? Слышали ее раньше?

— Давно, — призналась она. — τеперь опяτь.

— От Курцберга?

— Да.

— А почему Курцберг сам не остался здесь, чтобы рассказать вам эту историю снова?

Питер задавал этот вопрос в самых разных вариациях с тех самых пор, как прибыл в поселение. И до сих пор не добился вразумительного ответа.

— оτеζ Курζберг выйτи вон. Оςτавиτь наς беς ςебя. Как и τы оςτавишь.

Ее изрезанное расщелинами лицо, обычно здорового розового цвета, сильно побледнело от сложных конвульсий.

— Я уйду ненадолго. И скоро вернусь.

— Да, иςполни ςвое пророчеςτво, пожалуйςτа.

Она говорила, как говорила всегда, — ни игриво, ни умоляюще. Прозаически скучным тоном, не громче других оазианцев, но тем не менее с экспрессией. А может, Питер сам это додумал? Наверное, он все придумывает, находя различия там, где их нет, в своей одержимости постичь этих людей. Как-то раз они с Би читали статью в каком-то журнале, в которой рассказывалось, что кошки на самом деле не обладают индивидуальностью, а все это придумали их хозяева. И все особые звуки и неординарное поведение, которое демонстрирует ваш кот, есть не что иное, как стандартный набор генетических черт, присущих определенному подвиду. Ужасная статья, написанная самодовольным журналистишкой с залысинами. Би была потрясена. А это непростое дело — потрясти Би.

— Скажите мне, Любитель Иисуса-Пять, — спросил Питер. — Тот, кто печалит вас, кто не верит в Христа, — это ваш сын?

— Мой… браτ.

— А есть ли у вас еще братья и сестры?

— Один живой. Один в земле.

— А твои отец с матерью?

— В земле.

— А есть у вас собственные дети?

— Боже, пожалуйςτа, неτ.

Питер кивнул, как будто понял. Он знал, что не слишком умен, и до сих пор не нашел ни одного подтверждения половой принадлежности Любителя-Пять.

— Прошу простить мне мою глупость, Любитель Иисуса-Пять, но вы мужчина или женщина?

Она не ответила, просто склонила голову набок. Ее лицевая расщелина не искажалась, когда она бывала озадачена или смущена, в отличие от Любителя Иисуса-Один. Питеру было невдомек, то ли это потому, что она умнее, то ли просто менее уязвима.

— Вы только что упомянули… Сказали мне о своем брате. Вы назвали его своим братом, а не сестрой. Что делает его вашим братом, а не сестрой?

Она несколько секунд обдумывала то, что она сказал.

— Бог.

Он попытался снова:

— Вы брат своему брату или сестра?

И снова она задумалась.

— τебе я называю ςебя словом «браτ», — ответила она, — поτому чτо ςлово «ςеςτра» очень τрудно говориτь.

— А если бы слово «сестра» было легким, то что бы вы сказали?

Она переменила позу, ряса снова прикрыла ее пах.

— Ничего.

— В истории про Адама и Еву, — нажимал он, — Бог создал мужчину и женщину. Мужской и женский пол. Два разных вида людей. У вас тоже два разных вида?

— Мы вςе разные, — ответила она.

Питер с улыбкой отвернулся. Он понял, что разбит наголову. Сквозь дыру в стене, которая в скором времени станет красивым витражным окном, он заметил вдалеке процессию оазианцев, несущих сети, полные кирпичей.

Тут его осенила мысль, а вместе с нею и осознание того, что он не попросил никого из сшиковцев показать ему старое поселение оазианцев — то, которое они так таинственно бросили. Одна из тех оплошностей, которых Би, будь она здесь, ни за что не допустила бы. Простое упоминание о месте под названием Си-два обязательно вызвало бы у нее вопрос насчет Си-один. И в самом деле, что же с ним, Питером, такое? Беатрис в те редкие моменты, когда подобные ляпсусы выводили ее из себя, винила Питера в том, что у него синдром Корсакова. Это была, конечно, шутка. Они оба знали, что алкоголь тут ни при чем.

— Любитель-Пять? — позвал он.

Она не ответила. Оазианцы скупы на слова. Пора бы принять как должное, что они слушают и ждут, когда придет черед той части вопроса, которую они смогут понять.

— Когда отец Курцберг был с вами, — продолжал Питер, — в предыдущем… там, где вы жили раньше, поблизости от базы СШИК, вы строили церковь?

— Неτ.

— Почему нет?

Она подумала минуту:

— Неτ.

— А где проходила служба?

— оτеζ Курζберг приходи в наши дома, — сказала она. — ζелый день он ходи оτ одного дома к другому дому и к другому дому. Мы ждем его. Мы ждем долго. Поτом он приходи, чиτай из Книги, мы молимςя, поτом он уйτи.

— Есть и такой способ, — дипломатично согласился Питер. — Это хороший способ. Иисус сказал: «Ибо где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»[13].

— Мы никогда Ииςуςа не видели, — сказала Любитель Иисуса-Пять. — ζерковь лучше.

Питер улыбнулся, не в силах противостоять наплыву гордости. Он искренне надеялся, что материальная церковь, конечно же, лучше.

— Но где сам отец Курцберг жил? — нажал он. — Я имею в виду, где он спал, пока был с вами?

Он представил себе Курцберга спеленатым в коконе в ванне, потеющим всю ночь в модных пижамах. Будучи мужчиной щуплым, пастор наверняка поместился бы в оазианской кровати.

— У оτζа курζберга еςτь машина, — сказала Любитель-Один.

— Машина?

— Большая машина. — Она развела руки, описав неровный прямоугольник, не дающий ровно никакого представления о том, что за машина была у Курцберга.

— Вы имеете в виду, что он просто уезжал, чтобы провести ночь… э-э… спать на базе СШИК?

— Неτ. Машина еςτь кроваτь. Машина еςτь еда. Машина еςτь вςе.

Питер кивнул. Ну конечно. Это же банальнейшее решение. И вне всякого сомнения, такую же машину, может быть даже ту же самую, на которой ездил Курцберг, предоставили бы в его распоряжение, если бы он только попросил. Но он твердо стал на свой путь и не жалеет об этом. Он чувствовал, что между Курцбергом и его паствой была дистанция, барьер, который никакому взаимному уважению и дружелюбию не преодолеть. К своему первому пастору оазианцы относились как к пришельцу, и не только в буквальном смысле. Обитая в машине, он сообщал им о том, что в любую минуту может включить зажигание, нажать на газ и уехать.

— Как вы думаете, где Курцберг теперь?

Любитель-Пять помолчала. Теперь остальные Любители Иисуса уже приблизились, легкие подошвы издавали чуть слышные шаги. Кирпичи были, несомненно, очень тяжелы, но оазианцы несли их, не сопя и не дрожа от напряжения.

— Здеςь, — сказала наконец Любитель, махнув рукой перед собой.

Похоже, так она обозначала мир в целом.

— Вы думаете, он жив?

— Я верю. Воля Божья.

— Когда он… э-э… — Питер умолк, формулируя в уме вопрос, достаточно специфический для нее, — сказал ли он «до свидания»? Я имею в виду, когда вы видели его в последний раз. Когда он покидал вас, сказал ли он: «Я ухожу и больше не вернусь»? Или сказал: «Увидимся на будущей неделе», или… что он сказал?

Она снова молчала.

— Не «до ςвидания».

— Боже благослови наше единение, оτеζ Пиτер, — обратились к нему голоса.

Итак, оазианцы возвратились строить свою церковь, или — ζерковь, как они ее называют. Питер лелеял надежду отучить их когда-нибудь от этого слова, заменив его другим. В этом был весь он, этот народ, — они строили церковь по кирпичику и не могли выговорить название того, что они создавали с такой истовой преданностью. Несправедливо как-то.

Не так давно Питер начал часто, но без навязчивости говорить «Небо» вместо «церковь»: «Возводим наше Небо» (ни одной свистящей!) — или пытался соединить оба слова в похожем предложении. И, памятуя о том, что надо избегать двусмысленности, он позаботился о том, чтобы объяснить разницу между «небом» с маленькой и «Небом» с заглавной буквы. Оба места дают безопасное и гостеприимное пристанище для тех, кто принял Господа в сердце своем, но одно — физическое место действия, а второе — состояние вечного духовного единства с Богом.

Мало кто из оазианцев стал использовать новое слово, очень немногие. Большинство предпочитали «ζерковь», хотя это слово заставляло конвульсивно содрогаться их тела. А у тех, кто согласился со словом «небо», произносилось оно одинаково, что с большой буквы, что с маленькой, хотя они и уверяли отца Питера, что понимают разницу.

— Небо τам, — говорил Любитель Иисуса-Пятнадцать, указывая на небеса, а потом, на строящуюся церковь: — Небо τуτ.

Питер улыбнулся тогда. По его собственному убеждению, Небеса находятся не в небе. У Небес нет астрономических координат, они существуют повсюду и во всем одновременно. Но наверное, было еще слишком рано приобщать оазианцев к этой метафизике. Они умели различать то место, которое они строили, и Бога, частью которого они хотели стать, — уже хорошо.

— Хорошо, — похвалил он.

— Хвала Ииςуςу, — отозвался Любитель Иисуса-Пятьдесят, звук его голоса был похож на чавканье грязи под ногами.

— Хвала Иисусу, — подтвердил Питер чуть опечаленно.

В определенном смысле очень жаль, что Иисуса нарекли Иисусом. Это чудесное имя, замечательное имя, но Даниил, или Давид, или даже Неемия были бы куда легче для здешних обитателей. А уж Си-два, Оазис или маленькую девочку из Оскалузы, давшую имя этой планете, им лучше бы вообще не упоминать.

— Как вы называете это место? — не раз и не два спрашивал их Питер.

— Здеςь, — отвечали они.

— А весь этот мир, — уточнял он, — не только ваши дома, но всю землю вокруг, насколько вы можете видеть, и даже то, что дальше, чем вы видите, за горизонтом, куда садится солнце?

— Жизнь, — отвечали они.

— Бог, — отвечали они.

— А на вашем языке? — настаивал Питер.

— τы не ςможешь ςказаτь эτо ςлово, — сказал Любитель Иисуса-Один.

— Я могу попытаться.

— τы не сможешь ςказаτь эτо ςлово.

Невозможно было понять, было это раздражение, неуступчивость, непоколебимый отпор или же просто Любитель-Один невозмутимо дважды повторил одно и то же утверждение.

— А Курцберг мог?

— Неτ.

— А он… Когда Курцберг был с вами, он учил какие-то слова на вашем языке?

— Неτ.

— А вы говорили какие-то слова на нашем языке, когда только встретили Курцберга?

— Мало.

— Наверное, было очень трудно.

— Бог помогаеτ нам.

Питер не мог понять, то ли это было горестное восклицание, то ли добродушное — что-то вроде закатывания глаз, если бы у них было что закатить, — то ли оазианец просто констатировал Божью помощь.

— Вы так хорошо говорите на моем языке, — сделал Питер ему комплимент. — Кто вас учил? Курцберг? Тартальоне?

— Франк.

— Франк?

Франк — наверное, это было имя Тартальоне, данное при крещении. Кстати говоря…

— А Франк был христианином? Любителем Иисуса?

— Неτ. Франк, он… Любиτель Языка.

— А Курцберг тоже учил вас?

— Языку — неτ. Он учил τолько ςлово Божье. Он чиτал из Книги Новых ςτранноςτей. ςначала мы понимаем ничего. Поτом помогай Франк и Бог помогай, ςлово за ςлово мы понимаем.

— А Тарт… Франк. Где он сейчас?

— Не ς нами, — послышался голос из-под капюшона оливково-зеленой рясы.

— Он уйτи прочь, — прибавил голос из канареечно-желтого капюшона. — Оςτавиτь наς беς ςебя.

Питер попробовал вообразить, о чем могла спросить Би, будь она рядом, — насколько более широкую картину разглядела бы она. Она обладала мастерством замечать не только видимое, но и невидимое глазу. Питер окинул взглядом все собрание — десятки коротышек, одетых в пастельные тона, чудные лица под капюшонами, перепачканные землей подошвы башмаков. Они уставились на него, словно он — экзотический обелиск, передающий послания издалека. Позади них, занавешенные моросью тумана, мерцали тусклым янтарным светом несуразные строения их города. Места там было намного больше, чем для всех тех, кто сидел здесь напротив него.

— А Франк учил только Любителей Иисуса? — спросил Питер. — Или он учил всех, кто хотел учиться?

— У τех, кτо не имееτ любви к Ииςуςу, неτ желания учиτьςя. Они говоряτ: «Зачем нам говориτь языком, придуманным для иных τел».

— Они… Те, кто не желал учить английский, злились на то, что СШИК здесь?

Но не было никакого смысла спрашивать оазианцев о чувствах. Особенно о чувствах других.

— Трудно ли… — спросил он, пытаясь зайти с другой стороны, — трудно ли производить еду, которую вы отдаете СШИК?

— Мы ςправляемςя.

— Но такое количество… не слишком ли… Вам стоит больших усилий добывать так много провизии? Не слишком ли это много?

— Мы ςправляемςя.

— Но что, если бы… Если бы СШИК здесь не было, вам было бы легче жить?

— ςШИК привезτи нам τебя. Мы благодарны.

— Но… э-э… — Питер был полон решимости выведать, как те оазианцы, которые не являются Любителями Иисуса, воспринимают присутствие СШИК. — Каждый из вас работает для того, чтобы производить еду, ведь так? И Любители Иисуса, и… э-э… другие. Вы все трудитесь вместе.

— Много рука делаюτ быςτрое дело.

— Ну да, конечно. Но нет ли среди вас тех, кто говорит: «Почему мы должны это делать? Пусть люди из СШИК сами выращивают себе еду»?

— Вςе знаюτ нужду лекарςτва.

Питер какое-то время переваривал услышанное.

— Значит ли это, что все вы… э-э… Все вы принимаете лекарства?

— Неτ, τолько мало. Мало из малых. Любиτелям Ииςуςа τеперь не нужно лекарςτво, хвала Ииςуςу.

— А как насчет тех, кто не любит Иисуса? Неужели они более подвержены болезням?

Этот вопрос спровоцировал разногласия — редкостное событие среди оазианцев. Несколько голосов, похоже, сказали: «Да, те, кто не любят Христа, болеют больше». А вот остальные, кажется, сказали, что нет, у них все так же, независимо от веры. Последнее слово осталось за Любителем Иисуса-Один, который высказал то, что упустили все прочие.

— Они погибнуτ, — сказал он. — С лекарςτвами или без лекарςτв они погибнуτ навечно.

А затем, слишком скоро, время Питера истекло. Грейнджер приехала точнехонько, как и обещала, — через триста шестьдесят восемь часов после их последнего разговора. По крайней мере, он решил, что это Грейнджер.

Она предупредила его, что в следующий раз приедет на большей машине, грузовик куда удобнее для поставок, нежели джип. Скорее всего, этот грузовик и появился в поле зрения, приближаясь к Си-два со стороны невидимого горизонта, замаскированный утренним сиянием. Питер предположил, что поселение казалось Грейнджер призрачным городом, потому что на его улицах обычно не было никаких внешних признаков общественной жизни, шумевшей внутри. Для оазианцев улицы были проводниками от одного дома к другому, а не пространствами для регулярного общения.

Грузовик подъехал и остановился позади дома со звездой. Грузовик? Он больше напоминал микроавтобус, транспорт, довольно часто встречающийся в английских городах; на таком развозят молоко или хлеб. Логотип СШИК у него на боку был мал и неприметен, больше похожий на татуировку, чем на тщеславный фирменный знак. Эмблема каких-нибудь цветоводов СШИК. Торговцы рыбой СШИК. Едва ли он свидетельствовал о могущественной мегакорпорации.

Когда прибыл транспорт, Питер трудился на стройплощадке, перемешивая раствор. Он наблюдал приближение автомобиля издали, с расстояния сотен метров. Оазианцы — близорукие, с не поддающимся оценке слухом и куда сильнее сосредоточенные на своей работе — машины не заметили. Питер подумал: а что, если он притворится, будто тоже ничего не замечает, и продолжит свои дела здесь со своей паствой? Выйдет ли Грейнджер в конце концов из машины, придет ли сюда пешком, чтобы встретиться с ними? Или въедет на микроавтобусе прямо на стройплощадку будущей церкви? Или, потеряв терпение, отправится восвояси?

Он знал, что невежливо и даже по-детски грубо заставлять ее ждать, но он хотел, чтобы она покинула свою металлическую раковину и по-настоящему вступила в контакт с этими людьми — с людьми, которых она и за людей-то не считала, с этими людьми, от которых у нее «мурашки по коже». На самом деле в них вообще нет ничего страшного или противного. Если достаточно долго смотреть в их лица, их физиогномика перестает вызывать ужас, а безглазая расщелина оказывается нисколько не страшнее человеческого носа или бровей. Как жаль, что Грейнджер этого не понимает.

Только Питер собрался объявить своим соратникам о том, что должен их ненадолго покинуть, как заметил движение в дверном проеме дома, помеченного звездой. Оттуда вышел оазианец. Насколько Питер знал, с этим человеком он прежде никогда не встречался. Балахон на оазианце был мышиного цвета. Дверца машины распахнулась, и Грейнджер вышла наружу, видение в белом.

Питер повернулся было, чтобы сделать объявление, но в этом уже не было нужды — остальные строители заметили прибывшую и прекратили работу. Все положили на пол то, что он или она держали в руках, осторожно и тихо. Любитель Иисуса-Пятьдесят Два — женщина, согласно произвольным прикидкам Питера, — была на середине трапа с кирпичом в руках. Она замерла, посмотрела на кирпич, на стену, где сиропообразный раствор должен был вот-вот высохнуть. Ей явно было трудно решить — продолжить работу или остановиться, однако после секундных колебаний она стала спускаться по ступенькам. Словно решила, что приклеивание кирпича — слишком важная задача, чтобы делать ее впопыхах, отвлекаясь на сенсационное событие. Прочие оазианцы лопотали меж собой на своем наречии. Единственное слово, которое Питер понял, было единственным словом, отсутствующим в оазианском языке, — «лекарство». Любитель Иисуса-Один робко приблизился к Питеру.

— Пожалуйςτа, Пиτер, — сказал он. — Еςли Бог не будеτ разочарован… Еςли Ииςуς и Дух ςвяτой не будуτ разочарованы… Я оςτавлю ςτроиτельςτво ζеркви и помогу неςτи лекарςτва.

— Конечно, — сказал Питер, — пойдемте вместе.

Он прямо ощутил, как волна облегчения прокатилась по сгрудившимся оазианцам, словно общее трепетание. Интересно, это Курцберг внушил им страх разочаровать Бога или они просто чересчур рьяно стараются угодить своему пастору? Он пообещал себе при первой же возможности поговорить с ними о Божьем сострадании и снисходительности: «Иго Мое благо, и бремя Мое легко»[14] и тому подобное. Или же ему придется отыскать замену животноводческой метафоре.

Питер и Любитель Иисуса-Один шли через кустарник. Прочие остались на площадке, как будто для того, чтобы не напугать представительницу СШИК массовым нашествием, а может, из почтения к Любителю Иисуса-Один, избранному ими в качестве посредника.

Оазианец в серой рясе, вышедший из поселения, чтобы встретить Грейнджер, не приблизился к машине ни на шаг. Ему вручили белую картонную коробку, и он принял ее с торжественностью священника, несущего Святые Дары, хотя коробка весьма напоминала громадную упаковку от пиццы. Похоже, он не торопился ее унести. Если они с Грейнджер и обменялись несколькими словами, то разговор теперь прервался, поскольку оазианец пристально смотрел на Любителя Иисуса-Один и Питера, преодолевающих расстояние между строительной площадкой и поселком.

Грейнджер тоже смотрела на них. Она была одета, как и прежде, в белую спецовку и хлопчатые брюки, косынка плотно укутывала волосы и шею. Ее хрупкая мальчишеская фигурка казалась массивной рядом с оазианцем.

— Кто это? — спросил Питер Любителя-Один, когда они подошли поближе.

— สีคฉ้นรี่ณ, — ответил Любитель-Один.

— Не Любитель Иисуса?

— Неτ.

Интересно, подумал Питер, есть ли хоть малейшая надежда, что он когда-нибудь выучит оазианский язык? Не имея ничего общего с английским языком, этот язык звучал так, словно целое поле ломкого тростника и напоенного влагой салата косили с помощью мачете.

— А вы не упустите возможности получить свою долю лекарств?

— Лекарςτва для вςех, — сказал Любитель-Один.

Питер не мог определить, то ли его тон был спокойным и уверенным, то ли жалобно-возмущенным, то ли обреченным.

Все четверо сошлись в тени дома со звездой. Надпись «ДОБРО ПО ЖАЛОВАТЬ» стерлась настолько, что стала совсем неразборчивой. Можно было принять ее за брызги-следы от бомбочки с краской, брошенной об стену.

Любитель Иисуса поклонился Грейнджер:

— ςожалею, что вам пришлось ждаτь здеςь долго.

— Я постараюсь убраться поживее, — ответила она.

Шутки шутками, но она, безусловно, была напряжена. Мотор работал, несмотря на стикер-предупреждение от СШИК, налепленный на ветровом стекле: «ЭКОНОМЬ ГОРЮЧЕЕ! ДО ВЕНЕСУЭЛЫ ПУТЬ НЕБЛИЗКИЙ».

— Привет, Грейнджер, — сказал Питер.

— Привет, как житье?

Говорила она как-то «американистее», чем раньше, будто пародировала какого-то янки. И как-то сразу нахлынула тоска по Би, стало больно, будто его ударили в живот. Словно, наскучавшись без нее, он наобещал себе, что она скоро приедет к нему. Что машина СШИК будет непременно сливового цвета «воксхолл» и Би будет стоять рядом с ней и махать ему рукой — так по-детски, как она умеет, — и приветствовать его на своем неповторимом йоркширском диалекте.

— Спите под открытым небом? — спросила Грейнджер.

— А что, так заметно?

Глаза ее прищурились, словно она подвергла его беглому осмотру.

— Одни люди загорают. Другие просто сгорают.

— Я не чувствую, что обгорел.

— Давно смотрелись в зеркало?

— Забыл прихватить с собой.

Она кивнула: ну да, мол, как же иначе-то.

— Я вам сейчас дам крем. Чуточку поздновато для первого применения, я думаю, да ладно…

Она поглядела на Любителя Иисуса-Один и другого оазианца:

— Кстати говоря, я еще не закончила передачу лекарств… Э-э… с кем я должна иметь дело насчет этого? Кому из вас я должна сообщить информацию?

— Я понимаю больше, чем другой здеςь, — сказал Любитель Иисуса-Один. — Объясни мне про лекарςτва на сегодня. — Потом он обратился к соплеменнику: — สีคฉ้นรี่ณ, ฉ้คน รี่รนฉ้ร.

Второй оазианец шагнул ближе и открыл крышку коробки под таким углом, чтобы Грейнджер и Любитель Иисуса-Один видели содержимое. Питер держался поодаль, но заглянул в коробку и увидел множество пластиковых флаконов и маленькие картонные упаковки; только немногие были в ярких коммерческих обложках, большинство различалось только печатными аптечными этикетками.

— О’кей, — сказала Грейнджер, по очереди указывая на каждую группу лекарств. — Это у нас аспирин и ацетаминофен, как обычно. Здесь у нас аналоги.

— Имя, оτ которого вςе другое имя проиςходяτ, — сказал Любитель Иисуса-Один.

— Верно, — сказала Грейнджер. — Еще вот тут десять упаковок патентованного ацетаминофена — тайленола. А вот эти голубые и желтые упаковки — леденцы, они как конфеты, но у них в составе декстрометорфан и фенилэфрин — противокашлевое и от заложенного носа. В смысле, я не знаю, есть ли у вас… гм…

Она откашлялась. Было непонятно, то ли она изображала кашель нарочно для оазианцев, то ли действительно у нее запершило в горле.

— А вот это — диклофенак. Тоже анальгетик и противовоспалительное, хорошо при артрите — мышечных и суставных болях. — Она покачала локтем и покрутила плечом, имитируя дискомфорт при артрите. — Еще применяется при мигренях и… э-э… менструальных болях.

Голос Грейнджер уныло поник. Она, несомненно, мало верила в то, что ее слова имеют хоть какой-то смысл для тех, кому они предназначены. Она говорила все быстрее и все менее определенно, почти бормотала. Питер уже бывал свидетелем подобного поведения, когда неопытные или неумелые проповедники, пытавшиеся завоевать враждебную аудиторию, начинали чувствовать, что вот-вот проиграют баталию. Невнятные приглашения как-нибудь заглянуть в церковь, сказанные скорее для отвода глаз всевидящего Бога, нежели в надежде, что хоть кто-то действительно придет.

— Еще кремы с кортизолом, ваши любимые, в голубых и белых тюбиках, — продолжила Грейнджер, — и группа антибиотиков. Гентамицин, неомицин, флуклоксациллин. Все широкого спектра, я вам объясняла в прошлый раз. Зависит от индивидуальной реакции. Если бы вы… э-э… если бы вы дали мне отзывы, по своему опыту использования определенных антибиотиков, мы могли бы посоветовать вам более предметно.

— Анτибиоτик привеτςτвуеτςя, — сказал Любитель Иисуса-Один, — но болеуτоляющие нужны больше. Еςτь ли другой аςпирин и парацеτамол, в другом цвеτе и имени?

— Нет, я уже сказала вам, это все. Но не забудьте, есть еще диклофенак. Он очень эффективен и хорошо переносится большинством… э-э… пациентов. Могут быть некоторые гастроэнтерологические побочные эффекты, как и у других анальгетиков.

Она небрежно потерла живот. Питер понял, что она сильно расстроена, но не желудочно-кишечные проблемы тому виной.

— И еще, — продолжила Грейнджер, — у нас есть нечто совершенно другое, не имеющее отношение к боли. Вы этого еще не видели. Не знаю, поможет ли оно вам. Я имею в виду не лично вас, а… э-э… вообще всех здесь.

— Название?

— Название на упаковке — глюкорапид. Это фирменное название. В составе инсулин. Это против диабета. Вам что-нибудь известно про диабет? Это когда организм не может сам регулировать уровень глюкозы в крови.

Оазианцы ни словом, ни жестом не отреагировали на ее вопрос, но лица были повернуты к ней и неподвижны.

— Глюкоза — это как… ну, сахар, — сказала Грейнджер, запинаясь.

Она с силой прижала пальцы к запотевшему лбу, словно ей самой не мешало бы принять пару болеутоляющих пилюль.

— Простите, это, наверное не имеет никакого смысла, но инсулин резервный, так что…

— Мы благодарны! — сказал Любитель Иисуса-Один. — Мы благодарны. — И он прекратил мучения Грейнджер, дав соплеменнику знак, чтобы тот закрыл коробку.

Все последующее произошло в мгновение ока. Оазианец в серой рясе и Любитель Иисуса-Один перенесли коробку с лекарствами в дом со звездой. Через несколько минут они возвратились, каждый нес округлый куль, бережно прижимая его к груди, словно ребенка. Они спрятали кули в багажник машины и вернулись за новыми. После нескольких таких походов другие оазианцы — Питеру они были незнакомы — стали им помогать. Помимо кулей, в которых содержался белоцвет в сушеном и дробленом виде, были еще широкие пластиковые тубы с затейливыми смесями, предназначение которых, после того как повара СШИК добавят туда воды, — стать супами, паштетами, десертами и один бог знает чем еще. Тубы и мешки меньшего размера содержали приправы и специи. Каждый куль, мешок или туба были обозначены этикетками, нацарапанными маркером корявыми печатными буквами. Трудно было определить, кем они были нацарапаны — персоналом СШИК или затянутой в перчатку оазианской рукой.

Питер по просьбе Грейнджер сел к ней в машину. Она пожаловалась, что ее одолела влажность, но по лицу ее Питер видел: она не рассчитывает на то, что он ей поверит; передача медикаментов обессилила ее и психологически, и физически. Кондиционированная кабина, отделенная от забитого продуктами грузового отсека, была для нее убежищем, где она могла восстановить силы. Она не смотрела на снующие за окнами фигуры в рясах. Каждые несколько минут рессоры вздрагивали под грузом нового мешка, куля или тубы, загруженных в багажник. По всей видимости, долгий опыт общения с оазианцами свидетельствовал о том, что оазианцы на все сто процентов честно выполняют свою часть обмена. А может, Грейнджер и должна была проверять, но не могла себя заставить сделать это.

— Вы рискуете получить рак, если не будете беречься, — заметила она, откручивая крышечку тюбика с мазью от ожогов.

— Я хорошо себя чувствую, — запротестовал он, когда она стала намазывать средним пальцем что-то липкое ему на переносицу и лоб.

Прикосновение женской руки — руки, которая принадлежала не Би, — вызвало в нем меланхолический трепет.

— Ваша жена не обрадуется, если увидит, как поджарилось ваше лицо. — Грейнджер потянулась к зеркалу заднего вида и повернула его так, чтобы он увидел свое отражение.

Мазь совершенно не блестела, но, насколько он мог судить, ущерб, нанесенный его лицу, был минимален: несколько пятен, кое-где слезла кожа — и все.

— Я выживу, — сказал он. — Но спасибо вам.

— Всегда пожалуйста, — ответила она, вытирая пальцы о бумажную салфетку, — просто дайте мне знать, когда соберетесь вернуться в лоно цивилизации.

— Оазианцы очень цивилизованны, как оказалось. Но вам, как фармацевту, наверняка тяжело работать, не имея понятия, что творится у них со здоровьем.

— Питер… — Голова ее упала на подголовник, она вздохнула. — Давайте не забираться в эту область.

— Так люди обычно говорят о тех местах, где они и так уже пребывают.

Она повернула зеркало так, что в нем отразилось ее собственное лицо. Уголком салфетки она провела под левым глазом, вытерев потекшую тушь. То же самое она сделала с правым глазом. Питер был уверен, что Грейнджер не пользовалась тушью во время их последней встречи.

Снаружи случилась авария. Один оазианец, несший по тубе в каждой руке, одну из них выронил. Взлетело облако краснокоричневой пыли, обсыпав его башмаки, голени и подол бледно-голубой рясы. Другой оазианец остановился, оценил потери и объявил:

— Корица.

— Корица, — подтвердил первый.

Оба стояли неподвижно несколько секунд, обдумывая происшествие. Влажный вихрь унес рассыпанную белоцветную корицу, смешав ее с атмосферой. Порошок на рясе потемнел, превратившись в сверкающее пятно. Затем, без дальнейших комментариев, оба оазианца возобновили свою работу.

Питер опустил стекло, чтобы проверить, пахнет ли воздух корицей. Никакого запаха не осталось. Зато искусственная прохлада салона была немедленно разрушена мощной ароматной волной.

— Пожалуйста! — простонала Грейнджер.

Питер поднял стекло и дал возможность кондиционеру возобновить свою деятельность. Попавшие в ловушку вихри влажных испарений кружились по кабине, будто чувствовали преследование. В поисках места, куда можно было бы просочиться или впитаться, они пролетали мимо его лица, коленей, затылка. Грейнджер тоже чувствовал эти токи и всякий раз вздрагивала.

— Вы заметили, что они рассыпали корицу? — спросил Питер.

— Угу.

— Они так мило не делают из этого трагедии. Тот, кто рассыпал тубу, не стал устраивать спектакля с посыпанием головы пеплом. А его приятель не критиковал его, не поднимал шума. Они просто констатировали происшествие, переступили и пошли дальше.

— Да, это действительно вдохновляет. Весь день бы сидела и смотрела, как они валяют нашу еду по земле.

— Хотя должен сказать, — заметил Питер, — что и персонал СШИК кажется мне тоже довольно уравновешенным и расслабленным.

Питер говорил это, а сам подспудно признавал, что Грейнджер — исключение из общего правила.

— Ага, — сказала она. — Драмы — ни-ни!

— Вы имеете в виду, что действительно есть такое правило? Вроде инструкции?

Она рассмеялась:

— Нет. Нам дозволено сохранять наше милое маленькое «я». В определенных рамках.

Воздух снова посвежел, и она обернула конец косынки вокруг шеи.

Оазианцы еще грузили продукты в багажник микроавтобуса. Кули уже закончились, но пластиковые тубы все прибывали, наполненные хитроумными производными белоцвета. В эту еду вложено немыслимое количество труда, и сельскохозяйственного, и кулинарного. Похоже, что весь этот громадный труд променяли на несколько упаковок медикаментов. Ладно, довольно много упаковок, но все же…

— Как так случилось, что у СШИК оказалось столько лишних лекарств? — спросил он.

— Они не лишние, — ответила она. — Это дополнительные поставки, специально для этих целей. На борту каждого корабля доставляется новый груз — часть для нас, часть — для них.

— Целое дело, — сказал он.

— На самом деле нет. Ни расходы, ни доставка — не проблема. Лекарства не занимают много места, весят очень мало. По сравнению с журналами или… э-э… изюмом… или пепси. Ну и с людьми, конечно.

Похоже, последний предмет погрузили в багажник. Питер пригляделся сквозь тонированное стекло, ища глазами Любителя Иисуса-Один. Его не было видно.

— Я изо всех сил стараюсь оправдать стоимость своей перевозки, — сказал он.

— Никто и не жалуется, — сказала Грейнджер. — Эти… люди — оазианцы, как вы их называете, — хотели вас, и они вас получили. Так что все счастливы, да?

Но сама Грейнджер не выглядела счастливой. Она повернула зеркало в нормальное положение, для этого ей пришлось слегка потянуться, рукав ее соскользнул, обнажив руку от запястья до локтя. Питер заметил шрамы на предплечье: старые следы нанесенных самой себе порезов, следы давно зажившие, но неизгладимые. История, записанная на теле. Он знавал многих, ранивших себя. И все они были прекрасны. Глядя на шрамы Грейнджер, он впервые осознал, что и она тоже прекрасна.

12

Оглядываясь назад, почти определенно вижу, тогда это и случилось

Мотор урчал, возвращая его к тому, что Грейнджер называла цивилизацией. Внутри кабины воздух был прохладен и чист. А пейзаж снаружи внезапно изменился. Сотни часов под ним была земля, неизменное сопровождение его дневных обязанностей, незыблемая скала под медленно раскрывающимися небесами, знакомая до мельчайшей детали. А теперь все стало иллюзорно — образы, мерцающие за тонированным стеклом. Солнце пропало из виду, скрытое крышей машины. Питер прислонил лицо к стеклу и постарался взглянуть назад, чтобы еще раз увидеть поселение. Оно уже исчезло из виду.

Грейнджер вела машину, как всегда, со знанием дела, но казалась озабоченной и раздраженной. Она держала руль ровно и стучала по клавишам на приборной панели, заставляя плясать номера и символы на изумрудно-зеленом экране. Потерев глаза, она с трудом моргнула и, видимо решив, что воздух слишком сильно задувает ей в контактные линзы, перенастроила кондиционер.

Как непривычно было снова находиться в машине! Всю жизнь, сознательную и бессознательную, он провел внутри машин. Современные дома были машинами. Универмаги были машинами. Школы. Автомобили. Города. Все они представляли собой высокотехнологичные конструкции, связанные проводами с лампочками и моторами. Вы их включаете и не думаете о них, пока они балуют вас прихотливыми услугами.

— Похоже, вы стали королем Города Уродов, — беззаботно заметила Грейнджер. А потом, не успел он упрекнуть ее в хамстве и неуважении, прибавила: — Как, без сомнения, сказали бы иные из моих сшиковских коллег.

— Мы работаем вместе, — сказал Питер. — Оазианцы и я.

— Звучит уклончиво. И они делают именно то, чего вы от них хотите?

Он посмотрел на нее. Глаза ее фокусировались на местности впереди. Только жвачки во рту недоставало. Это соответствовало бы интонации.

— Они хотят больше узнать о Боге, — сказал он. — Вот мы и строим церковь. Конечно, молиться Богу можно где угодно. Но церковь помогает сосредоточиться.

— Намекает, что дело-то серьезное, ага?

Снова он посмотрел ей в лицо, на этот раз пристально, пока она не откликнулась косым взглядом.

— Грейнджер, — спросил он, — почему у меня возникает чувство, что мы поменялись ролями? В этом диалоге, я имею в виду? Это вы — служащая огромной корпорации, основавшей здесь колонию, а я — пастор-левак, который должен быть озабочен тем, чтобы этих человечков не эксплуатировали.

— Ладно, я постараюсь быть более стереотипной, — легко согласилась она. — Может, кофе пособит.

Грейнджер подхватила термос с пола и попробовала устроить его на бедре. Держа руль левой рукой, правой она попыталась отвинтить плотно закрученную крышку. Рука дрожала.

— Позвольте вам помочь.

Она протянула ему термос. Он отвинтил крышку и налил ей кофе. Масляно-бурая жидкость уже остыла, и пар не шел.

— Вот.

— Спасибо, — сказала она и глотнула. — Ну и бурда.

Он засмеялся. Лицо Грейнджер выглядело необычно, когда оказалось так близко. Красивое, но нереальное, словно отлитое по шаблону личико целлулоидной куклы. Губы слишком совершенны, кожа слишком бледна. Но может, это было связано с золотым солнечным восходом или с тем, что за последние триста шестьдесят восемь часов он привык к лицам оазианцев и начал воспринимать их как норму. А Грейнджер в норму не вписывалась.

— Я вот тут подумал кое о чем, — сказал он. — Лекарства, которые вы им возите, предназначены именно им, правильно?

— Правильно.

— Но из того, что вы там говорили Любителю Иисуса-Один…

— Иисуса — что?

— Любитель Иисуса-Один. Его имя.

— Это вы его так назвали?

— Нет, он сам себя так называет.

— А, ну ладно.

Ее лицо было безучастно, возможно с намеком на ухмылку. Он не мог сказать, то ли она совершенно не согласна с ним, то ли полагала, что вся затея — безумие.

— Так или иначе, — настаивал он, — судя по вашей беседе о диабете, оазианцы понятия не имеют, что такое диабет. Тогда зачем им инсулин?

Грейнджер покончила с кофе и закрутила крышку на термосе.

— Наверно, я не хотела, чтобы он пропал зря, — сказала она. — Инсулин предназначался не им, это были наши запасы. Но нам они больше не нужны. — Она помолчала. — Северин умер.

— Северин? Парень, с которым я летел?

— Угу.

— У него был диабет?

— Был.

Питер старался восстановить в памяти совместное с Северином путешествие. Такое ощущение, будто это произошло в другой жизни, когда-то давно, а не несколько недель назад.

— Когда он умер?

— Прошлой ночью. Эта фраза мало что значит здесь, я знаю. Ближе к концу ночи. — Она покосилась на часы. — Около восемнадцати часов назад. — Она чуть помолчала. — Вам вести похоронную церемонию. Если согласитесь.

И снова Питер попытался вернуться мыслями ко времени, которое он делил с Северином. Он припомнил, как Би-Джи спросил Северина, какой тот веры, и Северин ответил: «Абсолютно никакой. Всегда был и всегда буду».

— Может, Северин не хотел бы никакой церемонии? Он был неверующий.

— Множество людей не верят в Бога. Проблема же в том, что мы не можем выбросить мертвеца в мусоросжигатель, не устроив ему хоть какую-то панихиду.

Питер взвесил это на мгновение.

— Нельзя ли… э-э… хотя бы примерно намекнуть, какого рода панихиды ожидает большинство персонала?

— Это вам решать. У нас есть сколько-то католиков, есть баптисты, есть и буддисты… Любую конфессию назовите — кто-нибудь да найдется. Я бы не слишком напрягалась по этому поводу. Вас выбрали, потому что… Ладно, давайте скажем: если бы вы были ревностный пятидесятник или ревностный кто угодно, вас бы тут не было. Кто-то изучил ваше резюме и решил, что вы справитесь.

— Справлюсь с похоронами?

— Справитесь… с чем угодно. — Она стиснула руль и глубоко вздохнула. — Со всем.

Какое-то время Питер сидел и молчал. За окном все так же мелькал пейзаж. Густой аромат белоцвета в разных ипостасях начал проникать в кабину, вползая со стороны багажника.

Дорогой Питер, — писала Би, — у нас большие неприятности.

Он сидел в своей квартире, еще не мытый, голый. Мурашки бежали по телу — «большие неприятности».

Слова жены были посланы две недели назад, или, если точно, двенадцать дней тому. Она молчала первые сорок восемь часов его проживания у оазианцев, явно понимая, что все написанное ею не будет прочитано до его возвращения. Но через два дня она все равно написала, невзирая ни на что. И писала на следующий день и на следующий. Она написала еще одиннадцать сообщений, и все они теперь хранились в светящихся капсулах внизу экрана. На каждой капсуле стояли цифры — дата передачи сообщения. Для его жены эти письма уже были Историей. Для него они являлись замороженным Настоящим, которое придется прожить. Голова гудела от необходимости открыть их все, раздавить эти капсулы одиннадцатью скорострельными ударами пальцев, и еще она гудела от осознания, что это можно сделать только по очереди.

Он мог начать читать их часом раньше, еще в машине, возвращаясь из поселения. Но дурное настроение Грейнджер отбило охоту просить, чтобы она предупредила его, когда они окажутся достаточно близко к базе СШИК и Луч сможет работать. Хотя Питер обычно не был скрытен или стыдлив, ему было бы неловко читать глубоко личное письмо от жены, сидя рядом с Грейнджер. А вдруг Би, чувствуя себя в безопасности, скажет что-то очень интимное? Сделает какой-то намек, выдающий сексуальное влечение? Нет, уж лучше смирить нетерпение и подождать, когда он останется один.

Войдя в свою квартиру, он сбросил одежду с единственным желанием — добраться до душа прежде всего остального. Последние несколько недель, работая с оазианцами и засыпая под открытым небом, он свыкся с потом и пылью, но поездка на базу в машине с кондиционером пробудила в нем отвращение к грязи, облепившей тело. Он хорошо помнил это чувство еще со времен своего бездомного существования, когда его приглашали в какой-нибудь идеально чистый дом и он сидел на краешке велюрового дивана пастельных тонов, опасаясь испоганить его своей чумазой задницей. Так что, едва проскользнув в квартиру, он решил принять быстрый душ, пока Луч разогревается и проводит рутинную проверку своих электронных внутренностей. Но, как ни странно, сообщения Би загрузились мгновенно. И как магнитом притянули его к экрану, заставив сесть грязным.

У нас большие неприятности, — писала Би. — Я не хочу, чтобы ты переживал, находясь так далеко, не в состоянии ничего изменить. Но все стремительно катится в тартарары. Не пугайся, милый, это я не про нас с тобой. Я имею в виду вообще, вся страна (по всей видимости). В нашем местном универсаме на большинстве полок вместо ценников висят объявления с извинениями, повсюду пустые полки. Вчера не было свежего молока и свежего хлеба. Сегодня только порошковое молоко, молоко с добавками, сгущенка, даже кофе исчез и еще маффины, бублики, булочки, чапати и пр. Я подслушала, как два человека в очереди ругались о том, сколько упаковок заварного крема должно отпускаться в одни руки. Упоминали «моральную ответственность».

В новостях утверждают, что проблемы со снабжением вызваны хаосом на дорогах после недавнего землетрясения в Бедворте. Что похоже на правду, судя по заголовкам. (Видел, как взрывается верхушка пирога, когда он слишком быстро поднимается в духовке? Так вот, длинный разлом на М6 выглядит именно так.) Конечно, другие дороги теперь полностью забиты машинами, направленными в объезд.

С другой стороны, если подумать, то к югу от зоны землетрясения должно быть полно кондитерских и булочных. Я хочу сказать, что мы точно не зависим от грузовиков, идущих по М6 от самого Бирмингема, только чтобы доставить нам кусок хлеба! Я подозреваю, что все это свидетельство невероятного неумения универсамов вести дела. Могу поспорить, что у них просто нет сноровки, чтобы работать с разными поставщиками. Если бы рынку позволили реагировать более органично (не ищи каламбура) в подобных случаях, я уверена что и кондитерские, и булочные в Саутгемптоне или где-то еще были бы счастливы навести мосты.

Тем не менее землетрясение в Бедворте — еще не вся история, что бы там ни сообщали в новостях. Проблема с поставками еды существует давно. И погода становится все ужасней и ужасней. У нас-то солнечно и вполне сносно (ковры наконец высохли, слава Господу), но случались аномальные бури с градом в других местах, такие сильные, что погибли люди. Убитые градом!

Для новостей это были удачные недели, скажу я тебе. Материалы про землетрясение, ураганы с градом и — внимание, народ! — живописный бунт в центральном Лондоне. Началось как мирный протест против военных действий в Китае, а закончилось перевернутыми машинами, драками, полицейскими дубинками и все в том же роде. Даже очистка улиц потом дала повод для фотографий, фальшивая кровь (красная краска), стекающая с каменных львов на Трафальгарской площади и настоящая кровь брызгами на асфальте. Наверно, операторы кипятком писали от удовольствия. Извини, может, я и циник, но СМИ сильно заводится от таких сцен. Кажется, никого это не печалит, никаких моральных критериев, для них это просто рядовое событие. И пока эти фотогеничные беспорядки уходят в прошлое, простые люди продолжают жить, стараясь сделать все, что могут, смиряясь с ежедневными невзгодами.

Ладно, мне не следует так сильно стараться понять всю картину. Только Бог видит все сразу, на то Он и Начальник. А мне надо жить моей жизнью и ходить на работу. У нас прекрасное утро, светлое, прохладное, и Джошуа наверху шкафа с папками похрапывает в солнечном луче.

Моя смена начнется только в полтретьего, так что я займусь неотложными делами и приготовлю обед, а когда вернусь вечером, просто уплету все вместо тоста с ореховым маслом, как обычно. А сейчас хорошо бы позавтракать, чтобы чуть набраться сил, но в доме нет ничего, что мне по вкусу. У меня началась ломка без кукурузных хлопьев! Я потягиваю выдохшийся жасминовый чай (оставшийся после отъезда Людмилы), потому что обычный чай без молока я пить не могу. Слишком много уступок с моей стороны!

Ладно, вернемся к нашим баранам. (Только что сходила к двери за почтой.) Милая открытка от каких-то людей из Гастингса, благодарящих нас за доброту, — не могу вспомнить, о чем они, но приглашают нас приехать в гости. Тебе это будет трудновато сейчас! Еще письмо от Шейлы Фрейм. Помнишь ее? Она мать Рейчел и Билли — детишек, которые сделали тот Ноев ковчег, который висит у нас на стене. Рейчел уже двенадцать, и она «о'кей», пишет ее мама (что бы это ни значило), а Билли четырнадцать, и у него сильная депрессия. Поэтому Шейла и пишет нам. Из письма понять что-либо трудно, наверно, она писала его сама не своя. Все время упоминает «снежного барса», полагая, что я знаю все о «снежном барсе». Я пыталась ей дозвониться, но она на работе, а ко времени, когда я доберусь домой вечером, будет уже полдвенадцатого. В лучшем случае. Попробую позвонить из палаты на перерыве.

Но хватит о моей обыденной однообразной жизни без моего дорогого мужа. Пожалуйста, расскажи, что у тебя происходит. Так хочется увидеть твое лицо. Не понимаю, почему техника, позволяющая нам общаться, как мы общаемся сейчас, не может ухитриться посылать и фото! Но это от жадности. Уже чудо, что мы можем читать слова друг друга на таком умопомрачительном расстоянии. Предполагая, что ты все еще можешь читать мои, естественно… Пожалуйста, напиши как можно быстрее, что у тебя все в порядке. Я чувствую, что должна бы забросать тебя вопросами и комментариями по поводу твоей миссии, но, если честно, ты не так уж много мне рассказал обо всем. Ты больше оратор, чем писатель, я знаю. Были же времена, когда я сидела среди прихожан во время твоих проповедей и смотрела, как ты поглядывал в заметки, те самые, которые шкрябал накануне, и знала, что на этом клочке бумаги всего лишь несколько разрозненных фраз, и все же из уст твоих лилась замечательная, красноречивая, связная речь, прекрасно сложенная история, очаровывающая всех на час. Как бы я желала услышать, что ты говоришь новой пастве! Полагаю, что потом ты не записываешь эти проповеди? Я чувствую, что ни капельки НЕ ЗНАЮ этих людей, и это огорчает. Ты учишь новый язык? Полагаю, что надо бы.

Люблю,

Би.

Питер потер лицо, и вся потная, маслянистая грязь собралась на ладони темными крупицами. Читая письмо жены, он тревожился и недоумевал. Такого еще не случалось. Все это время, проведенное с оазианцами, он, занятый только работой, был спокоен и вообще эмоционально стабилен. Недоразумения если и случались, то приятные. А сейчас он чувствовал, как почва уходит из-под ног. И что-то стискивает грудь.

Он передвинул курсор на экране Луча к следующей по порядку капсуле и открыл сообщение Беатрис, которое она послала часов через двенадцать после предыдущего. Наверно, уже в свою полночь.

Я скучаю по тебе, — писала она. — Как же я скучаю по тебе! Даже не знала, что такое чувство возможно. Я-то думала, что время пролетит быстро и ты вернешься. Если бы я могла обнять тебя хоть раз, крепко-крепко, хоть на несколько минут. И тогда я стерплю твое отсутствие снова. Даже десять секунд помогли бы. Десять секунд, чтобы мои руки обвились вокруг твоего тела. И тогда я смогу спать.

И на следующий день.

В новостях кошмарные, страшные сообщения. Я даже не могу читать, даже смотреть не могу. Чуть не попросила отпуск на день. На перерыве сидела в туалете и плакала. Ты так далеко, так невозможно далеко, никогда такое расстояние не разделяло мужчину и женщину, от этой огромности меня тошнит. Не знаю, что со мной. Прости, что все это вываливаю на тебя. Я знаю, это не поможет тебе делать свое дело. О, как бы я хотела, чтобы ты был рядом. Касался меня. Обнимал меня. Целовал меня.

Слова эти его сильно задели. Именно их он хотел от нее услышать, но когда они дошли до него, то расстроили. Две недели назад он скучал по ней, причем ее не хватало ему в самом плотском смысле, и он жаждал подтверждения, что она чувствует то же самое. Да, тогда она подтвердила, что скучает по нему, что хочет обнять, все верно, но общий тон письма явил благоразумие, озабоченность тем, что его присутствие рядом с ней скорее роскошь, чем необходимость. Она казалась такой самодостаточной, и он думал, интересно, это он просто распустился от жалости к себе, подогреваемой тестостероном, или все именно так, как она это видит?

С тех пор как он поселился у оазианцев, страх его испарился. У него не было времени бояться. И, понадеявшись на легкодостижимую взаимность, которой он и Би всегда наслаждались, Питер предположил, что в целом он и Би находятся в одном душевном состоянии, что она просто продолжает жить, как жила, что ее любовь к нему подобна цвету ее глаз — никуда не исчезает и ни в малейшей мере не является помехой для обыденной жизни.

А вместо этого, пока он укладывал камни в основание церкви и счастливо сопел в гамаке, ей было больно.

Его пальцы зависли над клавиатурой, колеблясь перед ответом. Но что он может сказать, если она написала еще девять писем за эти часы и дни, для нее уже прошедшие, — писем, о которых он ничего не знал.

Он открыл еще одну капсулу.

Дорогой Питер!

Пожалуйста, не беспокойся обо мне, я уже собралась. Даже не знаю, чего я слетела с катушек. Мало спала? Или сказалось атмосферное давление последних недель. Да, я сказала, что погода была отличная, и это правда, в том смысле, что теплая и солнечная. Но по ночам было душно и тяжело дышать.

Большой кусок Северной Кореи несколько дней назад снесло с лица земли. Не ядерной бомбой и не аварией на атомной станции, но циклоном «Торайи». Он пришел с Японского моря и пронзил страну, как «церемониальный меч» (конечно, не я придумала это сравнение). Десятки тысяч мертвы, вероятно, больше миллиона без крова. Тамошнее правительство сначала отрицало масштабы разрушений, так что у нас были только снимки со спутников. Сюрреалистическая картина: женщина в желтом наряде, сшитом у хорошего портного, с безукоризненной прической и маникюром, стоящая перед этой гигантской картиной, указывает на различные пятна и пятнышки и объясняет, что они означают. Вам сообщают, что это и есть множество разрушенных домов с трупами в них, но вы видите только эти прелестные ухоженные руки, порхающие над чем-то вроде полотна какого-нибудь абстракциониста. Потом правительство позволило южным корейцам и китайцам прислать на помощь людей, и стали поступать правдивые видео. Питер, я видела то, что не хотела бы видеть. Может, поэтому я так сильно заскучала по тебе. Конечно, я люблю тебя и скучаю и ты мне нужен. Но мне надо было видеть ЭТО вместе с тобой или не видеть вообще.

Я видела громадное здание, подобное гигантскому свинарнику, или как там называют помещения на фермах, где содержат свиней, крыша похожа на громадное озеро с илистой водой. Группа людей рубит крышу топорами, но не очень успешно. Потом они проделывают дыру взрывчаткой. Какая-то противная смесь мыльной жижей булькает из дыры. И это люди. Люди и вода. Перемешанные, как… не хочу подробностей. Но никогда не забуду. Зачем они это показывают? Зачем, если мы не можем помочь? Потом я видела крестьян, использующих трупы вместо мешков с песком. Спасатели со свечами на голове, воск стекает по щекам. Как такое возможно в двадцать первом веке? Я смотрела видео с большим разрешением, снятое на микрокамеру, спрятанную в чьей-то шляпе или еще где, а техника спасения жизни будто из каменного века!

Хотела бы написать больше, несмотря на то что не хочу помнить. Хотела бы послать тебе изображения, но лучше бы они стерлись из памяти. Не слишком ли эгоистично хотеть, чтобы кто-то разделил с тобой такое бремя? Но какое же это МОЕ бремя, если я сижу на диване в Англии, жуя лакричное ассорти и глядя на трупы чужеземцев, вращающиеся в грязных водоворотах, на чужеземных детей в очередях за куском брезента?

Некто с работы сказал мне сегодня: «Куда же смотрит Бог?» Я не проглотила наживку. Никогда не понимала, почему люди задают этот вопрос. Правильный вопрос для тех, кто наблюдает трагедию: «Где наше место во всем этом?» И я всегда старалась найти ответ на этот вызов. Но сейчас не могу.

Помолись за меня.

Люблю,

Би.

Питер сжал руки. Ладони слипались от грязи, свежего и старого пота. Он встал и пошел в душевую кабинку. Эрекция забавно кивала при каждом шаге. Он встал под металлический жиклер и повернул кран, подняв голову к струе. Кожа на черепе горела, когда вода проникала под спутанные волосы, находя царапинки и ссадины, о которых он и не догадывался. Сначала ледяная, вода вскоре нагрелась и растворила грязь, окутывая Питера, будто облаком. Он зажмурил глаза, предоставив воде мыть лицо, уже почти обваренное под давлением струи. Потом он обхватил ладонью яички и крепко прижимал член к животу до тех пор, пока не брызнуло семя. После этого он намылился от макушки до пят и тщательно вымылся. Водоворот в сливном отверстии держался серым дольше, чем он ожидал.

Уже отмывшись, он все стоял под горячими струями воды, и так продолжалось с полчаса или больше, пока вода неожиданно не потекла слабой струйкой. На дисплее в кабинке вспыхнули цифры: 0:00. До сих пор Питер не принимал во внимание значимость приборчика. Конечно! Вполне разумно, что расход воды должен быть ограничен каким-то часовым механизмом. СШИК — это американская корпорация, а сама мысль об экономной, бережливой американской корпорации казалась совершенно невероятной.

Как только сток перестал булькать, он услышал звук, уже привлекший его внимание, но который он принимал за гудение труб. На самом деле барабанили в дверь.

— Привет, — сказала Грейнджер, когда он открыл дверь.

Глаза ее слегка замерцали, когда она увидела его мокрым, завернутым только в полотенце, заправленное на талии. К груди она прижимала папку.

— Извините, я не слышал вас, — сказал он.

— Я стучала очень громко, — заметила она.

— Наверно, я рассчитывал, что тут есть колокольчик, или звонок, или интерком, да что угодно.

— СШИК не больно раскошеливается на ненужные приспособления.

— Да, я заметил. Одно из симпатичных качеств вашей корпорации, кто бы мог подумать.

— Гы-гы, спасибо, — засмеялась Грейнджер. — Вы говорите такие приятные слова.

За его спиной Луч издал тихий звук, электронный вздох — так он делал всегда, когда экран гас, чтобы сэкономить энергию. Питер вспомнил про Северную Корею.

— Вы слышали про Северную Корею? — спросил он.

— Это страна в… э-э… в Азии, — сказала она.

— Там был ужасный циклон. Десятки тысяч людей погибли.

Грейнджер часто заморгала, почти дрожа. Но через минуту овладела своей мимикой.

— Это трагедия, — сказала она. — И ничего не поделаешь. — Она протянула ему досье. — Здесь все, что вы хотели знать о Северине, но боялись спросить.

Он взял папку:

— Спасибо.

— Похороны через три часа.

— Ясно. А сколько это по… ну… — Он слабо махнул рукой, надеясь этим жестом изобразить разницу между тем временем, к которому он привык, и временем здесь.

Она засмеялась, демонстрируя терпение к его глупости.

— Три часа, — повторила она и подняла руку, чтобы были видны часы. — Три часа и есть три часа.

— Я не ожидал, что у меня так мало времени, — сказал он.

— Расслабьтесь. Никто не ждет пятидесятистраничной рифмованной поэмы в его честь. Просто несколько слов. Все понимают, что вы не были с ним накоротке. Просто помогите.

— То есть ничего личного?

— Но разве не это предлагают великие религии? — Она снова подняла руку с часами. — Я вернусь и заберу вас в тринадцать тридцать.

И ушла без лишних слов, захлопнув за собой дверь как раз в ту минуту, когда его полотенце свалилось на пол.

— Мы собрались здесь, — обратился Питер к притихшему и торжественному собранию, — почтить память человека, который еще рассвет тому жил и дышал, как и мы.

Он бросил взгляд на гроб, стоящий на металлической конструкции с колесами перед дезинтегратором. Инстинктивно и все в комнате тоже посмотрели на гроб. Гроб был изготовлен из картона, вторичного сырья, и отличался глянцевым блеском яблочной глазури, что и создавало эффект прочной древесины. А стойка под ним походила на ту, которые бывают в аэропортах, где просвечивают рентгеном.

— Человек, который дышал легкими, — продолжал Питер, — и легкие, возможно, были не идеально новыми, но они исправно трудились, насыщая кислородом кровь, ту же самую кровь, которая течет в жилах у нас, стоящих здесь.

Голос его был громок и чист, без напряжения, но не хватало эха, как в церквях и залах собраний. Комната для прощания, хоть и огромная, с точки зрения акустики была тесной, а печь внутри дезинтегратора издавала звук, похожий на гул далекого самолета.

— Прислушайтесь к биению сердца, — продолжал Питер. — Почувствуйте вечное трепыхание в груди, когда ваша плоть чудесным образом еще функционирует. И дрожь эта так же слаба, как тихий звук, настолько слабый, что мы не понимаем, как много он значит. Мы, может, не всегда о том задумывались, день за днем не обращая на него внимания, но мы все делили мир с Артом Северином, и он разделял его с нами. Теперь солнце ознаменовало новый день, и Арт Северин изменился. Мы собрались, чтобы встретить эту перемену.

Пришедших проститься насчиталось пятьдесят два. Питер не знал, какой процент составляет это число от всего персонала СШИК. Среди присутствующих он насчитал только шесть женщин, включая Грейнджер, остальные — мужчины, и пропорция эта означала либо то, что Северин не заслужил уважения среди коллег женского пола, либо такова была статистика соотношения полов на базе. На всех была обычная рабочая одежда. Траура никто не соблюдал.

Би-Джи и Тушка стояли впереди всех. Тушка, убранный в свободную зеленую рубаху, камуфляжные штаны и в своих фирменных теннисных туфлях, был почти неузнаваем без бороды. Би-Джи не узнать было невозможно, самое большое тело в комнате, волосы на лице подстрижены как под линеечку. Белая футболка липла к мускулатуре, точно краска. Мятые белые афгани свисали с бедер, манжеты наползали на не сочетающиеся с ними начищенные до блеска туфли. Руки он сложил на груди, лицо было сосредоточенное и величественно-отрешенное. Несколько человек позади него выглядели более недоуменными, чуть выведенные из равновесия вступительной частью заупокойной речи.

— Артур Лоуренс Северин умер молодым, — продолжал Питер, — но он прожил много жизней. Он родился в Бенде, штат Орегон, сорок восемь лет назад и никогда не знал своих родителей, будучи усыновлен Джимом и Пегги Северин. Они подарили ему счастливое и деятельное детство, и провел он его в основном на открытом воздухе. Джим занимался тем, что разбивал и поддерживал туристические стоянки, обихаживал охотничьи домики и военные заставы. Арт научился управлять трактором, когда ему еще не исполнилось десяти, научился обращаться с бензопилой, охотиться на оленей, все это недетские занятия. Его готовили унаследовать семейное дело. Потом его приемные родители развелись, и у Арта начались неприятности. Отрочество он провел в исправительных учреждениях для малолетних преступников, изредка выходя на свободу, чтобы быть определенным на программы по перевоспитанию. К возрасту, когда его уже можно было посадить в тюрьму, он успел обзавестись длинным полицейским списком, уличавшим его в наркомании и в том, что находился за рулем в состоянии опьянения.

Лица пришедших на похороны уже не были пусты. Волна смущения прошла по ним, волна интереса и беспокойства. Головы наклонились, брови поднялись, верхние губы прикусили нижние. Учащенное дыхание. Дети, увлеченные рассказом.

— Арт Северин освободился в связи с хорошим поведением и вскорости вернулся на улицы Орегона. Но ненадолго. Разочарованный тем, что в США у бывшего малолетнего преступника не так-то много возможностей получить работу, он перебрался в Малайзию, в город Сабах, где открыл магазин по продаже инструментов, заодно приторговывая и наркотиками. Там же он встретил Камелию, местную предпринимательницу, поставлявшую труженикам лесной промышленности девиц для приятного времяпрепровождения. Северин и Камелия полюбили друг друга, поженились и, хотя Камелии было за сорок, родили двух дочерей, Нору и Пао-Пеи, известную как Мэй. Когда власти прикрыли бордель Камелии, а предприятие Арта потеснили конкуренты, он нашел работу, торгуя лесом, и только тогда обнаружил, что увлечен темой механической и химической эрозии почвы.

С обдуманной уверенностью Питер направился к гробу. Рука с Библией раскачивалась, и все могли видеть, что большим пальцем он придерживал листочек с написанными от руки словами, зажатый страницами Писания.

— Следующая жизнь Северина прошла в Австралии, — сказал он, глядя на сверкающую поверхность гроба. — Пользуясь поддержкой компании, распознавшей его возможности, он изучал геологию и механику почв в Сиднейском университете. Он окончил его в рекордное время — этот юноша, бросивший школу всего девять лет назад, — и скоро за ним уже охотились фирмы, потому что он понимал поведение почвы, как никто другой, и из-за его самодельного оборудования. Он мог разбогатеть на патентах, но никогда не думал о себе как об изобретателе, простой трудяга, как он говорил, «повернутый на железяках».

По рядам прошел почтительный шепот. Питер положил свободную руку на гроб, мягко, но уверенно, будто на плечо Арта Северина.

— Когда оказывалось, что аппарат под рукой не способен выдать достоверную информацию, он просто изобретал и строил прибор, который мог это делать. Среди его изобретений были… — (вот здесь он и обратился к клочку бумаги, спрятанному в Библии), — новый пробоотборник для использования в несвязных песках ниже уровня грунтовых вод. Среди его научных статей, повторю, написанных человеком, которого школьные учителя считали безнадежным хулиганом: «Трехмерные пробы нефильтрованной воды в насыщенных песках и их значение для полной теории прочности при сдвигах», «Измерение и контроль постоянного давления в трехмерных пробах при сжатии», «Достижение стабильности как следствие распределения давления в скважинах в мягком глиняном основании», «Применение принципа Тергази в случае эффективного давления, некоторые решения при аномально низких гидравлических градиентах» и десятки других.

Питер закрыл Библию и прижал ее к животу, прямо под пятном в форме креста. Его дишдаша стиралась и гладилась неоднократно, но свежий пот уже оставил пятна по всей поверхности. Все присутствующие на похоронах потели тоже.

— Я не собираюсь делать вид, что понимаю смысл этих заголовков, — сказал Питер со слабой усмешкой. — Кто-то из вас понимает. Остальные не понимают. Но важно то, что Арт Северин превратил себя в эксперта с мировой известностью в области более полезной, чем наркомания. Хотя… он забросил старые привычки не полностью. Перед тем как наняться в СШИК, он курил до пятидесяти сигарет в день.

По толпе собравшихся прошла рябь смешков. Когда Питер упомянул характер деятельности Камелии, подруги усопшего, он слышал подавленное фырканье, но этот смех теперь уже был не бесстыдный, а легкий.

— Мы забегаем вперед, — предупредил он. — Мы оставили в стороне несколько его жизней. Потому что Арт Северин прожил еще одну жизнь. В качестве консультанта в самых значительных проектах по строительству плотин в десятке стран от Заира до Новой Зеландии. Живя в Малайзии, он привык оставаться в тени и редко получал по заслугам за свои достижения, предпочитая отдавать награды политикам и главам корпораций во славе. Но славны воистину были плотины, которые он выносил и произвел на свет. Особенно он гордился плотиной «Азиз» в Пакистане, которая, простите за невольный каламбур, была головокружительно-революционной — каменная плотина с непроницаемой глиняной основой. Весь проект требовал неимоверного внимания к деталям, поскольку стройка велась в зоне землетрясений. Плотина эта стоит и сегодня.

Питер задрал подбородок и взглянул в ближайшее окно, в чуждую пустоту за ним. Все собрание поглядело туда же. Что бы там ни было, оно символизировало достижения, полученные в результате тяжелого труда в необъятной среде, которую надо усмирить, а достижения эти не приходят сами по себе, пока за дело не берутся профессионалы. Кое у кого глаза подернулись влагой.

— Следующая жизнь Арта Северина не была счастливой, — продолжал Питер, будто вдохновленный неугомонностью самого Северина. — Камелия оставила его по причинам, которых он так и не смог понять. Обе дочки были крайне потрясены разводом, Нора приняла сторону матери, а у Мэй нашли шизофрению. Через несколько месяцев после изнурительного и разорительного развода Арта выследила налоговая инспекция и выставила счет на сумму, которой у него не было. Целый год он, не просыхая, пропивал пособие, живя в автофургоне с Мэй, видя, как состояние ее ухудшается, и сам чувствовал себя все хуже, поскольку у него нашли диабет. И тут случилось неожиданное, — сказал Питер, быстро повернувшись и, насколько мог, ловя взгляды большинства слушателей. — Мэй бросила пить лекарства, покончила с собой, и все, кто видел, как опускается Арт Северин, решили, что он слетит с катушек полностью и его найдут мертвым в его доме на колесах. На самом деле он поправил здоровье, нашел своего настоящего отца, одолжил немного денег, отправился обратно в Орегон, стал работать экскурсоводом.

Так продолжалось десять лет, он отказывался от продвижения по службе, отвергал предложения вернуться в геологию, пока наконец не появился СШИК и не предложил Арту работу, от которой тот не смог отказаться, — шанс проверить на практике, с размахом, его теории по использованию мягких материалов и почв для инженерных сооружений.

Он здесь, этот масштабный полигон, — провозгласил Питер, — здесь. На той самой земле, где мы стоим сейчас. И знания Арта Северина помогли вывести этот фантастически грандиозный эксперимент на тот уровень, на котором он находится сейчас, и благодаря тому, что Арт разделил с нами свои знания, его опыт будет жить в его сотрудниках, всех, кто знал его. Я в основном говорил о прошлом Арта, о прошлом, которого многие из вас не знали, потому что Арт редко говорил о себе. Он был… и я уверен, что вы согласитесь с этим… был крепкий орешек. Я не притворяюсь, что сам знал его. Он проявил доброту ко мне на пути сюда, но когда мы прибыли, то обменялись не самыми любезными выражениями. Я надеялся поговорить с ним позже, когда и сам определюсь с работой здесь. Я надеялся уладить отношения с ним. Но так и случается, что кто-то умирает, а кто-то остается. У каждого из вас есть последнее воспоминание об Арте Северине, последнее, что он вам сказал, последнее, что вы сказали ему. Может, это лишь улыбки, которыми вы обменялись во время работы, его улыбка, которая теперь больше значит для вас, символ отношений, ничем не омраченных, не оставляющих осадка. Или вы помните его взгляд, один из тех, о которых думаешь: «Черт побери, что он хотел этим сказать?», нечто, заставляющее вас спросить себя, а было ли возможно сделать что-то, чтобы его отсутствие теперь казалось более естественным. Так или иначе, мы мучительно ищем смысл в его недосягаемости теперь, пытаемся смириться с фактом, что он уже в ином измерении, что он не дышит с нами одним воздухом, что он уже иное существо. Мы знаем, он был больше, чем тело, хранящееся в этой оболочке, так же как мы знаем, что и сами мы нечто большее, чем наши почки, кишки или сера в ушах. Но у нас нет надежной терминологии, чтобы определить, что же это за экстрасубстанция. Кто-то называет ее душой, но что это на самом деле? Есть ли научная статья, в которой про это можно прочесть и которая объяснит свойства души Арта Северина и позволит понять, чем она отличается от Арта Северина, которого мы знали, — парня с отбеленными зубами и вспыльчивым характером, парня, который потерял веру в женщин, парня, имевшего привычку выстукивать на собственных коленях рок-музыку, звучащую у него в голове?

Питер медленно продвигался вперед, приближаясь к своей пастве, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки перед первым рядом. Лоб Би-Джи избороздили морщины, глаза блестели от слез. Женщина рядом с ним плакала. Тушка сжал зубы, его кривая ухмылка чуть дрожала. Грейнджер, где-то в последнем ряду, была бела как мел, черты лица разгладила боль.

— Вы знаете, я христианин. Для меня самая важная научная статья — это Библия. Для меня жизненно важная недостающая информация — это Иисус Христос. Но я знаю, что среди вас есть представители других конфессий. И что Арт Северин ни к одной из них не принадлежал… Би-Джи спросил его, какой он веры, а он ответил: «Никакой». У меня не было возможности обсудить с ним, что это значит. И теперь этой возможности уже не будет никогда. Но не потому, что Арт Северин лежит здесь мертвый. Нет. А потому, что это тело — не Арт Северин, и мы все это инстинктивно знаем. Арта Северина здесь нет, он где-то не здесь, где-то, где мы быть не можем. Мы стоим здесь, вдыхая воздух в эти губчатые мочалки — пузыри, которые мы называем легкими, наши торсы слегка дрожат из-за работы мускула, который мы называем сердцем, наши ноги застыли, потому что им приходится балансировать на костях ступней слишком долго. Мы — души, запертые в клетке костей, души, втиснутые в ящик плоти. Мы околачиваемся здесь определенное количество лет, а потом мы уходим туда, куда уходят души. И я верю, что место это — грудь Господа. Вы можете верить в другое, отличное от моей веры. Но одно истинно: это где-то, а не здесь.

Питер вернулся к гробу и снова положил на него руку.

— Я не могу сказать наверняка, что Арт Северин искренне, на самом деле, верил, что он только содержимое этого гроба. Если так, то он ошибался. Может, мне не следовало опять вступать с ним в спор, может, неуместно сейчас, действительно. Но, Арт, прости меня, прости нас, мы должны сказать тебе: какая-то вера у тебя все же была… И неправда, что ты отправляешься в никуда. Ты участвовал в великом странствии человечества и вчера перешел последнюю границу и достиг цели. Ты был храбрый человек, проживший много жизней, и каждая требовала больше мужества, чем предыдущая. А сейчас ты проживаешь новую жизнь, где твое тело больше никогда тебя не подведет, тебе не нужен инсулин или никотин, и никто тебя больше не обманет, и каждая тайна, тревожившая твой разум, уже открылась тебе, и каждая рана, причинявшая страдания, уже затянулась, и тебе жаль нас, оставшихся здесь, внизу, еще волочащих наши тяжелые тела по земле.

В этом месте в аудитории послышалось удивленное ворчание. Би-Джи поднял тяжелую руку, чтобы вытереть глаза, и локтем задел чью-то голову.

— Арт Северин, — провозгласил Питер, и, несмотря на приглушенную акустику помещения, показалось, что наконец-то здесь появилось что-то похожее на искусственное эхо, как в храме, — мы сегодня здесь, чтобы избавиться от твоей изношенной клетки, сооруженной из костей, от ящика из твоей плоти. Эта рухлядь тебе больше не нужна. Это испорченные инструменты. Но если ты не возражаешь, позволь нам сохранить несколько маленьких сувениров — наши воспоминания. Мы хотим, чтобы ты оставался с нами, даже если мы отпускаем тебя. Мы хотим, чтобы ты жил в нашей памяти, даже если ты живешь теперь в чем-то большем и лучшем, чем это место. Однажды и мы отправимся туда, куда уходят души, куда ты попал раньше нас. А пока — до свидания, Артур Лоуренс Северин. До свидания.

Питер вернулся к себе на квартиру, проведя какое-то время с участниками похорон, не расходившимися и после того, как гроб исчез в печи, и снова уселся перед Лучом. Одежда его промокла от пота. Он подумал, что вода в баке душевой еще не набралась. Голова гудела от секретов и признаний, которые служащие СШИК разделили с ним: истории их жизни, которые он должен запомнить, имена, которые он не имеет права забыть. Капсулы со словами его жены еще висели на экране. Девять сообщений, на которые у него не хватило времени.

Дорогой Питер!

Прости, если это будет короткое, спутанное письмо. Я измождена. Шейла Фрейм и двое ее детей — Рейчел и Билли — пробыли у меня весь день и почти весь вечер. Для них это был выходной, но я работала на утренней смене, после ночной вчера. Рейчел — сущее наказание! Еще милая, но полна навязчивых идей на грани дозволенного, и смотреть на это утомительно. Гормоны, я полагаю. Ты бы ее не узнал, в физическом смысле. Выглядит как малолетняя порнозвезда, или поп-звезда, или доступная наследница папочки-богача — обычная мешанина для нынешних пубертатных девчонок.

Билли болезненно вежлив и стеснителен. Низкорослый для своего возраста, но полноват при этом. За все время, что был здесь, почти не произнес ни слова и, понятное дело, испытывает муки стыда за мать, ставшую болтливой и нервной. От Шейлы чуть попахивает алкоголем или, может, слишком сильным одеколоном, не уверена. Она аж гудит от напряжения, и весь дом вибрирует еще, хотя они ушли час назад. Как бы я желала, чтобы мы вместе взялись за них — один усмирял бы Шейлу, другой занимался бы детьми, может по очереди. Я не понимаю, почему они так долго гостили, возможно, я им зачем-то была нужна. Билли только однажды разоткровенничался, когда я усадила его перед компьютером, чтобы он поиграл в какую-нибудь игру. Он взглянул на картину с Ноевым ковчегом, и лицо его передернулось, будто кто его ударил. Он рассказал мне, что снежные барсы вымерли. Последний умер в зоопарке несколько недель назад. «Снежный барс был мой любимый зверь», — сказал он. Потом включил компьютер и через тридцать секунд уже потерялся в трехмерной тюрьме, где стрелял в охранников, снося им головы, взрывая двери и погибая.

Пора мне в постель, и немедленно. Вставать в полшестого. Я выпила немного вина, принесенного Шейлой, чтобы ее не мучила совесть алкоголички. И как же я пожалею об этом, когда зазвонит будильник!

Пожалуйста, расскажи подробнее, как проходит твоя миссия. Я бы хотела обсудить детали с тобой. Так странно больше не делать этого. Питер, как БОЛЬНО ничего не обсуждать с тобой. Я начинаю чувствовать, что я тебе сестра, если не дальше, которая шлет тебе длинные послания с жалобами, болтая о том, до чего тебе, вероятно, нет дела. А я все тот же человек, которого ты знаешь, на которого всегда можешь положиться, если тебе нужен совет или одобрение. Мне просто надо понять, что ты видишь, делаешь или испытываешь, мой любимый. Мне нужны имена, детали. Я понимаю, что ты прямо сейчас не можешь, потому что ты в поселении, а там нет связи. Но когда вернешься. Пожалуйста. Пусть это украдет у тебя немного времени. Позволь мне оказаться там с тобой.

Нужно СЕЙЧАС ЖЕ лечь спать.

Люблю,

Би.

Питер закачался на стуле, переполненный адреналином, но одновременно усталый. Он уже не был уверен, что может или должен читать остальные восемь писем Беатрис, не ответив хотя бы на одно. Он чувствовал, что это жестоко, неправильно до извращенности — оставлять их без ответа. Как если бы Би звала на помощь снова и снова, а он оставался безучастным.

Дорогая Би, — написал он в новом окне.

Сегодня я проводил похороны, умер Арт Северин. Я не знал, что он страдает диабетом. Он умер внезапно, когда я жил в поселении. Мне пришлось дать обзор его жизни, для этого у меня было всего три часа на подготовку. Я сделал все, что мог. Кажется, всем понравилось.

Люблю,

Питер.

Он уставился на слова, понимая, что этого мало. Детали, нужны детали. Женщина по имени Манили призналась ему, что не думала о христианстве с детства, но сегодня она ощутила присутствие Бога. Питер засомневался, стоит ли писать об этом Би. Сердце его билось необычно. Он сохранил письмо как черновик и открыл следующую капсулу.

Дорогой Питер,

ты сидишь? Надеюсь, что сидишь.

Милый, я беременна. Понимаю, что ты думаешь — это невозможно. Но я перестала принимать таблетки за месяц до того, как ты уехал. Пожалуйста, не сердись. Я помню, что мы решили подождать несколько лет. Но пойми, ради бога, я боялась, что ты никогда не вернешься. Я боялась, что будет взрыв при взлете и твоя миссия закончится, не начавшись. Или ты исчезнешь по пути, просто исчезнешь в космосе, и я никогда не узнаю, во что ты превратился. Так что чем ближе становился отлет, тем больше мне хотелось, чтобы хоть какая-то часть тебя осталась со мной, не важно какая.

Я молилась и молилась об этом, но казалось, никакого ответа не было. В конце концов я оставила Господу решать, смогу ли я плодоносить так скоро после того, как брошу предохраняться. Конечно, это все еще был мой выбор. Я не могу этого отрицать. Как бы я желала, чтобы решение было взаимным. Может, таким оно и было бы. Если бы мы обсудили его вместе, ты бы сказал, что именно это и хотел предложить. Но я боялась, что ты скажешь «нет». Ты сказал бы «нет»? Просто честно скажи, не обманывай меня.

Что бы ты ни чувствовал, я надеюсь, ты чувствуешь, что тебе небезразлична моя гордость и трепет при мысли, что я ношу твоего ребенка. Нашего ребенка. Когда ты вернешься, будет двадцать шесть недель, и он будет уже большой. Это если не случится выкидыш. Надеюсь, что не случится. Это не будет конец света, и мы сможем попробовать еще раз, но это будет уже другой ребенок. Тот, что я ношу, прекрасен — уже! Ты знаешь, что я думала, когда ты любил меня на пути в аэропорт? Я думала, я готова, и это именно тот момент, это самый подходящий момент, все, что надо сейчас, — одно маленькое семя. И могу поспорить, тогда это и случилось. Оглядываясь назад, почти определенно вижу, тогда это и произошло.

13

Двигатель ожил под ее рукой

— А вот здесь все началось, — торжественно объявила женщина. — Так все выглядело в самом начале.

Питер кивнул. Он стиснул зубы и не решался даже выразить каким-либо звуком свою заинтересованность из страха усмехнуться, а то и расхохотаться во весь голос. Официальное открытие этой установки стало важным поводом для того, чтобы всем собраться сегодня вместе.

— Мы покрыли поверхность внешнего стока сверхтолстым слоем эпоксидной смолы, — продолжала рассказывать женщина, указывая на соответствующие части масштабной модели, — чтобы контролировать фильтрацию воды сквозь основание. Эти трубы сбоку на стоках подсоединены к датчикам давления.

Было бы еще ничего, если бы она говорила весело или буднично, но она была убийственно серьезной и от этого еще более забавной, а все, кроме него, похоже, понимали, о чем она рассказывает, и это смешило еще больше. Комический эффект усиливала и сама уменьшенная копия архитектурного сооружения (такая горделивая, полная символического значения и все же такая… миниатюрная, словно конструкция на детской площадке). И финальным аккордом была сама форма модели — две опрокинутые чаши, соединенные между собой перемычкой, полностью оправдывающие меткое прозвище Большой Лифчик.

Настоящие сооружения при взгляде издалека совершенно не казалось Питеру смешными. Вместе со всеми остальными он видел эти чаши, маячившие на горизонте в предвечернем свете, когда колонна автомашин СШИК, по шесть человек в каждой, двигалась через кустарник. Самый размер сооружений и то, что одна структура заслоняла вторую по мере приближения к ним, заставлял видеть в них то, чем они и были на самом деле, — величественные архитектурные конструкции. Наконец колонна достигла стоянки напротив передового сооружения, и автомобили припарковались в его тени — такой широкой, что трудно было определить, где она заканчивается. Только единожды Питер и остальной персонал СШИК собрались вместе в холле, рассматривая копию не более метра в высоту, которая явственно раскрывала подробности дизайна во всей его выпуклой симметрии. Официальное лицо — женщина по фамилии Хейз, инженер, работавшая бок о бок с Северином, обвела рукой конструкции-близнецы, не обращая внимания на то, что со стороны это движение выглядело, будто она ласкает груди размером с диван.

— …желаемого уровня «джи»… вытесняется собственной массой… симуляции перелива… — долдонила Хейз, — увеличение давления с помощью пяти преобразователей… датчик соответствия…

Смешливость Питера отступила. Теперь он едва держался, чтобы не задремать. В плохо проветриваемом холле было удушливо-жарко, создавалось такое чувство, будто его заперли внутри двигателя; собственно, так оно и было. Питер слегка покачался на пятках, сделал глубокий вдох и усилием воли заставил себя стоять ровнее. Пузырьки пота, прижатые стопой, хлюпали в сандалиях, взгляд, впившийся в Хейз, затуманился.

— …записанный в реальном времени…

Он моргнул. Хейз перестала расплываться. Это была миниатюрная женщина с короткой мужской стрижкой и в платье, которое создавало впечатление униформы, даже не являясь таковой. Они познакомились несколько дней назад в кафетерии, где она подкреплялась тарелкой пюре с подливкой, и пообщались десять-пятнадцать приятных и скучных минут. Хейз была родом с Аляски, прежде обожала собак и увлекалась катанием на собачьих упряжках, но теперь довольствовалась только журнальными статьями о них, не принадлежала ни к одной религии, однако «не отрицала возможность существования полтергейста», поскольку в двенадцатилетнем возрасте пережила сверхъестественное происшествие в доме своего дядюшки. Ее низкий, монотонный голос был ему приятен тем, что слегка напоминал мелодичное воркование Би. Однако, читая лекцию по термодинамике и проектированию плотины, голос утратил свое мерцание.

Даже если и так, сам факт того, что он с трудом держится, чтобы не заснуть, раздражал Питера. Обычно нудные мероприятия так на него не действовали. Как правило, он исключительно терпимо относился к скуке, этому научила его бездомная жизнь. Однако жизнь на базе СШИК была почему-то хуже, чем бездомность. Он провел здесь около недели, его обгоревшая на солнце физиономия облезла и зажила, но мозг пока не смог полностью оправиться. Он был возбужден и бессонен, когда ему следовало спать, и вял, когда полагалось быть начеку. Вот и теперь он клевал носом, когда нужно было восхищаться чудом инженерной мысли под эгидой СШИК — новенькой ЦСУ — центрифужно-силовой установкой.

— …взаимоисключающие функции… не могут осуществляться… Северин… вакуумная сеть… предвидя высвобождение фотоэлектрических…

То, что было построено здесь, впечатляло — подвиг инженерного гения, расширившего пределы возможностей человеческой мысли. В нормальных условиях — то есть в условиях, к которым все привыкли дома, — дождь лил над большими пространствами и собирался в огромных резервуарах или наполнял реки, которые пересекали местность, набирая скорость. В другом случае субстанция, которую человек, оказавшийся под дождем, воспринимает как отдельные капли, падающие с неба, трансформировалась со временем с помощью объема и динамики в огромную силу, равную ста тысячам двигателей. Но эти принципы оказались неприменимы на Оазисе. Дождевые капли появлялись, падали на пористый как губка грунт и исчезали. Если вам случится оказаться под дождем, подставив чашку, она наполнится, или можно утолить жажду еще проще, постояв под дождем с запрокинутой головой и открытым ртом, но когда он закончится — все закончится до следующего ливня.

Гигантская сдвоенная структура Большого Лифчика снимает эти ограничения. Одна часть сконструирована для засасывания дождя с неба, она собирает диффузные капли в циклонный водоворот, затягивая конденсированную воду в гигантскую центрифугу. Но это только половина проекта, дерзкого в своей изобретательности. Разумеется, чтобы запустить эту центрифугу, требуется колоссальное количество электрической энергии, намного больше мощности солнечных панелей СШИК. Так что сжатая вода не только запускается в резервуар, сначала она отправляется работать в гигантский бойлер, где мощная струя пара вращает турбины.

Каждая из двух конструкций питает другую: энергия улавливает воду, вода генерирует энергию. Разумеется, это не вечный двигатель — две сотни солнечных панелей, расположенные в кустарнике вокруг установки, продолжали улавливать сияние лучей, — однако умопомрачительно эффективный. О, если бы хоть несколько таких Больших Лифчиков установить в разоренных и голодных Анголе и Судане! Они бы совершили разительные перемены в этих странах!

Разумеется, СШИК, который только что добился технического чуда и доказал, что это возможно осуществить, должен будет вести переговоры о лицензировании проекта. Надо будет поинтересоваться у кого-нибудь насчет этого.

Но не теперь, конечно.

— И в заключение… — сказала Хейз, — один практический вопрос. Мы осознаем тот факт, что официальное название сооружения — центрифужно-силовая установка — не слишком приживается. Мы также осознаем, что существует общеупотребительное прозвище, но нам не хотелось бы его слышать. Кому-то оно кажется забавным, но я считаю, что мы должны оказать должное уважение Северину, а он трудился не покладая рук над этим проектом вместе со всеми нами, и дать объекту то имя, с которым мы будем жить дальше. Итак, помня тот факт, что люди предпочитают короткие и броские названия, это непросто. Официально мы сегодня празднуем здесь открытие центрифужно-силовой установки. Неофициально мы предлагаем вам называть ее… «Мать».

— Потому что это одна сплошная едрена мать! — выкрикнул кто-то.

— Потому что необходимость — мать изобретательности, — терпеливо пояснила Хейз.

На этом вступительная речь худо-бедно закруглилась. Остальная часть визита была, или притворялась, экскурсией по установке, демонстрирующей, как принципы, установленные на масштабной модели, внедряются на практике в натуральную величину. Впрочем, так много важных деталей и механизмов установки оказались спрятанными под бетон или погруженными в воду или достижимыми только с помощью головокружительно высоких металлических лестниц, что и смотреть особенно нечего было.

И только на обратном пути маленькой колонны на базу СШИК Питер наконец ощутил прилив вдохновения, которого не было во время всей речи Хейз. Зажатый между двумя незнакомцами на заднем сиденье запотевшего автомобиля, он почувствовал, как мир слегка потемнел за окном. Он оглянулся и протер рукавом заднее стекло. Громадина установки уже отступала вдаль, слегка мерцая в дымке выхлопного газа, выпущенного джипом. Но зато теперь более явственно были видны солнечные панели — гелиостаты, — расставленные широким полукругом среди ландшафта, неподалеку от «Матери». Каждая из них предназначалась для того, чтобы улавливать солнечный свет и перенаправлять его прямо на силовую станцию. Но по стечению обстоятельств солнце было частично скрыто пролетающими облаками. Гелиостаты вертелись на своих постаментах, пристраивая под нужный угол свои зеркальные поверхности, перестраивались, искали, снова перестраивались. Они были лишь квадратами из стали и стекла, нисколько не похожими на людей, но Питер был тронут их неодушевленной растерянностью. Как все существа во вселенной, они ждали только одного — неуловимого света, который даровал им цель.

В своей квартире Питер проверил, нет ли на Луче входящих сообщений. Он чувствовал себя виноватым, ожидая новых писем от Би, ведь сам-то он отправил свое последнее сообщение бог знает как давно. В том письме он убеждал ее, что счастлив узнать о ее беременности и что, конечно же, нет, он совершенно на нее не сердится. Остаток письма был посвящен каким-то подробностям миссии, он уже не помнил каким. Само письмо содержало строк пятнадцать, ну, может, двадцать от силы, а заняло несколько часов кропотливой работы в поте лица.

Это правда, что он не сердился, но его тревожило то, что он не чувствовал почти ничего, помимо стресса от своей неспособности ответить. Как трудно было в его теперешнем положении собрать чувства в кучу и дать им название. Превозмогая себя, он мог только попытаться разобраться в том, что происходит на Оазисе, и то лишь потому, что события, с которыми он столкнулся, происходили на одном пространстве с ним. Его ум и душа были заперты в теле, а тело находилось здесь.

Новость о беременности Би была сродни новости о знаменательном событии в жизни Великобритании — он знал, что это очень важно, но понятия не имел, что он должен или мог бы сделать в связи с этим. Он предполагал, что любой другой на его месте стал бы воображать сокровенные сцены отцовства: дитя на руках, телесное воплощение сына или дочери, прыгающее у него на коленях, выпускной ребенка в школе или еще что-то в этом роде. Он же мог бы вообразить себе все это лишь умозрительно, в самых общих чертах, как двумерные картинки в комиксах, намалеванных беззастенчивыми халтурщиками. Представить Би с ребенком внутри было вообще невозможно: еще и ребенка-то никакого не было, а если он пытался вообразить ее живот, то память прокручивала перед Питером старую пленку, на которой он видел плоский животик Би под футболкой, которую она надевала в постель. Если же он напрягался изо всех сил, то видел рентгеновский снимок костей таза, который мог принадлежать кому угодно, испещренный загадочными световыми пятнами, которые могли обозначать и похожий на личинку эмбрион, и метеоризм, и рак.

Ты должна быть предельно осторожна теперь, беречь себя, — написал он.

«Быть осторожной» и «беречь себя» — одно и то же, ставить эти два выражения рядом в таком коротком предложении — решение не идеальное, однако он долго выжимал из себя эти слова и он так думал, пускай так и останется. Впрочем, несмотря на искренность чувств, ему пришлось признать, что так могли написать и какая-нибудь тетушка, и брат.

И вот с тех пор он так и не сподобился написать ей другое письмо, несмотря на то что она засыпала его сообщениями. Не раз он принуждал себя сесть за стол и начать, но после слов «Дорогая Би» застревал — и больше ни с места. Наконец он уговорил себя написать несколько слов о посещении Большого Лифчика, но сомневался, что его жена ждет не дождется информации именно на эту тему.

Как ни странно, сегодня от нее не было ни слова. Питер надеялся, что ничего плохого не произошло. С Беатрис не произошло. В мире, похоже, постоянно случаются какие-то беды, с этим ничего не поделаешь.

Да, мир всегда кишит несчастьями и катастрофами, так же как он полон изящных достижений и прекрасных начинаний, которые пресса почему-то обходит стороной — не потому ли, что честь и довольство трудно запечатлеть на пленке? Но, даже допуская все это, Питер чувствовал, что депеши от Беатрис пугающе пестрят плохими новостями. Их было куда больше, чем он мог переварить. Когда слышишь о таком количестве бедственных событий, которые полностью перечеркивают твои представления о жизни, мозг просто отказывается воспринимать дальнейшее, цепляясь за старые реалии. Он принял то, что Мира вернулась к мужу, и то, что американский политик застрелил свою жену в бассейне. Он помнил, что есть в Оскалузе маленькая девочка Коретта, потерявшая отца. Он принял, не без труда, и то, что приливная волна поглотила Мальдивы. Но, думая о Северной Корее, он представлял себе спокойный городской пейзаж, архитектуру в тоталитарном стиле и легионы граждан на велосипедах, едущих по своим обычным делам. Для катастрофических последствий циклона в его воображении места не осталось.

Никаких новых бедствий на сегодня, думал он. Отсутствие новостей — хорошая новость, как сказал бы кое-кто. Сердце его было не на месте, он открыл одно из старых сообщений от Би и перечитал его.

Дорогой Питер,

получила вчера вечером твое сообщение. Какое облегчение знать, что ты на меня не сердишься, разве что краткость твоего письма может означать, что ты ВСЕ-ТАКИ сердишься, но просто сдерживаешься. Наверное, ты невероятно занят своей работой, изучая язык и преодолевая всевозможные трудности, которых раньше тебе не доводилось встречать (пожалуйста, расскажи мне подробнее обо всем, когда выдастся свободная минутка).

Из того, что ты мне ВСЕ-ТАКИ сказал, я поняла, что ты наконец-то приспособился к капризам погоды. Здесь это невозможно, погода снова выкидывает коленца. Снова нескончаемые ливни, время от времени со штормовыми ветрами в придачу. Дом пропах сыростью. Мебель и стены покрылись плесенью. Откроешь окно — так вместе со свежим воздухом дождь, и уже не знаешь, что и делать. Я знаю, что там, где ты сейчас, тоже очень влажно, но из того немногого, что ты рассказал мне про Оазис, место это, похоже, «заточено» под такой климат. А у нас в Англии все зиждется на том, что погода в основном должна быть сухой и умеренной. Мы просто не слишком хорошо умеем готовиться к неожиданностям. Отрицаем их, я полагаю.

Получила весточку от Шейлы. У Билли, по ее словам, клиническая депрессия. Для ребенка четырнадцати лет ничего хорошего. Мы договорились, что я схожу с ним куда-нибудь в тот день, когда они будут переезжать на квартиру. (Я говорила тебе, что Шейла с Марком разошлись? Никто из них не потянет ипотеку в одиночку, так что они решили продать дом и разъехаться по квартирам. Собственно, Марк уезжает в Румынию.) Я не уверена, что стоит отстранять детей от такого важного события, как переезд, но Шейла сказала, что Билли действительно и слышать об этом не хочет, так что будет лучше, когда он просто примет переезд на новую квартиру как fait accompli[15].

Шейла дала мне деньги, чтобы я сводила Билли в кино, но я, вообще-то, хочу взять его на выставку кошек в Центр спорта и отдыха. Это рискованно, потому что: а) вдруг он из тех детей, которые волнуются, если животных держат в тесных клетках и б) это напомнит ему о снежном барсе, однако я надеюсь, что, полюбовавшись на всех этих разных котиков, собранных в одном месте, он хоть как-то утешится.

Вот это да! Слышал бы ты, какой сейчас был грохот на весь дом! Меня чуть инфаркт не хватил. Окно в ванной разбилось вдребезги, сотни осколков в ванне и на полу. Сначала я подумала, что это хулиганы, но оказалось — ветер. Сильный порыв сорвал яблоко с дерева на заднем дворе и швырнул его в окно. Не бойся! Кое-кто из церкви придет, как только сможет, часа через два где-то. Грэм Стоун. Помнишь такого? Его жена умерла от цирроза.

Вчера ходила в супермаркет, он был закрыт. Никаких объяснений, только записка прилеплена скотчем, что закрыто до следующего объявления. Снаружи толпилось много несостоявшихся покупателей, пытаясь что-то разглядеть сквозь стекло. Внутри горел свет, все выглядело вроде нормально, полки полны. Двое охранников стояли у дверей. Несколько сотрудников (?) ходили между рядами и спокойно беседовали, как будто их никто не видит, вроде они у себя в гостиной, а не видны, как на экране, всей главной улице. Чудно. Я простояла там минут пять, сама не знаю зачем. Щекастый молодой индус крикнул сквозь стекло: «А можно мне блок „Бенсон и Хеджес", дружбан?» Ответа не было, и он прибавил: «Это для мой мама, дружбан!» По толпе прокатился смех. Так часто бывает, когда что-то незначительное и смешное, понятное каждому, мгновенно всех объединяет. Люблю такие моменты. Так или иначе, делать там было нечего, и я пошла в круглосуточный магазин, чтобы добыть там молока, но мне не повезло.

Что ты там ешь, мой родной? Нет ли чего, что мне захотелось бы куснуть?

Кафетерий СШИК купался в оранжевом сиянии. Был ранний вечер. Впрочем, этот ранний вечер будет длиться целую вечность.

Питер заказал у прилавка куриный суп со сливками и булочку. Красавицу-гречанку, которая дежурила сегодня, он видел впервые. Он уже поговорил с большинством работников СШИК, чтобы выяснить, не может ли он быть чем-нибудь полезным в духовном смысле, и обнаружил, что все они непривычно флегматичны и необщительны как на подбор. Гречанка была для него новым лицом; впрочем, и в ее взгляде было что-то такое, что вселяло надежду на то, что Богу есть место в ее жизни. Питер раздумывал, не стоит ли воспользоваться случаем. Но он был голоден, и, кроме того, все его мысли были заняты оазианцами. Менее чем через час он снова собирался отправиться к ним.

Суп оказался вкусным, хотя не было в нем ни сливок, ни кусочков курятины. Зато он имел насыщенный куриный аромат, несомненно доставленный сюда в порошкообразной форме. Белоцветная булочка была хрустящей снаружи и пористой внутри, все еще слегка тепловатой — точно такой, каким и должен быть хлеб. Он ел и воссылал хвалы Господу за каждый кусочек.

Звук, сочившийся из репродуктора, напоминал какой-нибудь диксиленд, но Питер не мог сказать точнее. Он не был знатоком старой музыки. Каждые несколько минут ведущий перечислял список тромбонистов, трубачей, пианистов и так далее.

Питер закончил трапезу и поставил миску на стойку.

— Спасибо! — сказал он.

— На здоровье, — ответила женщина.

Рука ее, взявшая миску, была узловатой, но тонкой, как у Би. Как он мечтал сплести пальцы с пальцами Би хоть на три секунды и почувствовать ее кистевую косточку, прижатую к его телу. Ему так мучительно захотелось этого вот прямо сейчас, что глаза его затуманились. Потом он взял себя в руки.

Он снова сел, чтобы еда улеглась в желудке. Проведя ладонью по своей рубашке, он ощутил, как его ужалила искра статического электричества — явление, которое он часто замечал и раньше, когда был слишком полон ожиданий. Он закрыл глаза и помолился Господу, прося покоя. Степень покоя он предоставил Господу выбрать самому.

В репродукторе джаз сменился чем-то менее лихорадочным. Питер начал перелистывать журналы, поглядел каждый минуты две, прежде чем аккуратно вернуть на место.

Поначалу у него сложилось впечатление, что СШИК предлагает широкий выбор печатной продукции, привезенной с Земли. Теперь же он изучил журналы более тщательно и уже не был так уверен в этом. «Дом и сад», «Мужское здоровье», «Инженер-химик», «Классический джаз», «Вог»… Да, все они были довольно свежие, привезенные тем же кораблем, что доставил на Оазис его самого. И да, они касались широкого круга интересов, но… Ни в одном из них не было ни единой важной и серьезной новости. Он разглядывал броские рекламные заголовки и модные словечки, красовавшиеся на обложках. Такие же рекламки и словечки печатались на обложках десятилетиями. На стеллажах не было изданий, сообщавших о том, что происходит «на переднем крае», так сказать. Можно почитать про джаз, о том, как укрепить мышцы брюшного пресса, как и чем кормить рыбок, но где политические кризисы, где землетрясения, войны, гибель гигантских корпораций, где все это? Он взял в руки журнал «Горячие сплетни» и пролистал его. Статья за статьей перемывали косточки звездам шоу-бизнеса, о которых он и слыхом не слыхивал. Две страницы выпали и остались у него в руке, обратив его внимание на то, что две страницы впереди были вырваны. Он нашел это место в журнале. И точно, после тридцать второй страницы сразу шла тридцать седьмая. Он вернулся на страницу оглавления и проверил аннотацию к отсутствующему материалу. «Амбер Розария едет в Африку! Вместо реабилитационной клиники наша тусовщица отправляется в лагеря беженцев».

— Эй, отче!

Он поднял глаза. Человек с многодневной щетиной и саркастическим выражением лица стоял над ним.

— Привет, Тушка! — ответил Питер. — Рад вас видеть. Снова отпускаете бороду?

Тушка пожал плечами:

— Да нет, по уши в работе. Новое индикаторное табло, а машина та же. — Он сел на соседнее кресло и кивнул на «Горячие сплетни» у Питера в руке. — От этой чуши мозги превратятся в желе.

— Я проверял, что здесь доступно для чтения, — сказал Питер. — И заметил, что пара страниц вырвана.

Тушка откинулся в кресле и положил ногу на ногу:

— Всего пара? Это ты еще «Лесбийские игры» не смотрел. Там трети не хватает. — Он подмигнул. — Надо бы пошерстить квартиру Хейз, чтобы вернуть их назад.

Питер посмотрел Тушке в глаза, но не позволил своему лицу выразить ни одобрение, ни осуждение. Он давно заметил, что это часто срабатывает как моральное зеркало, показывая человеку то, что он только что сказал.

— Ну, ты ж понял, что я со всем уважением, — прибавил Тушка. — Она классный инженер. И никому не навязывается. Как и все мы здесь, я думаю.

Питер положил «Горячие сплетни» обратно на стеллаж.

— Вы женаты, Тушка?

Тушка вскинул кустистые брови.

— Давным-давно, в одной далекой-далекой галактике, — театрально продекламировал он, шевеля пальцами в воздухе, изображая уплывающие титры старого фильма, а потом уже нормальным голосом: — Лет двадцать о ней не слыхал. Больше двадцати.

— А есть ли в вашей жизни сейчас особенный человек?

Тушка задумчиво прищурил глаза, изображая, будто тщательно перебирает базу данных у себя в мозгу.

— Не-а, — ответил он секунд пять спустя. — Не могу сказать, что такой имеется.

Питер улыбнулся, показывая, что понял шутку, но где-то в уголках его глаз, видимо, промелькнуло сожаление, потому что Тушка счел необходимым пуститься в дальнейшие объяснения:

— Понимаешь, Питер, я удивлен, что ты прошел сшиковский отбор. По-настоящему удивлен, честно говоря. — Он умолк, а Питер терпеливо ждал продолжения. — Если ты посмотришь на ребят, которые тут работают, ты поймешь, что очень многие из нас… э-э… вольные птицы. У нас ни жен, ни мужей. Ни постоянных девушек, ни детей, ни мамочек, каждую минуту проверяющих почтовый ящик. Никаких уз.

— Из-за высокого риска погибнуть по пути сюда?

— Погибнуть? С чего это? У нас был один-единственный несчастный случай за все эти годы, и то не связанный со Скачком, — авария, которая могла произойти с любым коммерческим реактивным самолетом по пути в Лос-Анджелес. Страховые компании называют это «обстоятельствами непреодолимой силы». — Он моргнул, затем вернулся к теме разговора. — Нет, отбор проводится с учетом… здешних условий. Жизни здесь. Что тебе сказать? «Изоляция» — вот самое то слово. Огромный риск для каждого сдвинуться по фазе. Не сойти с ума и превратиться в убийцу-психопата с бензопилой, а просто… свихнуться. Так-то… — Он глубоко и снисходительно вздохнул. — Так что гораздо лучше обзавестись командой, каждый член которой понимает, что такое находиться в постоянном… лимбе. Не иметь никаких других планов… или мест, куда можно было бы уехать, и никого в обозримом пространстве, кому на тебя не начхать. Понимаешь, о чем я говорю? Нужны люди, которые от этого не свихнутся.

— Команда отшельников? Звучит как оксюморон.

— Legion Etrangere — вот что это такое.

— Что?

Тушка подался вперед и снова продолжил тоном рассказчика:

— Французский Иностранный легион, элитный армейский корпус. Они прошли через многие войны в давние времена. Великая команда. Не обязательно было родиться французом, чтобы служить в нем. Ты мог быть родом откуда угодно. Можно было не сообщать своего настоящего имени, не докладывать о своем прошлом, об уголовщине, вообще ни о чем. Так что можешь себе представить, что многие из тех ребят были занозой с большой буквы «З». Они никуда не вписывались. Даже в регулярные войска. Но это не имело значения. Они были легионерами.

Питер обдумывал сказанное Тушкой несколько секунд.

— Вы хотите сказать, что все вы здесь — тоже заноза с большой буквы «З»?

Тушка расхохотался:

— Да мы просто котятки ласковые! Все как один — честные-благородные граждане.

— Во время моего собеседования в СШИК, — вспомнил Питер, — у меня не сложилось впечатления, что я могу о чем-нибудь солгать. Они провели расследование. Мне пришлось пройти медкомиссию, предоставить сертификаты, свидетельства…

— Конечно-конечно, — сказал Тушка, — мы все тут отобраны. Моя аналогия с легионом не в том, что никто не задает никаких вопросов. Вовсе нет. Я имел в виду то, что мы можем выдержать здесь необходимое время. Legio patria nostra — таков девиз легионеров. «Легион — наше отечество».

— И все-таки вы возвращаетесь, — заметил Питер.

— Ну, я же пилот.

— И Би-Джи, и Северин. Они тоже уже пару раз бывали дома.

— Да, но между полетами они провели здесь годы. Годы. Ты видел досье Северина, знаешь, как долго он прожил здесь, каждый день выполняя свою работу, пил зеленую воду, писал оранжевой мочой, спускался в кафешку по вечерам, чтобы съесть адаптированный гриб или еще какую гадость, пролистать старые журнальчики, вроде тех, что валяются в приемной дантиста, ложился в постель ночью и лежал, уставившись в потолок. Вот чем мы тут занимаемся. И мы справляемся с этим. Знаешь, сколько здесь продержались первые работники СШИК? Два первых набора персонала, в самые ранние годы? Три недели в среднем. Это мы говорим об отборных, высоквалифицированных, уравновешенных людях из хороших семей и все такое прочее. Шесть недель максимум. А то и шесть дней. А потом они слетали с катушек, рыдали, умоляли, лезли на стены, и СШИК вынужден был отправить их назад. Домо-о-ой! — протянул Тушка и развел руками, подчеркнув этим высокопарно-саркастическим жестом важность понятия. — Ладно, я знаю, что у СШИК много денег, но не настолько же.

— А Курцберг? — спросил Питер тихо. — А Тартальоне? Они ведь не летали домой?

— Нет, — признал Тушка. — Они прижились, стали местными.

— Но разве это не просто иной способ адаптации?

— Это у тебя надо спросить, — сказал Тушка лукаво. — Ты только что вернулся из Города Уродов, а теперь снова туда уезжаешь. Что за спешка? Ты нас больше не любишь?

— Нет, я вас люблю, — ответил Питер, пытаясь говорить легким, добродушным тоном, одновременно убеждающим, что он и вправду всех здесь любит. — Но меня сюда доставили не для… э-э… СШИК дал мне ясно понять, что я не… — Он запнулся в смятении.

Тон его был ни шутливым, ни доверительным. Он словно оборонялся.

— Мы — не твоя работа, — подытожил Тушка. — Я знаю.

Боковым зрением Питер заметил, что в кафетерий вошла Грейнджер, она была готова везти его в поселок.

— Мне вы не безразличны. — Он подавлял в себе желание напомнить Тушке о похоронах Северина, о том, как он, Питер, за короткое время постарался сделать нечто очень важное. — Если вы… если любой из вас обратится ко мне, я буду в вашем распоряжении.

— Конечно будешь. — Пилот поежился.

Он снова откинулся в кресле и, заметив приближающуюся Грейнджер, небрежно салютовал ей.

— Карета подана, — объявила Грейнджер.

Вместо того чтобы выйти наружу прямо из кафетерия и обойти здание кругом до стоянки, Грейнджер провела Питера через лабиринт внутренних коридоров, оттягивая время, когда им придется выбираться на спертый, душный воздух. Путь их пролегал мимо аптеки — вотчины Грейнджер. Двери аптеки были закрыты, и Питер прошел бы мимо и не заметил бы ее, если бы не ярко-зеленый пластиковый крест, украшавший в общем невзрачную дверь. Он притормозил, чтобы приглядеться, и Грейнджер задержалась тоже.

— Змей Эпидаврский, — пробормотал он, удивленный тем, что кто бы ни сделал этот крест, он не поленился украсить его серебряной металлической каймой и древним символом — змеей, обвивающей чашу.

— Что?

— Он символизирует мудрость. Бессмертие. Исцеление.

— И аптеку, — прибавила она.

Ему было интересно, заперта ли эта дверь.

— А что, если кто-то хватится вас, пока вы будете в отъезде?

— Вряд ли, — усомнилась она.

— СШИК не перегружает вас?

— У меня много работы, помимо лекарств. Я анализирую еду, чтобы мы тут друг друга не отравили. Провожу исследования. Я делаю свое дело.

Он не собирался заставлять ее оправдываться, ему просто было любопытно, заперта ли дверь. В свое время он ограбил довольно много аптек и никак не мог поверить, что лакомое аптечное хранилище не станет искушением хотя бы для одного человека здесь.

— Она заперта?

— Конечно заперта.

— Единственная запертая дверь во всем здании?

Грейнджер обожгла его подозрительным взглядом, будто проникшим прямо ему в сознание, будто она подслушала его виноватые воспоминания о том, как он залез в квартиру Курцберга. И что на него тогда нашло?

— Не то чтобы я боялась, что кто-нибудь может что-то украсть, — сказала она. — Это просто… такая процедура. Ну что, пойдемте?

Они прошли до конца коридора, где Грейнджер сделала глубокий вдох и отворила наружную дверь. Прохладный, нейтральный внутренний воздух позади них тут же всосала внешняя атмосфера, приклеившаяся к их телам, едва они вышли на улицу. Затем поток газообразной влаги окутал их, как всегда с непривычки вызвав легкий шок.

— Я подслушала, как вы сказали Тушке, что любите его, — сказала Грейнджер, когда они подошли к автомобилю.

— Это он подтрунивал надо мной, — объяснил Питер, — ну и я… э-э… ответил ему тем же.

Потоки воздуха ерошили ему волосы, скользнули под одежду, затуманили взор. Он отвлекся и чуть не налетел на Грейнджер, направившись следом за ней к водительскому сиденью, и только потом вспомнил, что нужно садиться на место пассажира.

— Но на более глубоком уровне, — сказал он, пятясь, — да, это правда. Как христианин, я стараюсь любить всех.

Они заняли свои места впереди и захлопнули дверцы, за-герметизировавшись в кондиционированной кабине. За короткое время, проведенное на открытом воздухе, они успели промокнуть насквозь, и теперь оба одновременно задрожали, стуча зубами, и это совпадение заставило их улыбнуться.

— Тушка не очень-то приятный тип, как его полюбишь? — заметила Грейнджер.

— Он добродушный.

— Правда? — поинтересовалась она едко. — Я думаю, с парнями он веселее. — Она промокнула лицо кончиком косынки и причесалась, глядя в зеркало. — Все эти разговоры о сексе… Вы бы его послушали. Как в мужской раздевалке. Столько похвальбы.

— А вам хотелось бы, чтобы это была не просто похвальба?

— Да боже упаси! — фыркнула она. — Я могу понять, почему жена его бросила.

— А вдруг это он ее бросил? — сказал Питер, недоумевая, зачем она втравила его в этот разговор и почему они до сих пор не трогаются с места. — Или это могло быть обоюдное решение?

— Конец брака никогда не бывает обоюдным решением, — сказала она.

Он кивнул, словно доверяясь ее большей мудрости на этот счет. Однако она, похоже, не собиралась включать мотор.

— А есть здесь супружеские пары? — спросил он.

Она покачала головой:

— Нет. У нас здесь куча работы, мы все должны справляться.

— Я лучше справляюсь вместе со своей женой — мы всегда работали вместе. Жалко, что ее здесь нет.

— А вы думаете, ей бы здесь понравилось?

Он чуть не сказал: «Какая разница, ведь она была бы со мной», но потом понял, до чего высокомерно это прозвучало бы.

— Я надеюсь, что да.

— А я думаю, она была бы здесь не очень счастлива, — сказала Грейнджер. — Настоящей женщине здесь не место.

«Вы — настоящая женщина», — хотелось ему сказать, но профессиональное чутье предостерегло его от таких слов.

— Ну, здесь работает много женщин, — сказал он, — и мне они кажутся вполне настоящими.

— Неужели? Может быть, вам стоит приглядеться к ним поближе.

Он пригляделся к ней поближе. На виске у нее выскочил прыщик, на нежной глади кожи, как раз над правой бровью. Прыщик выглядел воспаленным. Питер подумал, что, наверное, у нее скоро менструация. У Би начинались вспышки акне в определенные дни месяца, тогда она заводила чудные речи, полные нелогичных выводов, раздражения на коллег и мыслей о сексе.

— Когда я только начала здесь работать, — продолжила Грейнджер, — я даже не замечала, что никто ни с кем не связан никакими узами. Я думала, что всё, наверное, происходит незаметно для меня. Эта болтовня Би-Джи и Тушки… А потом время шло, шли годы, и знаете что? — ничего не происходило! Никто не держался за руки. Никто не целовался. Никто не ускользал на часок с работы и не возвращался с растрепанной прической и юбкой, заправленной в трусы.

— А вы хотели бы, чтобы так было?

Благочестивое умалчивание оазианцев сделало его менее впечатлительным, чем обычно, когда дело касалось человеческого безрассудства.

Она выдохнула рассерженно:

— Я только хотела бы хоть иногда видеть какие-то признаки жизни!

Он вовремя сдержался и не сказал ей, что она слишком сурова. Он сказал только:

— Чтобы быть живым, человеку не обязательно быть сексуально активным.

Она искоса глянула на него:

— Эй, а вы не… э-э… Забыла слово… когда священники принимают этот, как его, обет?..

— Целибат? — улыбнулся он. — Нет. Нет, конечно нет. Вы же знаете, я женат.

— Да, но я же не знаю, как принято. Я имею в виду, есть же всякие договоренности между мужчиной и женщиной.

Питер закрыл глаза, пытаясь перенестись в постель с желтым одеялом, где лежит его обнаженная жена и ждет его. Он не смог ее представить. Не смог представить даже желтое одеяло, не вспомнил, какого оно оттенка. Вместо этого перед его глазами предстала желтая ряса Любительницы Иисуса-Пять, канареечно-желтый цвет, который он приучил себя отличать от желтых балахонов других Любителей Иисуса, потому она была его любимицей.

— У нас… все как у всех, — сказал он Грейнджер.

— Это хорошо, — сказала она. — Я рада за вас.

После этого двигатель ожил под ее рукой.

14

Потонул в могучем унисоне

Тело его дернулось.

— Простите, я не хотел заснуть при вас, — сказал он.

— Ничего, все в порядке, — ответила она.

— И долго я отсутствовал?

Она сверилась с приборной панелью:

— Минут двадцать, наверное. Вздремнули. Я сначала решила, что вы погрузились в раздумья.

Он посмотрел на пейзаж за окном, сначала сбоку, потом впереди. Ландшафт выглядел точно так же, как перед тем, как он задремал.

— Смотреть особенно не на что, — сказала Грейнджер.

— Красиво, — ответил он. — Просто я не выспался.

— Всегда рада помочь, можете продолжать.

Он изучал ее лицо, пытаясь определить, не рассержена ли она на него, но Грейнджер надела темные очки в какой-то момент, а вся ее голова была в огненном нимбе солнечного света.

— У вас пересохшие губы, — заметила она. — Вы пьете недостаточно.

Держа руль одной рукой, Грейнджер засунула другую между ног под сиденье и вытащила оттуда бутылку воды. Она протянула бутылку ему, всего на миг оторвав взгляд от дороги, потом достала другую бутылку — для себя. Ее бутылка была уже откупорена, его — запаяна.

— Не забывайте пить. Дегидрация убивает. И берегитесь солнца. Не обгорайте больше, как в прошлый раз.

— Вы говорите как моя жена, — сказал он.

— Ну, может, вдвоем мы сумеем сохранить вам жизнь.

Он откупорил бутылку и сделал большой глоток. Бесцветная жидкость была холодной и жесткой на вкус. Такой жесткой, что он чуть не закашлялся. Как можно незаметнее он посмотрел на этикетку, на которой было написано просто: «Вода 300 мл. ц. 50 долл.». Она сделала ему дорогой импортный подарок.

— Спасибо вам, — поблагодарил он, стараясь казаться довольным, а сам думал, как странно, что человек, проживший на Оазисе гораздо дольше, чем он, не смог оценить превосходство местной воды. Когда миссия завершится и он вернется домой, то обязательно будет скучать по привкусу медвяной росы.

Ближе к концу долгой поездки Питер решил, что оазианское поселение достойно лучшего названия, чем Си-два или Город Уродов. Он пробовал выяснить у оазианцев, как они сами называют свой поселок, чтобы и он смог так его называть, но они, похоже, не понимали вопросов и продолжали называть свое поселение английским словом «здесь». Сначала он думал, это из-за того, что настоящее название непроизносимо, но нет, настоящего имени просто не было. Какое дивное смирение! Человеческой расе не пришлось бы пережить столько горя и пролить столько крови, не будь она так сильно привязана к названиям вроде Сталинграда, Эль-Фалуджи или Рима и просто удовольствовалась тем, чтобы жить «здесь», где бы это «здесь» ни находилось.

И все-таки Город Уродов был проблемой, которая требовала решения.

— Скажите, — поинтересовался он, когда поселение замаячило впереди, — если бы пришлось дать этому поселку новое имя, как бы вы его назвали?

Она повернулась к нему, все еще не снимая темных очков:

— А чем плохо Си-два?

— Звучит как надпись на канистре с отравой.

— Как по мне — вполне нейтральное название.

— Ну, может быть, что-то менее нейтральное было бы лучше?

— Вроде… дайте-ка угадаю… Нового Иерусалима?

— Это было бы неуважением к тем, кто не являются христианами, — ответил он. — И в любом случае им очень трудно произносить звук «с».

Грейнджер задумалась на минуту.

— Может, стоит поручить это Коретте. Знаете, той девочке из Оскалузы…

— Я помню ее. Она в моих молитвах.

Предупреждая затруднения, которые могли возникнуть у Грейнджер в связи с этим, он заговорил более непринужденно:

— Хотя, наверное, это не дело для Коретты. Посмотрите на слово «Оазис» — там есть звук «с», наверное, ей он очень нравится, вдруг она предложит название Оскалуза?

Грейнджер не поняла шутки и молчала. Зря он, наверное, упомянул о молитвах.

Неожиданно пустыня кончилась, и они въехали в поселок. Грейнджер направила машину к тому же зданию, что и всегда. Слова «ДОБРО ПО ЖАЛОВАТЬ», написанные буквами в человеческий рост, обновили, однако на этот раз прибавили еще одно слово, для пущей выразительности: «ДОБРО ДОБРО ПО ЖАЛОВАТЬ».

— Поехали прямо к церкви, — попросил Питер.

— К церкви?

Он сомневался, что она не заметила стройплощадку, когда увозила его в последний раз; ну ладно, если ей нужно поиграть в эту игру, он, так и быть, пойдет ей навстречу. Он указал в сторону горизонта, где массивная, слегка готическая конструкция, все еще без крыши и шпиля, возвышалась на фоне предвечернего неба:

— Вон то здание. Оно еще не достроено, но я базируюсь там.

— О’кей, — сказала она. — Но я снова должна доставить лекарства. — Она кивнула в сторону помеченного краской дома, оставшегося позади.

Обернувшись, он заметил, что посреди пустого багажника стоит коробка с медикаментами.

— Извините, я забыл. Вам нужна моя моральная поддержка?

— Нет, спасибо.

— Я и правда не против побыть с вами, пока это не закончится. Я не должен был забывать.

— Вы не обязаны.

Она уже направила машину через кустарник в сторону церкви. И не было смысла переубеждать ее вернуться и сначала заняться выдачей медикаментов, несмотря на его уверенность в том, что ей было бы спокойнее в его компании и она бы меньше нервничала, если бы кто-то похожий на нее стоял рядом. Но он не мог настаивать. Грейнджер была мнительна и становилась все мнительнее, чем больше он ее узнавал.

Они притормозили в тупике возле западной стены церкви. Даже без крыши здание было достаточно высоким, чтобы отбрасывать длинную тень.

— Ну все, значит, — сказала Грейнджер, снимая темные очки. — Хорошо вам провести время.

— Уверен, что проведу его интересно, — сказал он. — Еще раз спасибо, что подбросили.

— По дороге в… Питервилль, — пошутила она, когда он открывал герметичную дверцу салона.

— Невозможно! — рассмеялся он. — Со звуком «т» у них тоже большие трудности.

Влажная атмосфера, так долго не допускаемая внутрь, радостно ворвалась в кабину, облизывая лица, затуманивая окна, ныряя в рукава, теребя пряди волос. Лицо Грейнджер, маленькое и бледное под сенью шарфа, в две секунды залоснилось от влаги. Она раздраженно нахмурилась, и капельки пота засверкали в ее соболиных бровях, почти сошедшихся над переносицей.

— Вы и вправду молитесь за нее? — спросила она внезапно, как раз когда он уже собрался соскочить с кресла на землю.

— За Коретту?

— Да.

— Каждый день.

— Но вы же ее совсем не знаете.

— Ее знает Бог.

Она болезненно поморщилась:

— А вы могли бы помолиться еще за одного человека?

— Конечно, за кого?

— За Чарли. — Она помедлила и прибавила: — За Чарли Грейнджера.

— Вашего отца? — Это была догадка, предположение, ведь мог быть и брат, насчет сына он не думал — вряд ли.

— Да, — сказала она, и щеки ее запунцовели.

— Что в его жизни главное?

— Он скоро умрет.

— Вы близки?

— Нет. Совершенно. Но… — Она стянула шарф и встряхнула непокрытой головой, как отряхиваются животные. — Я не хочу, чтобы он страдал.

— Понял, — сказал Питер. — Спасибо. Увидимся на следующей неделе.

И он оставил ее в покое и вошел в дверь своей церкви.

Оазианцы соорудили для него кафедру. Господи Боже! Какие молодцы, они построили ему кафедру, слепив и вырезав ее из того же самого янтарного материала, что и кирпичи. Она гордо возвышалась между четырех стен, будто вырастая из почвы, — дерево в форме кафедры, прямо под открытым небом. Перед самым отъездом Питер намекнул, что крышу надо бы покрыть как можно скорее, но крыши еще не было. И окна не изменились, по-прежнему зияли дырами в стенах.

Стоя там, он вспомнил, как в детстве побывал на средневековых руинах, где туристы шатались по останкам некогда процветавшего аббатства, заброшенного и запущенного. Но его церковь не была руиной, и не стоило беспокоиться, что ее обнаженность приведет к разрушениям. Крыша и окна, когда они наконец появятся, станут великим завершающим штрихом, но, по правде говоря, эта церковь была готова к использованию с того самого момента, как возник ее замысел. Она никогда не станет герметичным бункером вроде базы СШИК. Крыша нужна ей, чтобы защититься от ливня, но воздух внутри будет таким же, как и воздух снаружи, а пол так и останется утоптанной землей. В этой церкви никогда не будет драгоценных безделушек или непрочных тканей, которые могут пострадать от воздействия погоды; оазианцы относились к этому месту лишь как к точке, в которой сходятся вместе тела и души, что служило хорошим предзнаменованием их роста во Христе.

И все-таки они возвели для него кафедру. И доделали вход. Дверные створки, которые, когда он был здесь в последний раз, лежали на земле, только что вынутые из печи, теперь поставили на место, закрепили и отладили. Питер с удовольствием распахнул и закрыл их несколько раз, наслаждаясь гладким ходом и замечательно ровной линией прилегания створок. Строители не использовали никаких металлических деталей — ни крючков, ни петель, вместо этого все умело сочленялось при помощи пальцевидных отростков на кромке, которые плотно входили в соответствующие пазы в косяках. Он был уверен, что стоит взяться за эти двери и приподнять их, они легко, словно нога из башмака, выйдут из косяков и так же легко их можно заменить. Ну не безрассудство ли это — сконструировать здание так, что любой хулиган может забавы ради вынести двери? Даже если здесь не водятся хулиганы для такого рода забав. И не может ли строительство церкви на этой пористой как губка земле уподобиться «постройке дома на песке», как предостерегает Матфей в двадцать четвертом, двадцать пятом и двадцать шестом стихах седьмой главы? Нет, вряд ли. Матфей говорит метафорически, делая упор не на архитектуру, а на веру в действии.

Оазианцы были строителями медлительными, патологически бережными, но они никогда не делали менее того, что могли. Двери были украшены затейливой резьбой. Когда двери только доставили через кустарник, обе створки были гладкими, будто стекло. Теперь же они стали шероховатыми, испещренные десятками крестиков, настолько разнообразных, что Питер заподозрил личный вклад каждого Любителя Иисуса, вырезавшего (или вырезавшей) собственный крестик в своем стиле. На самом верху, где створки сужались, были изображены три огромных человеческих глаза, выстроенные пирамидкой. Они были слепы, живописны и изящны, но выполнены без всякого разумения того, что именно делает взгляд взглядом. Еще там была борозда, которую можно было принять за абстрактные каракули, но Питер знал, что это посох пастыря — или «паςτыря», как изо всех сил старались выговорить оазианцы.

Питер вызвался учиться их наречию, но они уклонялись от того, чтобы учить его, и в глубине души он осознавал, что это будет пустой тратой времени. Чтобы воспроизвести те звуки, которые издавали оазианцы, ему, наверное, пришлось бы оторвать себе голову и гаркать обрывками гортани. Тогда как сами оазианцы, благодаря усилиям первооткрывателей Тартальоне и Курцберга, а также их собственному религиозному рвению, сделали поразительные успехи в освоении английского языка — языка, к изучению которого они были настолько же не приспособлены, насколько ягненок не приспособлен для лазанья по приставной лестнице. Однако они на эту лестницу влезли, и Питер остро чувствовал пафос их устремлений. Он мог сказать, исходя из тех отрывков Библии, которые они знали наизусть, что Курцберг не делал никаких послаблений, не подлаживал стихи к их физическим возможностям. Как изложено в Писании, так они и должны были выговаривать.

Питер твердо намерился проявить большую чуткость в этом отношении. Всю бессонную неделю, проведенную на базе СШИК, он трудился, переводя библейские выражения так, чтобы его пастве было легче произнести их. «Пажити», к примеру, стали «зелеными лугами». «Праведность» стала просто «правдой», «Пастырь» — «мой Оберег» (тонкости грамматики были менее важны, чем смысл, и вообще, фразы звучали довольно поэтически). Посох теперь звался «клюка опоры». Тут Питеру пришлось попотеть. Да, этот фокус-покус был жалок. «Клюка опоры» не обладала благородной силой «посоха», но она была лучше, чем «жезл» (во избежание недоразумений, ведь жезл упоминается в другом значении рядом с посохом), и более милосердна к оазианской гортани, соединяя в себе верные элементы пастырской заботы и Божественной помощи.

Плоды сего труда лежали теперь у него в рюкзаке. Он снял рюкзак с плеч и поставил его у кафедры, а сам сел рядом. Ощущение покоя нахлынуло, словно тепло алкогольного вливания, растекающееся по всему телу. Нелепая поездка с Грейнджер забылась, недавний разговор с Тушкой казался далеким-далеким. Питеру трудно было вспомнить хоть что-нибудь из последнего письма Би, кроме того, что она собирается взять Билли Фрейма на выставку кошек. Очень странно, что Ноев ковчег, сооруженный руками Билли и Рейчел, так ярко запечатлелся в памяти Питера, как будто он взял его с собой в это путешествие и повесил где-нибудь поблизости.

Он с нетерпением ждал новой возможности пожить бок о бок с оазианцами. Это была истинная привилегия. Конечно, руководить приходом в Англии тоже было почетно, но подчас трудно и тошно было выносить порочные, незрелые поступки, которыми разные личности склонны были делиться с ним. Эта азиатка Мира и ее неистовый супруг… Она смешливая и болтливая, он жирный и сварливый, шатающийся без дела, как раскормленный султан… Их души, конечно, тоже драгоценны, но они отнюдь не безмятежная компания. А вот оазианцы — это бодрящий напиток для духа.

Так посидел он какое-то время, молясь без единого слова, просто позволив мембране между ним и Небесами истончиться. Маленькое красное насекомое, похожее на божью коровку, но с чуть более длинными лапками, село ему на руку. Он поставил кончики пальцев рогаткой на землю, позволив жучку вползти вверх по склону одного пальца и спуститься вниз по другому. Он разрешил существу поживиться отмершими клетками его кожи, оно не было прожорливо, Питер почти ничего не почувствовал, а затем насекомое улетело.

О, эта сила молчания. Впервые он ощутил ее еще маленьким, устроившись рядом с мамой на собрании квакеров. Целая комната людей, довольствующихся своим молчанием, — людей, которым не нужно защищать границы своего эго. В той комнате было так много положительной энергии, что Питер не удивился бы, если бы стулья сами собой оторвались от пола и весь круг верующих стал бы левитировать под потолком. Вот и с оазианцами он чувствовал то же самое.

Может быть, ему следовало стать квакером. Но у них нет священников и нет Бога — Бога в настоящем, отеческом смысле. Конечно, было очень покойно сидеть в дружеском сообществе и смотреть, как солнечный свет перебирает узоры на свитере старика напротив, позволяя сияющим шерстяным волокнам загипнотизировать себя, пока солнце медленно передвигается от человека к человеку. Такое же безмятежное чувство бывало иногда даровано ему, когда он был бездомным: предвечернее время, когда удавалось найти удобное местечко и наконец согреться, и больше нечего было делать, кроме как созерцать солнечный свет, скользящий от одного камня брусчатки к другому. Кто-то назовет это медитацией. Но в конце концов он предпочел нечто менее пассивное.

Питер взошел на кафедру и положил кончики пальцев на гладкую поверхность цвета жженого сахара, где он потом сможет разложить свои записи. Кафедра была чуть низковата, словно оазианцы делали ее для самого высокого существа, какого только могли вообразить, но в отсутствие Питера все равно недооценили его рост. За ее основу взяли помпезные резные кафедры древних европейских храмов, где массивная Библия в кожаном переплете покоилась на распростертых крыльях дубового орла.

Кстати говоря, у оазианцев была фотография именно такой кафедры, подаренная Курцбергом. Это была страница, вырванная из какого-то старого журнала. Они с гордостью демонстрировали ее Питеру. Питер пытался внушить им, что вероисповедание — это сокровенное общение между верующим и Богом, лишенное всякой помпезности, и что церковная утварь должна отражать местную культуру верующих, но это была не самая легкая задача для того, кто окружен толпой прихожан с зародышеобразными лицами, восхищенно лепечущей над картинкой из воскресного приложения, как будто это священная реликвия.

В любом случае его кафедра не повторяла в точности затейливое оперение орла на фото. Ее покатая поверхность, исписанная произвольно выбранными из алфавита буквами, могла с тем же успехом изображать крылья самолета.

— τебе нравиτςя? — Этот мягкий голос он узнал сразу.

Любительница Иисуса-Пять. Он оставил двери церкви открытыми, и она вошла, как обычно одетая в свою канареечно-желтую рясу.

— Она прекрасна! — ответил он. — Какой замечательный прием.

— Боже благоςлови наше единение, оτеζ Пиτер.

Он посмотрел в дверной проем позади ее скромной фигурки. Десятки оазианцев шли через кустарник, но все они были еще далеко. Любительница-Пять прибежала первой. Торопливость, несвойственная ее народу. И ничего, даже вроде бы не очень устала.

— Я рад вас видеть, — сказал Питер. — С тех пор как я уехал, я мечтал вернуться.

— Боже благослови наше единение, оτеζ Пиτер.

На плече у нее висел мешочек из сетки, а внутри его прятался какой-то пушистый желтый ком — такого же насыщенного оттенка, как и ее одеяние. Он подумал, что это шаль, наверное, но она вытащила ком и показала ему. Это была пара башмаков.

— Для τебя, — сказала она.

Смущенно улыбаясь, он принял подарок из ее затянутых в перчатки рук. В отличие от крохотных ботиночек, подаренных ему по приезде, эти казались ему совершенно впору. Он сбросил сандалии, подошвы которых внутри смялись и почернели от постоянного ношения, и просунул ноги в башмаки. Они сели превосходно.

Питер засмеялся. Ярко-желтые башмаки и длиннополое исламское одеяние, напоминающее платье! Будь у него хоть малейшее желание косить под мачо, такая комбинация положила бы конец подобным амбициям. Он приподнял сначала одну ногу, потом другую, демонстрируя Любительнице-Пять, как восхитительна ее работа. В свое первое пребывание здесь он видел, как оазианцы шьют одежду, и знал, как много труда должна была его прихожанка вложить в эту обувь и какой предельной сосредоточенности потребовала от нее работа. Оазианцы держали иголки с такой же осторожностью и почтением, с какой люди, наверное, относятся к бензопилам или паяльным лампам. Каждый стежок обставлялся таким громоздким ритуалом, что смотреть на это было невыносимо.

— Отличные башмаки, — сказал он. — Спасибо вам огромное!

— Для τебя, — повторила она снова.

Они стояли рядом у открытой двери, наблюдая, как остальные Любители Иисуса приближаются к ним.

— Как ваш брат, Любитель Иисуса-Пять? — спросил Питер.

— В земле.

— Я имел в виду другого, — сказал Питер, — того, который печалил вас, потому что не любил Иисуса.

— В земле, — повторила она. Потом любезно пояснила: — τоже.

— Он умер? На прошлой неделе?

— На прошлой неделе, — подтвердила она. — Да.

Питер уставился на расщелину, затененную капюшоном, сожалея, что не может распознать, какие эмоции прячет затрудненная речь. Пока что его опыт заставлял сомневаться в том, что оазианцы выражают эмоции теми шорохами, бульканьем или чавканьем, которые они издают, когда не напрягаются, пытаясь имитировать инопланетный язык.

— От чего он умер? Что произошло?

Любительница-Пять небрежно погладила себя по рукам, по груди и диафрагме, обозначая все тело.

— Внуτри его много вещей пошли плохо. Чиςτые вещи ςτали грязными. ςильные ςτали ςлабыми. Полные ςτали пуςτыми. Закрыτые оτкрылиςь. Оτкрыτые закрылиςь. ςухие ςτали полными воды. И еще много вещей. У меня неτ ςлов для вςех вещей.

— Мне очень жаль это слышать.

Голова ее поникла, — видимо, это был жест скорби.

— Долгое время уже мой браτ болел. Жизнь оςτавалаςь в нем, но ς планом покинуτь. Я каждый день прийτи к моему браτу и его жизнь говориτь ςо мной, когда он заςыпал, говориτь, я здеςь еще один день, но я не оςτануςь здеςь другой день больше, мне неприюτно в эτом τеле. Пока жизнь оςτаваτьςя в моем браτе, печаль оςτаваτьςя во мне. τеперь он в земле, и моя печаль в земле. Боже благоςлови наше единение, оτеζ Пиτер. ςегодня будеτ воςкреςение.

Питер кивнул, хотя, по правде говоря, он не знал, воскресенье ли сегодня. Он потерял привычный счет дням. Но это не важно. Он и оазианцы были готовы к службе. Не было никаких сомнений в том, что имела в виду Любительница-Пять, упомянув воскресенье. И она была права.

— У меня тоже есть кое-что для вас, — сказал Питер, шагнув туда, где оставил рюкзак.

Голова ее качнулась вниз-вверх, следуя за движениями его рук, пока он вытаскивал изготовленные им брошюры.

— Библия, — сказал он. — Или вступление к Библии, все равно. Для вас, чтобы читать.

Ему удалось изложить двадцать страниц Писания таким английским, на котором оазианцы могли бы говорить с минимальными трудностями; он напечатал текст в две колонки, как в Библии короля Якова, на десяти листах, сложенных вдвое и соединенных скрепками посредине.

Не самый красивый образчик переплетного дела со времен Гутенберга, однако лучший, какой он мог соорудить, пользуясь средствами, которые оказались под рукой на базе СШИК. На титульном листе каждой брошюры он от руки нарисовал крест и выделил его золотистым флуоресцентным маркером.

— Книга ςτранных Новых Вещей! — подтвердила Любитель Иисуса-Пять, и тут ее новообращенные сограждане начали заполнять церковь.

Медленно шествуя в своих пухлых башмаках, они почти беззвучно касались ногами мягкой земли, но Любительница-Пять услышала их приближение и повернулась, чтобы поздороваться с ними.

— Книга ςτранных Новых Вещей! — повторила она, указывая на брошюрки, которые Питер выкладывал стопкой на кафедру. — Для наς, чтобы чиτаτь.

Среди новоприбывших послышалось бормотание и вздохи. К стыду своему, Питер узнавал каждого прихожанина только по цвету его балахона и очень надеялся, что их «цветовой код» не изменился за прошедшую неделю. Он тренировался различать коричневый, бронзовый, рыжий и медный, алый, малиновый и коралловый хотя бы мысленно. Каждый оттенок он связывал с беседой, состоявшейся у него с этим прихожанином, какой бы краткой и сбивчивой та ни была.

— Друзья! — объявил он, когда все вошли внутрь. — Я очень рад вас видеть. Я принес вам эти подарки. Маленькие подарки от меня, внутри которых гораздо большие подарки от Спасителя нашего.

Он насчитал около девяноста душ, собравшихся в этих четырех стенах, стая, пестрящая всевозможными оттенками оперения. За годы своего пасторства он отлично научился, бросив один взгляд, счесть по головам собравшихся прихожан. Если его подсчеты верны, то выходило, что число христиан увеличилось человек на десять-двадцать за время его отсутствия.

— Как я уже объяснял некоторым из вас, — сказал он, — Библия, которой пользуюсь я и которой пользовался Курцберг, — это очень толстая книга. Слишком толстая, чтобы большая часть из вас могли ее прочесть. Но никто и не ждет, что вы прочитаете всю Библию сразу. Библия — это хранилище посланий, которые собирались не одну сотню лет, пока Бог все больше и больше делился своими мыслями и идеями с каждым, кто был готов Его слушать.

Во время этой своей речи он протягивал буклеты Любительнице Иисуса-Пять, а та передавала их остальным прихожанам, и каждый получатель брал отпечатанные на компьютере листки своими упрятанными в перчатки руками так бережно, словно это было хрупкое яйцо.

— Пока Иисус ходил по земле, — продолжал Питер, — люди записывали то, что Он говорил и делал, а после этого они записали то, что произошло с Его последователями. Но Библия началась во времена еще до пришествия Христа, в более древние времена, когда Бог казался гораздо дальше и таинственнее и было куда труднее понять, чего Он хочет. В то время люди рассказывали истории о Боге, и эти истории тоже есть в Библии. Некоторые из них требуют глубоких знаний людских обычаев и мест, которые существовали задолго до Христа. Даже среди моего народа у многих нет таких знаний.

Он заметил, что каждый десятый человек, получивший брошюру от Любителя-Пять, вместо того чтобы взять ее себе, делится со своим соседом. Питер привез восемьдесят экземпляров, чуть больше, чем было у него прихожан до отъезда, не рассчитывая, что их количество вырастет. Очевидно, оазианцы мгновенно посчитали количество брошюр и, без каких-либо совещаний и недоразумений, устроили распределение книжек таким образом, чтобы последние несколько человек не остались ни с чем.

— Вы рассказывали мне, — он указал на шафранную и лавандовую рясы, — вы, Любитель Иисуса-Двенадцать, и вы, Любитель Иисуса-Восемнадцать, рассказывали мне, что Курцберг однажды поведал вам историю про Навуходоносора, и про Валаама и ангела, и о разрушении Иерусалима, и другие истории, которые вы изо всех сил пытались понять, но не смогли. Наберитесь мужества, дорогие мои друзья. Еще придет время, когда вы сможете понять эти истории, когда вырастете во Христе. Но теперь пускай Навуходоносор подождет. Если Бог решил воплотиться в Иисусе, то Он сделал это для того, чтобы разнести Свое слово чужеземцам, тем, кто никогда о Нем не слышал, тем, кто не знал религии и не заботился о том, чтобы ее понимать. И те истории, которые рассказывал Иисус, были просты. Я попытался изложить их для вас в Библии, которую вы лучше сможете понять.

Он взял одну книжечку и раскрыл ее:

— Ваши книги маленькие и тоненькие не потому, что я сомневаюсь в вашей жажде Писания или в силе вашего мышления, а потому, что я попытался использовать те слова, которые мы с вами вместе используем в нашей церкви, те слова, которыми вы без труда сможете говорить друг с другом. Я старался сделать все как можно скорее, и все-таки, как видите, книжки получились маленькими, я оказался не очень проворным работником. Обещаю вам, что в будущем стану более скорым. Как вы будете расти во Христе, так и ваши Библии будут расти. Но должны же мы с чего-то начать. И сегодня, в это прекрасное воскресенье, стоя перед вами, исполненный счастья видеть вас всех здесь, со мной, я хочу начать с… вот этого.

И он прочел псалом двадцать второй, напечатанный на первой странице: «Бог мой — мой Оберег. Я не узнаю нужды ни в чем…» и так далее, пока не дошел до слов: «я пребуду в доме Бога навеки».

Потом он прочел это еще раз.

И еще.

И с каждым новым разом все больше оазианцев читали псалом вместе с ним. Читали они или просто декламировали? Какая разница? Их общий голос становился гуще, звучал все мелодичнее и чище, почти не ослабевая.

— Он укладываеτ меня на зеленом лугу и водиτ меня к водам, полным покоя. ς Ним крепка моя Душа. За Ним иду я дорогами Правды имени Его ради.

На пятый раз его голос потонул в могучем унисоне.

15

Герой этого часа, король этого дня

Как-то один мудрый человек спросил Питера:

— А знаешь, кто ты?

— Кто я?

— Да.

Это был тот вопрос, который подразумевает так много ответов, в зависимости от того, кто его задал. Например, Питеру много раз случалось слышать его от разъяренных отморозков, которые сами же на него и отвечали: «Мудило ты» — или что-то в том же духе, а затем метелили его почем зря. Официальные лица и бюрократы тоже задавали этот вопрос, считая Питера по той или иной причине занозой в заднице. Вопрос этот задавали также, с любовью и восхищением, те, для кого он был «миленький», «сокровище» и даже «моя скала». Большие ожидания, которые надо оправдать.

— Я стараюсь не слишком задумываться о себе. Надеюсь, что я просто человек, любящий Бога.

— Ты человеколюбец, — сказал мудрец, решительно тряхнув головой. — И поэтому ты далеко пойдешь.

Этот мудрец служил пастором в приходе, который Питеру вскоре предстояло унаследовать. Уже глубокий старец, он обладал особой смесью милосердной терпимости и стоического разочарования, типичной для священника, прослужившего слишком долго. Он до тонкостей знал все способы, с помощью которых его прихожане сопротивлялись переменам, все уловки, из-за которых эти люди могли быть настоящим «геморроем», — хотя он, конечно, никогда не позволял себе таких выражений.

— Ты любишь людей. Это действительно большая редкость, — продолжал старый пастор.

— Разве общительность не естественна для человеческой природы?

— Я не об этом, — ответил старик. — Не думаю, что ты так уж общителен. Я бы даже сказал, что ты малость нелюдим. Я имею в виду, что ты не чувствуешь ни отвращения, ни раздражения по отношению к животному под названием «человек». Ты принимаешь людей такими, какие они есть. Есть «собачники» — люди, которым никогда не надоедают собаки. Для них не важно, какие это собаки — большие или маленькие, спокойные или веселые, послушные или хулиганистые: все по-своему заслуживают любви, потому что они собаки, а собаки — это хорошо! То же самое должен чувствовать пастор по отношению к человеческим существам. Но знаешь что? Очень немногие действительно чувствуют это. Совсем немногие. Ты далеко пойдешь, Питер.

Питеру было неловко и странно, что умудренный опытом старец, которого не так-то легко одурачить, с такой убежденностью говорит ему эти слова. В конце концов, сосуществование Питера с его соплеменниками далеко не всегда было безоблачным. Можно ли о субъекте, который в подростковые годы и в ранней юности вел себя так, как он, — лгал, нарушал обещания, обкрадывал дураков-альтруистов, которые решались ему доверять, — можно ли о таком субъекте в самом деле сказать, что он любит людей? Ведь старый пастор очень хорошо знал историю Питера. Между пастырями секретов нет.

Теперь Питер сидел, скрестив ноги, щурясь от яркого света, в полубреду. Прямо против него, вот так же скрестив ноги, сидел маленький мальчишка — он сам лет восьми-девяти, скаут-«волчонок». Что за гордость и счастье быть младшим скаутом, обладателем зеленой сорочки с нашивками и тайных знаний о том, как вязать узлы, ставить палатки и правильно разводить костры. Он с нетерпением ждал, что вскоре станет полноценным скаутом, а не просто «волчонком», и тогда выучится стрелять из лука, будет ходить в горные походы и спасать жизнь путников, погребенных под обвалами или укушенных змеями. Как оказалось, ему никогда не суждено было стать скаутом — скоро в семье все полетело кувырком, и членство в стае «волчат» было прервано, а форма аккуратно сложена на полочку в шкафу, пока чешуйница не проела ее до дыр, — но в восемь лет он этого еще не знал и сидел, скрестив ноги, в шортах и галстуке, сам не свой от удовольствия быть членом волчьей стаи.

Пот сочился со лба прямо в глаза. Питер поморгал, и мир обрел очертания. Дитя, сидевшее перед ним, не было им самим в восьмилетнем возрасте. И не дитя это было. Это был Любитель Иисуса-Семнадцать, создание, не похожее на него почти во всем, за исключением того, что оно (вернее, он или она) сидело, скрестив ноги и сжав руки, и молилось. Шпинатно-зеленая ряса и такого же колера башмаки, хотя и с коричневыми крапинками грязи. Солнце висело почти прямо у нее над головой, сгущая тень под капюшоном, мрак поглотил ее лицо.

— О чем вы задумались, Любитель Иисуса-Семнадцать? — спросил Питер.

Как всегда, повисла пауза. Оазианцы не привыкли думать о раздумьях, или, может быть, им просто было тяжело перевести свои мысли на английский.

— Пока τы не пришел, — сказала Любитель Иисуса-Семнадцать, — мы были одинокие и слабые. τеперь, вмеςτе, мы сильные.

Ну не мука ли, что ее речевой аппарат, или голосовые связки, или чем там она говорила, мог произнести слова «были» и «одинокие», а слова «вместе» и «сильные» она почти не в состоянии была выговорить? Ее фигурка была такой хрупкой, и вся она казалась такой уязвимой, но ведь и все остальные, сидевшие вокруг нее, были хрупки и уязвимы на вид: такие тоненькие руки, узкие плечики и громоздкие рукавицы и башмаки. Наверное, он — настоятель племени детей и сморщенных старичков, племени, утратившего всех своих мужчин и женщин нормальных размеров.

Конечно, несправедливо было видеть их такими, это был полный провал всех его стараний считать их тела нормой, а свое собственное — отклонением. Он изо всех сил перестраивал свое видение, пока сотня с лишним существ, сидевших перед ним на корточках, не выросла до зрелого масштаба, а сам он не превратился в громадное чудище.

— Книга, — попросил Любитель Иисуса-Один со своего места, где-то поближе к середине паствы. — Дай нам ςлово из Книги.

— Из Книги, — согласно отозвалось множество голосов, с облегчением (вероятно) озвучивая два слова, которые их не унижали.

Питер склонил голову, давая понять, что подчиняется. Он всегда держал под рукой свою Библию — спрятанная в пластиковый футляр, она лежала в рюкзаке, подальше от воздействия влаги, и каждое явление Книги на свет божий вызывало среди прихожан благоговейный шепот. Но зачастую ему не нужно даже было ее вытаскивать, потому что он был исключительно памятлив на тексты Писания. Вот и сейчас он заглянул вглубь своей памяти и почти мгновенно отыскал нечто подходящее — из Послания Павла к ефесянам. Мозг его, вне всякого сомнения, был диковинным органом, иногда Питер воображал его в виде червивого кочана цветной капусты, покрытого язвами и шрамами, оставленными прошлой жизнью, но в другое время тот походил скорее на просторное хранилище, где каждый стих в нужный момент возникал как на витрине, уже выделенным.

— Итак, вы уже не чужие и не пришельцы, — процитировал он, — но сограждане святым и свои Богу; быв утверждены на основании Апостолов и пророков, имея Самого Иисуса Христа краеугольным камнем, на котором все здание, слагаясь стройно, возрастает в святый храм в Господе; на котором и вы устрояетесь в жилище Божие.

Ропот одобрения, даже удовлетворения хлынул к нему из гущи разноцветной толпы, сидящей напротив. Библейские строки действовали словно сладчайшее хмельное питье, пущенное по кругу. Это было вино короля Якова — подлинник. Конечно, оазианцы были благодарны Питеру за адаптированные брошюры, которые тот приготовил для них. Страницы их уже были порядком замусолены, расползались от влаги, а слова распевались и декламировались все эти долгие, душистые дни, которые он провел со своей паствой. И все же Питер признавал, что книжки не стали именно таким подспорьем, каким они ему представлялись поначалу. Они называли их «Наше ручное ςлово»; сначала эта фраза его восхищала, пока он не осознал, что таким образом подчеркивается разница между брошюрами и подлинной Книгой Странных Новых Вещей. Рукотворные буклеты воспринимались как доморощенное пиво, самогонный компромисс, в то время как внушительный «король Яков», в переплете из искусственной кожи, украшенном золотым тиснением на корешке, с целомудренной категоричностью считался Истинным Источником.

Теперь, напившись стихов из Послания к ефесянам, оазианцы были по-настоящему удовлетворены. Их головы в капюшонах склонились ниже, погрузив их лица в еще более глубокую тень. Сложенные в молитве руки осторожно гладили колени, словно заново прослеживая и смакуя ритм услышанных строк. Такие утонченные движения были для них все равно что громкие возгласы «Аллилуйя!» для южной конгрегации баптистов.

Будучи большим почитателем Библии короля Якова, Питер все-таки был ошеломлен благоговейным трепетом, который она вызывала среди его паствы. Ведь это был всего-навсего перевод, претендующий на аутентичность не более, чем множество других переводов. Ни Иисус никогда не говорил на английском языке эпохи короля Якова, ни Павел, ни проповедники Ветхого Завета. Понимали ли это оазианцы? Он сомневался в этом. К стыду своему, ибо как только тебя осеняет, что каждый, кто не говорит с рождения на ханаанейском иврите, эллинском греческом или галилейском арамейском, находятся в равном ущербном положении, ты успокаиваешься и почитаешь Писание на своем родном языке таким же верным, как и переведенное на любой другой язык. Однако он подумал, что обнаружил в оазианцах то же чувство неполноценности, которое беспокоило и его самого. Он не хотел уподобляться старомодным империалистическим миссионерам, этаким Моисеям, щеголяющим в костюме цвета хаки и свято уверенным, будто они — соплеменники Иисуса, а Бог — чистокровный англичанин.

Он хотел бы мягко освободить оазианцев от иллюзий в их слепом поклонении Книге, доходчиво рассказав о разных языках, предшествовавших тексту семнадцатого столетия, но решил, что такая лекция только все усложнит, особенно ввиду того, что оазианцы очень привязаны к ключевым цитатам, выученным еще при Курцберге, а Курцберг был ярым фанатом короля Якова. Ничего удивительного. Любой христианский проповедник, любящий язык, влюблен в Библию короля Якова. Перед ее ритмом просто невозможно устоять. Так, может быть, для этих людей чтение стопроцентной яковитской Библии, а затем толкование ее на простом английском языке — единственно верный путь познания?

— Здесь святой Павел говорит своим друзьям, — объяснил Питер, — что, как только вы услышали слово Божье, уже не важно, что вы чужестранцы, не важно, как далеко вы живете. Вы становитесь частью сообщества христиан, всех христиан, которые когда-либо существовали, включая и тех, кто жил в те времена, когда Иисус ходил по земле. Потом Павел сравнивает нас с домом. Домом, построенным из множества кирпичей или камней, пригнанных друг к другу, чтобы создать большое здание, и все мы — камни в стенах этого дома, который строит Бог.

Десятки капюшонов качнулись, соглашаясь:

— Вςе мы — камни.

— Мы выстроили нашу церковь вместе, — сказал Питер, — и это прекрасно.

Почти с хореографической синхронностью все оазианцы повернули голову и посмотрели на церковь, здание, которое они почитали настолько, что входили туда лишь во время служб, хотя Питер и внушал им, что они должны считать церковь своим домом.

— Но вы — все вы, кто собрался здесь сегодня, сидя прямо под солнцем, — вы и есть настоящая церковь, которую выстроил Бог.

Любительница Иисуса-Пять, как всегда в первом ряду, закачалась, всем телом выражая несогласие.

— ζерковь — эτо ζерковь, — заявила она. — Мы — эτо мы. Бог — эτо Бог.

— Когда мы исполнены Духа Святого, — сказал Питер, — мы можем превзойти самих себя, мы можем быть Богом в действии.

Любительница Иисуса-Пять не уступала.

— Бог никогда не умираеτ, — сказала она. — Мы умираем.

— Наши тела умирают, — ответил Питер, — а наши души живут вечно.

Любительница Иисуса-Пять ткнула обернутым кожей пальцем прямо Питеру в грудь.

— τвое τело не умираюτ, — сказала она.

— Конечно, и мое тело умрет, — сказал Питер. — Я только плоть и кровь, как и любой другой.

Он как никогда сильно ощущал сейчас, насколько он плоть и кровь. От солнца у него разболелась голова, ягодицы затекли, и ему срочно нужно было пописать. После недолгих колебаний он облегчил мочевой пузырь, выпустив струю прямо в землю. Здесь так принято, и нечего устраивать из этого целое событие.

Любительница Иисуса-Пять притихла. Питер не знал, убедил ли он ее, утешил, обидел или еще что-нибудь. О чем она вообще? Неужели Курцберг был одним из тех лютеранских фундаменталистов, которые верили, что умершие христиане в один прекрасный день воскреснут в своих прежних телах — чудесно свежих и нетленных, неспособных чувствовать боль, голод или удовольствие — и продолжат использовать эти тела всю оставшуюся вечность? Сам Питер не тратил времени на подобные доктрины. Смерть есть смерть, тлен есть тлен, и только дух бессмертен.

— Скажите мне, — спросил он всех собравшихся, — что вы слышали о жизни после смерти?

Любитель Иисуса-Один, взявший на себя роль блюстителя истории христианства на Оазисе, произнес:

— Коринфян.

Питер не сразу узнал слово — такое близкое и знакомое ему и неожиданное здесь и сейчас.

— Да, к коринфянам.

Повисла пауза.

— Коринфян, — повторил Любитель Иисуса-Пять. — Дай нам ςлово из Книги.

Питер обратился к Библии, хранившейся в его голове, там располагался стих пятьдесят четвертый из пятнадцатой главы Послания, но это был не тот абзац, который он имел обыкновение цитировать в своих проповедях, так что точный порядок слов не прояснился — что-то тленное и что-то нетленное… Следующий стих он помнил слово в слово, один из тех библейских самородков, которые известны всем, пускай их порой и приписывают Шекспиру, но Питер полагал, что Любитель Иисуса-Один хотел бы услышать более одной строки.

Кряхтя, он поднялся на затекшие ноги. Гул предвкушения прокатился в толпе, пока он шел к рюкзаку, пока извлекал Книгу из пластикового футляра. Тисненные золотом буквы вспыхнули на солнце. Он остался стоять, чтобы дать мышцам отдохнуть в другой позе, пока листал страницы.

— Когда же тленное сие облечется в нетление, — прочел он вслух, — и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою. Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?

Читая эти слова вслух, Питер осознал, почему он никогда не использовал их в проповедях. Чувства здесь вполне здравые, но риторика немного чересчур напыщенная, и он ощущал дискомфорт. Чтобы эти слова прозвучали искренне, нужно обладать огромным драматическим талантом, экзальтацией трагика, а он, как оратор, просто не был силен в этом. Негромкая доверительность была больше в его стиле.

— Здесь Павел говорит о том, — пояснил Питер, — что когда мы отдаем свои души Христу, то часть нас, та, что умирает и разлагается, — тело — лишь оболочка для того, что не умирает и не разлагается, — бессмертной души. Поэтому нам нечего бояться смерти.

— Нечего, — эхом отозвался хор оазианцев, — бояτьςя…

Второе пребывание Питера в поселке, который СШИК именовал Городом Уродов, было не менее ошеломительным и волнующим, чем первое. Он лучше узнал оазианцев, как и собирался, но он также заметил перемены в себе — перемены, которые не мог четко сформулировать, но которые ощущал как основательные и важные. Подобно этой атмосфере, что пронизывала его одежду и, казалось, проникала сквозь самую кожу, что-то неведомое, просачиваясь сквозь черепную коробку, впитывалось в его сознание. Оно не пугало ничуть. И было благодатно, как сама благодать.

Не все перемены были приятны, впрочем. Примерно на середине срока его пребывания в поселке у Питера наступила странная психическая фаза, которую, оглядываясь назад, он мог охарактеризовать не иначе как приступы истерических рыданий. Это произошло во время одной из длинных-предлинных ночей — он проснулся где-то в ее середине, в слезах, не помня, что же такое ему снилось и почему он плачет. Но он продолжал рыдать и рыдал часами. Избыток печали просто не переставал пульсировать у него в кровотоке, словно ему вживили в тело некий медицинский приборчик, впрыскивающий печаль ему в кровь через определенные промежутки времени. Он плакал по глупейшим поводам, о том, о чем уже давно забыл, о том, что никогда не ставил на первые места в списке своих горестей и невзгод.

Он оплакивал головастиков, которых держал в банке, когда был мальчиком, тех самых, что остались бы живы и превратились бы в лягушек, если бы он оставил их в пруду, а не наблюдал, как они превращаются в серовато-зеленый ил. Оплакивал кошку Клеопатру, застывшую на кухонном полу, ее всклокоченную мордочку, прилипшую к краю тарелки с засохшим кошачьим паштетом в соусе. Он плакал о деньгах на завтрак, потерянных по пути в школу, плакал об украденном велике, вспоминая ощущение его резиновых рукоятей в ладонях. Он оплакивал свою затравленную одноклассницу, которая покончила с собой после того, как ее мучители вылили ей на голову бутылку кетчупа, и ласточку, разбившуюся об оконное стекло его спальни и упавшую бездыханной далеко на бетонном дворе, он плакал о запаянных в пленку журналах, которые ежемесячно приходили на имя его отца еще долго после того, как отец ушел из дома, плакал о закрывшейся лавочке мистера Али, что была на углу улицы, плакал о незадачливых участниках марша мира, шедших под проливным дождем с потекшими плакатами и угрюмыми детьми.

Он плакал над «Лоскутными одеялами мира», которые его мать выстегивала для благотворительных аукционов. Даже если ее знакомые квакеры, сжалившись, покупали эти одеяла, они всегда приносили гроши, потому что были безвкусными поделками из лоскутов всех мыслимых и немыслимых расцветок, какие только известны цивилизованному человеку. Он плакал о непроданных одеялах и о тех, что находили пристанище, плакал о том унылом энтузиазме, с которым мама объясняла, что каждый цвет символизирует какой-то национальный флаг, что голубой с белым — это Израиль или Аргентина, красный горошек на белом фоне — Япония, а зеленая, желтая и красная полосы со звездами в центре могут изображать Эфиопию, Сенегал, Гану или Камерун, в зависимости от того, как в это одеяло завернуться во сне.

Он оплакивал свою скаутскую форму, съеденную чешуйницей, — о, как горько он оплакивал ее! Каждый стертый след от галуна, каждая дырочка на ненужной уже сорочке вызывала стеснение в груди, и глаза снова жгли слезы. Он плакал о том, что в последний раз, когда он ходил в Дом скаутов, он не знал, что это был его последний раз. Почему никто не сказал ему?

Он плакал и о том, что пережила Би. Семейная фотография, на которой ей шесть, синевато-багровые прямоугольные следы от скотча крест-накрест пересекают ее губы и щеки. Как можно так обращаться с ребенком? Он плакал о том, что ей приходилось делать уроки в туалете, потому что кухня была полна каких-то чужих людей и она не могла пройти в свою комнату. Он плакал обо всех несчастьях, которые Би пережила в детстве, о тех, что случились задолго до того, как они познакомились.

Это были печали урожая разных лет, хранящиеся в разных погребах памяти, расставленные в хронологическом порядке, его слезные протоки находились на конце электрического провода, который, не касаясь последних десятилетий, уходил прямиком в отдаленное прошлое. И Би, о которой он плакал, была хорошеньким маленьким призраком, вызванным из вороха фотографий и воспоминаний, но от этого не менее жалким.

Под конец этих слезливых приступов он выплакался над коллекцией монет, которую подарил ему отец. Коллекция была магазинная, но монеты в ней были настоящие — красиво оформленный набор начинающего коллекционера, включающий французский франк, итальянскую лиру, монету в десять драхм, немецкие пятьдесят пфеннигов с женщиной, сажающей какой-то росток, и прочие обыкновенные сокровища, которые для несмышленого мальчика были подобны реликвиям древних эпох, доисторических империй нумизматики. Ах, святая простота… Но очень скоро некий школьный приятель нашептал ему в ухо, словно змий-искуситель, что его чопорная маленькая коллекция вообще ничего не стоит, и убедил Питера обменять весь набор на одну-единственную монету, отчеканенную, по его словам, в триста тридцать третьем году нашей эры. Это был бесформенный и ржавый кусок металла, но на аверсе у него был выбит воин в шлеме, и Питер поддался на уговоры. Отец пришел в ярость, когда обнаружил это. Он все твердил как заведенный: «Добро бы настоящая… добро бы настоящая!» — и прочел Питеру лекцию о том, как обыденны медные монеты времен Константина, и как сильно повреждена эта монета, и сколько чертовых подделок гуляет среди этих якобы древних монет. Питер горячо возражал: «Тебя там не было!», имея в виду не столько эпоху правления Константина, сколько тот миг, когда маленький и впечатлительный мальчик был обманут тем, кто старше и хитрее. Долгие годы это ядовитое «Добро бы настоящая…» разъедало его сознание, подтверждая все жуткое и холодное, что было в его отце. Когда же до Питера наконец дошло, что на самом деле отец попросту обиделся, старик был уже в могиле.

Обо всем этом и о многом другом рыдал Питер. Потом он почувствовал себя лучше, будто очистившись. Его уставшие веки, которые в любом другом месте потребовали бы осторожного ухода, заботливо успокоила маслянистая влага теплого воздуха. Голова, в которой до самого конца приступов истерики не переставало стучать, теперь казалась легкой и ясной, словно под анестезией.

— Очень длинная пеςня, — сказала Любительница Иисуса-Пять, сидевшая прислонясь спиной к аналою.

Уже не впервые она вот так навещала его в церкви в тот час, когда большинство ее соплеменников спали.

— Почему вы не спите? — спросил он, приподнявшись на локте.

Он едва мог ее разглядеть, в церкви почти не было освещения — всего несколько керамических плошек с горючим, в которых плавали фитили — игрушечные жаровенки.

— Проςнулаςь, — сказала она, словно этим все объяснялось.

Наверное, так оно и было.

Он мысленно повторил ее реплику: Очень длинная песня. Очевидно, для нее его рыдания ничем не отличались от пения. Горечь в его голосе была «утрачена при переводе», она слышала лишь гулкую музыку плача, ритм всхлипов. Может, она была бы и не прочь подхватить, но не разбирала ни единого слова.

— Я вспоминал то, что было давным-давно, — объяснил он.

— Давным-давно, — отозвалась она, будто эхо. Затем: — Давным-давно ςказал Гоςподь Израилю: Я возлюбил ваς, люди Мои.

Цитата из Иеремии была для Питера сюрпризом, но не потому, что ей удалось запомнить этот стих, а потому, что это была цитата из более современного перевода, чем Библия короля Якова, — из «Новой жизни», если он не ошибся. Неужели Курцберг выбирал между разными Библиями? У короля Якова не было «давным-давно», было «издали», как в оригинале на иврите.

Давным-давно за тридевять земель… а может, это и в самом деле одно и то же? Очнувшись от схоластического морока, он открыл было рот, чтобы спросить у Любительницы-Пять, почему она цитировала этот кусок Писания, что он для нее значит.

Но голова Любительницы-Пять свесилась ей на грудь. Каковы бы ни были причины ее бессонницы дома в своей кровати, она обрела сон здесь, рядом с ним.

И во второе свое пребывание в поселке Питер пережил первую свою смерть. То есть первую в своей жизни смерть оазианца.

Он по-прежнему не имел понятия об истинных размерах населения, но склонялся к тому, что жителей, наверное, несколько тысяч и Любители Иисуса представляют собой лишь малую толику от множества душ, роящихся в этом великом улье. Конечно же, в этих янтарных стенах должны были случаться рождения и смерти, это нормально, как и в другом большом городе, но Питер не был допущен к ним, пока однажды Любитель Иисуса-Один не пришел и не сказал, что умерла его мать.

— Моя мама, — объявил он, — умерла.

— О! Соболезную вам! — сказал Питер, обняв Любителя-Один.

И сразу же понял, что не стоило. Это все равно что обнимать женщину, которая категорически не хочет, чтобы к ней прикасался кто-либо, кроме ее мужа. Плечи Любителя-Один съежились, тело окаменело, руки затряслись, он отвернул лицо, чтобы не дай бог не прижаться им к Питеровой груди. Питер выпустил его и сконфуженно отступил.

— Ваша мама… — пролепетал он. — Какая ужасная утрата.

Любитель-Один обдумал это утверждение, прежде чем ответить.

— Мама ςделала меня, — сказал он наконец. — Еςли мама никогда не была, я никогда не был τоже. Мама очень важный мужчина.

— Женщина.

— Женщина, да.

Прошло несколько секунд.

— Когда она умерла? — спросил Питер.

И снова повисла пауза. Когда оазианцам приходилось раскладывать свои представления о времени по лингвистическим ящичкам, с выбором этих ящичков они испытывали определенные трудности.

— Перед τем, как τы прибыл.

— Перед тем, как я прибыл на… Оазис?

— Перед τем, как τы прибыл ς ручным ςловом.

Несколько дней назад. А может, вчера.

— А она… Были у нее похороны?

— По?..

— Вы положили ее в землю?

— ςкоро, — сказал Любитель-Один, делая успокаивающий взмах рукавом, будто давая торжественное обещание, что процедура осуществится так скоро, как только возможно. — Поςле жаτвы.

— После чего?

Любитель-Один поискал в своем словаре более произносимый синоним:

— Урожая.

Питер кивнул, хотя на самом деле он ничего не понимал. Он понял так, что, наверное, эта жатва — сбор урожая одной из оазианских продовольственных культур, работа настолько трудоемкая и требующая времени, что община просто не может втиснуть похороны в расписание. Старушке придется подождать. Он представил себе высохшую, чуть уменьшенную копию Любителя-Один, неподвижно лежащую в кровати, одной из тех лежанок, что и без того похожи на гроб. Он вообразил, как жгуты пушистых пелен обвиваются вокруг нее, точно кокон, во время приготовлений к погребению.

Оказалось, нужды в фантазиях или догадках не было вовсе. Любитель-Один будничным тоном, каким он, наверное, пригласил бы гостя взглянуть на какой-нибудь выдающийся памятник или дерево (если бы памятники и деревья водились в этой местности), пригласил Питера посмотреть на тело своей матери.

Питер попытался и не сумел придумать подобающий ответ на приглашение. Чувствовалось, что «Хорошая идея!», «Спасибо!» и «С удовольствием!» — не совсем то, что нужно. Тогда вместо ответа он натянул свои желтые башмаки. Утро было ослепительно-солнечное, и после тени внутри церкви Питер оказался совершенно к нему не готов.

Вместе с Любителем Иисуса-Один Питер направился через кустарник к поселению, делая два шага на каждые три-четыре шага оазианца. За это время он многому научился, в том числе вот такой иноходи. Оказывается, это большое искусство — ходить медленнее, чем тебе велит инстинкт, соизмеряя шаг с человеком куда меньшего роста и не испытывая при этом ни раздражения, ни неловкости. Фокус был в том, чтобы вообразить, будто идешь вброд в воде по пояс под надзором судьи, который начисляет тебе дополнительные очки за равновесие.

Бок о бок они дошли до жилища Любителя-Один. Оно было неотличимо от прочих, его не украшали траурные флаги, не было никаких иных обозначений или надписей, объявлявших о смерти обитательницы. Те немногие прохожие, которые попались Питеру на глаза, казались такими же, как обычно, направлялись по своим будничным делам. Любитель-Один проводил Питера на задний двор, где обычно стирается и сушится белье, а дети играют в คฐฉ้ฐ — оазианский эквивалент игры в шары — катают мягкие темные мячики, слепленные из прессованного мха.

Сегодня никто не играл в คฐฉ้ฐ, и бельевые веревки, натянутые меж двух домов, опустели. Задний двор был полностью предоставлен матери Любителя Иисуса-Один.

Питер посмотрел на маленькое тельце, лежавшее непокрытым на голой земле. Рясы на нем не было, и поэтому Питер не мог сказать, знал ли он эту женщину прежде, поскольку, к великому стыду своему, по-прежнему рабски зависел от цветовой дифференциации тканей. Но даже если бы ему удалось припомнить некие определенные особенности физиогномики этого существа — некоторые отличия кожной текстуры и формы лицевых выпуклостей, — теперь это было бы бесполезно, поскольку тело было устлано мерцающим и шевелящимся покровом из насекомых.

Он взглянул на Любителя Иисуса-Один, чтобы понять, насколько тот обеспокоен этим душераздирающим зрелищем. Наверное, когда Любитель-Один уходил сегодня утром, покойница была чиста от паразитов, и они воспользовались случаем в его отсутствие. Если и так, то Любителя-Один отнюдь не возмущал этот кишащий рой. Он созерцал насекомых умиротворенно, как будто это были цветы на кусте. По правде сказать, эти комахи в красоте ничуть не уступали цветам: радужные крылышки, сверкающие панцири лавандового и желтого цветов. И жужжали они очень мелодично. Они усыпали каждый дюйм мертвого тела, и от этого оно казалось шевелящейся и дышащей статуей.

— Ваша мама… — только и выдавил из себя Питер.

— Моя мама умерла… — сказал Любитель-Один. — τолько τело ее оςτалоςь.

Питер кивнул, силясь скрыть тошнотворный восторг, который вызывали в нем полчища насекомых. Философское отношение Любителя-Один в этой ситуации было именно таким, какое Питер сам постарался бы ему внушить, если бы тот обезумел от горя. Но тот факт, что Любитель-Один вовсе не обезумел от горя — или, во всяком случае, таковым не казался, — озадачил Питера. Одно дело проводить панихиду среди неверующих работников СШИК, убеждая их в том, что тело — это всего лишь транспортное средство, несущее бессмертную душу, но совсем другое — стоять рядом с тем, кто настолько глубоко к сердцу принимает этот принцип, что способен созерцать тело своей матери, облепленное насекомыми с головы до пят. Питер посмотрел на стопы покойницы: комахи, увлеченные неустанной поживой, не тронули пальцы ног. Пальцев было восемь — маленьких и узеньких. Он-то думал, что раз на руках у оазианцев по пять пальцев, значит и ноги у них пятипалые. Осознав, как сильно он ошибался, Питер осознал и то, насколько он еще далек от истинного понимания этих людей.

— Простите меня, Любитель-Один, — сказал Питер, — но я не помню, встречался ли я прежде с вашей матерью?

— Никогда, — ответил Любитель-Один. — Дойτи до нашей ζерковь… ςлишком далеко.

То ли оазианец иронизировал, имея в виду, что у его матери никогда не находилось достаточно весомого повода, чтобы посетить церковь, то ли, может, она в буквальном смысле была слишком слаба или больна, чтобы пройти это расстояние… Скорее всего, именно в буквальном.

— Моя мама начинаеτ — τолько начинаеτ — поςτигаτь Ииςуςа, — пояснил Любитель-Один.

Мягким круговым движением руки он словно обозначил медленное и не всегда плавное продвижение вперед.

— Каждый день мы уносили τвои ςлова из ζеркви в наших руках и неςли их ей. Каждый день ςлова были ей пищей. Каждый день она вςе ближе подходила к Богу.

Он повернул лицо в сторону Питеровой церкви, как будто провожая взглядом мать, идущую к ней.

В последующие несколько дней Питер постиг, что на самом деле означает слово «урожай». Он понял, что приглашение Любителя Иисуса-Один посмотреть на тело не имело ничего общего с эмоциями. Цель у этого посещения была сугубо образовательная.

Высадка насекомых на плоть была лишь первым шагом в рачительном до мельчайших деталей хозяйствовании оазианцев. Питера просветили, что тело было обмазано ядом, отравившим жуков, так что кладку яиц они завершали уже полудохлыми, неспособными взлететь. Оазианцы собирали насекомых и с большой осторожностью разбирали на части. Лапки и крылышки перемалывались и высушивались, после чего из них делались устрашающе мощные приправы — одной щепоткой можно было ароматизировать целую бочку пищи. Тельца выделяли густой нектар, который смешивали с водой и белоцветом, чтобы изготовить мед, или обрабатывались до получения ярко-желтого красителя. И пока все члены оазианского сообщества были заняты переработкой насекомых в годные к употреблению материалы, яйца насекомых были заняты созреванием. Питера регулярно приглашали посмотреть, как идут дела.

Подобно большинству своих знакомых, за исключением одного откровенно чокнутого школьного учителя биологии, Питер не слишком жаловал опарышей. Признать смерть и разложение естественными явлениями было бы шагом мудрым и практичным, но вид этих предприимчивых личинок всегда вызывал в нем отвращение. Однако личинки на теле матери Любителя-Один были такими, каких Питер никогда еще не видел. Они были неподвижными и толстыми, рисово-белыми, каждая размером с фруктовое семечко. Их были тысячи тысяч, тщательно упакованных в перламутровую оболочку, и при длительном и пристальном взгляде они казались вовсе не опарышами, а просыпавшейся из рога изобилия малиной-альбиносом.

И этот урожай тоже был собран оазианцами.

Когда с тела матери Любителя-Один собрали всю дань, которую оно способно было отдать, оно осталось лежать на земле, иссякшее, опустошенное, в тени мягко колышущихся одеяний, развешенных на бельевой веревке неподалеку. Поскольку она была единственным представителем оазианской расы, которого Питеру довелось наблюдать полностью обнаженным, он не мог сказать, что именно из увиденных им несуразностей является следствием разложения, а что можно было бы найти под одеждой любого живого и здорового оазианца.

Ее плоть, пахнувшая брожением, но не смердящая, посерела, как высохшая глина, и была изрыта ямками и полостями. У нее не было ни грудей, ни чего-то еще, обозначавшего ее принадлежность к женскому — или мужскому — полу. Имевшаяся у Питера в голове парадигма основывалась на фотографиях трупов тех, кто умер от голода в концентрационных лагерях, — иссохшая плоть с тонким пергаментом кожи, не дающей костям распасться. Сейчас перед ним предстало совсем иное. У матери Любителя-Один, скорее всего, не было ни ребер, ни скелета — только твердая плоть, которая подверглась разжижению. Из проеденных в ее руках и ногах отверстий сочилась рубчатая черная субстанция, похожая на лакрицу «Чудовище», — первое, о чем он подумал, подавляя дрожь, но затем ему в голову пришло слово «CTeatura» («создание», напомнил он себе).

— τеперь мы положим ее в землю, — сказал Любитель Иисуса-Один на третий день.

В его голосе не было ни безотлагательной решимости, ни церемониальной значительности, было даже неясно, что означает слово «теперь» в данном контексте. Насколько Питер знал, могилы никто так и не вырыл, и вообще не было видно никаких признаков подготовки сообщества к похоронному ритуалу.

— Хотите, чтобы я… сказал что-нибудь на похоронах? — спросил Питер.

— На похоронах?

— По традиции у… — Он осекся. — Когда христиане… — начал он заново и снова запнулся. — Там, откуда я родом, когда человек умирает, кто-нибудь обычно произносит речь перед тем, как тело предадут земле. В этой речи рассказывается об умершем, и все — его семья и друзья — стараются вспомнить что-нибудь особенное об этом человеке.

Любитель-Один вежливо покачал головой.

— τы не знал моей мамы, — напомнил он с убийственно очевидным здравомыслием.

— Это правда, — согласился Питер, — но вы могли бы рассказать мне о ней, а я смог бы сделать из этого… речь. — Ему самому казалось абсурдом подобное предложение.

— ςлово τеперь не можеτ измениτь мою маму, — сказал Любитель-Один.

— Слово может успокоить друзей и семью, оставшихся без нее, — сказал Питер. — Хотите, я почитаю из Книги?

Любитель Иисуса-Один погладил нечто невидимое в воздухе, давая понять, что в этом нет необходимости.

— курζберг даюτ нам ςлово из Книги, давно.

И он продекламировал в качестве подтверждения. Ручеек невнятицы проник в уши Питера. Прошло несколько секунд, прежде чем он, повторив про себя бессмысленные слоги, перевел их в библейский стих, который на самом деле был взят не из Библии, а из «Книги общей молитвы».

— Пепел к пеплу, прах к праху.

И еще не один десяток часов спустя после этого инцидента Питер жил в страхе, что какая-нибудь щедрая душа решит побаловать его свежеприготовленным блюдом из опарышей. Оазианцы частенько приносили ему перекусить, и — кто их знает? — вдруг они решат, что он уже объелся белоцвета? Десерт с сюрпризом для отца Питера!

Он осознавал всю иррациональность своего внезапного отвращения, еда была очень вкусна, вне всякого сомнения, и, возможно, даже шла ему на пользу. Более того, он прекрасно знал, что в кулинарии многих стран присутствуют ингредиенты, которыми брезгуют привередливые иностранцы, — гигантские рыбьи глаза, тресковые молоки и все еще извивающийся на блюде осьминог у японцев, африканские яства из козьих голов, китайский суп из ласточкиных гнезд, которые на самом деле не что иное, как слюна. Если бы ему довелось стать священником в одной из этих стран, не исключено, что его бы удостоили чести отведать один из этих деликатесов. Да взять хоть подгнивший итальянский сыр с червяками! «Касу марцу». (Поразительно, что ему удалось запомнить название, прочитанное лишь однажды в каком-то журнале сто лет назад, хотя только вчера у него начисто вылетело из головы название улицы, на которой жил.)

Конечно, ему никогда не приходилось есть ничего из вышеперечисленного. До сего дня все его приходы находились в Англии. Самое экзотическое, что ему когда-либо пришлось съесть, была черная икра на благотворительной конвенции в Брэдфорде, и проблема была не в самой икре, а в том, какие огромные деньги потратили организаторы на банкет, целью которого было привлечение средств в Фонд помощи городским бездомным.

Ну да в любом случае речь не об опарышах как таковых. Все дело в воспоминаниях о матери Любителя-Один и в неразрывной, эмоционально отягощенной связи между ней и этими личинками, питавшимися ею. Тот факт, что ее собственный сын в состоянии есть пищу, произведенную таким образом, никак не укладывался у Питера в голове.

На этот и многие другие вопросы Бог неожиданно дал весьма специфический и поучительный ответ. Любитель Иисуса-Один однажды вечером явился в церковь с большой корзиной еды. Ни слова не говоря, он раскрыл ее перед Питером, когда они сели вместе на кровать позади кафедры. Пахло изумительно, и блюда были еще теплые. Это был суп из белоцвета в его грибном воплощении и много ломтей хлеба и белоцветной муки с румяной корочкой снаружи и белым мякишем внутри, только что из печки.

— Как хорошо, что это белоцвет, — сказал Питер, решив быть предельно откровенным. — Я боялся, что вы можете принести мне что-нибудь приготовленное из… из тех созданий, которых вы собрали с тела своей матери. Не думаю, что смог бы есть это.

Любитель-Один кивнул:

— Я τоже. Другие могуτ. Я неτ.

Питер слушал слова, но не мог интерпретировать их значение. Может, Любитель-Один информировал его об этикете, сопровождающем именно этот ритуал? Или это было чистосердечное признание? «Скажи мне больше», — подумал он, но он по опыту знал, что молчание в надежде на то, что оазианец сам разоткровенничается, не срабатывает.

— Это очень хорошая и… достойная восхищения идея, — сказал он, — делать… то, что ваши люди делают. С тем, кто уже умер.

Он не знал, что сказать еще. Ведь как ни восхищайся, а преодолеть омерзения он не сумеет. Если он облечет эту мысль в слова, то ему придется прочесть для Любителя-Один лекцию о несовместимых различиях между их видами.

И снова Любитель-Один кивнул:

— Мы из вςего делаем еду. Еду для многих.

Миска стояла у него между коленями на яркой натянутой ткани, он так и не прикоснулся к супу.

— Мне снился сон о вашей маме, — признался Питер. — Я не знал ее, конечно, я не говорю… — Он набрал побольше воздуха. — То, что я видел ее, сплошь покрытую насекомыми, а потом личинками, и как все просто… — Он уставился на башмаки Любителя-Один, хотя и так не было вероятности встретиться с ним взглядом. — Я не привык к такому. Это меня расстроило.

Любитель-Один сидел неподвижно. Одна рука в перчатке покоилась на животе, в другой он держал кусок хлеба.

— Меня τоже, — сказал Любитель-Один.

— Я думал… у меня сложилось впечатление, что вы… все вы… боитесь смерти, — продолжал Питер, — но все же…

— Мы боимςя ςмерτи, — подтвердил Любитель-Один. — Хоτя ςτрах не удерживаеτ душу в τеле, когда жизнь окончена. Ничτо не можеτ удержаτь жизнь в τеле. τолько Господь Бог.

Питер уставился прямо в непроницаемое лицо своего друга.

— В жизни человека бывают такие моменты, — сказал он, — когда горе утраты любимого существа становится сильнее, чем вера.

Любитель-Один долго молчал, прежде чем ответить. Он съел несколько ложек супа, уже остывшего и загустевшего. Съел кусок хлеба, отламывая маленькие кусочки и осторожно помещая их в безгубую и беззубую дыру на лице.

— Моя мама — очень важная женщина, — произнес он. — Для меня.

Во время второго пребывания Питера в поселении Бог позаботился о том, чтобы уравновесить опыт Питера. За первой его смертью очень скоро последовало и первое его рождение. Женщина по имени ฐสีคน — явно не из Любителей Иисуса — ждала появления ребенка, и Питера пригласили присутствовать при родах. Сопровождавший его Любитель Иисуса-Один дал ему понять, что это огромная честь. И конечно, для Питера это был сюрприз, потому что он никогда не был формально признан нехристианами, проживающими в поселении. Но событие было настолько радостное, что обычная замкнутость и скрытность отошли на задний план и все оазианское сообщество соединилось в своем гостеприимстве.

Контраст между смертью и рождением поражал до глубины души. Если тело матери Любителя Иисуса-Один лежало на заднем дворе, никем не посещаемое, никем не оплаканное, кроме ее сына, оставленное в одиночестве, чтобы привлекать насекомых, а потом с ним обращались так, словно оно какой-то огород, то роженица была в центре всеобщего внимания и огромной суеты. Все улицы, ведущие к дому будущей матери, были заметно полны народа, и все, похоже, направлялись в одно и то же место. Когда Питер увидел дом, ему показалось, что тот горит, но дым, который валил из окон, был всего лишь дымом благовоний.

Внутри же дома будущая мать вовсе не лежала в кровати, окруженная медицинским оборудованием, не мучилась в родовых схватках и потугах под присмотром акушерки, а свободно прохаживалась, общаясь с окружающими. Одетая в белоснежную разновидность обычной оазианской рясы — только более свободную, тонкую и похожую на ночную рубашку, — она царственно принимала поздравления от посетителей. Питер не понял, счастлива роженица или встревожена, однако она точно не испытывала боли; мало того, на ее нарядном маленьком теле он не заметил никаких округлостей. Жесты ее были изящны и размеренны, будто она свершала некий обряд или танцевала средневековый танец с длинным рядом партнеров. Это был Великий День для ฐสีคน.

Питер уже знал, что оазианцы не празднуют свадеб. Они сходились парами в глубокой тайне и очень редко упоминали об этом. Но день рождения нового ребенка для женщины был широко освещаемым публичным действом, ритуальной демонстрацией, столь же расточительной, как иные земные свадьбы. Жилище ฐสคน было полно доброжелателей: десятки оживленных фигур в разноцветных ярких одеждах. «Все цвета, какие только найдутся в наборе акварельных красок», — думал Питер, стараясь уловить разницу между оттенками. Кроваво-красный, абрикосовый, медный, вишневый, оранжево-розовый — вот лишь немногие цвета, которые он сумел назвать. Для прочих в его вокабуляре слов не нашлось. В другом конце комнаты кто-то в бледно-сиреневой рясе вплелся в толпу и поздоровался со своим старым знакомым в наряде цвета незрелой сливы, и только когда они прикоснулись друг к другу — перчатка к плечу, — Питер увидел, что эти две рясы, которые казались ему совершенно идентичными по тону, на самом деле уникальны. И так по всему дому — люди приветствовали друг друга, махали друг другу, им было достаточно одного взгляда, чтобы узнать и быть узнанными. Среди этой уютной дружественной неразберихи Питер подумал о том, что ему нужно развивать в себе совершенно новое отношение к цветам и оттенкам, если он хочет научиться распознавать больше чем десяток-другой индивидуумов в этом густонаселенном городе.

«Чудесная была вечеринка» — именно так ответил бы Питер, если бы кто-то спросил его об этих родах. Беда только, что он чувствовал себя лишним. Любитель Иисуса-Один, приведший его сюда, то и дело вступал в диалоги с друзьями, их беседы для Питерова уха звучали бульканьем и хрипами. Просить перевести было бы невежливо, да и вообще, какой смысл предполагать, что чужак поймет, о чем идет речь.

Первое время Питер чувствовал себя неуклюжим увальнем, возвышающимся среди собравшихся, буквально отбрасывающим на них тень, и все же… совершенно неуместным. Но потом он расслабился и стал наслаждаться. Здесь собрались не ради него — в том-то и прелесть. Он мог наблюдать, но не был на службе, никто ничего от него не ожидал, впервые с момента прибытия на Оазис он почувствовал себя туристом. Так что, устроившись на корточках в углу, он глубоко втягивал дурманящий голубоватый дым благовоний и созерцал будущую мать, окруженную любовью и заботой.

Спустя несколько часов (как показалось Питеру) этих встреч и приветствий ฐสีคน внезапно дала понять, что с нее довольно. Внезапно она обессилела и села на пол, ее белый наряд растекся лужей вокруг нее. Друзья отступили, когда она сняла с головы капюшон, открыв синевато-багровую плоть, блестящую от пота. Она наклонилась к самым коленям, как будто ее сейчас вырвет.

Затем родничок у нее на голове открылся зевком, и нечто большое и розовое вспухло на лбу, блестя белопенной кожей. Питер отшатнулся в шоке, решив, что стал свидетелем ужасной смерти. Еще одно содрогание, и все было кончено. Дитя было извергнуто в родильном спазме и соскользнуло в подставленные руки матери. ฐสีคน подняла голову, родничок сморщился, закрываясь, изрезанная щелями плоть по-прежнему оставалась багрово-синей. Вся комната разразилась нестройными аплодисментами, и голоса слились в едином жутком воркующем звуке, мощном, словно органный аккорд в соборе.

Дитя родилось живое и здоровое и уже извивалось в материнских объятьях, пытаясь высвободиться. У него не было пуповины, и оно удивительно не походило на новорожденного; это был миниатюрный человечек с ногами, руками и головой совершенно взрослых пропорций. И подобно новорожденному жеребенку или теленку, он немедленно попытался встать, проявив завидную ловкость и удерживая равновесие, хотя ножки его были еще скользкими от плацентарной слизи. Толпа снова оживилась и зааплодировала. ฐสีคน чинно приняла овации, затем принялась обтирать дитя влажной тряпочкой.

— สคฉ้รี่, — объявила она.

Толпа возликовала снова.

— Что она сказала? — спросил Питер Любителя-Один.

— สคฉ้รี่, — ответил тот.

— Это имя младенца?

— Имя, да, — подтвердил Любитель-Один.

— А это имя значит что-нибудь или это просто имя?

— Эτо имя значиτ… — ответил Любитель-Один, потом прибавил секунду спустя: — «Надежда».

Тем временем ребенок крепко стоял на ногах, разведя руки в стороны, будто крылья. ฐสีคน оттерла последнюю слизь с его кожи, а потом кто-то отделился от толпы, неся охапку мягких подношений. Платье, башмачки, перчаточки — все приглушенно-лиловое и все идеально подогнанное. Вместе с матерью дарительница, которая, наверное, приходилась ребенку бабушкой или теткой, начала одевать дитя, которое качалось и дрожало, но не сопротивлялось. Когда дело было сделано, ребенок получился как картинка — изысканный, смышленый, безмятежно воспринимавший всеобщее внимание. «Мальчик», — решил Питер. Просто невероятно, сколько искусства было вложено в эти крошечные перчаточки, в каждый пальчик, такой мягкий и бархатистый! Потрясающе, как ребенок воспринял эту свою вторую кожу!

Питер устал сидеть на корточках, ноги затекли и разболелись, поэтому он встал, чтобы их размять. Ребенок встрепенулся, окинул оценивающим взором всех, находящихся в этой комнате, — все были копиями его самого. И только одно существо не вписывалось в общую картину, только одно существо не имело смысла в его только что сформировавшейся картине мироздания. Запрокинув голову, ребенок замер, завороженно глядя на пришельца.

ฐสีคน, заметив сыновнее замешательство, тоже обратила внимание на Питера.

— ฐสฐรี่ ฉ้สีฉ้ฉ้รี่! — выкрикнула она на всю комнату.

— Что она сказала? — спросил Питер Любителя-Один.

— ςлово, — ответил Любитель-Один. — ςлово оτ τебя.

— Вы имеете в виду… речь?

Любитель-Один дипломатично склонил голову:

— Немного ςлова, много ςлова, любое ςлово. Любое ςлово, какое τы можешь.

— Но она не… она же не Любитель Иисуса, да?

— Неτ, — согласился Любитель-Один, а ฐสีคน уже нетерпеливым жестом подгонял Питера. — В τакой день любые ςлово хороши.

И он коснулся локтя Питера, что по меркам Любителя-Один было равносильно толчку.

Вот так-то, оказывается, он все-таки аксессуар. Свадебный генерал, особое украшение праздника матери. Ладно, ничего плохого в этом нет. Христианство во все времена служило подобным целям. И кто знает, может, дело не в его пасторском звании, которое эта женщина решила использовать, а в его статусе гостя? Он вышел вперед. Фразы и темы метались у него в голове, но одно было ясно: он хотел, чтобы его речь прозвучала не только в честь матери и новорожденного, но и в честь Любителя-Один, с таким достоинством несущего свою скорбь. Как часто в прошлом его вдруг посещало озарение, что самый ярый член его паствы, тот, кто постоянно декларировал радость познания Христа и обильные благости веры, на самом деле испытывает — это понимание, словно молния, пронзало вдруг сознание Питера — мучительное, безутешное горе. И Любитель Иисуса-Один вполне мог быть одним из них.

— Меня попросили сказать несколько слов, — начал он. — Для некоторых из вас сказанное мной будет иметь смысл. Для большинства, наверное, нет. Но во мне теплится надежда, что однажды я смогу сказать это на вашем языке. Но постойте — вы слышали? — я только что произнес замечательное слово, «надежда». Название чувства, а еще — имя ребенка, пришедшего в этот мир сегодня, чтобы жить в нем вместе с нами.

Дитя подняло один башмачок, потом второй, потом опрокинулось назад. Мать мягко подхватила его и опустила на пол, где он уселся, явно задумавшись.

— Надежда — хрупкая вещь, — продолжал Питер, — хрупкая, как цветок. Кто-то насмехается над хрупкостью, но это лишь те люди, для кого жизнь темна и полна тяжких испытаний, люди, которые злятся, не веря, что нечто хрупкое само по себе может давать кому-то утешение. Они предпочтут растоптать цветок сапогом, будто говоря: «Смотрите, как слаб он, смотрите, как легко его уничтожить!» Но на самом деле надежда — это величайшая сила во вселенной. Империи гибнут, цивилизации стираются в пыль, но надежда всегда возвращается, пробиваясь сквозь пепел, прорастая из семян невидимых и непобежденных.

Паства — если бы он отважился назвать ее так — притихла, словно впитывая каждое поступающее слово по очереди, но они определенно были растеряны. Питер понимал, что ему надо относиться к своей речи словно к музыке — быстрый всплеск мелодических пассажей, сыгранных иноземным гостем, которого позвали продемонстрировать диковинный музыкальный инструмент.

— Самые заветные надежды, как все мы знаем, — продолжал говорить Питер, — это новорожденные дети. Библия — книга, которую многие из вас любят так же сильно, как и я, — содержит множество изумительных историй о рождении детей, включая рождество самого Господа нашего Иисуса. Но не время и не место рассказывать все эти истории. Я повторю лишь древние слова Екклесиаста, которые помогли мне осмыслить то, что я увидел за последние несколько дней. Вот что говорит нам Екклесиаст: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время плакать, и время смеяться; время насаждать, и время вырывать посаженное…» Старая женщина — мать Любителя Иисуса-Один — умерла. Это очень печальное событие. Новый человек — สคฉ้รี่ — родился сегодня. Это очень счастливое событие. Давайте же окажем равное уважение каждому: празднуя новую жизнь, мы вспоминаем тех, кого потеряли, кто покинул нас, и тогда посреди печали наши души возвысятся, и мы раскроем объятья новой жизни. Итак, маленькому สคฉ้รี่, самому прекрасному и драгоценному подарку для нашего сообщества, я говорю: «Добро пожаловать!»

Он надеялся, что вложил в последнее слово достаточно силы, чтобы сигнализировать о завершении речи. Очевидно, ему удалось — слушатели одобрительно зашумели, зааплодировали, замахали руками. Даже младенец, уловив общее настроение, поднял свои крошечные перчаточки. Комната, такая притихшая последние несколько минут, снова наполнилась воркованием и разговорами, люди, которые ненадолго трансформировались в аудиторию, теперь снова превратились в толпу. Питер поклонился и ретировался на свое место у стены.

На одно лишь мгновение посреди возобновившегося праздника в сознании Питера прошелестела мысль о его собственном ребенке, растущем в теле его жены, далеко-далеко отсюда. Но это была только мысль, и даже не мысль, а мимолетное ее отражение, не способное соперничать с той суматохой, которая разворачивалась прямо у него перед глазами: красочно разодетая толпа, неземные возгласы и бдительный новорожденный с тщедушными ручками и ножками — герой этого часа, король этого дня.

16

Отклонялась от оси, падая в пространстве

На пятый день — день дождя и почти непереносимой красоты — Питер и не вспомнил, что за ним должна приехать Грейнджер.

Не то чтобы он не хотел ее приезда, не то чтобы она перестала для него существовать. И теперь, и тогда — на протяжении трехсот шестидесяти непривычных часов, ведущих к их рандеву по расписанию, она присутствовала в его мыслях. Например, он думал, примет ли она помощь в очередной доставке лекарств, он вспоминал шрамы на ее предплечьях и раздумывал о депрессии, которая может заставить юную душу сделать с собой такое, а иногда, ночью, перед тем как заснуть, он прокручивал ускользающее видение ее бледного, озабоченного лица. Однако его жизнь среди оазианцев была слишком насыщенной и слишком многое приходилось держать в уме. «Ищи возможности, — предупреждал его Екклесиаст. — Не упускай ни большого, ни малого».

О нет, Питер не забывал молиться о Чарли Грейнджере и Коретте, и он думал каждый раз о Грейнджер, когда молился. Но когда он проснулся утром пятого дня, длинная ночь закончилась, и солнце взошло, и рядом шел дождь — и все тут. Грядущая встреча с ворчливым фармацевтом СШИК изгладилась из памяти.

Так или иначе, жизнь по расписанию — не его конек. Чем больше времени он проводил с оазианцами, тем меньше смысла было придерживаться времени, которое, честно говоря, обессмыслилось. День уже не состоял из двадцати четырех часов, и определенно в нем было не тысяча сто четырнадцать минут. День означал дневной свет, отделенный от другого дня промежутком темноты. Пока солнце сияло, Питер бодрствовал двадцать, а может, и двадцать пять часов подряд. Он не знал, как долго на самом деле, потому что отцовские часы сломались из-за влажности. Печально, но что уж тут горевать.

Ладно, жизнь не заключается в измерениях, смысл ее в том, чтобы получить побольше от каждой дарованной Господом минуты. Так много надо сделать, так много переварить, со столькими людьми пообщаться… Когда падал мрак, Питер проваливался в коматозный сон, его сознание тонуло быстро и невозвратимо, как автомобиль, погружавшийся на дно озера. А после вечности, проведенной на дне, он всплывал к фантомам на поверхности, где продолжал дремать и видел сны, вставал, чтобы помочиться, потом опять спал и видел сны. Ему будто раскрылся секрет Джошуа — кота Джошуа, всех котов, вот что это было. Секрет, когда дремлешь часами и днями и, не ощущая скуки, накапливаешь энергию для будущих событий.

И когда потом, выспавшись, насколько это возможно, он лежал с открытыми глазами, уставившись в небо, знакомился с восьмьюдесятью звездами и давал каждой имя — Зимран, Йокшан, Мыдан, Мидьян, Ишбак, Шуах, Шева и так до последней. Вся эта генеалогия из Бытия и Исхода в конце концов пригодилась. Она породила новое созвездие.

Но чаще всего, под светом медленно сгорающих канифольных свечей, сидел он в кровати, работая над адаптацией Писания. Библия короля Якова лежала открытая на коленях, блокнот — под рукой, подушка засовывалась под голову, когда ему надо было обдумать варианты. В каждую область письменами ее и к каждому народу на языке его[16] — издательский манифест Мордехая, провозглашенный где-то во время вавилонского изгнания евреев. Если оазианцы лишены Евангелия на своем языке, то они заслуживают чего-то не хуже, версии, которую можно произносить и петь.

Много раз он шел к церкви в темноте, преклонялся в кустарнике, где обычно закапывал свои фекалии, и просил Господа честно ответить — не впадает ли он в грех гордыни. Его переложения Писания, на которые он тратил столько энергии, действительно ли так уж необходимы? Оазианцы никогда не просили избавить их от согласных. Вроде бы они смирились с унижением. Курцберг научил их петь «О, Благодать» — и как же сладок был звук, но и мучителен тоже. И не в этом ли суть? Благодать в их напряженной приблизительности. Куда больше благодати, чем в какой-нибудь самодовольной общине британского городка, поющей не требующие усилий гимны, пока их мысли частично заняты футболом или мыльной оперой. Оазианцы требовали собственную Книгу Странных Новых Вещей, и ему бы не следовало смягчать ее странность.

Питер молил Господа наставить его. Господь его не предостерег. В тиши душистой оазианской ночи, когда звезды сияли зеленым в лазурных небесах, ошеломляющая весть, которая наполняла самый воздух вокруг, гласила: Все будет хорошо. Божие соизволение и сострадание никогда не может быть злом. Ничто не могло затмить воспоминания о дне, когда оазианцы пели ему «О, Благодать», — это был дар Курцберга, который они передали своему следующему пастырю. Но он, Питер, принесет им другие дары. Он подарит им Писание, которое заструится из них легко, как дыхание.

Рядом со ста двадцатью Любителями Иисуса, составлявшими теперь его паству, Питер решительно хотел узнать их всех по отдельности, что должно было стоить больших усилий, чем просто помнить цвет их балахонов или перечислять их по номерам. Он пробивал себе путь (фигурально выражаясь), пытаясь найти слова, определяющие несходство их лиц. В первую очередь следовало оставить ожидания, что черты их лиц сами превратятся в нос, губы, глаза и т. п. Этого не случится никогда. Наоборот, он должен научиться расшифровывать лица, как дерево или горную породу — абстрактную, уникальную, но (после того, как сживешься с ними) знакомую.

И все же опознать — это не то же самое, что узнать. Можно научить себя опознавать определенный образец выступа или цвета и сообразить — это Любитель Иисуса-Тринадцать. Но кто он на самом деле — Любитель Иисуса-Тринадцать?

Питеру пришлось признаться самому себе, что постичь оазианцев оказалось очень трудно. Он любил их. И до поры это все, что он мог сделать.

Иногда он думал: может ли его любовь продлиться вечно? Ему трудно было запоминать конкретную личность, если она не вела себя как человек — не выставляла цирковыми трюками напоказ свое эго, не жаждала маниакально запечатлеться клеймом у тебя в мозгу. У оазианцев все было по-другому. Никто не кричал: «Посмотри на меня!» или «Почему бы миру не позволить мне быть самим собой?». Никто, насколько он мог сказать, не бился над вопросом: «Кто я такой?» Они просто жили. Сначала Питер не верил, что такое возможно, и предположил, что это равнодушие — просто фасад и не сегодня завтра он обнаружит, что оазианцы испорчены, как и люди. Но не тут-то было. Они были именно таковы, какими казались.

С одной стороны, это в какой-то мере… успокаивало — хорошо не зависеть от мелодрам, все усложняющих, когда приходится иметь дело с людьми. Но еще это значило, что его испытанные методы сближения с новыми знакомцами здесь оказались бесполезными. У него с Би этот номер проходил много раз, везде, где они проповедовали, от пышных гостиниц до пунктов раздачи шприцев, и всегда один и тот же посыл, чтобы заставить людей разговориться. Не тревожься, я вижу, что ты не такой, как все. Не беспокойся, я вижу, что ты особенный.

Оазианцы не нуждались в том, чтобы Питер объяснил им, кто они. Они обладали индивидуальностью, скромно уверенные в себе, не нуждаясь в том, чтобы превозносить и защищать свою эксцентричность и пороки, отличающие их от подобных им. Они скорее напоминали самых буддийских буддистов, каких только можно вообразить, что делало их жажду по христианству еще более загадочной.

— Но вы же знаете, — спросил как-то Питер Любителя Иисуса-Один, — что не весь мой народ верит в Христа?

— Мы ςлышали, — отвечал Любитель-Один.

— Вы хотите, чтобы я рассказал вам что-нибудь о других религиях?

Ему казалось, что это честное предложение. Любитель-Один суетливо поправил рукава сутаны, что он всегда проделывал, когда хотел прекратить диспут.

— У наς не будеτ Бога иного, чем наш ςпаςиτель. Он один — наша надежда на Жизнь.

Он сказал то, что любой христианский пастор мечтает услышать от новообращенного, и все-таки, сказанные настолько открыто и спокойно, эти слова вызывали некоторую тревогу. Проповедовать на Оазисе было истинным наслаждением, но Питер не мог отделаться от чувства, что все доставалось ему слишком легко.

Или нет? И почему должно быть нелегко? Когда окно души чистое, не запятнанное накопившейся мерзостью, лукавством, эгоизмом и отвращением к самому себе, тогда ничто не может остановить свет, бьющий прямо в комнату. Да, возможно, в этом-то все дело. Или, может быть, оазианцы слишком наивны, слишком восприимчивы и его обязанность заключалась в том, чтобы придать их вере немного интеллектуальной твердости. Тут он еще не все продумал. Он все еще молился об озарении.

И, кроме того, среди них были те, кто не стали Любителями Иисуса, те, чьи имена он даже не мог произнести. Что делать с ними? Они были столь же драгоценны в глазах Господа, и, без сомнения, их тяготили нужды и печали, столь же насущные. Пастор должен был дотянуться до них, но они им пренебрегали. Не агрессивно, просто вели себя так, как будто его не существует. Ну, не совсем так, они давали понять, что видят его, как если бы он был хрупким препятствием — растением, на которое не следует наступать, стулом, который может разломаться, если его опрокинуть, — но они никогда не говорили с ним. Потому что в буквальном смысле им нечего было сказать друг другу.

Решительно настроенный свершить большее, чем просто проповедовать новообращенным, Питер прилагал все усилия, чтобы получше узнать этих чужеземцев, отмечал нюансы их жестов, то, как они общались между собой, роли, которые они, предположительно, играли в обществе. И которые трудно распознать в обществе столь эгалитарном, как оазианское. Бывали дни, когда он чувствовал, что лучшее, чего он может добиться, напоминало равнодушие животного, что-то вроде отношений частого гостя с котом, который рано или поздно перестает шипеть и прятаться.

Всего можно было насчитать около дюжины нехристиан, которых он узнавал сразу и чьи манеры, как ему казалось, он уже схватывал. Что же касается Любителей Иисуса, он знал их всех. В блокноте он описал каждого — каракулями, выведенными иногда в темноте, размазанными его потом и влажностью воздуха, отмеченными вопросительным знаками на полях. Какая разница? Истинное, практическое знание интуитивно и хранится, как ему нравилось думать, в оазианской части его мозга.

Питер все еще не имел четкого представления, сколько людей живет в Си-два. В домах было много комнат, как в ульях, и он не знал, сколько из них заселено. И это значило, что он не представлял, насколько мизерна или велика пропорция христиан. Может, один процент. Может, сотая доля процента. Он просто не знал.

И все же даже сотня христиан — уже удивительное достижение в таком месте, как это, более чем достаточное для свершения великих дел. Первым из них была церковь — ее здание. Уже была возведена крыша, в меру наклонная, водонепроницаемая и практичная. Его вежливая просьба увенчать ее шпилем была отклонена (мы заняτы другим, пожалуйςτа, раньше), он чувствовал, что отказ будет вечным.

В качестве компенсации оазианцы пообещали украсить потолок. Курцберг однажды показал им фотографию внутреннего убранства храма, который они называли очень неразборчиво — ςиςτин Капель. Вдохновленные росписью Микеланджело, оазианцы склонялись к тому, чтобы создать что-то похожее, только они хотели, чтобы сюжет включал в себя эпизоды из жизни Христа, а не из Ветхого Завета. Питер был за эту идею обеими руками. Помимо того что роспись придаст церкви необходимый ей цвет, у Питера появится дополнительная возможность проникнуть в уникальный внутренний мир этих людей.

Любительница-Пять, как всегда, бежала впереди паровоза, показав ему набросок сюжета, который она предложила изобразить. Действие фрески происходит у гроба Иисуса, когда Саломея и обе Марии обнаружили, что камень откатили. Разумеется, она знала эту историю. Питер не был уверен, какое из Евангелий использовал Курцберг, то ли от Луки, где «два мужа в одеждах блистающих», то ли от Матфея, где ангел спускается с небес под аккомпанемент землетрясения, то ли от Марка с его юношей, одиноко сидящим на скале, а может — от Иоанна, где повествовалось о паре ангелов внутри гроба. Что бы там ни было, Любительница-Пять все это выбросила и заменила воскресшим Христом. Оплакивающие Его в ее версии были изысканно пропорциональны и, убранные в сутаны с капюшонами, уравновешивали похожую на чучело фигуру в набедренной повязке. Иисус стоял выпрямившись, с раскинутыми руками, дыры в форме глаза на каждой ладони Его рук, уподобленных морской звезде. Выше Его шеи, там, где полагалось быть голове, Любительница-Пять оставила пустое место, окруженное обилием линий, похожих на иглы дикобраза, долженствующих изображать сияние ослепительного источника света. На земле между Ним и женщинами лежал похожий на бублик объект, который, как Питер догадался через минуту, символизировал венец терновый.

— Больше не умер, — объяснила Любительница-Пять, а может, так назывался ее набросок.

Любительница-Пять опередила всех со своим эскизом, но первая картина, украсившая церковный свод, принадлежала не ей. Этой привилегии удостоился Любитель Иисуса-Шестьдесят Три, невероятно застенчивое существо, которое общалось преимущественно жестами, даже со своими соплеменниками. Оазианцы отличались щепетильностью в отношении друг друга, и сплетни не были у них в ходу, но Питер постепенно узнал, что Любитель-Шестьдесят Три не то как-то обезображен, не то уродлив от природы. Ничего конкретного не было сказано, только общие намеки о жалком положении Любителя-Шестьдесят Три, с одновременной симуляцией отношения к нему, как если бы он был совершенно нормальным, хотя все видели, что это не так. Питер изо всех сил пытался украдкой разглядеть, в чем заключается уродство. Он заметил, что поверхность лица у Любителя-Шестьдесят Три выглядит не такой недоваренной, менее блестящей, чем у остальных. Будто бы лицо покрыто тальком или варилось недолго, как свежий цыпленок, чья розовость переходит в бледность после нескольких секунд в кипящей воде. На взгляд Питера, это позволяло смотреть в лицо Любителю-Шестьдесят Три с несколько меньшим содроганием, чем прочим оазианцам. Но для его соплеменников то было свидетельство прискорбной инвалидности.

Каким бы инвалидом ни был Любитель-Шестьдесят Три, это никак не отразилось на его мастерстве художника. Его панно, уже прикрепленное к своду прямо над кафедрой, оказалось пока единственным законченным вкладом в строительство церкви, и каждое последующее предложение украсить стены явно должно было соревноваться с ним по качеству.

Панно сверкало на потолке, как витраж, и сверхъестественным образом оставалось видимым, даже когда солнце закатывалось и помещение церкви погружалось в сумерки, как если бы краска светилась сама по себе. В картине сочетались мощные экспрессионистские цвета с замысловатой, изысканно уравновешенной гармонией средневекового алтаря. Фигуры в половину человеческого роста толпились в прямоугольнике атласной ткани, размеры которого превышали рост самого Любителя Иисуса-Шестьдесят Три. Он выбрал библейский сюжет с Фомой неверующим, когда тот встретил своих собратьев-учеников, поведавших ему, что видели Иисуса. Довольно необычный выбор сюжета — Питер был почти уверен, что ни один христианский художник никогда за него не брался. По сравнению с более впечатляющим и ярким эпизодом вложения перстов в раны воскресшего Христа этот предшествующий момент был лишен очевидной драматичности: обычный человек в обычной комнате скептически оценивает что-то, только что рассказанное ему такими же обычными людьми. Но в подаче Любителя-Шестьдесят Три это было захватывающее зрелище. Одежды учеников — все в разном цвете, конечно, к тому же были выжжены черными крестиками, словно поток лазерных лучей от сияющего Христа опалил клеймами ткань. Из расщелины рта каждого выходили, точно облака пара, речевые пузыри. В каждом пузыре располагалась пара отрезанных рук в форме морской звезды, как в наброске Любительницы-Пять. В центре каждой звезды виднелось похожее на глаз отверстие, густо обрамленное чистым кармазином, его можно было интерпретировать и как зрачок, и как каплю крови. Одеяние Фомы было одноцветно, непримечательно, и его пузырь со словами разукрашен сдержанно-коричневым. Внутри пузыря не было рук или других изображений, только образцы каллиграфии — непонятной, но элегантной, похожей на арабскую вязь.

— Это очень красиво, — сообщил Питер Любителю Иисуса-Шестьдесят Три после формального завершения панно.

Любитель Иисуса-Шестьдесят Три склонил голову. Что это было — согласие, смущение, признательность, печаль, удовольствие, боль? Кто знает?

— Это также напоминает нам крайне важную истину о нашей вере, — сказал Питер. — Истину, особенно важную в местах, подобных этому, расположенных так далеко от мест, где начиналось христианство.

Любитель Иисуса-Шестьдесят Три все еще сутулился. Может, его голова была слишком тяжела для шеи.

— Иисус разрешил Фоме вложить персты в свои раны, — сказал Питер, — поскольку Он понимал, что есть люди, которые не способны поверить, пока не получат доказательства. Это нормальная человеческая реакция…

Питер запнулся, думая, не требует ли объяснений слово «человеческая», но решил, что для оазианцев его значение очевидно в той же степени, как и для землян.

— Но Иисус понимал также, что не всякий может коснуться Его ран, как сделал Фома. Потому Он сказал: «Блаженны не видевшие и уверовавшие»[17]. И это о нас, друг мой. — Он осторожно положил руку на плечо Любителя-Шестьдесят Три. — О тебе и обо мне, обо всех нас здесь.

— ςоглаςен, — ответил Любитель-Шестьдесят Три.

Для него это заменяло длинную речь. Группа Любителей Иисуса, сопровождавшая его в доставке картины в церковь, произвела дрожащее движение плечами. Питер сообразил, что это был их эквивалент смеха. Смех! Значит, они все-таки обладают чувством юмора! Он все время открывал для себя что-то важное и чувствовал, как пропасть между ним и этими людьми уменьшается с каждым восходом солнца.

Картина Любителя-Шестьдесят Три была торжественно поднята и прикреплена к потолку, знаменуя открытие благочестивого церковного убранства. На следующий день к ней присоединилась интерпретация образа Марии Магдалины, исцеленной от семи бесов, в исполнении Любителя Иисуса-Двадцать. Дьяволы в виде паровой эманации, слегка напоминающие кошек, вылетали из ее торса наподобие фейерверка, зажженного Иисусом, который стоял позади Марии с распростертыми руками. Это была работа не такая зрелая, как у Любителя-Шестьдесят Три, но не менее впечатляющая и тоже сверкала невыносимым блеском.

На следующий день больше никто не приносил картин, но оазианцы принесли Питеру кровать взамен кипы ковриков и сеток, на которых он спал, после того как был удален гамак. Оазианцы в свое время приняли гамак безоговорочно и приготовились к священнодействиям рядом с ним, качающимся посреди церкви, но Питер рассудил, что церковь близка к завершению и гамак портит ее величие. И тогда оазианцы, отметив, что их пастору вовсе нет необходимости спать на чем-то подвешенном и качающемся в воздухе, втихомолку соорудили ему кровать по своему обычному ванно-гробовому трафарету, но больше, глубже и менее набитую витой ватой. Ее приволокли через кустарник к церкви, протолкнули сквозь дверь и поставили рядом с кафедрой, и сразу стало ясно, что это кровать и ничто иное. Во время первой службы после ее появления Питер шутил, что если он слишком устанет во время проповеди, то теперь может просто упасть на спину и заснуть. Его аудитория кивала сочувственно. Они полагали, что это вполне здравая идея.

В то утро, когда Грейнджер приехала, чтобы забрать его, Питер проснулся от предчувствия. Предчувствия дождя. Для аборигенов ничего особенного в том не было, дожди случались в предсказуемые интервалы, и у оазианцев была целая жизнь, чтобы привыкнуть к их ритму. Но Питер не был столь приучен к этой гармонии, и дожди для него всегда начинались неожиданно. До сих пор. Он поворочался в кровати, скользкий от пота, с тяжелой головой, щурясь от прямоугольника света, вырезанного окном и согревшего его грудь. И все же, еще в дреме, он сразу решил, что не следует терять время и всплывать на поверхность, что пора прекратить попытки вспомнить сны или ломать голову в поисках произносимой альтернативы слову «Креститель», а надо просто встать и выйти из комнаты.

Дожди шли на расстоянии в четверть мили, быстро достигая почвы. Это в самом деле были дожди, во множественном числе. Три колоссальные ливневые стены приближались независимо, разделенные обширными пространствами чистого воздуха. Каждая стена подчинялась своей внутренней логике, воспроизводя и рассыпая сверкающие узоры снова и снова, вращаясь медленно и грациозно, словно образцы компьютерной графики, позволяющей рассмотреть изображение города или паутины в трех измерениях, под всеми углами. Разве что здесь экраном служило небо, и экран этот показывал захватывающую дух перспективу, сравнимую с полярным сиянием или грибообразным облаком атомного взрыва.

«Если бы только Би увидела это!» — подумал Питер. Ежедневно, спровоцированный тем или иным событием, он сожалел о том, что ее нет рядом. И это не было физиологическим желанием — оно приходило и уходило и сейчас первой скрипки не играло, скорее это было тяжелое чувство, будто некая огромная, сложная часть его жизни проходила, заполненная важными и глубоко эмоциональными событиями, и ни одному из них Би не была свидетелем, ни в одно из них не была вовлечена. И вот опять эти три великолепные мерцающие пелены дождя, крутящиеся чудесным образом над равниной и движущиеся к нему, были неописуемы, и он не опишет их, но уже то, что он их видит, оставит на нем отметину — отметину, которой у нее не будет.

Дожди миновали оставшееся расстояние за несколько минут. К тому времени, когда они мягко накрыли поселение, Питер больше не различал тройственности дождя. Пространство вокруг него вело себя экстатически, заполненное водой, буквально взрываясь брызгами. Серебряные лассо капель хлестали землю, хлестали его самого. Он вспомнил, как еще ребенком играл с девочкой на краю улицы и она окатывала его из садового шланга, а он отпрыгивал, уворачиваясь от воды, но тщетно, в чем и заключалось удовольствие. Знать, что не увернешься, но что это будет не больно и даже приятно.

Скоро он промок до нитки, и голова чуть кружилась из-за того, что он не мог оторвать глаз от водоворотов в воздухе вокруг. Тогда, чтобы дать глазам отдохнуть, он поступил на оазианский манер — встал, запрокинул голову и открыл рот. Чтобы пить ливень непосредственно из источника. Каждый ребенок на Земле хоть раз или два пытается проделать этот фокус, пока не сообразит, что нет смысла стоять, раззявив пасть как идиот и стараясь поймать капли — слишком редкие и маленькие. Но здесь волнообразные дуги ливня означали, что в эту секунду или следующую за ней тебе ничего не достанется, а потом ты получишь обильные брызги, всплеск на языке. Более того, вкус дыни усиливался, проливаясь прямо с небес. Или Питеру так казалось. Он стоял какое-то время и мок, глотая дождь. Вода заполнила уши, и слышимый мир внутри его головы померк. Редко он испытывал такое бессмысленное удовлетворение.

Но дождь в поселении оазианцев принадлежал не только ему. Он был общественным и вызвал общественное движение. Точно так же как пение муэдзина, зовущего мусульман на молитву, дождь созывал оазианцев на работу Тяжелую работу. Теперь Питер знал, насколько тяжелую, он настоял на участии в полевых работах наравне с оазианцами, помогая в сборе урожая.

Белоцветы не являлись единственной культурой, выращиваемой оазианцами. Еще была похожая на вату субстанция, которую они называли สีค๙, рвавшаяся из почвы липким белым бульоном и быстро затвердевавшая жилистыми водорослями. Из этих-то водорослей оазианцы и делали сети, обувь и одежду. Потом еще был คڇสีค, что-то вроде мха, разраставшегося в необозримых количествах, трансформируясь от частичек гумуса до зеленого пуха за один день. Для чего? Питер не имел ни малейшего представления, но научился собирать его.

Что касается белоцветов, с их невиданной универсальностью была своя загвоздка: требовалось часто проверять, на какой стадии роста каждое растение находится, поскольку, в зависимости от того, когда белоцветы собирают, из них получались разные субстанции. В один определенный день из корней можно было сварить «грибной» суп, а вот волокна были хороши для «лакрицы», из цветов получали муку для хлеба, нектар давал «мед». В другой день корни использовались для изготовления «курятины», волокна шли на веревки, из цветков получался «крем», высушенная живица заменяла «корицу» и так далее. Отсчет времени особенно убыстрялся после ливней, потому что зрелые растения старались как могли. Болезненно пористые, они распухали от воды, теряя и ту малую жесткость, которой обладали, пластались по земле и стремительно гнили, если их не собрать. Обнаруженные вовремя, они являлись самым полезным агротехническим продуктом из всех, ибо из них делали дрожжи. Подозревая, что оазианцы уже на пути к полю, Питер перестал поглощать дождь и вернулся в церковь. Вода стекала с ног, и каждый шаг оставлял лужицу — лужицу с ровными краями.

Он застегнул сандалии (желтые башмаки были слишком прекрасны для грязной работы), гладко причесал волосы, откусил пару раз от темно-коричневой субстанции, похожей на хлеб из грубой ржаной муки, которую Любители Христа называли Хлеб Наш Насущный, и вышел.

Дождь уже стихал. Дождевые водовороты все еще выписывали удивительные фигуры в воздухе, но некоторые из радуг уже испарялись, и сила ливня падала, Питер это чувствовал кожей. Он уже знал, что ливень продлится еще несколько минут, а потом небо на время прояснится, если «прояснится» — верное слово для неба, всегда подернутого влагой. Потом дождь еще раз вернется, потом будет сухо около двадцати часов, а потом польет еще два раза. Питер уже уловил расписание. Стал почти что местным жителем.

Через три часа, если бы он считал часы, Питер вернулся с белоцветных полей. Руки до предплечий были покрыты бело-серыми хлопьями пудры от растений, которые он собирал. Дишдаша от груди до живота стала такой грязной от кип белоцвета, который он грузил на транспортировочные сетки, что чернильное распятие исчезло из виду. Ниже, там, где его колени касались земли, ткань стала липкой от сока и грязи. Частички пыльцы слетали с одежды во время ходьбы.

Миновав окраину поселения, Питер пересек полоску прерии между поселком и церковью. Все более осознавая свою неопрятность с каждым шагом, он вперялся в небеса, ища признаки приближающегося дождя, который должен был полить очень скоро. Дождь вымоет его до блеска. Все, что ему понадобится, — это постоять обнаженным под ливнем и потереть руками тело — может быть, с помощью куска мыла, захваченного из дому. Он постоит около церкви, и дождь омоет его, а когда он станет чистым, то протянет дождю одежду, тот и ее отстирает. Потом будет долгий солнечный период, превосходная сухая погода.

Когда он шел по пустоши, взгляд фокусировался на силуэте церкви, и, в нетерпении оказаться там, он сорвал одежду и потряс ее, чтобы стряхнуть излишки грязи.

— Тпру! — раздался голос.

Питер обернулся. Почти в двадцати метрах слева от него, припаркованный у стены с давно исчезнувшим приветственным граффити, стоял микроавтобус СШИК. А рядом с автомобилем, облокачиваясь на серый металл корпуса, стояла Грейнджер, прижимая к груди большую бутылку воды.

— Извините, что прервала вас, — сказала она, не отрывая взгляда от его лица.

Он прижал одежду к гениталиям.

— Я… я работал, — сказал он, приближаясь к ней маленькими неуклюжими шажками. — В поле.

— Похоже на то, — ответила она и еще раз глотнула из бутылки. Уже почти пустой.

— А… Будьте снисходительны ко мне, — сказал он, указывая на церковь рукой, свободной от одежды. — Мне просто надо помыться и еще кое-что. Я могу заняться этим, пока вы будете раздавать лекарства.

— Передача лекарств давно завершена, — сказала Грейнджер. — Два часа назад.

— А провизии?

— Тоже. Два часа назад.

Она допила воду, задрав бутылку почти вертикально. Белое горло пульсировало, когда она глотала. Пот мерцал на веках.

— Ох, боже… мой, — сказал он, предчувствуя наплыв сложностей. — Извините.

— Сама виновата — надо было журнал захватить, — сказала она.

— Я просто потерял… — Он мог бы развести руками, если бы одна из них не прикрывала срам.

— Чувство времени, — подтвердила она, будто можно было выиграть несколько драгоценных секунд, закончив за него предложение.

На пути к базе СШИК Грейнджер злилась меньше, чем ожидал Питер. Возможно, она уже прошла все стадии — раздражение, нетерпение, гнев, беспокойство, скука, безразличие — за эти два часа ожидания и теперь витала выше всего этого. В любом случае сейчас она была настроена довольно незлобиво. Может быть, то, что она застала его в столь беззащитном состоянии и заметила его сморщенный пенис, отчаянно цепляющийся за волоски на лобке, подобно белесому садовому слизню, изменило ее настроение на милосердно-снисходительное.

— Вы похудели, — отметила она, когда они мчались по ровной безликой земле. — Вас там кто-нибудь кормил?

Он открыл было рот, дабы уверить ее, что питался по-королевски, но сообразил, что солжет.

— Я не объедался, — сказал он, положив руку на живот под ребрами. — Просто… перекусывал; наверно, так это можно назвать.

— Вашим скулам это на пользу, хорошо очертились, — заметила она.

Инстинктивно он оценил внешность Грейнджер. Ее скулы хорошо не выглядели. Лицо Грейнджер принадлежало к тому типу лиц, которые хороши, если только соблюдать диету и не стареть. Как только возраст или излишнее потакание слабостям заполнит ее скулы и утолстит шею, даже чуть-чуть, она перейдет границу от сказочной привлекательности к мужеподобной некрасивости. Ему стало жалко ее — жалко, потому что ее физиологическая судьба могла быть предугадана всяким, кто удосужится на нее взглянуть; жалко, потому что генетика безжалостно указала пределы того, что задумала с ней сделать в ближайшие годы; жалко, потому что он понимал: сейчас она на пике своей красоты, все еще не реализованной. Он подумал о Беатрис, чьим скулам позавидовала бы французская певица. По крайней мере, эти слова он говорил ей иногда, сейчас он не мог вспомнить скулы Би. Смутный, все больше импрессионистский лик жены мелькал в его мыслях, полустертый солнечным светом, льющим через ветровое стекло, и клубком недавних воспоминаний о лицах Любителей Иисуса. Обеспокоенный, он постарался представить Би, максимально сфокусировавшись.

Низка жемчуга во мгле иных времен и мест, белый лифчик со знакомой плотью внутри. Любитель Иисуса, просящий его окрестить. Незнакомый оазианец — нет, оазианка! — в поле, протянувшая ему клочок ткани с накорябанным словом คคڇ๙ฉ้, постучавшая по груди и сказавшая «Мое имя». «Повтори», — ответил он, и, когда она повторила, он скривил рот, язык, челюсти, каждый мускул на лице и сказал: «คคڇ๙ฉ้» или что-то в этом роде — достаточно похоже, чтобы она одобрительно захлопала руками в перчатках. คคڇ๙ฉ้. คคڇ๙ฉ้. Она, верно, думает, что он забудет ее имя, как только она уйдет. Он должен доказать, что она ошибается.

— Эй, вы еще тут? — раздался голос Грейнджер.

— Простите, — очнулся он от забытья.

Восхитительный запах обласкал его ноздри. Хлеб с изюмом.

Грейнджер открыла пакет и уже принялась жевать первый ломоть.

— Угощайтесь.

Он взял немного, стыдясь грязных ногтей, касавшихся пищи. Хлеб был нарезан толстыми ломтями, в три раза толще, чем оазианский, и был расточительно упругим, будто вышел из печи минут пятнадцать назад. Он засунул ломоть в рот, неожиданно проголодавшись как волк.

Она хихикнула:

— Могли бы попросить немного хлебов и рыбы.

— Оазианцы заботятся обо мне, — запротестовал он, проглотив кусок, — но они и сами не большие едоки, и я как бы… втянулся в их привычки. — Он достал еще один ломоть хлеба с изюмом. — И я был занят.

— Кто бы сомневался.

Впереди завиднелись два фронта дождя, совершенно случайно солнце оказалось ровно посередине. Периферии каждого фронта мерцали слабыми цветами радуги, подобно неугасимому взрыву беззвучного фейерверка.

— Вы в курсе, — спросила Грейнджер, — что у вас совсем обгорели верхушки ушей?

— Ушей?

Он потрогал уши кончиками пальцев. Кожа оказалась твердой. Как засохшая жареная ветчина, забытая на ночь на сковородке.

— Кончится это рубцами, — предсказала Грейнджер. — Не могу поверить, что это не болело до ужаса, когда вы их поджарили.

— Может, и болело, — сказал он.

Оба дождевых фронта подступили уже почти вплотную, их приближение создавало иллюзию ускорения машины, и чем ближе, тем больше. Небольшой поворот руля, продиктованный навигатором, привел к тому, что солнце ускользнуло за водную завесу.

— Вы в порядке?

— Да-да, — спохватился он.

Он желал бы, чтобы она не разрушала чудеса природы так часто, это действовало на нервы. Потом, в попытке общаться с ней искренне, он пробормотал в раздумье:

— Я на самом деле не думаю, в порядке я или нет. Я просто… есть.

— Что ж, превосходно, — сказала она. — Но в следующий раз я бы посоветовала захватить крем от загара. И хоть иногда поглядывать в зеркало, просто проверять, что у вас ничего не отпало.

— Может, мне следует поручить это вам?

Никто из них не собирался обмениваться двусмысленными шутками, но раз они повисли в воздухе, пришлось обоим усмехнуться.

— Вот уж не думала, что они заставят вас заниматься тяжелым трудом, — сказала Грейнджер. — Я думала, что они позвали вас для изучения Библии, что-то вроде этого.

— Это была моя идея поработать в поле, а не их.

— Что ж, полагаю, вы обзаведетесь загаром, когда ожоги пройдут.

— Дело в том, — настаивал он, — что я сообразил: еда, груженная в этот грузовик каждую неделю, не появляется из ниоткуда, даже если так думают в СШИК.

— Кстати говоря, я выросла на ферме, — заметила Грейнджер. — Так что, если вы заклеймили меня, как тех, кто думает, что кукурузу делают на фабрике начос, вы ошибаетесь. Но скажите, эти поля, на которых вы работали, где они? Я никогда их не видела.

— Они прямо в центре.

— В центре чего?

— Поселения. Вот почему вы их не видели. Их заслоняют дома.

Она потрясла головой:

— Ну и ну, черт меня побери!

— Город выстроен кольцом вокруг пахотной земли, — объяснил он. — То есть, когда предстоит работа, они идут со всех сторон и собираются в центре, и всем надо пройти приблизительно равное расстояние. Совершенно великолепная идея с точки зрения логики, а? Не представляю, почему все поколения людей не додумались до этого.

Она бросила на него взгляд, словно говоривший: «Да хватит уже!»

— Действительно не можете представить? Потому что фермерство — это тяжелая, скучная работа и большинство людей предпочли бы, чтобы ею занимались другие. И как можно дальше. Потому что в городах им нужно место для универмагов.

— И СШИК планирует здесь именно это?

Раньше на такую реплику она не преминула бы обидеться, но сейчас и бровью не повела.

— Нет, — вздохнула она. — Не в обозримом будущем. Наша первоочередная задача — создать подходящую среду. Чистая вода. Регенерация энергии. Дружная команда. И чтобы аборигены относились к нам без ненависти.

— Благородные задачи, — заметил он и откинулся на спинку сиденья, захлестнутый волной внезапной слабости. — Забавно, что никто не думал о них раньше.

Они въехали в дождь. Ветровое стекло то оставалось сухим, то заливалось потоками влаги. Дворники сметали замысловатые узоры, крест-накрест рисовавшиеся каплями. Питер находился внутри раковины из стекла и металла, в искусственной атмосфере холодного воздуха, отгороженный от дождя, который мог бы омыть его. Ему надо было стоять под ним, обнаженному, позволяя дождю струиться по черепу, туманить взор, бить по костлявой поверхности ног.

— С вами правда все в порядке?

— Да, все хорошо, — ответил он с усилием. — Просто какое-то странное ощущение… быть заключенным в ограниченном пространстве.

Она кивнула, неубежденная. Питер чувствовал, что она о нем беспокоится. Он жалел, что не настоял на небольшой задержке в поселении, чтобы иметь возможность приготовиться к возвращению на базу. Он был бы в гораздо лучшей форме, если бы у него оказалось десять-пятнадцать минут для себя, прежде чем усесться в машину.

— Мы в пределах досягаемости Луча, — сказала она после долгого молчания.

Он взглянул на нее недоуменно, будто она сообщила, что они на прицеле у снайперов.

— Луч. Система для обмена сообщениями, — повторила она. — Вы можете проверить, нет ли чего от жены.

«Не сейчас, — подумал он. — Не сейчас».

Он обмозговал фразу «Спасибо, но я бы предпочел принять душ, переодеться, чуть расслабиться…». И это было бы правдой. Но такая правда в глазах Грейнджер сделала бы его менее алчущим узнать, что происходит с женой. Он не хотел, чтобы Грейнджер усомнилась в его любви к Би. И, кроме того, вот же рядом сидела Грейнджер, внимательная к его нуждам — или к тому, что она полагала его нуждами. И за это ее следовало вознаградить.

— Да, пожалуйста, — сказал он.

Дворники скрипели по стеклу, небо над ними прояснилось. Питер повернулся на сиденье, чтобы поглядеть на вид позади машины. Дожди спешили к Си-два. Скоро они спустят свои ласковые вздохи на крышу церкви.

— Порядок — есть контакт, — сказала Грейнджер.

Держа одну руку на руле, другой она ухитрилась распеленать Луч на коленях, уже готовый к использованию.

Питер напечатал пароль и выполнил все инструкции, как обычно. Обнаружились десяток с лишним сообщений от Би, может даже двадцать. Каждое отмечено временем отсылки, но числа не имели для него смысла. Он открыл самое старое. Огромное количество текста зароилось на экране. Жена сообщала, что любит его. Питер, я люблю тебя, — писала она. Он перечитал слова приветствия несколько раз, не для того, чтобы их посмаковать, но дожидаясь, пока слова начнут означать нечто большее, чем пиксели на пластиковом экране, пока он не услышит ее голос.

Только что узнала о закрытии супермаркета. Он разорился! Невероятно! И это «Теско», одна из могущественнейших корпораций в мире! Они ворочали такими огромными суммами — ну и доворочались, ясное дело. В одной колонке новостей опубликовали полный список, вроде некролога, и я отчетливо поняла — все было предопределено, совершенно неизбежно. И все равно неизбежное умудряется нас удивить, верно? Невероятная уйма денег «Теско» была связана с «Экксон мобайл», а у тех давно уже проблемы, еще с тех пор, когда китайцы наложили лапу на нефтяные залежи в Ираке, Иране и Казакстане (правильно?) У «Теско» также имелись интересы в компаниях судоперевозок, а те пострадали от всплеска морского пиратства, кроме того, большая часть их империи базировалась в Таиланде до военного переворота. И вдобавок по ним сильно ударило, когда «Барклайс» пару лет назад пошел ко дну, а с ним и тесковские платежные системы. Это небольшие выдержки из новостной полосы, что я запомнила, но там было много всякого. Корпорация протянула щупальца везде, и ты, идя мимо ряда с кошачьей едой в поисках вкусненького для Джошуа, никогда не подумаешь, что это тоже их, и вдруг они покатились и скопытились — конец «Теско». «Конец эры», — возвестили в «Новостях», довольно-таки помпезно, как мне думается.

Ты замечал, как дикторы новостей всегда закругляют репортажи звучной фразой? Даже их голоса модулируют, когда они читают с монитора последние строчки. Вроде как новый жанр вокальной музыки, сигналящий «Конец».

Извини, я заболталась. Обычно я насмехаюсь над этакой тягомотиной, а тут сама себе позволила. Может, я пытаюсь заполнить пустоту имитацией твоего голоса. Или правду говорят, что супруги в конце концов сливаются в одну личность, заканчивая фразы друг друга.

Сегодня семья Фрейм переезжала. Шейла сбросила мне Билли, как мы договаривались. Я взяла его на выставку кошек. Полная умора, и вроде он получил огромное удовольствие, хотя шептал мне на ухо, что нет ничего глупее и какими дураками выглядят хозяева. Но, как я и надеялась, очарование животных победило! И должна признаться, что я тоже стояла там счастливая, с отвалившейся челюстью, глядя на всех этих кисок. Наверно, Господь получал безмерное удовольствие, сочиняя все это разнообразие пушистых млекопитающих. (Хотя я несправедлива. Может, Он наслаждался еще больше, создавая рыб, насекомых и т. д.)

Так или иначе, мы с Билли не затрагивали серьезных материй почти весь день, но как раз перед тем, как мама явилась забрать его, он раскрылся. Я спросила, что он думает об отце, уезжающем в другую страну. Он сказал: «Мой папа говорит, что стран больше нет. Они не существуют. Англия и Румыния — одно и то же». Сначала я подумала, как замечательно, что Марк убеждает сына в единстве людей, что мы все одна огромная семья. Но нет. Билли рассказал, что Марк попросил его представить карту мира как толстую полиэтиленовую пластину на поверхности моря, вроде плота, и толпы людей, удерживающих равновесие на нем. Иногда слишком много людей собирается на одном краю, и этот край начинает подтапливать. Тогда нужно бежать на другой край, а когда и он начинает тонуть, ты снова бежишь. Всегда есть места, где еще не так худо: дешевле жилье, дешевле еда, дешевле топливо. Ты отправляешься туда, и там ОК на время. Потом там уже не ОК, и ты уносишь ноги. Как животные, сказал он. Животные не живут в странах, просто заселяют территории. Что за дело животным, как эта территории зовется? Животные кладут на названия. Именно это слово использовал Билли, так что мне стало понятно — так выражается его папаша. Не слишком ли суровая лекция о геополитике для маленького мальчика? И конечно, кое о чем Марк не упомянул, а именно о том, что отбывает он с концертной промоутершей двадцати семи лет от роду по имени Николь. Которая как раз румынка. Но хватит об этом.

Я набираю все это, закутав ноги в одеяло. Ты, наверно, умираешь от жары, но у нас холодно, и я сижу без газа уже неделю. Не по ошибке и не из-за поломки, а из-за совершенно бредового бюрократического вывиха. Наша газовая компания — бывшая, скажу я, — получала плату непосредственно со счета в банке «Барклайс». Но когда «Барклайс» разорился и мы сменили банк на «Шотландский», что-то пошло не так с дебетом. Компьютерный сбой. И вдруг я получаю «последнее предупреждение». Я пыталась заплатить, но именно тут все и пошло шиворот-навыворот, они не хотели говорить со мной, потому что не я держатель счета. Я все предлагала заплатить им, но они упирались: «Извините, мадам, мы можем говорить только с держателем счета», т. е. с тобой, Питер. Я провела вечность на телефоне. Я уже подумывала пригласить соседа, чтобы он поговорил с ними низким голосом; это, конечно, противоречит морали, и все равно они бы наверняка спросили его о девичьей фамилии твоей матери. Под конец я сдалась. Буду ждать суда, и, надеюсь, там все разъяснится. Пока что я договорилась с другой газовой компанией, но переключение займет пару дней. Говорят, что в разных частях Англии погода тоже спятила и с поставками энергии натуральный хаос, я тут говорила с одним инженером, и он сказал: «Наши инженеры носятся повсюду, как куры с отрезанной головой». Он заслуживает места в отделе рекламы!

Ты помнишь Арчи Хартли? Я столкнулась с ним в кафетерии больницы на днях, и он…

Снова Питер откинул голову на подголовник сиденья, глубоко дыша. Несмотря на сухой воздух кондиционера, он вспотел. Капли пота щекотали лоб и увлажняли брови.

— Закончили уже? — спросила Грейнджер.

— Мм… минутку… — Он почувствовал, что на грани обморока.

— Плохие новости?

— Нет, я… Я бы не сказал. Просто… Ну, знаете, много накопилось.

— Питер, послушайте меня… — сказала Грейнджер, произнося каждое слово с искренней выразительностью. — Такое случается. Это случалось со всеми нами.

— Что вы имеете в виду?

— Вы здесь, она там. Это нормально.

— Нормально?

— Трещина, — сказала она. — Она растет и растет… и в конце концов… уже нельзя перескочить. Ну, как…

Она не находила слов, так что прибегла к жестам. Бросив руль на несколько секунд — риска особенного не было, учитывая, что земля была плоская и в виду не было ничего, с чем можно было столкнуться, — она подняла руки, расставив ладони параллельно, на расстоянии нескольких дюймов друг от друга, как будто собиралась сложить их на манер средневекового молельщика. Но вместо этого развела их еще шире, вяло растопырив пальцы, будто каждая рука отклонялась от оси, падая в пространстве.

17

Все еще мигал у слова «здесь»

Освобожденная от Питерова тела дишдаша свисала с потолка, будто привидение. Ее обтерханные нижние края постепенно набухали от воды, с подола и рукавов медленно, словно меланхолические слезы, начали сочиться капли, хотя Питер что было силы выкрутил ткань после стирки. Ничего, скоро высохнет и так. Он настроил кондиционер таким образом, чтобы температура в квартире сравнялась с температурой снаружи. Так ему хотелось, он сделал бы это, даже если бы ему не нужно было высушить белье. Его и так одолевало сильное чувство дезориентации, когда он снова оказался в пределах базы СШИК, не хватало еще стать заключенным в рукотворный пузырь с охлажденным кислородом.

Его балахон — теперь чистый, если не считать чернильного пятна, поблекшего до размыто-сиреневого цвета, — висел на обычной механической сушилке для белья. Питер снова поразился тому, что СШИК явно отдает предпочтение простым техническим решениям. Могли бы оборудовать электрическую сушилку с компьютерным меню, миллион мегаватт всегда под рукой для того только, чтобы высушить пару потных носков. Даже у стиральной машины, которую он пока что ни разу не включал, было прилеплено объявление на крышку: «ЭКОНОМЬ ВОДУ! МОЖЕТ, ПОСТИРАТЬ ЭТО БЕЛЬЕ ВРУЧНУЮ?» К надписи рукой предыдущего жильца была сделана приписка фиолетовыми чернилами: «МОЖЕТ, ВЫ И ПОСТИРАЕТЕ, МАДАМ?»

Кто это написал? Один из тех безымянных служащих, кто не продержался и пары недель, прежде чем начал сходить с ума? Кстати говоря, забирая его из поселка, Грейнджер смотрела на него так, словно размышляла, не сходит ли он тоже с ума. Или не собирается ли исчезнуть за тем же самым горизонтом, что и Тартальоне с Курцбергом.

Все еще голый после душа, Питер стоял перед зеркалом и изучал перемены, которые произошли с ним за время второго пребывания среди оазианцев. Верхушки ушей у него и правда обгорели. Короста опаленной кожи виднелась и вдоль надбровных дуг. Ничего впечатляющего. И вообще, у кожи загорелый и здоровый вид. Он похудел, вон, ребра видны. Сбривая бороду, Питер обнаружил, что жировая складочка — намек на второй подбородок — исчезла, лицо очертилось резче и вид у него стал не такой кроткий. Впрочем, эта кротость была обманчива. Во времена своей бродяжьей жизни он не раз пользовался этим ложным впечатлением — мягкие черты его лица, лучащиеся этакой буржуазной порядочностью, внушали людям, что ничуть не опасно оставить его на минуточку одного на кухне или на заднем сиденье машины. За эту минуточку он воровал у них фотоаппараты, мобильники, украшения — все, что плохо лежало. А час спустя продавал украденное, а еще через полчаса уже нюхал или глотал то, что купил на вырученные бабки.

«Все согрешили и лишены славы Божьей»[18] — это один из главных стихов, спасших его в итоге, один из тех библейских отрывков, который все знают, но никто по-настоящему не понимает до тех пор, пока не падет до крайнего предела, задыхаясь от собственной мерзости.

Он присыпал тальком слегка воспалившиеся паховые складки. На нежной плоти мошонки виднелись маленькие царапины — от расчесывания, очевидно, хотя он не заметил, когда поранился. Царапинки были темные и чистые. День-два, и заживут. Верхушки ушей и надбровья скоро начнут лупиться, обнажая свежий и плотный розовый эпидермис. Впалый живот снова округлится, стоит плотно поесть разок-другой. Грибок между пальцами ног исчезнет, стоит несколько раз помазать там лосьоном, который дала ему Грейнджер. Отеки на коленях и лодыжках тоже скоро опадут.

Увидь Би его сейчас, она бы встревожилась не на шутку Она не выносила травм у него на коже, тряслась над каждой царапиной на руке, настаивала на повязке там, где ранка уже к вечеру наполовину зажила бы. Она любила целовать ему кончики пальцев всякий раз, когда он второпях откусывал ноготь. Сейчас бы от поцелуев отбою не было.

Он ей до сих пор не написал. В ящике с входящими скопилось по меньшей мере двадцать пять писем. Три или четыре пришли за последние часы, когда Би уже высчитала, что он должен бы вернуться. Он не был готов к встрече с ней, даже посредством букв, которые она написала. Ему было необходимо акклиматизироваться к жизни за пределами оазианского городка. Нужно приспособиться к сложным мелочам человеческого общения.

— Ну и как там эти ребята из Города Уродов?

Тушка лучезарно улыбнулся, давая понять, что и не думал никого обижать. Борода у него была уже довольно густой, она его старила; на шее, там, где жесткие как проволока волосы касались кожи, виднелись красные расчесы. Питер с первого взгляда понял, что дни этой бороды сочтены — очень скоро Тушка ее сбреет. И что заставляет людей вечно менять свою внешность лишь для того, чтобы вернуться к тому, что им действительно подходит? В чем тут секрет?

— Э-э… нормально, — ответил Питер, помедлив несколько секунд. — Они хорошие люди.

— Да? А как ты это понял?

Они сидели за столом в сшиковском кафетерии. Тушка орудовал вилкой в тарелке спагетти болоньезе (спагетти из бе-лоцвета, «мясной фарш» из белоцвета, привозной томатный соус, привозные травы), а Питер ел блинчик (стопроцентный местный продукт). В воздухе теснились звуки: шум дождя, ритмично стучащего в стекла, путаница из разговоров других посетителей, звон тарелок на подносах, скрипение стульев, звук открывающейся и закрывающейся двери и голос Фрэнка Синатры, напевающий «Моя смешная возлюбленная». Для Питера вся эта трескотня и гомон были чрезмерными, но он понимал, что проблема в его личном восприятии, что надо просто попытаться войти в ритм. Метафорический ритм, разумеется: никакие усилия не смогли бы примирить его с Фрэнком Синатрой.

Чьи-то пальцы — большой и средний — защелкали у него перед носом.

— Питер, ты где витаешь? — спросил Тушка.

— Извини, просто я и правда не люблю такую музыку.

Ответ был уклончивый, но тоже правдивый. Самодовольное вибрато Синатры, усиленное до такой степени, что прорывалось и сквозь весь этот гам, подталкивало Питера переступить за грань выдержки, как некий шутник, без конца тычущий тебя под ребра.

— А по мне — терпимо, — пожал плечами Тушка. — Это же просто рябь в эфире, Питер. Молекулы возбуждаются на несколько секунд, а потом снова успокаиваются. Ничего особо раздражающего.

«И каждый день как Валентинов день», — мурлыкал Синатра, а Тушка накручивал на вилку очередную порцию спагетти.

— Кто-то гонит на альбом Фрэнка?

К ним бочком пробиралась, неся вазочку с десертом, женщина, сидевшая за соседним столом. Это была коллега Би-Джи, они были даже похожи, несмотря на белокожую блондинистость женщины. Она уставилась на Питера с шутливым осуждением:

— Кажется, мне послышалось, что хулят божественного Фрэнка?

— Простите, — ответил Питер, — я не подумал.

— Непревзойденный американский песенник, — пояснила она бесстрастно. — Не сравнимый ни с чем. Одно из величайших достижений человечества.

Питер почтительно кивнул:

— Наверное, я уже не в том возрасте, чтобы оценить его.

— А сколько вам?

— Тридцать три.

— А мне тридцать два!

— Ну, я англичанин, это другое дело…

— Эл Боули, Ноэль Кауард, Ширли Бэсси? — Она произносила эти имена так, как будто каждый, рожденный в Британии, должен раздуться от гордости, услышав их.

— О господи, — вздохнул Питер. — Я же… это мне не по силам.

Возникла пауза, во время которой Фрэнк Синатра завел куплеты про маленького старого муравья и большой фикус[19].

— Ничего, — смилостивилась женщина. — Бывает. Не могут же все любить одно и то же. Это не возбраняется.

Питер вспомнил наконец, как ее звали, — Ирис. Ирис Бернс. Атеистка, выросшая в семье пятидесятников. Она любила поиграть в карты. Когда-то у нее была сестричка, которая утонула в бассейне на заднем дворе. Они с Би-Джи любили пошутить насчет центробежной силы. И она была гетеросексуалкой, несмотря на свою мужиковатую внешность. Ни один из этих клочков информации о ней не помог Питеру придумать мало-мальски вразумительную ремарку. Даже назвать ее по имени было уже поздновато, тем более что она может предпочесть, чтобы он называл ее Бернс, как все остальные.

Почему пустейший разговор оказывается чреват всяческими ловушками и подвохами? Отчего люди не могут просто помолчать, пока не найдется действительно существенной темы для того, чтобы высказаться, как это делают оазианцы?

— Дай ему передохнуть, — сказал Тушка. — Он только что вернулся из долгой командировки в Город Уродов.

— Да ну? — удивилась Бернс, она с грохотом поставила свой десерт и уселась за их стол. — Надо бы вам в следующий раз мазаться лосьоном от загара.

— Так и сделаю, — ответил Питер.

Он знал, что лицо у него краснее, чем положено, ибо он имел глупость надеть поверх футболки еще и свитер. Тогда ему казалось, будет правильно показать всем, что он нормальный городской парень, а не придурок, сбежавший из пустыни.

— Удивлена, что вам пришлось так много быть на солнце, — сказала Бернс, размешивая в вазочке темно-красный сироп с чем-то похожим на йогурт, пока субстанция из белой не превратилась в розовую. — Они ведь нечасто выходят на улицу или нет?

Питер отвернул ворот свитера, чтобы дать шее проветриться.

— Они почти каждый день работают на открытом воздухе.

— Ну?

— Да.

— И что делают?

— Выращивают и собирают урожай, чтобы сделать для нас еду.

Бернс съела несколько ложек десерта.

— А знаете, я объездила все поселение по периметру и нигде не видела ни плантаций, ни огородов — ничего.

— Это потому, что они прямо в центре.

— В центре?

— В центре поселения. — Питер глубоко вздохнул, пот разъедал ему лоб. — Разве мы это уже не проходили?

— Наверное, с другой женщиной, милый.

— Не называй его милым, — предупредил Тушка. — Он священник.

— Поля находятся внутри поселка, — объяснил Питер. — Все здания построены вокруг них.

— Вполне логично.

— Логично? Почему?

— Они очень скрытные.

Питер отер рукавом пот со лба:

— Не поэтому…

Он не договорил, ослаб. Флотилия детишек пришла на подмогу Синатре, подпевая в припеве «Больших надежд». Под их напором у Питера разом пропало всякое желание объяснять особенности сельского хозяйства оазианцев.

Бернс встала и гаркнула на весь зал:

— Эй, Станко! А поставь-ка что-нибудь инструментальное, а то пастор мучится.

— Да нет, в самом деле, что вы… — запротестовал Питер, когда все, кто был в кафетерии, обратили свои взоры на него. — Не надо…

Но он почувствовал облегчение, когда голоса Синатры и школьного хора исчезли на полуслове и вместо них забренькало фортепьяно под баюкающий шелест маракасов.

Бернс снова уселась и разделалась с десертом. Тушка доел остатки болоньезе. Питер проглотил всего несколько кусочков блина и наелся. Он откинулся на спинку стула, и дружеские разговоры десятков людей зашелестели мимо его ушей: легкая смесь технического жаргона, болтовни о еде, вежливых споров насчет практического решения каких-то задач и бессмысленная мешанина еле слышных слов и фраз, и все это переплеталось с бразильской самбой.

— А какую музыку вы любите, Питер? — спросила Бернс.

— Э-э…

В голове у него было пусто. Имена и названия, которые он прежде мог бы выпалить одним духом, стерлись из памяти напрочь.

— Если честно, — сказал он, набрав воздуха побольше, — я не большой ценитель записей. Я больше люблю живую музыку, люблю присутствовать при исполнении. Таким образом наслаждаешься не столько музыкой, сколько торжеством самого момента, когда люди делают что-то вместе на публике. Что-то может пойти ужасно неправильно, но благодаря сочетанию таланта, доверия и энтузиазма выходит великолепно.

— Ну, тогда вам стоит вступить в наш хоровой клуб.

— Хоровой клуб?

— Да, у нас группа. Мы встречаемся каждые сто восемьдесят часов и поем хором. Совершенно неформально. Вам бы понравилось. Вы тенор?

— Я… пожалуй, да.

— А Би-Джи самый басовитый бас, какой вы когда-нибудь слышали. Вам надо послушать, как он поет.

— Я бы охотно.

— И Синатру мы не исполняем.

— Это обнадеживает.

— Я надеюсь. — Голос ее звучал абсолютно искренне.

Питера внезапно осенило, что она старается не дать ему оторваться от людского сообщества, остановить его превращение в аборигена.

— А много народу приходит? — спросил он.

— Зависит от загруженности. Но меньше шести не бывает. Иногда до десятка набирается. Никому не отказываем, Питер. Это полезно для души. Если вы не рассердитесь, что я так говорю.

— А Тушка поет с вами?

Тушка заржал:

— Куда мне! У меня голос как у вытяжки. Как у испорченной вытяжки.

— Петь может всякий, — не сдавалась Бернс. — Нужна только тренировка. И уверенность.

— О, уверенности у меня хоть отбавляй, — сказал Тушка. — И голос как у вытяжки.

Бернс с состраданием посмотрела на Тушку:

— У тебя соус в бороде, милый.

— Твою ж мать, простите за выражение. — Тушка принялся перебирать пальцами заросли на лице. — Так, все — хана этой бороде.

— Выбритому тебе лучше, Тушка, — сказала Бернс, промокая губы салфеткой (льняной салфеткой; СШИК не использовал одноразовые бумажные), а потом обратилась к Питеру: — А вот вам идет борода. Я видела, когда Грейнджер вас привезла. Стильно смотритесь.

— Спасибо, но… Я просто не имел возможности бриться, пока был в отъезде. У меня электрическая бритва, а там, видите ли… э-э…

«Что за чушь я несу, — думал он, — неужели больше не о чем поговорить?»

— Значит, — подытожила Бернс, — условия в Си-два действительно так примитивны, как говорят?

— Кто говорит, что они примитивны?

— Все, кто там бывал.

— А кто там бывал?

— Грейнджер…

— Грейнджер не заходила дальше внешнего периметра. — Он поймал себя на том, что не может удержаться от осуждающего тона в голосе. — Не думаю, что она хоть раз перешагнула порог оазианского дома.

Брови Бернс при слове «оазианского» поползли вверх, но она мгновенно спохватилась:

— Так на что оно похоже? Как они живут?

— Ну, их жизненные условия довольно… минималистичны. Я бы не использовал слово «примитивны». Я считаю, что они живут так, потому что таковы их предпочтения.

— Так электричества у них нет?

— Они в нем не нуждаются.

— А что же они делают целыми днями?

Он собрал все свои силы, чтобы скрыть, насколько возмущен этим вопросом.

— Трудятся. Спят. Едят. Беседуют друг с другом. Точно так же, как мы.

— А о чем они беседуют?

Он уже открыл рот, чтобы ответить, но та часть мозга, из которой он собирался извлечь ответ, оказалась наполнена невразумительным лепетом, абстрактными шепотами на чужом языке. Как странно! Когда он был рядом с оазианцами и слышал их разговоры, он так привык к звучанию их голосов, так приобщился к языку их тел, что ему почти казалось, он понимает, о чем они говорят.

— Я не знаю.

— А можете сказать на их языке: «Привет, рад вас видеть»?

— Извините, нет.

— Тартальоне все время пытался кого-то из нас этому научить…

Тушка хрюкнул:

— Это он думал, что это значит «Привет, рад вас видеть». Он просто повторял то, что эти ребята говорили ему при встрече, ага? Блин, а ведь это могло означать: «Проходи, чувачок, не стесняйся, давненько мы не кушали итальяшек».

— Боже, Тушка! — сказала Бернс. — Бросал бы ты эти свои людоедские шуточки, а? Эти ребята совершенно безобидны.

Тушка потянулся через стол, глядя Питеру прямо в глаза:

— Кстати, это мне напомнило — ты не ответил на мой вопрос. Ну, перед тем, как нас грубо перебил Фрэнк Синатра.

— Э-э… не мог бы ты освежить мою память?

— Откуда ты знаешь, что эти ребята — «хорошие люди»? В смысле, что такого хорошего они делают?

Питер задумался над этим. Струйки пота щекотали шею.

— Скорее, потому, что они не делают ничего плохого.

— Да? Тогда в чем твоя роль?

— Моя роль?

— Ага. Священник нужен для связи людей с Богом, ведь так? Или с Христом, с Иисусом — без разницы. Потому что люди грешат и им нужно прощение, так? Так в каких грехах исповедуются эти люди?

— Ни в каких, насколько я понимаю.

— Так… Может, я ошибусь, Питер, но… тогда в чем здесь дело?

Питер снова отер лоб:

— Христианство нужно не только ради прощения. Оно нужно еще и ради наполненной и радостной жизни. Видишь ли, христианин испытывает огромную эйфорию — вот чего не понимают многие. Это глубокое удовлетворение. Когда ты просыпаешься утром и испытываешь восторг перед каждой минутой, которая тебя ждет в этот день.

— Ага, — сказал Тушка серьезно. — Только гляньте, какой счастливый народец живет в Городе Уродов.

Бернс, обеспокоенная, что разговор принимает нешуточный оборот, коснулась плеча Питера и указала на его тарелку:

— Ваш блинчик остывает.

Он посмотрел на свернутый в трубочку блин. Тот несколько подсох и напоминал резиновую собачью игрушку-косточку.

— Думаю, мне придется оставить его, — сказал он и, вставая из-за стола, почувствовал, что невыносимо хочет спать и что он ошибся, решив, будто уже готов к выходу в общество. Он собрал все свои оставшиеся силы, чтобы идти ровно, не качаясь, будто пьяный. — Надо бы мне полежать. Пожалуйста, извините меня.

— Декомпрессия, — подмигнул ему Тушка.

— Отдохните хорошенько, — пожелала Питеру Бернс и прибавила, пока он брел к выходу: — И не отдаляйтесь от нас!

У себя он рухнул на кровать и проспал около получаса, а потом его разбудила тошнота. Он выблевал в унитаз непереваренный блин, выпил воды и почувствовал себя лучше. Питер пожалел, что не захватил с собой стебель คฉ้รี่ค — если его пожевать, рот будет свежим даже без воды. В поселении у него вошло в привычку пить очень мало, наверное меньше литра в день, несмотря на жару. Все выпитое сверх того вызывало лишь ощущение перегруженности — это как пытаться перелить ведро воды в маленькую бутылку. Тело не настолько велико, чтобы вместить в себя все, организм будет принужден искать способ избавиться от излишков.

Дишдаша была еще влажной, но сохла быстро. В предвкушении того, что он скоро снова ее наденет, Питер разоблачился до трусов.

Потом, несколько минут спустя, он избавился и от них. Трусы его раздражали.

Питер, почему ты мне не пишешь? — спрашивала Би в последнем своем сообщении, том, которое только что поступило. — Я понимаю, что ты, наверное, занят, но здесь так все трудно, столько проблем навалилось, и все приходится решать без твоей поддержки. Я не отрицаю, что беременность, наверное, сделала меня слишком уязвимой, и мне не хотелось бы казаться озабоченной самкой, в которой гудят гормоны, но твое молчание меня убивает.

Кровь бросилась ему в лицо, оно вспыхнуло до самых кончиков ушей. Он подводит свою жену, подводит свою жену! Он обещал ей писать каждый день. Он был занят и сбит с толку, и Би это понимала, но… он нарушил свое обещание и продолжает нарушать. А теперь, страдая из-за него, она говорит ему об этом прямым текстом.

Если бы она прислала ему только этот первый абзац — пять строчек, — может, он сумел бы ответить немедленно, пятью строчками тоже. Мгновенный луч утешения. Но письмо было длиннее. Гораздо.

Я не работаю, — продолжала она. — Правая рука забинтована, и, даже не говоря о гигиене, работать я не могу, пока такая однорукая. Рана не серьезная, но нужно время, чтобы она зажила. Это все моя глупость. Ты помнишь, что окно в ванной разбито, а Грэм Стоун обещал прийти и починить, но прошло несколько дней, а он все не появлялся, и я позвонила ему. Он был очень смущен — он уехал. В Бирмингем. «Какая неожиданность», — сказала я. Оказалось, что бандиты взломали и ограбили дом его матери, избив ее до полусмерти. Поэтому он срочно уехал к маме. Он сказал, что ухаживает за мамой и в то же время ремонтирует дом. Что ж, тогда я позвонила в ремонтную мастерскую, но там мне сказали, что у них огромная запарка из-за всех этих недавних бурь и вандализма и, возможно, придется долго ждать. В ванной ужас что творится, повсюду мусор, мыться там слишком холодно, поэтому я моюсь в кухонной раковине, от сквозняка постоянно хлопают двери по всему дому. К тому же это небезопасно — кто угодно может влезть. Тогда я решила вынуть разбитую раму и заложить окно куском пластика, приклеив его скотчем, и, прежде чем поняла, что произошло, порезала руку. Кровищи! Пять швов. Сегодня утром я мылась левой рукой в кухонной раковине, по дому гулял ветер, и оставшиеся окна дребезжали, а двери туалета без конца хлопали. Я чуточку поплакала, честно говоря. Но потом я напомнила себе, сколько невыносимых страданий и несчастий обрушилось на весь мир.

Ты, конечно, не знаешь, но извержение вулкана разрушило один из самых густонаселенных городов Гватемалы, не буду даже пытаться написать его название, что-то вроде имени ацтекского божества. Как бы то ни было, вулкан под названием Санта-Мария взорвался и выбросил пепел и лаву на сотни миль вокруг. Людей предупредили за сутки, но это только ухудшило панику. Миллионы машин застряли на дорогах, люди пытались спастись, собрав все пожитки, какие только смогли. На крышах везли по полдома, велосипеды, детские кроватки, безумие просто. Машины пробовали срезать путь через магазины, машины ехали по крышам других машин, запертые автомобилисты разбивали ветровое стекло, чтобы вылезти, потому что не могли открыть дверцы, армия хотела снести несколько зданий, чтобы расширить проезд, но все равно людей на дороге было слишком много. Приземлиться или взлететь самолетам было негде, целый регион в одночасье стал огромной общей могилой. Люди, которым остались секунды жизни, снимали лаву на телефоны и отсылали снимки своим родственникам. И подумать только: СПАСАТЕЛЬНАЯ ОПЕРАЦИЯ НЕ ПРОВОДИТСЯ. Представляешь? Спасать нечего и некого. Город просто перестал существовать, он теперь просто часть вулкана, геологический рельеф. У всех этих людей было столько причин, чтобы жить, и что от них осталось? Только химический след…

Облако пепла колоссально, полеты отменились не только над Центральной Америкой, но по всему миру. Они и так только возобновились после взрыва бомбы в аэропорту Лахора, а теперь самолеты снова не летают. Авиакомпания, которой ты летел в США, закрылась. Когда я услышала об этом, от горя у меня просто все внутри перевернулось. Я вспомнила, как стояла в Хитроу и провожала взглядом взлетавшие самолеты, гадая, который из них твой, и надеялась на твое возвращение. Это разорение авиакомпании кажется символичным. Словно знак, что ты не сможешь вернуться домой.

Везде все катится в тартарары. Заведения, которые существовали всегда, разоряются. Да, я знаю, это продолжалось уже много лет, но теперь процесс внезапно ускорился. И на этот раз не только обездоленные бедняки страдают, пока элита, как обычно, выплывает. Теперь и элите достается. Несколько состоятельнейших людей Америки были убиты на прошлой неделе, их выволокли из домов и забили до смерти. Никто не знает точно почему, но это случилось во время четырехдневного отключения электричества в Сиэтле. Все городские системы вышли из строя. Зарплата не выплачивается, и ничего не работает — ни банкоматы, ни кассы, ни электронные запоры, ни телевидение, ни контроль движения, ни бензоколонки (я и не знала, что колонки работают на электричестве, но получается, что так и есть). Двое суток люди мародерствовали, а потом принялись убивать друг друга.

У нас в Великобритании тоже все нестабильно. Все покатилось под откос, как только ты улетел. Иногда мне кажется, что это из-за твоего отъезда все рушится и разваливается.

Было еще много. И еще больше в предыдущих сообщениях. Опись того, что сломалось или испортилось в доме. Жалобы на сложные отношения с жилищно-коммунальными компаниями. Внезапный дефицит свежих яиц. Бунты на Мадагаскаре. Джошуа написал на кровать, двуспальное пуховое одеяло не влезает в стиральную машину, а местная прачечная закрылась. Отмена субботней утренней службы в церкви. Военное положение в Грузии. Мира с мужем эмигрировали в Иран, причем Мира так и не вернула Би долг в триста фунтов. От скачка напряжения лопнули все лампочки в доме. «Эксперты питания» на госзарплате оправдывают резкий взлет цен на цельное молоко. Выбитые окна и надпись «Продается» в индийском ресторане напротив. Утренний токсикоз Би и что она принимает, чтобы подавить тошноту. Увольнение видного министра британского правительства, сказавшего в интервью одной из газет, что Британия «в полной жопе». Неудовлетворенная тяга Би к чизкейку с кремом и к своему мужчине. Новости про общих знакомых, чьих лиц Питер даже вспомнить не мог.

Но сквозь все эти несчастья красной нитью боль непонимания: почему он ей не пишет?

Сегодня утром я вся извелась, я была уверена, что ты умер. Я подсчитала часы, когда ты должен вернуться, и, как только это время наступило, стала отправлять сообщения каждые две минуты. Но… ничего. Я представила себе, как ты умираешь от экзотической болезни, съев что-то ядовитое, или что ты убит людьми, среди которых проповедовал. Ведь много миссионеров умерли таким образом, правда? Я не могла представить себе другой причины, по которой ты так долго держишь меня в темноте. Наконец я не выдержала и написала этому парню из СШИК — Алексу Грейнджеру и почти сразу же получила ответ. Он говорит, что ты в порядке, что у тебя теперь борода. Можешь представить себе, что я чувствовала, умоляя чужого человека намекнуть, что с моим мужем? Меня в жизни унижали много раз, но это я никак не могу проглотить. Ты уверен, что где-то глубоко в душе не злишься на меня за то, что я забеременела? Это ужасно, что я перестала принимать таблетки, ничего тебе не сказав, я знаю. Пожалуйста, умоляю, прости меня! Я сделала это из любви к тебе и от страха, что ты можешь погибнуть и ничего от тебя не останется. Это я не из эгоизма, ты должен поверить мне. Я молилась, я все время молилась, пытаясь понять, может, я просто самка, мечтающая об оплодотворении? Но нет, я не вижу этого в своей душе. Все, что я вижу, — это любовь к тебе и к ребенку, который несет в будущее частичку тебя. Да, я нарушила наш уговор подождать, и это неправильно, но помнишь, как мы договорились, что ты больше никогда не будешь пить, а потом ты сбежал из Сэлфордского дома пятидесятников, и мне пришлось все склеивать заново. Я понимаю, почему ты сорвался, мы прошли через это, и все уже в прошлом, и я страшно горжусь тобой, но дело в том, что ты тогда дал мне клятвенное обещание и нарушил его, а жизнь на этом не закончилась, и так и должно быть. Да, я терпеть не могу, когда меня считают отпетой моралисткой, но скажу, что твоя сэлфордская попойка была не ради любви, в отличие от моей беременности.

Ну ладно, хватит об этом. Рука уже пульсирует оттого, что пришлось это набирать, да и твоя голова, наверное, тоже уже пульсирует оттого, что тебе пришлось это читать. Прости меня, но я должна была облегчить душу. Внизу стучит молотком парень из ремонтной мастерской, чинит окно в ванной. Я уже отчаялась, стыдно сказать, но я даже перестала молиться об этом. Мне же говорили, что лист ожидания растянут на недели. Но вот чудеса — ясным ранним утром явился парень и сообщил, что его босс велел ему пересмотреть расписание и сначала зайти в наш дом. Бог все помнит!

Родной мой, пожалуйста, напиши мне. Не обязательно подробно и обо всем. Я буду так счастлива получить от тебя даже несколько строк. И даже одну строчку. Просто скажи мне «Привет»!

Твоя любящая жена

Би.

Питер чувствовал жар и жажду. Он пошел к холодильнику, сделал глоток воды и постоял с минуту, прижав горячий лоб к холодной обшивке.

Он сел на край кровати. Под ногами валялись оброненные листки из Библии, адаптированной им для своей паствы. От Луки, глава третья. Иоанн Креститель объявляет о том, что вскоре явится Тот, «у Которого я недостоин развязать ремень обуви». Странное словосочетание «ремень обуви»; как объяснить оазианцам, что это такое, ведь их башмаки не имеют ни ремней, ни шнурков, да и сама концепция развязывания ремней потребует объяснения, которое может обрасти еще большими трудностями, и овчинка не будет стоить выделки в теологическом смысле. Вот если бы он смог придумать эквивалентную деталь, чтобы заменить обувь… «у Которого я недостоин что-то такое сделать»… Конечно, было бы совершенно неприемлемо устраивать возню вокруг метафор и сравнений Иисуса, но это была метафора Иоанна, простого смертного, не более святого, нежели другие миссионеры, и его высказывания не были более сакральны, чем высказывания самого Питера. Или были? Оазианцы ясно дали ему понять, что предпочитают Писание в самом буквальном прочтении, какое только возможно, и его попытка перевести «манну» как «белоцвет» вызвала негодующий ропот…

— ДА ЧТО Ж ЭТО ТЫ, МАТЬ ТВОЮ, ТВОРИШЬ?

Питер вздрогнул. Голос — низкий, мужской, грозный — проговорил прямо над ухом. Он обернулся. В комнату никто не входил. А Бог, как известно, к ругани не прибегает.

Дорогая моя Би, — написал он.

Прости мне мое молчание. Я и правда был занят, но причина того, что я не писал тебе, не в этом. Мне трудно объяснить, в чем она, но уж точно не в том, что я на тебя злюсь, и СОВЕРШЕННО не в том, что я тебя разлюбил.

Все обернулось совсем не так, как я предполагал. Там, где я ожидал больших трудностей, все прошло на удивление гладко, но я подспудно чувствую, что еще не вечер и трудности явятся оттуда, откуда я их не жду и ждать не мог. Я решил, что мне придется сражаться за право проповедовать Христа оазианцам и что недели, даже месяцы уйдут на то, чтобы навести хрупкие, нацеленные скорее на перспективу мосты между этими очень чуждыми умами (сердцами) и Господней любовью, который ждет их на той стороне. Но что на самом деле подвергло меня испытанию за пределом моих возможностей, так это бездна, которая разверзлась между тобой и мной. Я не имею в виду эмоциональную бездну: ничто не изменилось в моих чувствах к тебе. Я говорю о том барьере, который возник между нами волей обстоятельств. Конечно, физически нас разделило огромное расстояние. И это тоже очень плохо. Но главное, мне пришлось столкнуться с тем, что наши взаимоотношения были полностью построены на том условии, что мы неразлучны. Мы всегда все видели одними глазами, и работали как одна команда, и обсуждали все происходящее изо дня в день, каждую минуту, каждую секунду. А теперь мы внезапно на разных тропинках. И твоя отклонилась от курса и ведет в пугающе странном направлении.

Все эти несчастья, обрушившиеся на мир, — цунами и землетрясения, финансовые крахи и тому подобное — совершенно чужды моей здешней жизни. Они кажутся нереальными. Стыдно признаваться в этом, потому что, безусловно, от всего этого страдают люди, и уж они-то — настоящие, однако все это чрезвычайно трудно укладывается у меня в голове. И очень быстро наступает состояние, когда я думаю: «Если она сообщит мне еще хоть об одной катастрофе, мой мозг заглохнет». Конечно, я ужасаюсь самому себе, своей черствости, но чем больше я стараюсь преодолеть ее, тем хуже.

Другая беда состоит в том, что я понял: я не могу обсуждать оазианцев ни с кем из тех, кто их не знает. Не только с тобой, но и с народом из СШИК. Мое общение с новыми моими братьями и сестрами во Христе, похоже, осуществляется на совершенно ином уровне, я словно бы говорю на их языке, даже не умея этого. Пытаться впоследствии описать это общение сродни попытке объяснить, как выглядит запах или как звучит вкус.

Но я должен попробовать.

Сначала о главном: церковь построена. Службы в ней проходят регулярно. Я научил оазианцев адаптированным версиям гимнов, которые они могут петь без особых трудностей (строение их лица совсем не похоже на наше, у них есть горло, но не убежден, что есть язык). Я читаю им из Библии, которую они упорно продолжают называть Книгой Странных Новых Вещей. Они определенно оказывают предпочтение Новому Завету. Захватывающие ветхозаветные приключения, вроде истории о Данииле во рву со львами, Самсоне и Далиле, Давиде и Голиафе и так далее, до них не доходят. Они задают уточняющие вопросы, но надо сказать, что даже на уровне «события» они не понимают Ветхий Завет. Их корабль направляет Иисус и Его искупление. Заветная мечта евангелиста…

Эти люди добрые и мягкие, смиренные и трудолюбивые. Жить среди них — это привилегия. Они называют себя Любитель Иисуса-Один, Два и так далее. Любитель Иисуса-Один — это первый обращенный оазианец, он стал христианином, когда Курцберг еще только начинал. Жаль, что я не могу послать тебе ни одной фотографии, а описать их просто не в состоянии. Их поведение никак не сопоставимо с нашим, то есть я не могу сказать, что кто-то из них экстраверт, а кто-то интроверт, что этот — добродушен, а тот — сварлив, что кто-то выдержан, а кто-то импульсивен и т. п. Все они весьма сдержанны, и различия между ними довольно тонкие. Нужно обладать мастерством писателя, чтобы уловить эти нюансы и выразить их словами, а я, к своему стыду, обнаружил, что начисто лишен этого умения. К тому же физически они очень похожи. Чистый, беспримесный генетический фонд. Я никогда не задумывался об этом до своего прибытия сюда, но когда нам нужно описать различия между людьми, нам очень помогает то, что в истории человечества постоянно происходят миграции и скрещивания. У нас получился этакий «шведский стол» разнообразных физических типов — почти карикатурный. Под «нами» я подразумеваю космополитический Запад, конечно. Если бы мы родились в каком-нибудь глухом китайском селе и нас попросили бы кого-то описать, мы не стали бы говорить: «У нее прямые черные волосы, темно-карие глаза, в ней около пяти футов и трех дюймов» и так далее, мы куда больше внимания уделили бы нюансам. В то же время на Западе, где такое разнообразие генотипов, мы можем сказать: «Ростом он шести футов, светлые вьющиеся волосы и бледноголубые глаза», и это тотчас выделит человека из толпы. Би, сколько бы я ни распинался тут, вся суть в том, что Любители Иисуса все на одно лицо и разнятся только цветом балахона. «По плодам их узнаете их»[20] — вот что я думаю. И в следующих письмах я расскажу тебе о тех пожертвованиях, которые сделали для церкви некоторые Любители Иисуса.

Питер помедлил, осознав, что Би может усомниться, сдержит ли он обещание. Он напряг мозг, вспоминая.

Например, — продолжил он писать, — Любитель Иисуса-Пять наконец доставила свою картину, чтобы повесить ее под потолком вместе с остальными (ох как жалко, что ты ее не видишь). Картина изображает Саломею и двух Марий у гроба Христа в тот момент, когда им является воскресший Иисус. У Него распростертые руки, и выглядит Он так, словно источает свет. Это ослепительно, я не знаю, как она этого добилась с помощью одного лишь пигмента и холста, глазам больно, как будто смотришь на фары дальнего света посреди темного шоссе. Поднимаешь глаза к потолку, когда молишься или поешь, и видишь это крестообразное творение, сияющее из тьмы. Вот такая она, Любитель Иисуса-Пять. Очень талантливая леди (а может, и джентльмен — я все еще не уверен на все сто процентов).

Что бы еще рассказать тебе? Мне стоит больших усилий вспомнить, поскольку столько важного и чудесного случилось во время этой моей миссии, и я вижу так много свидетельств Благодати Божьей каждый час, проведенный с этими людьми. Сколько раз, будь ты рядом со мной, мы переглянулись бы и сказали: «Да! Сам Господь трудится здесь».

Питер бросил писать и потянулся. Испарина покрывала его от бурых бровей до кончиков пальцев. Ягодицы хлюпали на виниловой обивке стула. Наверное, не стоило отключать кондиционер и доводить воздух до такого спертого состояния. Он встал и подошел к окну. Сквозь подлесок на базу спиралью, словно перекати-поле, надвигался еще один водоворот дождя. Как он ждал его! Хотя и грустно было наслаждаться дождем по эту сторону стеклянной преграды. Ему надо быть снаружи.

Обессиленный, он бросился на кровать. Дишдаша висела между ним и окном, выделяясь на фоне сверкающего дня. Питер прикрыл ладонями глаза, будто шорами отгородив боковое зрение от сияния по обеим сторонам, — балахон изменил цвет с темно-серого на белый. Оптические иллюзии. Субъективность реальности.

Он подумал о свадебном платье Би. Он настояла на том, чтобы венчаться в белом, заставив и его надеть белый костюм. Странное решение для людей, которые обычно избегали парадности и официоза. Вдобавок на приеме полагается выпивка. Он спросил ее тогда, не будет ли лучше, если они заскочат в мэрию и зарегистрируются в чем есть. Но Би сказала: «Ни за что!» Они потом всю жизнь будут стыдиться этой свадьбы в управе. Это все равно что признать: парень, который прежде был бродягой, завсегдатаем обгаженных общественных сортиров, не имеет права надеть белый костюм, а женщина с такой семейной историей, как у Би, должна навсегда забыть о том, чтобы венчаться в церкви в белом платье. Иисус умер на кресте именно ради того, чтобы уничтожить такого рода бесчестье. Так ангел у Захарии в третьей главе снимает с Иисуса Его запятнанные одежды. «Смотри, Я снял с тебя вину твою и облекаю тебя в одежды торжественные». Жизнь с чистого листа. И не было более отважного празднования начала жизни с чистого листа, чем свадьба Питера и Беатрис.

А под конец немногочисленные гости набрались, но Питер не выпил ни капли. И все произносили свои речи по заранее заготовленным шпаргалкам, а он не написал ни строчки, но, когда время пришло, Бог послал ему вдохновение, и он рассказал о своей любви к Би в таких изящных и мягких выражениях, что кое-кто даже плакал.

А потом они пришли домой, и Беатрис легла на кровать прямо в своем белом платье, он думал, что она просто отдыхает перед тем, как переодеться, но вскоре стало ясно, что она приглашала его присоединиться к ней в постели.

— Мы можем его испачкать, — сказал он, — а оно дорогое.

— Тем более, — сказала она, — не стоит прятать его в коробку с нафталином, поносив всего один день. Это ведь и в самом деле красивое платье. И такое приятное на ощупь, потрогай. — И она сама направила его руку.

После этого она еще раз двадцать или тридцать надевала это платье. Всегда только дома, без лишних церемоний и разговоров о его символическом значении — просто как будто ей вдруг захотелось надеть вечером белое платье вместо зеленого, вышитый лиф вместо джемпера с мысообразным вырезом. Однако сам Питер больше никогда не наряжался в свой свадебный костюм.

Дождь наконец ударил в окно. Питер лежал на кровати, семя остывало у него на животе. Затем он встал, еще раз принял душ и вернулся к Лучу. Курсор на экране все еще мигал у слова «здесь».

18

«Мне надо поговорить с вами», — сказала она

Новость о смерти доктора Мэтью Эверетта не значила для Питера ничего. Он никогда с ним не встречался. К докторам он старался ходить как можно реже и до необходимых обследований, подтвердивших ему прямой билет на Оазис, уже много лет не переступал порога какой-либо клиники. Один доктор как-то пытался напугать его, сказав, что если он не бросит пить, то умрет через три месяца. Он же пил еще много лет. Другой доктор, как-то связанный с полицией, навесил на него психопатию и был склонен запереть его в дурдом. Потом случился ординатор в больнице Би, накатавший длинную телегу, когда Би «проявила непрофессиональное отношение к пациенту с историей злоупотребления алкоголем и манипуляторного поведения».

Нет, Питер и доктора — вещи несовместные. Даже много лет спустя, когда он стал христианином. Когда врачи слышат о вашей вере, они не реагируют, как большинство людей, с изумлением или воинственным пренебрежением, готовые пуститься в спор на тему «почему Господь допускает страдания». Скорее, с их лиц исчезает всякое выражение, разговор становится ни к чему не обязывающим, и ты чувствуешь, что они уже делают заметки в мысленной истории твоей болезни — «иррациональные религиозные верования», прямо под диагнозом «блефарит» или «угревая сыпь».

«Вы обязательно должны повидаться с доктором Эвереттом», — советовали ему некоторые служащие СШИК с момента прибытия на Оазис. Это означало, надо проверить, что здоровье восстановилось после Скачка, или подлечить солнечные ожоги. Он вежливо мычал, выражая согласие, и пропускал советы мимо ушей. И вот теперь доктор Эверетт умер.

Умер он неожиданно, и смерть его сократила медицинский персонал СШИК с шести до пяти человек — двух фельдшеров, медсестры по имени Флорес, и доктора медицины, хирурга по фамилии Остин, ну и Грейнджер.

— Это очень плохо, — сказала Грейнджер, когда они встретились у аптеки. — Крайне плохо.

Косынку этим утром она не надела, и только что вымытые волосы ее висели сосульками. Такая прическа обострила ее черты и подчеркнула шрам на лбу. Он представил юную Александру Грейнджер, мертвецки пьяную, как она, качнувшись вперед, налетает головой на железный кран, — дырка в голове, кровь в раковине, кровь на полу, очень много крови придется подтирать, когда ее унесут бесчувственную. «Ты там была, — подумал он. — И я там был». Беатрис, как бы он ее ни любил, там никогда не бывала.

— Вы дружили? — спросил он.

— Он был хороший парень. — Ее недовольный и озабоченный тон предполагал, что личные отношения с Эвереттом не имеют ни малейшего отношения к тому факту, что его смерть — штука плохая.

И без долгих слов она сопроводила Питера от аптеки до коридора, ведущего в больничный комплекс.

Больничный комплекс оказался на удивление огромным, учитывая количество врачей, его обслуживающих. В нем было два этажа и множество комнат, часть из них была наполовину обставлена и ждала укомплектации оборудованием. Два операционных стола из трех в хирургическом зале стояли под пластиком. Одно из помещений, куда Питер заглянул, проходя мимо, было выкрашено в бодрящий желтый, залитое ослепительным дневным светом, проникающим через эркеры. Помещение пустовало, если не считать штабеля коробок с аккуратными наклейками «НЕОНАТАЛЬНОЕ». Морг казался таким же редко посещаемым, высокомерно-огромным, как и весь комплекс, хотя, скорее всего, сейчас был занят более, чем когда-либо, — трое из пяти остававшихся медработников уже собрались там, когда вошла Грейнджер, и Питер был вежливо представлен, последовали крепкие рукопожатия, кивки — доктору Остину и медсестре Флорес.

— Рада познакомиться с вами, — сказала похожая на шимпанзе медсестра Флорес совсем не радостным тоном и снова уселась в кресло, с прямой спиной, в своей нелепой униформе, сложив руки на груди.

Питер задумался о ее национальности. Росту в ней было фута четыре с гаком, торс и голова казались приплюснутыми. Какой бы генетический код ее ни произвел, он явно отличался от его собственного. Флорес выглядела инопланетянкой, как оазианцы.

— Я англичанин, — представился он, не заботясь, что это прозвучало бестактно. — А вы кто?

Она поколебалась.

— Я из Сальвадора.

— Это где-то в Гватемале?

— Нет, но мы… соседи, можно сказать.

— Я слышал о вулкане в Гватемале.

У Питера чуть ли не пар шел из ушей, пока он пытался вспомнить подробности из письма Би, дабы поддержать беседу с Флорес.

Но она подняла сморщенную ручку и сказала:

— Избавьте меня.

— Но просто трудно даже представить… — начал он.

— Правда, избавьте, — сказала она, и на том все кончилось.

На несколько секунд морг погрузился в молчание, если не считать стона явно нечеловеческого происхождения. Доктор Остин объяснил, что звук идет из морозильников, поскольку их только недавно включили.

— Не имеет смысла включать морозильники, если они пустуют из года в год, — пояснил он. — Особенно до того, как мы управимся с распределением энергии.

Остин был австралийцем, судя по произношению, а может, новозеландцем — мускулистый человек с внешностью кинозвезды, если не считать неаккуратного шрама, вдавленного в челюсть. Он и Флорес отсутствовали во время прощания с Северином, насколько Питер мог припомнить.

— Раз вы столько продержались, значит хорошо работали.

— Продержались?

— Не включая морозильников. До сих пор.

Остин пожал плечами:

— В будущем, когда количество работников увеличится, нам наверняка понадобится морг, будут и убийства, и отравления, и прочие выкрутасы, когда население достигнет определенной точки. Но мы в начале. Или были в начале.

Морозильник продолжал стонать.

— Ладно, — вздохнул Остин и открыл контейнерный ящик, в котором покоился умерший, будто Питер наконец попросил показать доктора Эверетта и не мог больше ждать. Потом потянул за ручку, и пластмассовая колыбель выскользнула из шкафа, являя тело, голое до пупка.

Голова Мэтью Эверетта покоилась на белоснежной подушке, а руки лежали на подушечках в форме банана. Это был представительный человек средних лет, с проседью в волосах, непреходящая гримаса морщила его лоб и рябые щеки. Глаза были приоткрыты, а рот открыт широко, являя бледную изморозь на языке и едва различимые снежинки на бледной плоти. А в остальном доктор Эверетт выглядел прекрасно.

— Конечно, за эти годы у нас умирали, — признал Остин. — Не много, гораздо ниже среднего для такого сообщества, как это, но… такое случается. Люди страдают от диабета, сердца… их заданные патологии никуда от них не деваются. Но Мэтт был здоров как лошадь.

— Моя лошадь сдохла, — сказал Грейнджер.

— Что, простите? — не понял Остин.

— Когда я была маленькой, у меня был жеребец, — сказала Грейнджер. — Он был прекрасен. Он сдох.

Сказать тут было нечего, и Остин задвинул ящик и закрыл задвижки. И снова Питера поразила простота технологий: никаких электронных замков с цифровым набором или пластиковой карточкой, просто ящик с ручками. Он вдруг понял, что эта простая конструкция — не результат погони за дешевизной, а причудливая нестыковка между колоссальным богатством СШИК и склонностью к «старью». Нет, морозильники были современными, и не просто современными, а сделанными по специальному заказу. Какой-то упрямый конструктор заплатил сверх обычного за практичность девятнадцатого века, подкупил какого-то производителя, чтобы выбросил все компьютерные сенсоры, программы, записанные на чипах, мигающие лампочки и всякие умные примочки, положенные современному морозильнику в морге.

Доктор Остин помыл руки над раковиной, использовав кусок остро пахнущего мыла, вытер руки обычным чистым полотенцем, потом разорвал упаковку на жевательной резинке и сунул жвачку в рот. Он протянул одну Питеру — великодушный жест, поскольку жвачка была привозная.

— Спасибо, не надо, — отказался Питер.

— Один бог знает, зачем я ее жую, — пожаловался Остин. — Нулевое количество калорий, десятисекундное воздействие сахара, и вот уже слюнные железы сигналят желудку, что пища на подходе, — и врут. Зря потраченное время. И чертовски дорого здесь. Но я пристрастился.

— Вы должны попробовать คฉ้รี่ค, — сказал Питер, вспоминая приятное ощущение растения между пальцами, всплеск сладкого сока на языке, когда его зубы впервые пронзили твердую скорлупку, вкусную мякоть с реминисценцией непривычного аромата даже после получаса жевания. — И вам больше не захочется жвачек.

— Не понял, простите?

— คฉ้รี่ค.

Остин терпеливо кивнул. Вероятно, добавляя «дефект дикции» в пасторскую историю болезни.

Воцарилась тишина — или то, что можно было назвать тишиной в морге СШИК. Питер подумал, что морозильники стонут потише прежнего, но, может, он уже приспособился к звуку.

— У доктора Эверетта была семья? — спросил он.

— Не могу сказать, — ответил Остин. — Он никогда о ней не упоминал.

— У него была дочь, — тихо заметила Грейнджер, будто сама себе.

— Я этого не знал, — сказал Остин.

— Они не общались, — сказала Грейнджер.

— Это бывает, — откликнулся Остин.

Питер не мог понять, учитывая, что это собрание нельзя было назвать просто дружеской болтовней, почему кто-нибудь просто не протянет ему досье Эверетта и не назначит дату панихиды.

— Итак, — сказал он, — я полагаю, что должен буду провести похоронную церемонию?

Остин моргнул. Идея оказалась для него неожиданной.

— Мм… Может быть, — ответил он. — Не так скоро, впрочем. Подержим его пока на холоде. Пока не прибудет другой патологоанатом. — Он взглянул на ящики в стене морга, потом на окно. — Мы озабочены проблемой влияния здешней среды на здоровье человека. Причем с самого начала. Мы дышим воздухом, которым никто из людей раньше не дышал, едим пищу, незнакомую нашему пищеварению. До сих пор все доказывало, что никаких проблем нет. Но только время покажет. Много времени. И совсем плохая новость, что вот человек, у которого никогда не было проблем со здоровьем и никаких причин, чтобы умереть, все-таки умер.

Питера знобило. Он не надел достаточно одежды, отвыкнув от нее за эти дни, даже на базе СШИК, — дишдаша, свободный свитер, тренировочные штаны, теннисные туфли, — но этого было мало, чтобы выдержать холод морга. Хотелось распахнуть окно, впустить завитки ароматного воздуха.

— А вы проводили… э-э…

Слово улетучилось из его словаря. Сам того не осознавая, он рассек воздух невидимым скальпелем.

— Аутопсию? — Остин горестно покачал головой. — Мэтт был единственным, кто обладал соответствующей квалификацией в этой области. Именно поэтому мы вынуждены ждать. Я хочу сказать, что могу провести аутопсию, если ничего сложного. Я определил причину смерти Северина, там не было загадок. Но если дело неясное, то лучше дождаться эксперта. Мэтт был нашим экспертом.

С минуту все молчали. Казалось, Остин задумался. Грейнджер рассматривала свои туфли, беспокойно постукивающие друг о друга в воздухе. Флорес, даже не пикнувшая после приветствия, уставилась в окно. Может, онемела от горя.

— Хорошо, — сказал Питер, — могу ли я хоть как-то помочь?

— Так сразу и не придумаешь, — ответил Остин. — На самом деле мы думали, что можно сделать, чтобы помочь вам.

— Помочь мне?

— Не с вашим… э-э… проповедничеством, понятно. — Доктор засмеялся. — В медицинском смысле.

Рука Питера взлетела ко лбу и коснулась шелушащейся кожи.

— Я буду осторожней в следующий раз, обещаю, — сказал он. — Грейнджер дала мне превосходный лосьон для загара.

— От загара, — раздраженно поправила Грейнджер. — Фактор защиты пятьдесят.

— Вообще-то, я имел в виду туземцев, — заметил Остин. — Оазианцев, если хотите. Мы поставляем им основные лекарства со дня нашего появления здесь. И кажется, это единственное, что им от нас нужно. — Он ухмыльнулся, вспомнив миссию Питера. — Ну почти единственное. Но знаете ли, ни один из них не был обследован должным образом. А мы так хотим узнать, что с ними происходит.

— Что происходит? — удивился Питер.

— Что их беспокоит, — сказал Остин. — От чего они умирают.

В голове у Питера возник яркий образ его паствы во всех их цветах, поющей гимны, раскачивающейся плечом к плечу.

— Те, с которыми я общался, кажутся мне вполне здоровыми, — заявил он.

— Вы знаете, какие лекарства они принимают? — настаивал Остин.

Вопрос не понравился Питеру, но он постарался не выдать чувств.

— Я не слышал, чтобы кто-то из них вообще принимал лекарства. Один из Любителей Иисуса — член моей общины — потерял близкого родственника, тот умер недавно. Я его никогда не встречал. У другого был брат или, может, сестра — и постоянно в болях, очевидно. Я полагаю, что лекарства нужны таким людям.

— Да, я тоже так полагаю.

Тон Остина был вполне нейтральный, даже беззаботный. В нем не было и миллиграмма сарказма. Но все равно Питер решил, что его содружество с оазианцами оценивалось ревнивым оком. Взаимное доверие между ним и Любителями Иисуса было абсолютно, оно строилось на фундаменте тысячи решенных проблем, распутывания недоразумений, общего опыта. Но с точки зрения персонала СШИК доверие между ним и обитателями Города Уродов вообще ни к чему не вело. Эксцентричный христианин не мог предъявить результаты своих трудов, достойные уважения рационалиста. Люди, подобные Остину, всегда держат под рукой список вопросов, на которые, по их мнению, надо представить ответы, прежде чем прозвучит слово «прогресс».

Но именно в этом безбожники поднаторели лучше всего, разве не так? Задавая дурные вопросы, ища прогресс совершенно не там.

— Я понимаю ваше любопытство, — сказал Питер, — но дело в том, что оазианцы, которых я вижу каждый день, здоровы. А те, кто болен, в церкви не появляются.

— А вы не… э-э… — Остин слабо покачал рукой, намекая на бродячее проповедничество.

— Я так и планировал, — ответил Питер. — Я хочу сказать, что когда я только прибыл, то предполагал, что пойду по домам, ища способы общения. Но они пришли сами. В последний раз их было уже сто шесть. Это большой приход для одного бессменного пастора, и он растет. И я уделяю им все возможное внимание, всю энергию, и, будь у меня больше времени, я сделал бы еще больше, прежде чем даже подумать о том, чтобы постучать в двери тех, кто не приходит. Да и нет у них дверей…

— Хорошо, — согласился Остин, — но если вы обнаружите больного, который согласился бы прийти сюда и, ну понятно, позволил бы себя обследовать… или больную…

— Или что угодно, — сказала Флорес.

— Я постараюсь, — ответил Питер. — Но дело в том, что я профан в медицине. Сомневаюсь, что я смогу распознать какую-то болезнь… даже в одном из нас, не говоря уже об оазианцах. Проявление и симптомы, точнее говоря.

— Да, конечно, — вздохнул Остин.

Медсестра Флорес заговорила снова, ее обезьянье лицо внезапно озарилось проблеском разума.

— Стало быть, те, с кем вы имеете дело, могут быть больны, но вы того не знаете. Да и каждый из них может быть болен.

— Я так не думаю, — ответил Питер. — Они мне доверяют. И крайне откровенны. Я работаю с ними, вижу, как они двигаются. Они медлительны и осторожны, но это у них в порядке вещей. Я думаю, что заметил бы, если что не так.

Флорес кивнула, неубежденная.

— Моя жена медсестра, — добавил Питер. — Если бы она была со мной!

Остин поднял брови:

— У вас есть жена?

— Да, — сказал Питер. — Беатрис.

Упоминание ее имени прозвучало безнадежно, в попытке придать ей статус, которого она никогда не заслужит у этих чуждых им людей.

— И она… — Остин поколебался, — в курсе дела?

Питер немного подумал, вспоминая разговор с Тушкой: «А есть ли в вашей жизни сейчас особенный человек?» — «Не-а… Не могу сказать, что такой имеется».

— Да.

Остин наклонил голову, заинтригованный:

— Не так часто здесь можно встретить человека, у которого… ну вы понимаете… есть партнер, ждущий его дома. Я хочу сказать, партнер, который…

— В курсе дела.

— Ага.

— Она бы тоже хотела оказаться здесь, — сказал Питер.

Первый раз за долгое время в памяти всплыл яркий полноценный образ Беатрис, сидящей рядом в офисе СШИК, все еще в сестринской форме, на лице гримаса отвращения из-за предложенного ей ужасно крепкого чая. За микросекунду она привела лицо в порядок, делая вид, будто чай просто слишком горячий, и с улыбкой повернулась к экзаменаторам.

— Это бы изменило многое, — продолжал Питер. — И для меня, и для всего проекта. Но СШИК не согласился.

— Ну, видимо, она провалила тест на соответствие, — сказал Остин сочувственно.

— Ей не предлагали никаких тестов. СШИК сначала приглашал на собеседование нас обоих, а потом они откровенно заявили, что их интересую только я.

— Поверьте мне, — сказал Остин, — она провалила ИССТ. Была Элла Рейман на собеседовании? Маленькая худая женщина с короткими седыми волосами?

— Да.

— Вот она и проводит этот тест. И все ее вопросы — часть его. Вашу жену проанализировали там же и забраковали. Поверьте мне. Удивительно, что вы проскочили. Наверно, вы реагировали иначе.

Питер почувствовал, что краснеет. Неожиданно одежда начала его греть.

— Мы с Би всё делаем вместе. Всё. Мы одна команда.

— Мне жаль это слышать, — сказал Остин. — Я хочу сказать, что сожалею, что она не смогла к вам присоединиться.

Он встал. Флорес и Грейнджер встали тоже. Пора было покинуть морг.

После этого идти было некуда, кроме собственной квартиры, а квартира Питера угнетала. По природе своей он не был подвержен депрессиям. Саморазрушению — да, иногда случалось. Но не так чтоб уж совсем мрачно. Что-то в его комнате было неправильно, что-то высасывало энергию и заставляло чувствовать, будто он заточен в клетке. Может, это была клаустрофобия, хотя он никогда ею не страдал, однажды он даже устроился ночевать в мусорном баке с плотно пригнанной крышкой, закрывшейся над ним, и он только порадовался убежищу. Он еще помнил ощущение чуда, когда среди ночи куча мусора, на которой он лежал, начала разогреваться, обволакивая его полузамерзшее тело теплом. Это маловероятное, неожиданное великодушие от нечеловеческой силы было предвкушением того, как он будет чувствовать себя в лоне Господа.

Но квартира на базе СШИК таких ощущений не вызывала. Комната могла быть просторной и чистой, но ему казалась зловещей и безвкусной, даже когда шторы поднимались и солнце заливало мебель и стены ослепительным светом. Как может помещение быть одновременно солнечным и зловещим?

А еще он никак не мог отрегулировать температуру. Он вырубил кондиционер, который буквально заставлял его дрожать, но теперь ему было слишком жарко. Без компенсирующей заботы воздушных потоков находиться в жаре Оазиса было невыносимо. Один Бог знал, что делает, творя этот мир, так же как Он наверняка знал, что делал, когда творил другие миры. Климат — это умная, тонкая система, совершенная и самоуправляемая. Не бороться же с ней? Много раз Питер стоял у окна своей квартиры и прижимался к окну, представляя, как надавит на стекло так сильно, что оно расколется на кусочки и волна мягкого, ароматного воздуха ворвется в дыру.

Оконная шторка позволяла при необходимости симулировать несколько часов ночного времени, что невозможно было в поселении, где солнце сияло более семидесяти часов подряд. Теоретически это означало, что на базе СШИК спится лучше, но нет, хуже! Питер просыпался больным, будто с перепою, и пребывал не в духе еще час или больше. Преодолевая хандру, он принимался за пересказ Писания и составление брошюр для Любителей Иисуса, но обнаруживал, что терпения хватает ненадолго, меньше, чем в поселении. Там он мог преодолевать усталость и поддерживать работоспособность по восемнадцать, девятнадцать, даже двадцать часов, но в комнате на базе СШИК он уже был готов все бросить часов через двенадцать-тринадцать. И заснуть ему было трудно. Он лежал на твердом пружинистом матрасе, уставясь в бесформенный серый потолок, считая щербины, и всякий раз, едва погрузившись в забытье, тут же резко всплывал, сбитый с толку: почему потолок пуст, куда делось прекрасное полотно?

Единственное, что примиряло его с базой, — это возможность читать сообщения Би. Даже если он не отвечал на них так часто, как следовало, он все же хотел их получать. А что до такой его нерадивости, дело было отчасти в том, что в квартире у него начиналась депрессия. Очевидно, что ему бы следовало писать Би с места работы, где все происходило. Как часто он мечтал послать короткое сообщение сразу же после того, как случилось что-то важное в отношениях с оазианцами, когда в мозгу роились мысли. Десятки раз! Может — сотни! И он по-прежнему подозревал, что СШИК специально устроил так, чтобы он мог общаться с женой только здесь. Но зачем? Ведь можно же установить в оазианском поселении генератор или какую-нибудь релейную станцию! Если эти люди сооружают дождевые центрифуги, то, ради всего святого, они могут решить такую скромную задачу, как эта. Он обсудит практические детали с Грейнджер. Она же твердит, что приставлена к нему помогать. Вот пусть и поможет.

Если он сможет общаться с Би в полевых условиях, то получит лучшее от двух миров. В поселении его мысли были яснее, он сам был более расслаблен. Плюс с практической точки зрения можно будет сэкономить время. В его работе были регулярные интервалы, когда он должен был признать, что день закончился (независимо от того, насколько ярко сияло солнце), и сесть на кровать позади кафедры, обдумывая недавние успехи и готовясь ко сну. Иногда он сидел часами, ничего не делая, когда разум отказывался выключаться, но тело уже лишилось сил, а оазианцы разошлись по домам. Это время было бы идеальным для писем к Би. Если бы Луч установили в церкви, рядом с кроватью, он бы писал жене все время, каждый день — то есть каждые двадцать четыре часа! Или чаще. Их общение походило бы на разговор, а не на то… на то, во что оно превращалось.

Дорогой Питер!

Какое облегчение и наслаждение получить твое письмо. Я так сильно по тебе скучаю. Даже больше, потому что я только сейчас понимаю, как НЕОБХОДИМО это общение — общение с единственным человеком в твоей жизни, которого любишь и которому веришь. О, конечно, мы обсуждаем всякое с коллегами на работе, и помогаем людям, и говорим с посторонними и продавцами и с «друзьями», с которыми знакомы вечность, но особой близости не ощущаем. Все это прекрасно, но иногда я чувствую, что половина моей души потеряна.

Пожалуйста, не мучься тем, что ты ДОЛЖЕН писать, просто ПИШИ. Не держи все при себе! Когда каждый раз ты решаешь не упоминать какой-то инцидент, он остается невидимым и держит меня во мраке. Каждая деталь, которую ты не упустил, дает драгоценное представление о тебе.

Все это звучит захватывающе и волнующе. И загадочно. Так ли оазианцы добросердечны, как ты предполагаешь? Никаких темных сторон? Я могу представить, что они склонны произвести на тебя хорошее впечатление, но кто знает, что всплывет, когда они расслабятся и «все вылезет наружу». Я уверена, что ты найдешь их более индивидуальными и эксцентричными, чем они кажутся. Как всякое создание. Даже кошки от одной матери выглядят совершенно одинаково, но способны на разные причуды, когда ближе знакомишься с ними.

Кстати, о кошках… Джошуа становится ОЧЕНЬ психованным. Период, когда окно в ванной разбилось и двери хлопали на ветру, не пошел ему на пользу. Он вздрагивает при каждом постороннем звуке и начал спать под кроватью. Я слышу, как он похрапывает, шуршит там между шлепанцами и салфетками, сломанным будильником и всем, что там валяется.

Я пыталась вытащить его, но он заползает назад. Он вздрагивает, когда ест, оглядываясь с каждым глотком. Я посадила его на колени и пишу тебе, и мне срочно надо пописать, но боюсь спустить его, потому что тогда он исчезнет на всю ночь. Вчера в кухне я присела почитать непонятное письмо из газовой компании, и Джошуа запрыгнул мне на колени. Я не двигалась целую вечность, ничего не делая, и ноги мои заледенели. Потом мимо проехала «скорая помощь» с завывающими сиренами, и он спрыгнул. Может, отвести его к кошачьему психиатру? Сейчас он мурлычет, вот бы тебе его услышать. Я хотела бы, чтобы ОН услышал ТЕБЯ и понял, что ты не исчез навсегда.

Еще о твоем письме… Я постараюсь не упоминать об ужасном, происходящем в мире сейчас. Я понимаю, что ты там думаешь совсем о другом и, должно быть, тяжело вобрать все детали и сложности, случившиеся здесь. Если ты понимаешь, что и мне, в нашем мире, нелегко переварить все это. Равно непреодолимо и захватывающе. И пугающе.

Но сегодня добрый день. Рука почти не болит и заживает. Надеюсь, что вернусь на работу на следующей неделе. Дом почти высох, и ванная обрела прежний вид. И пришло письмо от страховой компании, которая, если я верно перевожу темный язык, покроет ущерб. Признаться, это большой сюрприз — слава Господу! Таблоиды проводят акцию «Назвать и устыдить» для страховых компаний, которые изменили своему слову, — со множеством иллюстрированных историй о порядочных тучных рабочих, плативших немалые взносы всю жизнь, а теперь их домики пострадали от вандализма или чего еще. «ЭПИДЕМИЯ ПРЕДАТЕЛЬСТВ!» — кричит заголовок в «Дейли экспресс». Они, наверное, впервые использовали слова с таким большим количеством слогов? Куда катится мир! (Извини, я обещала не сильно жать на эту тему или нет?)

Как ты знаешь, я обычно не читаю таблоидов, но «Дейли экспресс» посулил каждому читателю бесплатный шоколадный батончик «Баун-ти», а я так давно не лакомилась шоколадом. Шоколад (или его отсутствие) теперь занимает огромное место в моей жизни, и я стала уже экспертом в искусстве, где им можно наширяться. Батончики с печеньем внутри, такие как «Твикс» или «Кит-Кэт», относительно легко достать, полно поддельных «Сникерсов» с арабской вязью по всей этикетке. Но в «Баунти» есть нечто особенное внутри, то, что дает камфорное послевкусие, сразу попадающее в носовые пазухи, — и ничто его не заменит. По крайней мере, для беременной. Но оказалось, что предложение «каждому читателю» — обычное надувательство. Там был талон, который надо было отоварить в определенном магазине, которого у нас нет и в помине.

Но помимо батончиков «Баунти», ситуацией с едой я сегодня вполне довольна. Только что я предалась чревоугодию с яичницей с грибами и беконом.

Яйца и бекон куплены с лотка на улице — на парковке возле почившего «Теско» разбили импровизированный базарчик. На яйцах нет штампа или даты, вообще ничего, они разного калибра, с налипшими перьями и куриным пометом. Они вкусны и свежи, и я сомневаюсь, что этим фермерам разрешили продавать их непосредственно публике. А бекон просто завернут в бумагу и нарезан грубыми ломтями — рукой самого фермера, ножом! И снова в обход правил. Базар процветает, хотя нигде не рекламируется. Фермеры расставляют складные столики, достают продукты из багажников, и мало что остается нераспроданным. Удачи им, скажу я. Может, крушение больших корпораций не так уж катастрофично, как все говорят. Может, простые люди будут обмениваться и продавать продукты, как СЛЕДОВАЛО делать всегда. Я раньше думала, что сумасшествие покупать бекон, привезенный аж из самой Дании.

Полагаю, что не должна была есть ветчину в любом случае. Билли прочел мне лекцию о мясоедении, когда мы направлялись на кошачью выставку. Он вегетарианец. Как и Рейчел, но она грешит иногда мясным. «Грешит» — это слово, которое использовал Билли. Он часто ссорится с сестрой, может, потому он вечно в депрессии. Шейла говорит, что он живет на печеных бобах, тостах и бананах, потому что не склонен к овощам. Очень английский вегетарианец в таком случае! Но он прав, говоря о страданиях животных, выращенных на фермах.

Все это так сложно, да? Животные страдают, но Иисус ел мясо и якшался с рыбаками. Недавно мне ужасно захотелось рыбы — мне необходим витамин D, — и я не мучусь совестью, когда кидаю кучу сардинок на тост, даже видя, как взирают на меня их маленькие глазки. Они кормят нашего ребенка, вот как я оправдываю мой грех.

Ты мало рассказал о персонале СШИК. Ты им тоже проповедуешь или сосредоточен только на оазианцах? Помни, что упрямые и безразличные так же любимы, как и те, кто уже отдал сердце Христу. Я могу представить, что у служащих СШИК есть серьезные проблемы, они ведь работают так далеко от дома, причем в очень напряженных условиях. Много ли у вас там пьют? Злоупотребляют веществами? Играют в азартные игры? А как насчет сексуальных домогательств? Мне кажется, все это должно быть.

Я позвонила Ребекке насчет возвращения на работу, и она упомянула, что в основном занята в отделении скорой помощи. А там резко увеличилось количество травм, связанных со злоупотреблением алкоголем. Извини, это, наверно, входит в список беспорядков, свалившихся на наш мир, а я обещала не упоминать о них. Вряд ли это связано с падением корпораций или землетрясениями. Но очень бросается в глаза, когда выходишь погулять утром на улицы нашего города. Определенно, раньше не было блевотины на КАЖДОМ углу. Как жаль, что это видят старики и детишки. Я уже подумывала схватить ведро и швабру и самостоятельно отмыть всю округу. Вчера я даже наполнила ведро мыльной водой, но когда попыталась поднять его, то поняла, что это плохая идея. Так что я отмыла от блевотины только наш порог при входе. Каждый человек должен вынести свою ношу, прежде чем браться за ношу других, как говорят христиане, или что-то в этом роде. Ты, наверно, знаешь этот стих дословно.

Питер сидел у Луча и хрустел пальцами. Он снова включил кондиционер, и комната охладилась. Одетый в дишдашу, носки и пуловер, Питер чувствовал себя комфортно и чуть непривычно. Он уже помолился. Бог подтвердил, что нет более важного или срочного сейчас, чем общение с женой. Его миссия проходит удачно и пойдет еще лучше, если он посвятит ей каждую минуту, но Бог не ждет от него сверхчеловеческой преданности. В другом месте, далеком отсюда, Бог соединил мужчину и женщину, и мужчина позволил себе пренебречь своей женой. Пришло время искупления.

Дорогая Би, — написал он.

Я писал немного и всегда запаздывая. Прости меня. Я очень тебя люблю. Как плохо, что ты не со мной! Сегодня я узнал, что Элла Рейнман, сидевшая на собеседовании в СШИК, — та костлявая дама, похожая на мангуста, на самом деле психолог, и что она испытывала тебя, и что ты провалила тест и потому не попала сюда. Эта новость расстроила меня чрезвычайно. Я оскорбился за тебя. Кто она такая, чтобы судить о твоей пригодности для такой миссии, как эта, да еще по нескольким обрывкам разговора? Она и видела-то тебя всего пару раз, и ты пришла прямо с работы с головой, забитой мыслями о больных. У тебя не было времени расслабиться. Я все еще вижу эту Рейнман — ее нелепую маковку, торчащую из кашемирового воротника свитера. Оценивающую тебя.

У нас заходит солнце. Наконец. Это прелестное время суток, и длится оно много часов.

Я постараюсь получше обрисовывать тебе происходящее. Просто поразительно, до какой степени я не умею давать описания. Мы столкнулись с потерей, нам доселе неизвестной, — с невозможностью проводить каждый день жизни вместе. Что заставляет меня прочесть Послания в ином свете. Павел, Иаков, Петр и Иоанн не очень много говорят о своем окружении, так ведь? Ученым приходится копать между строк, чтобы получить хоть малейшее представление, где святые могли жить в те времена. Если бы Павел оставил хоть несколько слов, описывая свою тюрьму…

Если уж говорить о тюрьме, то моя квартира доводит меня

Он помедлил и стер незаконченное предложение. Жаловаться Би на плохие условия было бы дурным вкусом, она же сама только что страдала от неудобств и тревог.

Если уж говорить о Павле, — попытался он снова, — стих, на который ты ссылаешься, звучит чуть иначе, и я не согласен, что «каждый сперва понесет свое бремя» — буквально то, что на самом деле сказано в стихе пятом главы шестой Послания к галатам. Это головоломная глава, и фокус там меняется от стиха к стиху, но в целом я полагаю, что Павел говорит о разительном равновесии между увещеваниями не грешить и напоминанием себе же, что и сами мы грешники. Это не самое кристально чистое, что он когда-либо написал (и написано-то было от руки, к тому же не продиктовано, как другие Послания), я должен признать, что если попробую перефразировать это место для оазианцев, то закопаюсь с головой. К счастью, там множество других высказываний, смысл которых более прозрачен и, я уверен, будет живым и понятным моим новым друзьям во Христе.

Снова он помедлил. Картинки. Би необходимы картинки. Где же они, картинки эти?

Я сижу у Луча в дишдаше, оливково-зеленом свитере и в черных носках. И выгляжу как полный болван, наверно. Волосы все время растут. Я подумывал обрезать их какими-нибудь ножницами или даже наладить отношения с парикмахером СШИК, но пришел к решению дождаться встречи с тобой. Ты стрижешь меня лучше всех. Плюс это что-то вроде символа того, что мы делаем друг для друга. Я не хочу лишиться этих маленьких ритуалов.

Он подумал еще немного.

Я счастлив, что рука у тебя заживает. Тебе она нужна не только для работы! Я хотел бы почувствовать ее на своей пояснице. Рука твоя теплая и всегда сухая. Я говорю это не в негативном смысле. Только то, что она никогда не холодна, а всегда нежна и суха, как кожа тончайшей выделки. Словно невероятно дорогая перчатка без единого шва. Ну вот, это звучит ужасно. У меня нет будущего в качестве метафизического поэта, поющего любовь, не так ли? Мне жаль Джошуа. Бедняга, что же он чувствует? Все, на что мы можем надеяться, — это на то, что кошка — существо привычки, а привычки иногда меняются. Помнишь, у Джошуа была эта фаза, когда он атаковал и жевал твои форменные тапочки, а потом переключился на что-то другое? И помнишь, когда у нас был бедный дряхлый Тит, мы подумывали отдать его обратно в приют для животных, потому что он взял за моду постоянно завывать всю ночь, доводя нас до полного изнеможения? И в один прекрасный день он перестал выть. Так что давай не отчаиваться насчет Джошуа. Разбитое окно и ветер явно напугали его, но теперь в доме снова тепло и тихо. И я не думаю, что ты должна сидеть в состоянии нервного оцепенения, когда он лежит на коленях, и бояться, что он спрыгнет, если ты пошевелишься. Просто наслаждайся его присутствием. А если тебе надо пойти в туалет или принести что-нибудь из другой комнаты, просто скажи ему ласково, что тебе необходимо встать, и опусти его быстро, но плавно на пол. Погладь по голове раз или два и уходи. Учи его понимать, что перерыв временный и это не конец света.

Моя роль настоятеля на базе СШИК крайне ограниченна. Я провел похороны, как ты знаешь, а потом у меня были добрые беседы с теми, кто захотел задержаться, особенно с женщиной по имени Манили, сказавшей, что она почувствовала присутствие Господа и склонна сохранить это чувство.

Но я ее больше не видел с тех пор, если не считать встречи в коридоре, когда я шел из кафетерия и она сказала «Привет» ничем не обязывающим тоном: мол, рада вас видеть, но не останавливайте меня, я занята. Здесь все заняты. Не так чтоб ужасно, просто делают свою работу. Они не настолько сдержанны, как оазианцы, но определенно нервничают меньше, чем ты можешь ожидать.

Фактически должен сказать, что персонал СШИК пребывает в удивительно уравновешенном и доброжелательном, толерантном состоянии духа. Они почти не ругаются, если вообще ругаются. Немного подтрунивания и незначительной грызни иногда, как можно было бы ожидать, когда куча совершенно разных людей стараются ужиться. Насколько понимаю, а понял я только сейчас, говоря с тобой, тут нет никакой полиции. И странно то, что это не кажется странным. Всю мою жизнь, когда я был на улице, или работал, или в школе, я всегда моментально чувствовал, как СИЛЬНО люди обижают друг друга. Каждый всегда находится на пределе терпения, на грани потери хладнокровия. Ты чувствуешь потенциал для жестокости. Так что концепция полиции кажется логичной и необходимой. Но в контексте места, где все взрослые и заняты своими задачами, откуда взяться куче парней, болтающихся вокруг без дела? Это же абсурд.

Конечно, часть заслуг надо отдать сухому закону. Теоретически алкоголь здесь доступен, но стоит нереальные деньги, приличный кусок недельной зарплаты работника СШИК, да никто его и не покупает. Они от случая к случаю шутят по поводу намерения купить выпивку, они подтрунивают друг над другом, что могли бы напиться, как шутят о сношениях с женщинами или мужчинами, которых нет и в помине. Но когда доходит до дела, то оказывается, что алкоголь никому не нужен. Кое-кто намекал и на наркотики тоже. Но я понял, что это всего лишь треп или, может, отсылка к прошлому. Я унюхаю наркотики за милю (фигурально выражаясь) и могу поспорить — их тут нет. Не то чтобы персонал СШИК обуян культуризмом или все повелись на здоровье — тут довольно пестрый мешок человеческих образчиков, кое-кто на грани ожирения, кое-кто довольно приземист. И немало тех, кто раньше имел привычку истязать себя. Но для всех это уже пройденный этап (как с Джошуа будет скоро, дай Бог!).

Что еще ты говорила? О да, азартные игры. Этому тоже никаких свидетельств. Я спрашивал многих, как они проводят досуг. «Мы работаем», — отвечали все. И когда я уточнял: «Что вы делаете, когда не работаете?» — они называли спокойные безвредные занятия: они читают книги по специальности, листают старые журналы, идут в спортзал, плавают, играют в карты (не на деньги), стирают, вяжут забавные накидки на подушки, прохлаждаются в кафетерии и болтают о работе с коллегами. Я как-то стал свидетелем одной из поразительнейших дискуссий. Иссиня-черный нигериец и бледный швед-блондин сидели плечом к плечу, пили кофе и битый час, не умолкая, обсуждали какую-то термодинамику на языке, из которого я понимал только три слова из десяти. (В основном «и», «если» и «итак»!) В конце разговора швед сказал: «Выходит, моя идея приказала долго жить, да?» — а собеседник пожал плечами и наградил его широкой ухмылкой. Так мы и развлекаемся по вторникам! (Я назвал вторник в качестве фигуры речи, конечно. Совершенно не помню уже, какой это был день.)

О, а вот другой пример досуга. Несколько человек поют в хоре — «песенном клубе», как они его называют. Простые, популярные старые песни. (Без Фрэнка Синатры, уверяла меня одна дама, уговаривая присоединиться, и ничего унылого или трудного.) Я не нашел никаких свидетельств, что кто-то пишет, рисует или лепит. Они средние, непримечательные люди, далекие от искусства. Ладно, когда я говорю «средние», это не значит, что средние по интеллекту, потому что все они, очевидно, крайне образованны и умны. Я хочу сказать, что их интересуют только практические проблемы.

Что касается сексуальных домогательств

В дверь постучали, Он сохранил то, что написал, и пошел встречать визитера. Это была Грейнджер. Глаза ее покраснели и опухли от слез, а он в своем балахоне, свитере и носках выглядел недостаточно комично, чтобы заставить ее улыбнуться. У нее был вид человека, который отчаянно нуждается в том, чтобы его обняли.

— Мне надо поговорить с вами, — сказала она.

19

Сдохнуть, но выучить

На кровати у Питера лежал ворох каких-то вещей — чего именно, Грейнджер не удалось определить. Во всяком случае, ей стоило большого труда представить, что это барахло здесь делает.

— Давайте-ка, я вам подскажу, — улыбнулся Питер. — Это клубки шерсти.

Она ничего не ответила, даже не промычала свое обычное «угу», просто застыла, уставившись на кровать. В комнате у Питера было только три места, куда можно было усадить гостью, — два стула и кровать. Один стул стоял у Луча, на экране которого висело личное письмо Питера к жене, другой оккупировала большая кипа бумаг, а кровать была усыпана клубочками разноцветной пряжи. Фиолетовый, желтый, светло-голубой, алый, серый, ярко-зеленый и много других. Из каждого клубка торчала швейная игла, за которой тянулся пушистый хвост нитки.

— Я сшиваю брошюры, — объяснил Питер и направился к стопке бумаги.

Он взял один из уже готовых буклетов и развернул у себя на груди, демонстрируя скрепляющую его шерстяную нить.

Она недоуменно заморгала.

— Мы могли бы выдать вам степлер, — сказала она.

— Я пробовал степлером, но оказалось, что оазианцы очень беспокоятся, как бы не уколоться скрепками. По их выражению, «иголка-иголка от пальца спрятана».

— А клей?

— Клей расползается от влажности.

Она продолжала неотрывно смотреть. Он догадывался, что она раздумывает, для чего нужно столько цветов.

— Таким образом у каждого Любителя Иисуса будет личный экземпляр Библии, — пояснил он. — Разноцветные нити делают каждый буклет уникальным. Ну и еще моя… хаотическая техника шитья.

Грейнджер запустила пятерню себе в волосы, словно говоря: «Ну и ну, вот так заморочки!»

Питер бросил буклет на ворох клубков, поспешно очистил стул от стопки отпечатанных на принтере брошюр и предложил Грейнджер сесть. Она села. Положив локти на колени и сплетя пальцы, она уставилась в пол. Тридцать секунд они молчали, что в данных обстоятельствах показалось очень долгой паузой. В конце концов она заговорила — тусклым, невыразительным тоном, будто размышляя вслух:

— Мне жаль, что Остин показал вам покойника. Я не знала, что он задумал.

— Я и раньше видел мертвых, — мягко сказал он.

— Это ужасно: лежит человек, живая душа — а души-то и нет.

— Душа есть всегда, — заметил Питер, — но вы правы, это печально.

Грейнджер подняла руку ко рту и с внезапной яростью, по-кошачьи впилась зубами в заусеницу на мизинце. И так же внезапно отпустила.

— А где вы взяли пряжу?

— Один служащий СШИК дал.

— Спрингер?

— Точно.

— Голубенький парнишка.

— Но здесь же с этим нет проблем, правда?

Грейнджер наклонила голову ниже:

— Здесь вообще ни с чем нет проблем, разве вы не заметили?

Он дал ей еще полминуты, но было похоже, что узоры ковра загипнотизировали ее. Грудь ее поднималась и опускалась. На ней был хлопковый топ с рукавами недостаточно длинными, чтобы прикрыть шрамы над кистями. При каждом вдохе груди ее натягивали тонкую ткань.

— Вы плакали, — сказал он.

— Нет.

— Вы плакали.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза:

— О’кей.

— Что причиняет вам боль?

Она через силу усмехнулась:

— Это вы мне скажите, доктор.

Он опустился на колени у ее ног, устроился поудобнее.

— Грейнджер, я плохой игрок в кошки-мышки. Вы пришли сюда, чтобы поговорить. Я готов. Ваша душа тоскует. Расскажите мне почему.

— Я полагаю, это… так называемые семейные проблемы.

Она поиграла кончиками пальцев, будто пепел стряхнула с сигареты. Питер догадался, что когда-то она была курильщицей, ища успокоения в сигаретном дыму, а еще до него дошло, что, как ни странно, никто другой из персонала СШИК не демонстрировал подобной манеры, несмотря на высокую вероятность того, что некоторые в прошлом были злостными курильщиками.

— Мне все время твердят, что ни у кого здесь нет семьи, которая стоила бы доброго слова. Тушка называет вас La Legion Etrangere. Но я не забыл. Я каждый день молюсь за Чарли Грейнджера. Как-то там он поживает?

Грейнджер фыркнула, но из-за недавних слез у нее потекло из носу, прямо на губу. Рыкнув от негодования, она вытерла лицо рукавом.

— А Бог вам не говорит?

— О чем?

— О том, что с теми, за кого вы молитесь, все о’кей?

— Бог не… мой наемный работник, — сказал Питер. — Он не обязан присылать мне доклады о состоянии дел. И еще Он отлично осведомлен о том, что я, собственно, даже не знаю вашего папу. Будем откровенны: Чарли Грейнджер для меня — только имя, пока вы не рассказали мне большего.

— Уж не хотите ли вы сказать, что Богу нужно больше данных для того, чтобы Он…

— Нет, я только говорю: Богу не нужно, чтобы я сообщал Ему, кто такой Чарли Грейнджер. Бог знает и понимает вашего отца до мельчайшей… до мельчайших молекул в кончиках его ресниц. Цель моей молитвы не привлечь Его внимание к вашему папе. Я молюсь, чтобы выразить… — Питер замешкался, подыскивая верное слово, хотя в прошлом у него уже не раз бывали разговоры с людьми, более-менее похожие на этот. Но всякий случай казался уникальным. — Чтобы сообщить Богу о своей любви к другому человеку. Для меня это возможность торжественно озвучить мое беспокойство за дорогих мне людей.

— Но вы сами только что сказали, что мой папа для вас — имя, не более.

— Я имел в виду вас. Вы мне дороги.

Грейнджер сидела сжав зубы, будто каменная, и смотрела немигающим взглядом. Слезы набухли, замерцали и выкатились из глаз. Казалось, еще секунда — и она разревется не на шутку, но потом она взяла себя в руки и мгновенно разозлилась. Питер понял, что вспышки раздражения были для нее защитным механизмом, колючесть оберегала ее мягкое подбрюшье, словно иглы дикобраза.

— Если молитва — это всего лишь способ озвучить беспокойство, то какой в ней смысл? Это как политики выражают беспокойство по поводу войн, попирания прав человека и прочих бесчинств, не собираясь никак им противостоять. Пустопорожняя болтовня, не способная ничего изменить ни на йоту.

Питер затряс головой. Казалось, годы прошли с тех пор, когда он последний раз сталкивался с этим. В его пасторской работе дома такое случалось чуть ли не ежедневно.

— Я понимаю, что вы чувствуете, — сказал он. — Но Бог — не политик. И не полицейский. Он создатель Вселенной. Невообразимо могучая сила, в миллиарды раз мощнее, чем Солнечная система. И разумеется, когда что-то в нашей жизни идет наперекосяк, вполне естественны и гнев, и желание возложить на кого-нибудь ответственность за случившееся. Но винить Бога… Это все равно что винить законы физики в том, что они допустили страдание, или обвинять закон всемирного тяготения в том, что разразилась война.

— Я ни разу не использовала слово «вина», — сказала Грейнджер. — А вы передергиваете. Я не встану на колени и не буду молиться законам физики — законы физики меня не услышат. А Бог, по идее, должен быть в курсе дела.

— Он ответит.

— Жаль только, — сказала Грейнджер, — что этот ваш великолепный, ваш поразительный Бог ни черта не может сделать, — выдохнула она, еле сдерживая боль, и разрыдалась в голос.

Все еще стоя на коленях, Питер подался вперед и обнял ее содрогающуюся спину. Объятие было неуклюжее, обоим было неудобно, но она наклонилась и уткнулась головой ему в плечо. Ее волосы щекотали ему щеку, а в нем росло смятение от этой интимной нежности и незнакомого запаха. Тоска по жене нахлынула с новой силой.

— Я не сказал, что Ему все равно, — пробормотал он. — Он беспокоится о каждом из нас, и сильно. Так сильно, что даже воплотился в человека и стал одним из нас. Представляете? Создатель всего, творец галактик был рожден, как человеческое дитя, в простой семье в маленьком селении на Ближнем Востоке.

Все еще всхлипывая, она рассмеялась ему в плечо и, возможно, вымазала соплями его свитер.

— На самом деле вы в это не верите.

— Честное слово, верю!

Она снова засмеялась:

— Да вы настоящий псих!

— Не более, чем каждый человек здесь, я уверен.

Еще минуту они сидели неподвижно и молчали. Дав гневу волю, Грейнджер расслабилась. Обнимая ее, Питер чувствовал покой, исходящий от ее теплого тела, умиротворенность большую, чем он ожидал испытать, потянувшись к ней. С тех пор как Би-Джи и Северин вытаскивали его из капсулы на корабле, ни с кем его плоть не соприкасалась близко, если не считать рукопожатий. Оазианцы были тактильно сдержанны даже друг с другом. Они время от времени могли погладить кого-то по плечу рукой, затянутой в перчатку, но и только, а губ, чтобы целоваться, у них не было. И очень давно — слишком давно, пожалуй, — Питеру не случалось вот так контактировать с близким существом. Впрочем, в такой непривычной позе у него заныла спина — напряглись те мышцы, которые он редко использовал. Если не разомкнуть объятий, то он вскоре рисковал потерять равновесие. Та рука, которая дружески поддерживала ее за талию, могла внезапно принять на себя всю тяжесть его тела.

— Расскажите мне о своем папе, — попросил он.

Она выпрямилась на стуле и села поглубже, позволив ему отодвинуться без излишней нарочитости, как он и надеялся. Мельком взглянув на нее, Питер отметил, что она подурнела от плача — лицо пошло пятнами, оплыло и, как ему показалось, утратило женственность. Из вежливости он отвел взгляд, пока она вытирала глаза рукавом, поправляла прическу и вообще пыталась как-то привести себя в порядок.

— Я не очень много знаю о нем, — сказала она. — Я не видела папу с тех пор, как умерла мама. Это случилось двадцать пять лет назад. Мне тогда было пятнадцать.

Питер произвел нехитрые вычисления. Это было не самое подходящее время для комплиментов, но Грейнджер выглядела гораздо моложе сорока. Даже после бурных рыданий.

— Но вам известно, что он болен? — подсказал Питер. — Вы говорили, что он скоро умрет.

— Мне так показалось. Он теперь совсем старый. Наверное, мне не стоит тревожиться, он пожил на этом свете. — Она снова сбросила пепел с воображаемой сигареты. — Но он мой папа.

— Если вы так давно не поддерживаете отношения, может быть, его уже нет в живых? Или, наоборот, он живет себе где-то на пенсии, наслаждаясь бодрой и счастливой старостью?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

Она пронзила его недоверчивым взглядом, но потом смягчилась, словно желая дать ему еще один шанс.

— У вас бывали когда-нибудь интуитивные предчувствия?

— Предчувствия?

— Когда вы чувствуете, что нечто происходит в тот самый миг, когда вы об этом думаете, технически вы просто не можете знать об этом наверняка и все-таки знаете. А потом, чуть позже, вдруг оказывается, что вы были совершенно правы, кто-то рассказывает вам, может какой-нибудь свидетель, что событие, о котором вы думали, на самом деле произошло именно тогда, когда вы о нем думали, и именно так, как вы это себе представляли. Будто луч озарения ударил вам прямо в мозг.

Он выдержал ее взгляд, сопротивляясь рефлекторному желанию кивнуть. Казалось, нет иного приемлемого ответа на ее вопрос, кроме как согласиться и пуститься в россказни о проявлениях сверхъестественной интуиции, подтвердившейся впоследствии. Но на самом деле он никогда особенно не интересовался психическими феноменами, и они с Би часто замечали, что люди, наиболее глубоко погруженные в изучение потустороннего, были часто не в состоянии понять очевидные причины того, почему их собственная жизнь — сплошной хаос. О Грейнджер, конечно, такого не скажешь. Он как раз собирался сказать что-нибудь дипломатичное о том, что вера в какой-то мере сродни интуиции, которая не зависит от редких стечений обстоятельств, как Грейнджер выдала вдруг:

— Во всяком случае, у меня было видение о моем отце. Мне представилось, как его везут на каталке по больничному коридору, везут очень быстро сквозь толпу медиков, которые расступались, давая ему дорогу, будто им кричали: «Посторонись!» Я видела это так ясно, словно бежала за ним. Он был в сознании, но не в себе, и рукой, в которой стоял внутривенный катетер, теребил карман брюк, ища кошелек. «Я заплачу, я заплачу!» — кричал он. Он знал, что дела его дрянь, и ужасно боялся, что ему откажут в помощи. Его лицо… лицо было совсем не таким, каким я его помнила, оно было неузнаваемо, он выглядел как старый бомж, которого только что подобрали на улице. Но я знала, что это мой папа.

— А были ли у вас еще какие-то… прозрения о нем после этого?

Она закрыла глаза, устав не то от воспоминаний своего ясновидения, не то от близости к Питеру.

— Я думаю, он там застрял, — сказала она, впрочем без особой уверенности.

— Ну что ж, — сказал Питер. — Я молюсь за него.

— Даже несмотря на то, что это совершенно не важно творцу галактик, а?

— Грейнджер… — начал он, но сухое, формальное обращение по фамилии вдруг покоробило его. — Можно я буду называть вас Алекс? Или Александра, если это ваше полное имя?

Она оцепенела, как будто он сунул ей руку между ног.

— Откуда вы?..

— Вы писали моей жене. Помните?

Минуту она размышляла.

— Пусть будет Грейнджер, — сказала она, и тон ее не был холоден. А потом, видя, что он озадачен, пояснила: — Фамилии здесь работают намного лучше. Наверное, это напоминает нам, что мы на работе и что работы у нас немало.

Он почувствовал, что встреча закончена. Для чего бы Грейнджер ни приходила, она либо получила, что хотела, либо нет. Жаль только, он так и не сумел полнее объяснить ей, как действует молитва. И что она не имеет ничего общего с просьбами о чем-то, которые принимаются или отвергаются. Что молитва — это чья-то энергия, ничтожная сама по себе, которая прибавляется к гораздо более мощной энергии Божьей любви. На самом деле это подтверждение того, что ты — часть Господа, частица Его духа, временно помещенная внутри тела. Чудо, в принципе подобное тому, которое придало человеческое воплощение Иисусу.

— Речь трудолюбивого человека, — заметил он. — Но вот скажите мне, Грейнджер, в чем вы видите мою работу здесь?

Он все еще думал, что разговор можно вернуть в струю веры.

— В том, чтобы оазианцы были счастливы, — сказала она, — и продолжали помогать нам обустраиваться здесь. Или хотя бы не мешали.

— И все?

Она пожала плечами:

— Чтобы порадовать Спрингера, проявив интерес к его недюжинной коллекции вязаных накидок на подушки.

— Эй, он очень милый паренек, — запротестовал Питер, — такой дружелюбный.

Грейнджер встала, чтобы уйти:

— Конечно милый. Милый-премилый. Все мы милые-премилые милашки. Котики-воркотики, как сказал Тушка. — Она сделала многозначительную паузу, а потом произнесла ясным, безмятежно-пренебрежительным голосом, окатившим холодом его душу: — Гребаные котики. С отчиканными яйцами.

Через несколько минут, оставшись в одиночестве и чувствуя себя не в своей тарелке, Питер закончил письмо Би.

А что до сексуальных домогательств, то тут, судя по всему, ничего подобного нет вовсе.

Какое-то время он сидел, уставившись в экран, и думал, что писать дальше. Он сочувствовал Грейнджер, безусловно, и хотел бы ей помочь, но ему пришлось признать, что борьба с ее растревоженным духом опустошила его. Странно, потому что в его пасторской практике дома он ежедневно имел дело с беспокойными душами и это общение никогда его не утомляло, — разумеется, его всегда питала энергией мысль о том, что этот разговор с закованной в броню озлобленной душой может привести к прорыву. Это могло произойти в любое время. Нельзя точно предсказать тот момент, когда человек наконец прозре-ет и увидит, что, отвергая Творца своего, он борется против самой Любви. Годами слепцы продирались по жизни на ощупь в громоздких доспехах, которые, как они полагали, должны защитить их, и в один прекрасный день эти люди вдруг понимали, до чего тесны, тяжелы и бесполезны их латы, и, сбросив их, впускали Иисуса в свое сердце. Ради таких минут стоило потрудиться.

Я только что провел некоторое время с Грейнджер, — написал он, решив поделиться с Би еще свежими впечатлениями, — кстати, вопреки твоим предположениям, это не мужчина, а женщина. Впрочем, она не позволяет называть ее по имени. И никто здесь никого не зовет по имени. Даже те, кто очень дружны, предпочитают обращение по фамилии.

В любом случае Грейнджер — чуть ли не самый ранимый человек из всех, с кем я познакомился на базе СШИК. То она в прекрасном настроении, то, словно ты вдруг не ту кнопку нажал, настроение ее меняется в мгновение ока. Она не то чтобы вздорная, просто раздражительная или замкнутая. Но сегодня она приоткрылась мне немного больше, чем до этого случая. Она таит какую-то глубокую, неизбывную боль, и, чтобы дойти до сути этой боли, потребуется немало времени, в этом нет сомнений. И как, интересно, ее отобрали в эту команду? Должно быть, во время собеседований она показалась более уравновешенной и беззаботной, чем сейчас. А может, она и БЫЛА более уравновешенной в то время. Бывают времена в нашей жизни, когда мы чувствуем себя неуязвимыми, несмотря на все невзгоды, а порой вроде все идет хорошо, но мы ощущаем собственную хрупкость и трепетность, едва открыв глаза поутру. Никто, даже самый непоколебимый христианин, не обладает иммунитетом против таинства равновесия. Однако горести Грейнджер, похоже, проистекают из одного главного источника — ее сложных взаимоотношений с отцом, которого она не видела уже двадцать пять лет. Уверен, что ты поняла бы ее, как никто! По правде сказать, я считаю, что ты идеально подошла бы ей в собеседницы на эту трудную тему, если бы ты была здесь.

Кстати говоря, я обнаружил истинную причину, почему ты НЕ здесь. Несколько часов назад я познакомился с

В паузе, пока он отыскивал в закутках своего мозга фамилию доктора Остина, Питер вспомнил, что уже написал об этом в начале сообщения, до того как Грейнджер прервала его. Он удалил лишнее, с каждой секундой чувствуя, как наваливается усталость.

Придется мне попрощаться с тобой и отослать письмо. Оно провисело незаконченным все время, пока здесь была Грейнджер, и мне очень стыдно, что я так долго заставил тебя ждать ответа. Ты права, когда ругаешь меня за перфекционизм. Я исправлюсь, сегодня же начну! (шучу) Больше не стану тянуть с ответами. Посылаю тебе это письмо и тут же сажусь писать следующее.

Люблю,

Питер.

Верный своему слову, он отправил сообщение и открыл другое письмо Би, чтобы освежить в памяти его содержание. На этот раз он оставил идею о том, что должен скрупулезно отвечать на каждый пункт ее письма. Ей это было не нужно. В чем она на самом деле нуждалась, так это в простом подтверждении, что он прочел ее послание и сообщил ей что-то в ответ. Глаза наткнулись на ту часть письма, в которой она описывает почти зажившую рану на руке: «…бледно-розовая и чуточку отекшая под повязкой, но выглядит хорошо!» — и он немедленно принялся за ответ.

Дорогая Би!

Как я рад, что рука у тебя так хорошо заживает. Я был в ужасе, узнав, что ты поранилась, и теперь испытываю большое облегчение. Пожалуйста, не спеши с выходом на работу. Чтобы заботиться о других, тебе надо самой полностью выздороветь. Тем более что в больнице, сама знаешь, полно заразы, я имею в виду не только…

Минуту-другую он размышлял, вспоминая другое забытое имя, но оно исчезло безвозвратно, несмотря на то что они с Би упоминали эту особу каждый день в течение, наверное, двух последних лет.

…твою параноидальную коллегу с кудрявой прической.

Несмотря на то что дела мои здесь идут хорошо, я скучаю по тебе и мне страшно хочется, чтобы ты была со мной рядом. Как горько, что тебя дисквалифицировали. Не только из моих эгоистических соображений, но и если видеть всю картину в целом. Каковы бы ни были критерии СШИК, они совершили большую ошибку. Именно такой, как ты, здесь не хватает. Команда здесь… как бы это выразиться… преимущественно (подавляюще?) мужская. Я имею в виду, что вокруг довольно много женщин, но они не слишком отличаются от превалирующей атмосферы, назовем это esprit de corps[21]. Это такой тип дружелюбия, который ассоциируется с вооруженными силами или с крупными строительными проектами (вероятно, так и есть). Женщины не раскачивают лодку, не пытаются придать обстановке женственности, они просто приспосабливают свою натуру к этой самой лодке.

Наверное, это несправедливое обобщение. В конце концов, женщины не обязаны соответствовать тому представлению о женственности, которое засело у меня в голове. Но даже если и так, то я должен признаться, что это не то место, не то окружение, в котором я чувствую себя уютно, и я не перестаю думать о том, что оно глобально изменилось бы в лучшую сторону, если бы для разнообразия здесь появилось несколько женщин, похожих на тебя.

Я ни в коем случае не утверждаю, что в мире много женщин, похожих на тебя! Конечно, ты такая единственная на свете.

Что до гендерной политики среди оазианцев, то тут дело темное. Я до сих пор ничего не знаю о подоплеке их половых различий — они не понимают моих вопросов на эту тему, а я не понимаю их ответов! Из своих наблюдений я понял, что у них нет гениталий там, где мы ожидаем. У них рождаются дети — не очень часто, полагаю, но это происходит, так что некоторые из моих Любителей Иисуса — матери. Не могу сказать, чтобы они чем-то отличались от остальных. Они ВСЕ нежно привязаны друг к другу. На свой лад. Моя любовь к ним крепнет с каждым днем. Думаю, что и ты бы их полюбила, если бы могла разделить со мной это приключение.

Должен сказать о них еще вот что — оазианцы очень добры. Очень заботливы. Поначалу это не так очевидно, но потом тебя озаряет. На нашем последнем собрании в церкви случилось одно происшествие: мы все пели, и вдруг одна из картин упала с потолка (она была недостаточно надежно прикреплена, — в самом деле, это сложно, если не используешь ни гвоздей, ни болтов, ни прочих острых предметов!). И вот картина рухнула прямо на руку Любителя Иисуса-Пять. Мы все очень испугались. По счастью, картина была не слишком тяжела, и Любитель-Пять в порядке — переломов нет, только синяк. Но это просто невероятно, как все остальные сгрудились вокруг нее. Каждый из них обнял ее и погладил с величайшей нежностью. Я никогда не видел подобного излияния всеобщей любви и сочувствия. Любитель-Пять была в замешательстве — а ведь обычно она весьма разговорчива! Она моя любимица.

Он снова остановился. Такое восхваление другой женщины — хоть земной, хоть неземной — было, наверное, не слишком тактичным именно теперь, когда его собственная жена чувствует себя беззащитной. Прелесть их отношений с Би была еще и в том, что они всегда могли свободно делиться друг с другом восхищением другими людьми, не важно, какого пола были эти люди, оба были уверены в нерушимости и неприкосновенности своего союза. Но даже если и так… Он стер «Она моя любимица» и написал: «Мы с ней очень хорошо ладим». И все-таки что-то по-прежнему было не то.

Но конечно, все это не имеет такого значения по сравнению с нашими с тобой редкостными и прекрасными отношениями, — написал он. — Недавно я вспоминал нашу свадьбу — все так живо предстало у меня перед глазами. И твое белое платье, и как ты надевала его потом, годы спустя.

Прошу тебя, пиши. Я знаю, что ты написала мне уже много писем, а я отстаю от тебя в количестве ответов, но это не значит, что я не дорожу связью с тобой. Я действительно ужасно скучаю по тебе. Прости, что заставил тебя считать некоторые темы запретными. Пиши мне о чем захочется, дорогая. Я твой муж. Мы должны быть друг у друга.

Люблю тебя,

Питер.

Несмотря на искренность, слова его были несколько вымученными. Конечно, он так и сказал бы, держа Би в объятьях, укачивая ее голову на своем плече, но… Другое дело — набрать эти слова на экране и отослать в космос. Это изменило и оттенок, и интонацию чувств — так ксерокопия с фотографии лишена теплоты и многих деталей оригинала. Его любовь к жене превратилась в карикатуру, в ней не было насыщенности и образности подлинной живописной картины, какой он ее видел.

Он открыл третье письмо от Би, чтобы тут же напечатать третий ответ, но, едва прочтя «Милый Питер» и уже намереваясь откликнуться «Милая Би», он вдруг забеспокоился: а вдруг она решит, что он пытается заработать положительные очки? А еще больше его встревожило то, что все это может оказаться правдой. Он пробежал по диагонали ее сообщение, довольно длинное. Во втором абзаце мелькнуло что-то о целом потоке электронных писем, присланных недавно, включая письмо из городского совета, призывающего его прийти и перерегистрироваться в списке избирателей. «Заполните форму такую-то, поскольку ваша ситуация изменилась». Но как они узнали? И какое это имеет значение? Уж не думают ли они, что он ночами не спит, боится, как бы не утратить права участия в очередных выборах? Чтобы на должность не проник неправильный безликий бюрократ? Зачем она пересказывает ему все это? А не он ли только что написал: «Пиши мне о чем захочется, дорогая»? С таким же успехом мог бы прибавить: «за исключением того, о чем я не хочу знать».

Он с размаху встал со стула, опустился на пол, сцепил руки между колен и стал молиться:

— Господи, помоги! Я устал и запутался, испытания, которые посланы мне, сейчас кажутся непреодолимыми. Пошли мне сил, ясности помыслов и… самообладания. Моя замечательная Би сейчас одинока и обижена, дай же и ей энергии и собранности. Благодарю Тебя, Господи, за то, что залечил ей руку, и еще за то, что явил Свою милость Любительнице Иисуса-Четырнадцать в нужде ее. Теперь у нее все будет хорошо, я надеюсь. Еще я молю Тебя за Любителя Иисуса-Тридцать Семь, чей брат все еще отказывается от веры в Тебя, Господи. Пошли ему утешение. Я молю о том, чтобы с течением времени его брат тоже пришел к нам. Прошу Тебя, придай остроты моим мыслям и чувствам в моем грядущем общении с Любителем Иисуса-Восемь. Он давно чего-то хочет от меня, но он слишком застенчив, чтобы сказать, а я слишком глуп, чтобы догадаться самому. Молю Тебя за Шейлу, Рейчел и Билли Фрейм — особенно за Билли, который все никак не может пережить развод своих родителей. И за Рэя Шервуда, у которого прогрессирует болезнь Паркинсона.

Он запнулся. Может, Рэй уже и умер. Питер давно ничего о нем не слышал. Рэй со своей болезнью много лет был неотъемлемой частью Питеровых молитв, и будет жестоко перестать молиться о нем только на том основании, что они потеряли контакт. К тому же Питер все еще беспокоился о нем. Рэй, его улыбчивое лицо, подернутое страхом перед мрачным будущим, к которому направлялось его коварное тело, все еще стоял перед мысленным взором Питера.

— Я молюсь за Чарли Грейнджера, — продолжил он. — Молюсь о том, чтобы он однажды снова встретился со своей дочерью. Я молюсь за Грейнджер. Я чувствую, что она в опасности, что горечь отравляет ее душу. И за Тушку — жизнь, полная разочарований, сделала его толстокожим. Смягчи его, Господи, если на то будет Твоя воля. Еще я молюсь за Манили. Молюсь о том, чтобы ее мимолетное желание обрести Тебя в своем сердце не осталось просто кратким импульсом. Пусть окрепнет и станет серьезным устремлением к Христу. Я молюсь за Ко-ретту, которая дала этой планете имя и так надеялась, что жизнь ее станет лучше. Сделай ее жизнь лучше, Господи.

В животе у него урчало. Но Питер знал, что еще не достиг в своих молитвах той обнаженной искренности, на которую только Бог может рассчитывать. Что-то было корыстное, даже скользкое в том, чтобы остановиться на этом.

— Я молюсь за людей на Мальдивах и в Северной Корее и… в… э-э… Гватемале. Я не знаю их лично, и они для меня не слишком реальны, к моему безмерному стыду. Но они реальны для Тебя. Прости мне, Господи, ничтожество мое и себялюбие. Аминь.

Все еще недовольный собой, он потянулся за Библией и открыл ее, не выбирая, чтобы позволить Богу явиться в строках, на которые упадет взгляд. Он тысячу раз делал это, истерев переплеты множества Библий, наверное. Нынче всемогущий Бог открыл страницу тысяча двести шестьдесят седьмую, и первые слова, которые прочел там Питер, были: «Совершай дело благовестника, исполняй служение твое». Наставление Павла Тимофею, написанное в шестьдесят восьмом году от Р. Х., но именно это Бог советовал Питеру прямо сейчас. Исполняй служение твое? А разве он не исполняет? Разве не делает все, что только в его силах? Очевидно, нет, иначе Бог не заставил бы его увидеть именно эти стихи. Но что еще он мог бы сделать? Он проштудировал всю страницу в поисках разгадки. Несколько раз всплыло слово «учись». Он взглянул на страницу тысяча двести шестьдесят шесть. Еще одна строка бросилась ему в глаза: «Учись представить себя Богу достойным». «Учись»? Изучая Библию? Он посвящал этому бесчисленные часы. Тогда… чему еще Бог велит ему учиться?

Питер подошел к окну и взглянул сквозь стекло. Солнце уже встало, но висело еще низко в небесах и чуть не ослепило его своим сиянием. Он приложил ладонь ко лбу козырьком. За пределами пустынного асфальта он увидел оптическую иллюзию: целый легион человеческих тел продвигался вперед из-за противоположного крыла базы. Питер моргнул, чтобы видение исчезло. Оно не исчезало.

А несколько минут спустя он уже догонял толпу служащих СШИК. Казалось, все обитатели базы оставили здание и двинулись en masse[22] в сторону кустарника за пределами асфальтового покрытия. Поначалу Питер думал, что это, наверное, пожарная тревога или какая-то авария и база задымлена какими-то ядовитыми веществами. Но никто не выказывал ни малейшей тревоги или напряжения, все были в хорошем настроении. Кто-то нес в руке кофейную кружку. Какой-то чернокожий улыбнулся ему и кивнул — тот самый парень, бросивший Питеру маффин в первый день, как бишь его, Руди? Руни? Питер никак не мог вспомнить. Две женщины, которым он не был представлен, тоже помахали ему. Толпа оживленно гомонила. Это напоминало очередь на ярмарке или публику перед концертом.

Питер поравнялся с Хейз — ее он знал по имени, и она находилась к нему ближе всех. Хейз — педантичная дама-инженер, державшая речь на официальном открытии центрифужно-силовой установки. С тех пор Питеру довелось общаться с ней еще не раз, и он диву давался, до чего же восхитительно скучная особа эта Хейз. Ее занудство было настолько совершенным, что переросло в своего рода эксцентричность, причем ее полное неведение на этот счет само по себе было забавным и трогательным одновременно. Питер обратил внимание, что прочие служащие базы чувствовали по отношению к ней то же самое. Когда она начинала бубнить, в глазах у слушателя загорался веселый огонек.

— А для чего мы все сюда пришли? — спросил у нее Питер.

— Я не знаю, зачем сюда пришли вы, — ответила она, — могу только сказать, зачем мы пришли.

В других устах это прозвучало бы как грубость или сарказм. А она искренне пыталась оставаться в пределах того, о чем может говорить с уверенностью.

— О’кей, — согласился он, приноравливаясь к ее шагу. — Так зачем сюда пришли вы?

— Мы получили телефонный звонок от команды Матери, — сказала она.

— Да?

Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, что она имеет в виду Большой Лифчик. Никто, кроме Хейз, не называл станцию «Матерью», она же постоянно талдычила это имя в надежде, что оно приживется.

— Они сообщили, что в этом направлении движутся животные. Стая. Или стадо? — Она наморщила лоб над неразрешимой дуальностью. — В общем, большое количество животных.

— Животных? А что за животные?

Она снова продемонстрировала глубину своих знаний:

— Местные животные.

— Я думал, здесь ни одного не водится.

Хейз приняла его удивление за скептицизм.

— Я уверена, что наши коллеги с Матери — надежные свидетели, — сказала она. — Не верится, чтобы они могли сыграть с нами шутку. Мы обсуждали такого рода шутки на брифингах СШИК, и все согласились с тем, что подобные розыгрыши контрпродуктивны и потенциально рискованны.

Питер кивнул, сосредоточившись на окружающем ландшафте. Видимость была неважная, и не только из-за сильного солнечного сияния, но также из-за тумана, обильно клубящегося по земле, расползающегося на сотни метров, словно рой призрачных облаков перекати-поля. Глаза подвели его — нечто невидимое зашевелилось было впереди, но минутой позже, когда туман немного рассеялся, оказалось, что это кустики каких-то растений, скромно цеплявшиеся за почву.

Человечья стая сошла с асфальта, почва мягко оседала под ногами. Питер поглядел в первые ряды и заметил, кто идет во главе. Это был Станко, парень из кафе. Его долговязая фигура двигалась очень изящно, длинные руки качались свободно и непринужденно. Питеру внезапно подумалось, как странно, учитывая обстоятельства, что в руках у Станко нет никакого оружия. На самом деле… Ни у кого его не было. На самом деле… на самом деле да видел ли он хоть раз оружие с той поры, как прибыл на Оазис? Неужели это сообщество действительно безоружно? Да может ли такое быть? Поразительно, если так… Но с другой стороны, не легкомысленно ли настолько пренебрегать опасностью? Неужели здесь не бывает моментов, когда появиться без винтовки в руках было бы форменным безумием? Кто организовал этот коллективный набег в пустыню, во всеоружии одного лишь любопытства? Не идут ли все они навстречу смерти, обреченные быть раздавленными или разорванными на куски дикими зверями?

Ответ не заставил себя долго ждать. Ветерок рассеял туман, и стала хорошо видна вся полоса кустарника, и откуда ни возьмись возникла стая или стадо движущихся вперед существ — голов восемьдесят или сто. Кто-то из работников СШИК ахнул, кто-то вскрикнул, кто-то заворчал. Потом, конечно, раздался смех. Животные были размером с цыплят. Маленькие курчата.

— Нет, вы только поглядите, а? — протянул Станко, сияя.

Существа казались полуптицами-полумлекопитающими. Бесперая шкурка была розовой и кожистой, испещренной серыми крапинами. Похожие на утиные, головы покачивались в ритме ковыляющих движений. С боков свисали тщедушные рудименты крыльев, иногда они нежно подрагивали в такт ходьбе, но в остальном безвольно болтались, словно вывернутые карманы штанов.

— Просто глазааааам не верю! — прокатился голос Би-Джи.

Питер высмотрел его в толпе, но между ними было человек десять, и расталкивать их, пробираясь к нему, было бы невежливо.

Как по команде все остановились, словно не желая спугнуть животных. А стая вразвалочку все приближалась, по-видимому нисколько не боясь пришлых зевак. Покачивая толстенькими тушками, они продвигались вперед — медленно и неумолимо. Издалека непонятно было, сколько у них конечностей под брюшками — пара или две. По мере приближения выяснилось, что две пары: приземистые маленькие ноги, не по-птичьи мясистые. Покрытые пухом веслообразные лапы были более серыми, чем остальное тело, и казалось, будто они обуты в башмаки.

— Мимимишность в десятой степени! — сказал кто-то.

— В сотой! — отозвался кто-то еще.

Вблизи головы этих существ не так уж походили на утиные. Рыльца у них были мясистые и слегка напоминали поникшие собачьи носы. Крохотные близко посаженные невыразительные глазки создавали впечатление полнейшей тупости. Они не смотрели ни вверх, ни по сторонам, ни друг на друга, а только прямо перед собой. Их путь пролегал прямо рядом с базой СШИК, куда бы они ни направлялись. Они не издавали никаких звуков, помимо ритмичного «чап-чап-чап-чап» лапами по земле.

— Как мы назовем этих животинок? — поинтересовался кто-то.

— Цыпоидлы.

— Страшноуты.

— А как насчет «жирдяйчиков»?

— Серопузы!

— Дряблики!

— Харч!

Прокатился шквал хохота, но кто-то тут же заорал:

— Пауэлл, и думать не смей!

— А чего, так ни одного и не попробуем? — не унимался Пауэлл.

— А вдруг у них высокоразвитый интеллект?

— Да брось ты!

— Или, может, они считаются священными. У местных.

— И кто сказал, что они съедобны? — спросил женский голос. — Может, они ядовиты как черт знает что.

— Они направляются в сторону Города Уродов, — показал пальцем Станко. — Если они съедобны и удобоваримы, мы вскоре обязательно это узнаем. Ну, они нам их типа передадут. И уже в кошерном виде.

— Что значит «в кошерном виде»?

— Я не имел в виду… я говорю, ничего в этом такого. Просто часть обычной сделки.

— Какие вы все мерзкие, — заметил другой женский голос. — Как можно даже думать о том, чтобы съесть их? Они такие лапусечки.

— Кто лапусечки? Эти полуовощи? Посмотри им в глаза. Три извилины в мозгу — максимум.

— Может, они кусаются.

И вот так они стояли и болтали радостно, как дети, пока экзотическая процессия шаркала мимо своим путем.

— Эй, Питер, как твое ничего, братан? — Это Би-Джи его окликнул.

Би-Джи был в приподнятом настроении, хотя ему не помешало бы воспользоваться салфеткой. Вся эта катавасия, очевидно, застала его во время поедания или питья чего-то белого и пенистого, судя по белым «усам», обрамлявшим его верхнюю губу.

— Да все в порядке, Би-Джи, — ответил Питер. — Устал малость. А ты как?

— Все торчком, чувак, все торчком! Ну не красавцы, а? — Он указал на стайку колышущихся толстых задков, которые удалялись все в том же строю.

— Захватывающее зрелище, — согласился Питер. — Я рад, что не пропустил. Мне никто не сказал.

— По системе оповещения объявили же — громко и ясно.

— У меня в квартире такой нет.

— Наверное, они ее у тебя прикрутили. Из почтения. Ты ж должен сосредоточиться на своих духовных занятиях. А то пятьдесят раз на дню зудят в ухо: «Такой-то и такой-то, зайдите, пожалуйста, в кабинет двадцать пять», или «Просьба всему персоналу представить отчеты в грузовой отсек», «Парикмахер свободен ближайший час в комнате номер девять», «А ну все подняли свои жопы и понесли их в восточное крыло, потому как туда ковыляют смешные сучонки, целая толпища!».

Питер улыбнулся, но новость о том, что он отключен от местного радио, его обеспокоила. Он и так был достаточно отделен от жизни остального персонала СШИК.

— Ну… — вздохнул он. — Я бы расстроился, если бы пропустил это.

— Но ты ж не пропустил, братан! — просиял Би-Джи. — Не пропустил. — Он приподнял брови к небесам. — Наверное, тебе намекнули оттуда, ага?

— Наверное.

Питер вдруг разом обессилел под тяжестью пропитанной потом одежды и неизбывного чувства собственной неполноценности. Таинственные указания Господа на то, что ему необходимо учиться и «исполнять служение свое», прочно засели у него в мозгу.

Би-Джи тем временем приступил к делу, — собственно, затем он и пробирался к Питеру через толпу коллег:

— А как бы ты их назвал?

— Кого «их»?

— Ну, этих милашек, — сказал Би-Джи, махнув рукой в сторону отступающего войска.

Питер задумался на минуту.

— У оазианцев наверняка есть подходящее слово.

— Для нас оно не сгодится, братан.

Би-Джи скривил лицо и принялся хлопать языком по губам, как идиот, издавая булькающий звук. А уже через мгновенье с мастерством истинного комедианта изобразил на лице выражение достоинства.

— С уходом Тартальоне, — сказал он, — никто не в состоянии понять звуки, которые издают эти ребята. Слыхал старую байку про кенгуру, а, Питер?

— Нет, Би-Джи, расскажи мне старую байку про кенгуру.

Стадо уже исчезло вдали, неуклонно подвигаясь к своей цели. Кто-то еще стоял, выглядывая колышущийся строй, но большинство служащих СШИК стали возвращаться на базу. Би-Джи положил руку Питеру на плечо, как бы предлагая идти вместе.

— Это про того путешественника, — начал он, — да ты знаешь, его звали капитан Кук. Его работа была найти новые участки земли в океане и слямзить их у местных чернокожих ребят. Ну, туда-сюда, приплыл он в Австралию. Знаешь, где это?

Питер кивнул.

— Здесь многие не секут в географии, — пояснил Би-Джи. — Особенно если не бывали нигде. Ну, значит, причалил капитан Кук к Австралии и видит повсюду очароваааательных прыгучих животинок. Большие такие суки мохнатые, с гигантскими кроличьими лапами и мешком на пузе, стоят себе на задних ногах — и все им пофиг. И он спрашивает черных ребят: «А как вы, ребяты, называете этих зверей?» А черные-то ему и отвечают: «Кенгуру».

— Ага, — усмехнулся Питер, предчувствуя, что сейчас будет какой-то прикол.

— Много лет прошло, и какой-то чувак выучил язык этих черных, и что оказалось-то? «Кенгуру» на ихнем языке значит: «О чем ты говоришь, братан?»

Би-Джи громогласно заржал, его могучее тело тряслось от радости, пока он сопровождал пастора назад в лоно цивилизации. Питер тоже смеялся, но, хотя его губы приняли правильную форму, а гортань издавала соответствующие звуки, он понял, чего от него хочет Бог. Он должен выучить язык оазианцев. Сдохнуть, но выучить.

20

Все будет хорошо, если она только сможет

И вот они начали. Тесно прижавшись, Питер и Беатрис больше не видели друг друга. Их рты соединились, глаза закрылись, и тела их могли быть чьими угодно телами от самого Сотворения мира.

Через несколько минут он совсем проснулся. Би у него забрали, отнеся на миллиарды миль от него, а он шаркал к стиральной машине, скомкав в руках испачканные простыни. За окном висел все тот же полдень, что и перед тем, как он заснул. Комната по-прежнему купалась в золотом свете, словно само время запеклось на солнце, пока где-то далеко-далеко дни и ночи его жены незримо мелькали, сменяя друг друга.

Питер забросил простыни в пасть стальному барабану. «ЭКОНОМЬ ВОДУ! МОЖЕТ, ПОСТИРАТЬ ЭТО БЕЛЬЕ ВРУЧНУЮ?» Объявление давило на его сознательность, но он не помнил, чтобы его сперма раньше пахла так сильно и едко, и опасался, что если попробует застирать простыни вручную, пропахнет вся комната и любой гость почует это незамедлительно. Например, Грейнджер.

Он зачерпнул несколько мыльных хлопьев из приложенного пластикового контейнера и добавил в машину. Хлопья оказались податливыми, воскообразными, как будто настоящее старорежимное мыло натерли на терке. Это точно не химическое стиральное средство. Может, даже белоцвет в одной из своих бесчисленных форм. Питер наклонился к контейнеру и принюхался, но все перешибал его собственный запах. Он захлопнул машину и включил в сеть.

Забавно, что, когда он находился у оазианцев, он не мастурбировал и у него никогда не случались поллюции. Словно его сексуальная ипостась входила в состояние гибернации. Как-никак он оставался мужчиной, и его мужское орудие свисало с лобка, но оно лишь присутствовало там, равнодушное, как мочка уха. Только с возвращением на базу СШИК его сексуальность возрождалась. И соответственно, только на базе он чувствовал бремя одиночества.

Питер стоял голый рядом с Лучом. Экран холодно темнел, хотя он не мог припомнить, как выключил Луч. Наверное, тот отключился сам по себе, экономя энергию, пока Питер спал. Хотелось бы надеяться, он успел отправить Би все, что понаписал, прежде чем свалиться от усталости. Все расплылось. Что сказала она, что сказал он. Он смутно помнил что-то о коврах в гостиной, что их пришлось снять и выбросить. Или это были шторы. И крысы. Что-то про крыс. О да. Би пошла на мусорник — добавить еще один мешок к уже переполненному контейнеру на колесах (мусоровозы перестали приезжать регулярно) — и перепугалась как никогда в жизни, когда из бака выскочила крыса, чуть не прямо ей в лицо.

«Крыса, наверное, испугалась не меньше твоего», — написал он ей в утешение или что-то в том же духе.

Закрывшись в душевой кабинке, Питер намыливался, оттираясь добела, пока рядом отстирывались простыни. Ошпаренная сперма с его ДНК тихо булькала в сточных трубах.

Сидя у Луча, чистый, завернутый в полотенце, он наклонился, чтобы прочесть еще несколько писем Би, и заметил каплю крови на предплечье. Он мыл голову и, когда скреб ее, сорвал корку с уха. Ожоги заживали хорошо, но на ушах слишком много сосудов, и следовало быть осторожным, не мешая клеткам эпидермиса делать свою работу. Питер огляделся в поисках туалетной бумаги и вспомнил, что СШИК не снабжает ею. У него где-то завалялась упаковка лейкопластырей, но еще несколько капель стекли на плечо, и он не стал копаться в сумке. Вместо этого он схватил трусы и натянул их на голову, так что ткань закрыла кровоточащее ухо.

«Господи, не дай Грейнджер войти сюда неожиданно…»

Питер снова уселся за Луч. Загрузилось новое сообщение. Он открыл его, уже воображая слово «дорогой», прежде чем оно показалось на экране.

Питер,

я так, так хзлюсь на тебя! Ты мой муж, и я люблю тебя, но мне больно, и яв ярости!

За все время нашей рахлуки ты ни разу не скахал НИ ЕДИНОГО СЛОВА О НАШЕМ РЕБЕНКЕ. Ты стараещься преподать мне урок или ребенок тебе совсем безразличен? Я столько раз намекала, сто беременна, и не слишком настаивала, потому что тебе решать — станешь ты частью этого или нет.

В прошлом, когда мы обсуждали, хаводить детей или нет, ты всегда находил причину, чтобы не заводить — «подождать». Ты всегда убеждал меня, что когда-нибудь С РАДОСТЬЮ станешь отцом и все лишь дело времени. Ну что ж, сожалею, что понятие времени у нас разное, но тогда я испугалась, что ты никогда не вернешься, поскольку ты единственный человек, от кого я хотела бы родить ребенкап. Да, я понимаю, что говорю сумбурно, но не сумбурнее твоего. Я вижу, что ты ихбегал, избегал, избегал отцовства все эти годы. Это пугающий шаг, все это знают, но люди прыгают во мрак, и только так человечество выживает. Но разве может быть что-то мложнее, чем твои миссии, да? Слишком много трудностей. Что ни день, то новая. Трудности, которые на самом деле не так уж и трудны. Потому что мы можем из всех сил стараться помогать чужим, но разве эти, чужие нам люди не сами в ответе за свою судьбу? Если мы не можем им помочь, то, как это ни печально, мы идем дальше и снова пытаемся помочь. Но ребенок — дело другое. Особенно когда это твой ребенок. Тогда его судьба — самое важное в мире. Ты не можешь ПОЗВОЛИТЬ себе проигоать, хотя и такое может случиться, и это самое страшное. Но знаешь что? Миллионы лет люди были достаточно глупыв, или отважны, пытаясь снова и снова, невзирая ни на что. И я чувствую давление миллионов лет, нося ребенка в себе.

Но тебя это совершенно не интересует.

Питер, извини, если это выглядит так, будто я не сочувтвую трудностям, с которыми ты столкнгулся в своей миссии. Но ты так ничего и не рассказал о них. Так что я могу только воображать, с чем тебе приходится сталкиваться. Или, что точнее, НЕ МОГУ вообразить. Из тех объедков, которые ты уделил мне, я вижу, что у тебя там волнующе приключение. У тебя самые легкие условия в истории христианства, никому из миссионеров не выпадала такая участь. Их бросали в тюрьмы, их били, оплеывали, пронзали копьями, забивали камнями, распинали вниз головой. В лучшем случае их окатывало золодной водой, и они разочаровывались во всем. Насколько я могу судить, ты прибыл туда победоносно. СШИК отвозит тебя и забирает обратно, когда тебе заблагорассудится отдохнуть, вся твоя паства уже любила Иисуса, и думает, что ты большая шишка, и ничего от тебя не хочет, кроме изучения Библии.

Ты руководишь строительством, загораешь, и время от времени кто-то приносит тебе картину, чтобы повесить на потолке. Похоже, ты устраиваешь собственную Сикстинскую капеллу! И самая последняя новость от тебя — ты видел парад прелестных маленьктх зверюшек.

Питер, я знаю, что ты не хочешь этого хнать, но Я В БЕДЕ.

Все разваливается невероятно быстро. Кое-что я тебя рассказала, кое о чем умолчала. Любой другой муж, почуяв, откуда ветер дует, уже быд бы на пути сюда. Или, по крайней мере, предложил бы вернуться.

Я пишц тебе в 5 утра после бессонной ночи, от стресса у меня уже почсти галлюцинации, и, наверно, пожалею, что послала это письмо, когда наконей засну. Но в прошлом ты всегда был на моей стороне, а теперь ты причиняешь мне боль, и я не знаю, куда мне податься. Ты ВООБЩЕ СООБРАЖАЕШЬ, что я чувствую, когда извещаешь меня, что эта Грейнджер, человек самый близкий тебе там, женщина, и что ты «провел какое-то время с ней», и что она очень «ранима», но ты счастлив доложить, что «она раскрылась» сегодня больше, чем раскрывалась тебе раньше? Я уверена, что для вас обоих будет замечательным достижением, когда она позволит называть себя по имени и ты наконец «до конца поймешь», в чем причина ее горя (может, это совпадет со счастливым днем, когда та, другая женщина, которой ты готов был помочь, Заманили, или как там еен, готова будет «на все»), но, Питер, тебе приходило в голову, что я тоже могу быть чуть, самую малость, «ранима»?

Я знаю, что ты любищь меня и уверена, ничего плохргр вы с Гренджер не сделали, но мне так хочется, чтобы ты тщательнее обдумывал слова, когда рассказываешь мне о сее и о ней. Ты столько времени отдаешь, подбирая самые тоочные слова, пересказыфвая Библию в угожу Любителям Иисуса, но когда дело доходит до общения со мной, твое бесконечное внимание к нюансам тебе ихменяет. Замечательно, что ты та к ярео помнищь нашу свадьбу, но лучше бы ты сохранил такие же яркие воспоминания о жензине, которую покинул несколько месяцев назад, и подумал о том, в чем рна так нуждается теперь.

Сижу и плачу,

Би

Там было еще одно сообщение, отправленное буквально через пару минут. Он открыл его, надеясь найти что-то вроде отказа от предыдущих слов или смягчения удара — не извинение, конечно, но отступление, переоценку, может быть, признание, что она писала, будучи пьяной. Вместо этого в письме она даже не назвала его по имени.

Что касается крысы. ПОЖАЛУЙСТА, давай не будем притворяться, она вовсе не ТАК ЖЕ импугалась меня, как я ее. Я уверена, что быть крысой прекрасно и что она преркасно поживает теперь, когда наш район задыхается в собственном мусоре. Я просто не знаю, что мне делать. Люди увозят мусор в другие районы города и выкидывают его везде, где, как они надеются, никто их не схватит за руку. Я не удивлюсь, если окажется, что вся грязь на улицах появилась именно из-за этих самодеятелбных мусоровозов. И полиция, похоже, бессильна. Онги просто ездят в вокругн и что-то говорят по рации. Что за польза от них? За что мы им платим? Они просто наьлюдают, как мы гибнем.

Стиральная машина громко фыркнула, выпустив воду, чтобы освободить место для свежей порции. Густые белые хлопья пены били в стеклянное окошко машины. Слишком много мыла. Не рассчитал.

Он встал со стула и принялся бесцельно бродить по комнате. Сердце колотилось часто, и кишки отяжелели, подобно плоти под полотенцем на бедрах. Стопка брошюр с библейскими текстами лежала рядом с кроватью, корешки аккуратно сшиты цветными нитками, труд многих часов, когда он был благословен незнанием ужасов, творящихся на Земле.

Дорогая Би, — написал он.

Я просто раздавлен твоим письмом, и мне стыдно, что я причинил тебе такую боль. Я надеюсь, и ради тебя только — нет, ради нас, — что преувеличение твоих страданий, которые ты описала в письме, отчасти связано с твоим положением. Все эти опечатки (что на тебя не похоже) заставляют меня думать, что ты выпила, когда писала. Что не означает неправедности твоего гнева, а только что ты не испытываешь такую сильную боль и ярость постоянно.

Но конечно, я виноват. Я могу объясниться или найти оправдание тому, как я с тобой обошелся. Сразу приходит в голову, что это путешествие — первая наша разлука более чем на несколько дней — обнаружило во мне пугающий изъян. Не то чтобы дурное отношение к тебе (хотя ты видишь все именно так), я имею в виду то, как работают мои мозги. Оказывается, я не способен сосредоточиться на том, что не лежит в пределах моих сиюминутных интересов. Мы всегда вместе справлялись с тяготами жизни, и наше духовное единение скрывало этот мой недостаток. Когда мы только познакомились, я бомбардировал свой организм любой отравой, какую мог найти, но когда очистился, то счастливо предположил, что алкоголь и наркотики не причинили непоправимого вреда моему здоровью, но теперь я вынужден предполагать, что, может, и причинили. Или я такой был всегда. Не знаю.

Как мне разубедить тебя насчет моего отношения к ребенку? Это правда, что в прошлом меня беспокоила мысль, готов ли я к отцовству. Правда, что ответственность устрашает. Но неправда, что я не собирался стать отцом или не хотел от тебя ребенка. Я очень хочу.

Когда я вернусь домой, ты уже будешь с большим животом и, надеюсь, начнешь подумывать о том, чтобы на какое-то время бросить работу. Тебе нельзя поднимать тяжести и переживать все эти больничные стрессы, когда ребенок подрастает внутри. Как насчет отпуска по беременности, как только я вернусь? Мы сможем расслабиться и все подготовить должным образом.

Еще одно, то, что ни один из нас не упомянул за это время, — деньги. Мы не слишком зацикливались на них, когда возникла эта миссия, — оба были слишком взволнованы ею самой. Но с другой стороны, мне заплатят прилично — больше, чем каждый из нас когда-либо получал. В прошлом наши траты покрывались зарплатами, мы всегда вкладывали излишки в Господень промысел. Мы основали много стоящего. Но наш ребенок — тоже стоящее, и уверен, что Господь поймет, если мы повременим с другими проектами. Я предлагаю вот что: давай потратим деньги, которые выплатят за мою миссию, на новый дом. Судя по тому, что ты мне рассказываешь, наш стал очень неудобным, даже опасным, чтобы оставаться в городе. Так что давай переедем в пригород. Это будет лучшая среда для нашего ребенка. Что же до церкви — если они справятся без меня за эти шесть месяцев, ко времени, когда я вернусь, Джеф наверняка будет только рад и дальше служить там пастором, а если нет, появится кто-то другой. Церкви не должны слишком фиксироваться на определенном настоятеле.

Пока я пишу, все становится более понятным. Сначала я решил, что тебе следует взять отпуск по беременности, но чем больше думаю, тем четче понимаю, что лучше бы тебе уволиться. Давно пора было. Твое начальство доставило тебе слишком много сердечной боли за эти годы, и лучше не становится.

Ты можешь сражаться с ними до последней капли крови, но они будут продолжать в том же духе, несмотря ни на что. Что ж, пускай с тем и остаются. Посвятим себя воспитанию ребенка и начнем новую фазу в нашей жизни.

Со всей любовью,

Питер.

— Привет, — сказала Манили, — кажется, у вас ухо распухло.

— Да все в порядке, — ответил он, — затянулось уже.

Они встретились в кафетерии, где он прихлебывал чай и уговаривал себя заказать еду. Он улыбнулся, приветствуя ее, но понимал, что тошноту и раздражение не спрячешь. Она сделала стрижку, которая ей очень шла. Может, даже подкрасила волосы, потому что он помнил бесцветные прядки, а теперь они были янтарно-желтые. Хотя под лампами кафетерия все имело янтарный оттенок. Чай отливал ярко-оранжевым, будто крепкое пиво.

— Вроде как я избегала вас, — сказала Манили. — Простите.

— Я полагал, что вы были заняты, — ответил он дипломатично.

Неужели она сегодня решила принять Иисуса в сердце свое? Не похоже.

Она отхлебнула клубничный коктейль из соевого молока и вгрызлась в огромную псевдососиску с псевдокартофельным пюре.

— Вам идет эта прическа, — похвалил он.

— Спасибо, — поблагодарила она. — Вы не едите?

— Я… стараюсь не спешить сегодня.

Она понимающе кивнула, как будто сострадала мужскому похмелью. Несколько приличных кусков сосиски исчезли у нее во рту, и она запила их очередным глотком сои.

— Я все думаю о нашей беседе на похоронах Северина.

«Вот оно, — подумал он. — Господи, ниспошли на меня благодать».

— Что ж, я всегда к вашим услугам.

Она усмехнулась:

— Кроме тех дней, когда вы в Городе Уродов поджариваете уши.

— Ничего страшного, — сказал он. — Просто надо быть осторожнее.

Она поглядела ему прямо в глаза, снова посерьезнев:

— Слушайте, я сожалею о том, что сказала.

— О чем?

— Наверное, я зря вас взбаламутила.

— Взбаламутила?

— Северин был моим приятелем. Не в романтическом смысле, но мы… мы много проблем разрешили вместе. В разных проектах. Когда он умер, я была потрясена. Расчувствовалась. На похоронах вы сказали замечательную речь и как-то почти убедили меня, что… ну, вы понимаете… все эти разговоры о Боге и об Иисусе. Но это не мое. Я все обдумала, ну не мое это. Извините.

— Тут нечего извинять. Все равно что просить прощения за гравитацию или за свет. Господь просто здесь, признаём мы Его или нет.

Она потрясла головой и откусила еще кусок.

— На секунду я подумала, что вы сравниваете себя с силой тяжести или со светом.

Он моргнул:

— Иногда я плохо формулирую мысли. Просто я сейчас переживаю…

Воспоминание о гневе Би промелькнуло у него в голове, как инфекция. Он подумал, что может потерять сознание.

— У меня есть проблемы, как у всех нас.

— Надеюсь, что вы их разрешите, — сказала Манили. — Вы хороший парень.

— Сейчас я себя чувствую не так уж хорошо.

Она осчастливила его сестринской улыбкой:

— Эй, вам полегчает. Это все чувства. Скорее, даже химия. То плохо, то хорошо — цикл. Проснетесь однажды утром, и все будет выглядеть иначе. Уж вы мне поверьте.

— Спасибо за поддержку, — сказал Питер. — Но когда возникает проблема, к которой надо отнестись серьезно, то нельзя… невозможно остаться равнодушным. Мы все за что-то ответственны. Мы должны постараться все исправить.

Манили отхлебнула последний глоток сои и поставила стакан.

— Что-то случилось дома?

— Дома? — Питер с трудом сглотнул.

— Когда я психую по поводу того, что не в моей власти изменить, — сказала Манили, — то я вспоминаю древний стих. Кажется, ему тысяча лет уже. Вот такой: «Дай мне терпение принять то, что я не в силах изменить, дай мне силы изменить то, что возможно, и дай мне мудрость научиться отличать первое от второго».

— Это написал Рейнгольд Нибур[23], — сказал Питер. — Только, вообще-то, у него было: «Господи, дай мне…».

— Может, и так, но большой разницы нет. — Она смотрела на него спокойно, будто видела его насквозь с его педантичностью. — Не слишком истязайте себя из-за домашних неурядиц, Питер, ваш дом теперь здесь.

— Я скоро уеду, — запротестовал он.

Она пожала плечами:

— Все равно.

Питер несколько часов промыкался вокруг базы. Он даже подумывал, не отправиться ли пешком к оазианскому поселению. Сколько времени это займет? Неделю, наверно. Безумная идея, идиотская. Нужно дождаться ответа Би. Она, наверное, спит сейчас. И будет спать еще долго. А им следовало бы спать вместе. Им нельзя быть порознь. Никакие слова не заменят этой близости, когда они лежат рядом. Теплая постель, гнездышко животной интимности. Слова можно исказить, а любовное содружество рождает доверие.

Он вернулся в квартиру, поработал над пересказом Библии и захандрил.

Волнами накатывали то лютый голод, то тошнота и рвотные позывы. Прошло еще несколько часов. Наконец, тщетно проверив Луч раз сто, он был избавлен от страданий.

Дорогой Питер!

Нет времени писать длинное письмо, поскольку я собираюсь на похороны, но я все еще очень злюсь и негодую на тебя. И тем не менее специально проверяю опечатки, чтобы ты не обвинил меня в пьянстве. На самом деле я почти отрезвела после этого твоего предложения, чтобы я переквалифицировалась в безработную сельскую домохозяйку!

Извини, я понимаю, что сарказм здесь мало поможет.

Я напишу опять, когда вернусь с похорон. Хотя, может, мне придется побыть с Шейлой сначала. Она сейчас просто в аду.

Я люблю тебя даже в твоем безумии.

Би

Он ответил немедленно.

Дорогая Би,

мой дух воспарил, когда я услышал (прочел) твое признание в любви. Весь день у меня все из рук валилось — так я горевал по поводу наших разногласий. Ты гораздо важнее для меня, чем моя миссия. Хотя ты была немногословна, из твоего письма ясно, что Билли Фрейм покончил с собой, несмотря на всю заботу, которую мы проявляли, и на твои недавние попытки предложить ему поддержку. Я все еще вижу его таким, когда он был ребенком и лучился гордостью за картину, которую он и другие дети нарисовали для нас. Бедная Шейла. Я могу только представить, в каких она страданиях. Уже факт, что ты употребила слово «ад», чтобы отметить нечто другое, чем вечная разлука с Господом, говорит само за себя лучше всяких слов.

Прости меня, если ты восприняла мое предложение переехать в пригород как заговор с целью сделать тебя безработной деревенской домохозяйкой. Я уверен, что там полно работы, — вероятно, найдется работа и для медсестры, менее ужасная (вероятно), чем твоя сейчас. Я ведь тоже не предлагал, что и сам буду проводить жизнь, рубя дрова или выращивая овощи (хотя здесь я стал вполне успешным фермером). Там может оказаться церковь, а ей может понадобиться пастор. Но какие бы возможности для работы там ни оказались, мы все оставим в руках Господа.

Я глубоко сожалею о том, что так легкомысленно говорил о Грейнджер и Манили. Да, они женщины, но моя роль в их жизни чисто наставническая — или могла бы стать таковой, если бы они открылись Божьей благодати, чего, скорее всего, не произойдет. Манили вот только что сообщила мне в уклончивой форме, что ей это неинтересно.

Слова — это моя профессия, но я не всегда пользуюсь ими с умом, и они не всегда лучший путь уладить недоразумения. Как мне хочется просто обнять тебя и утешить. Я часто подводил тебя в прошлом, даже хуже, чем сегодня, но мы все преодолевали вместе, потому что мы любим друг друга. Любовь зиждется на общении, но есть у нее и другой фундамент — то, что почти невозможно описать: она стоит на чувстве справедливости, когда мы с тобой рядом, это единственное чувство, которое связывает нас, когда мы общаемся с людьми, нам не близкими. Я скучаю по тебе очень сильно, любимая.

Шлю тебе всю мою любовь,

Питер

— То, что вы просите, будет не так уж легко пробить, — сказала ему Грейнджер чуть позже.

— Но возможно?

Простодушие вопроса раздражило ее.

— Все возможно, если приложить достаточно усилий и средств.

— Я не хочу создавать лишних проблем для СШИК, — сказал он, — но это очень важно для меня.

— Почему бы просто не возвращаться на базу чаще? И здоровью не повредит.

— Это не сработает. Оазианцы живут в собственном темпе, и я должен жить среди них, разделять их обычаи. Не могу всякий раз впархивать к ним и тут же уноситься. Но если у меня там будет Луч…

— …то мы рискуем вас не увидеть вообще.

— Ради Бога! Моей жене нужна поддержка. Я скучаю по ней. И если получится сделать так, чтобы Луч работал в поселении, наверняка же это окажется полезным и еще для чего-нибудь. Когда он там появится.

Грейнджер сощурилась. Он запоздало сообразил, что не спросил ее о ней самой, никаких вежливых вступлений, прежде чем прижать ее своим требованием.

— Я посмотрю, что смогу сделать, — сказала она.

Дорогой Питер, — прочел он, как только вернулся, — я предпочла бы, чтобы ты предложил вернуться ко мне, домой, вместо того чтобы напомнить о нашем доходе в том случае, если ты останешься на Оазисе. Да, я знаю, что для СШИК было невероятно трудно и дорого пригласить тебя. Если бы ты сказал, что хочешь вернуться немедленно, я, возможно, стала бы тебя отговаривать.

Как было бы хорошо думать, что ты озабочен моим состоянием настолько, что готов рассмотреть такую возможность, но ты не озабочен ничуть. Ясно на все сто, что ты досидишь там до конца. Я понимаю, что такой шанс редко выпадает второй раз.

Твое навязчивое желание перебраться в пригород всколыхнуло мои чувства, потому что любая в моей ситуации, естественно, без памяти желала бы сбежать от всех фиаско и начать снова в идиллическом окружении. Но потом здравый смысл отрезвляет, и я начинаю негодовать на тебя. Ты хоть чуть-чуть представляешь, как выглядит пригород? Ты газеты когда-нибудь читаешь? (Риторический вопрос — я же знаю, что в нашей семье только у меня есть эта прискорбная привычка.) Пригород — это бесплодная земля с разрушающимися фабриками, разорившимися фермами, с безработными бог знает с какого времени, с безобразными супермаркетами и благотворительными базарами. (Эй, интересно, нет ли в тамошних супермаркетах запасов шоколадного десерта? Вот это был бы стимул, да…) Деньги, которые ты получишь от СШИК, значительны, но это отнюдь не состояние, а нам нужно состояние, чтобы подняться. Еще остался живописный, устойчивый средний класс в сельской Британии, где наш ребенок наверняка получил бы более приличное воспитание, чем в городе, но это стоит очень дорого. Если дитя наше окажется в каком-то забытом Богом городишке, где половина населения алкоголики или наркоманы, а школы набиты детьми без амбиций и малолетними преступниками, то лучше уж держаться подальше от подобных мест. Ты скажешь оставить все в руках Божьих, но чье решение переехать — Его или твое? Твое.

В любом случае, несмотря на все огорчения тем, как идут дела в моей больнице, у меня там еще остались обязанности, и, полагаю, я еще многое могу там сделать. Кроме того, я боюсь потерять работу, не найдя другую, потому что уровень безработицы уже до небес, а экономика идет ко дну.

И вот кстати: через несколько дней мне уже выходить на работу, и тут на тебе — получаю письмо от Гудмена. Опять же должна сказать, что никто в истории человечества не получал менее подходящего имени[24], и просто преступление, когда такие люди, как он, принимают решения о распределении больничного бюджета. Как бы то ни было, письмо в основном угроза. Он ссылается на какие-то самые явные эпизоды, когда я впрягалась защищать права пациентов, и намекает, что в «нынешних обстоятельствах» наша больница не может вынести «непропорциональное» расходование сил и времени персонала на «клиентов, которые не самым оптимальным образом реагируют на больничный уход». Или, другими словами, Гудмен говорит: мы не должны тратить время на тех, кто болен психически, на строптивых, престарелых или слишком запущенных, вроде раковых больных, которые вряд ли когда-нибудь пожмут доктору руку и скажут: так, мол, и так, спасибо за все. Все, что Гудмен хочет, — это побольше пластики верхнего нёба, побольше здоровяков с поломанными руками, ребятишек с ожогами второй степени, молодок с доброкачественными опухолями и т. д. И он требует, чтобы я обещала не вмешиваться ни во что. Намекает, что, если я не исправлюсь, он может вообще «пересмотреть» решение позволить мне вернуться!

Питер, я рада, что подняла твой дух, сказав, что люблю тебя, но ты ведешь себя как маленький мальчик, решивший, что вся вселенная рушится, когда мама на него злится, и прыгает от счастья, когда она говорит, что любит его опять. Конечно, я люблю тебя — мы годами выстраивали наши отношения, чтобы жить душа в душу, и наши умы и сердца совершенно слились, наша любовь не может исчезнуть из-за минутного чувства горя. Но это не значит, что наша любовь может поправить горе. Раз мы уже заговорили об этом — в моей жизни происходят страшные, удручающие события, с которыми я вынуждена справляться сама, частично потому, что тебя здесь нет физически, частично потому, что ты не способен или не желаешь предложить мне эмоциональную поддержку. Я услышала, что ты сказал о наркотиках, мозговой травме и т. д., и, может, ты прав — в таком случае это может повлиять на наши отношения, и это меня не воодушевляет, — но ведь до чего же удобное самооправдание, правда? Ты, мол, и рад бы проявить интерес к моей жизни — или ко всему миру, что уж там, — но не можешь, потому что твоей мозг травмирован. Тогда все в порядке.

Извини, это звучит печально. Я просто сейчас очень, очень разбита. Давай будем оба винить материальные факторы: ты — мозговую травму, а я — что гормоны играют? С тех пор как я беременна, я чувствую себя более уязвимой. Но конечно, случилось многое, не имеющее ничего общего с моими гормонами.

Так вот, о похоронах, на которых только что была. Твое скоропалительное заключение, что Билли покончил с собой, — ошибочно, но понятно. Я предположила то же самое, когда Шейла позвонила мне. Истина же гораздо хуже. Это Рейчел. Ребенок, с которым, казалось, все в порядке. Никаких признаков не было, или Шейла их прозевала. Может, она была слишком озабочена депрессией Билли, чтобы заметить. Конечно, теперь она вся извелась, пытаясь вспомнить каждую мелочь, которую Рейчел сделала или сказала. Но насколько я могу судить, Рейчел вела себя как вполне нормальный подросток — ходила в школу, препиралась с братом, слушала дурную попсу, нервничала из-за прически, худела, заявляя, что она вегетарианка сегодня, а завтра жадно поедала жареного цыпленка. Конечно, Шейле теперь во всем этом видятся признаки расстройства, но, учитывая как проблемны девочки в двенадцать лет, я думаю, что она слишком сильно мучит себя. Что было в голове у Рейчел, мы никогда не узнаем. Мы знаем только, что однажды утром она отправилась на автомобильную свалку около дома, проползла через щель в проволочном заборе (совершенно заброшенное место) и спряталась в груде шин. Она проглотила пригоршню таблеток — мамино снотворное, болеутоляющее, просто обычные домашние лекарства, но очень много. Запила все ароматизированным молоком, свернулась клубком под этими шинами и умерла. И нашли ее только через три дня. Она не оставила записки. Билли перенес ее смерть достойно, я думаю. Он заботится о Шейле как может.

Я могла бы написать о событиях в Пакистане, но это тема неподъемная, да и в любом случае очень сомневаюсь, что тебе она интересна. Джошуа прячется под столом, как будто думает, что я хочу его пнуть. Ну почему он не может просто лечь в корзинку и заснуть. В смысле, давай честно, не такая уж и несчастная жизнь у этого кота. А он все дичится. И больше не спит со мной, так что я потеряла даже это — его физическое присутствие рядом.

Мне надо отдохнуть. Сегодня был трудный день. Напишу еще завтра. А ты?

Люблю,

Би.

Питера стошнило, потом он помолился. Голова стала ясной, кишечник утешился смутной бесчувственностью, его жар — он только сейчас понял, что это была высокая температура, — угас. Господь был с ним. С тем, что Би переживала сейчас, они справлялись вместе неоднократно. Не то чтобы точно такое, но когда ощущение жизни становилось невыносимо сложным, когда опутывала сеть неразрешимых проблем и каждая требовала решить все остальные, прежде чем двинуться дальше. В природе души беспокойной принимать сложности как объективную реальность, трезво глядя на мрачные факты, возникшие однажды, когда были сняты розовые очки. Но это было искажение, трагическое недоразумение. Безумие бабочки, бьющейся о стекло лампы, когда рядом открытое окно. И Господь отворил это окно.

То, что тревожило Би, было естественно и ужасно, но на эти вещи всемогущество Господа еще распространялось. Когда их жизни были нераздельны, Питер и Би сталкивались с полицейским произволом, финансовым крахом, выселением из квартиры, кампанией ненависти, развернутой отцом Би, согласованным противодействием местной бюрократии, злонамеренными судебными исками, нарастающим вандализмом, угрозами со стороны размахивающих ножами гангстеров, угоном автомобиля (дважды) и ограблением квартиры — таким жестоким, что у них не осталось ничего, кроме книг и разгромленной кровати. В каждом случае они полагались на милость Божию. В каждом случае Он распутывал колючую проволоку несчастий твердой невидимой рукой. Полиция неожиданно извинилась, анонимный жертвователь спас их от банкротства, хозяин квартиры сменил гнев на милость, отец Би умер, адвокат-христианин взялся их представлять и выиграл дело, ужасающий процесс растворился в воздухе, вандалов поймал за руку сам Питер, и кончилось это тем, что он их обратил, гангстеров посадили за изнасилование, одну украденную машину нашли в целости и сохранности, а другую, взамен украденной, им подарил прихожанин, и, когда воры очистили их дом до нитки, община проявила такую доброту и великодушие, что вера Питера и Би подскочила до экстатических высот.

Дорогая Би, — написал он, — пожалуйста, не говори «забытый Богом».

Я понимаю, ты расстроена, и справедливо, но мы должны сдерживать хулу, уважая тот факт, что никто воистину не забыт Богом. Я чувствую, что ты в своем негодовании не приникаешь к Нему так истинно, как ты можешь. Вспомни все сотни случаев, когда мы оказывались в тупике и Он пришел. Обратись к Нему, Он поможет. Послание к филиппийцам, глава четвертая, стих шестой, убеждает нас: «Не заботьтесь ни о чем (т. е не беспокойтесь ни о чем), но всегда в молитве и прошении с благодарением открывайте свои желания пред Богом…»

Извини, что я не предложил вернуться домой раньше. Я действительно думал об этом и был сильно искушен этой идеей, но, вместо того чтобы обсудить ее с тобой, я сам боролся с ней в душе, прежде чем написать. Помимо всего остального, я не хочу внушать ложные надежды, ведь СШИК может мне отказать. Сюда летит корабль, как я догадываюсь, и везет (помимо всего остального) доктора на замену умершему.

Я не настолько одержим идей оставаться здесь, как ты можешь подумать. В то же время правда, что эта миссия — возможность исключительная. Обязанность нести Слово Божье обладает собственным импульсом и собственной шкалой времени, и я уверен, что оазианцы чудесно справятся и сами, основываясь на том, что я уже вложил в них. Реальность же в том, что через несколько месяцев я их покину так или иначе и работы тут непочатый край. Жизнь христианина есть путешествие, а не законченный проект. Я отдаю этим людям всего себя, но, когда мне придет пора уйти, я уйду, и моей целью опять будет наша жизнь.

Пожалуйста, постарайся оживить связь с любовью и защитой Господа, которыми Он оделял нас в прошлом, ведь Он только и ждет, чтобы охранить тебя сейчас. Молись Ему. Ты недолго будешь ждать свидетельства Его руки. И если еще несколько дней ты будешь чувствовать смятение, я приложу все усилия, чтобы вернуться к тебе пораньше, даже если это отразится на моей зарплате. Как бы там ни было, я думаю, что они меня не обидят. Это милосердные люди, действующие из лучших побуждений. Инстинктивно я чувствую, что это так.

Что касается пригорода, то да, я признаю свое невежество. Но, как у христиан — и снова с Божией помощью, — у нас есть сила повлиять на все. Я не говорю, что никаких проблем не будет, но в городе проблемы не меньшие, и даже сейчас у тебя там масса неприятностей, так что может быть хуже? Я провожу много времени на открытом воздухе, и в этом есть что-то утешающее. Я мечтаю погулять с тобой на открытом воздухе под солнечным сиянием. И представляю, как обрадуется Джошуа!

У тебя будет утро, когда ты прочтешь это письмо. Надеюсь, ты спала сладко.

Люблю,

Питер.

Когда Питер отослал сообщение, он уже весь покрылся липким потом. И зверски проголодался. Он принял душ, надел чистые брюки и футболку. Потом отправился в кафетерий и заказал сосиски с пюре.

Возвратившись, он снова засел за буклеты с переложениями Библии. Несколько Любителей Иисуса просили объяснить притчу о Добром Пастыре, Разбойнике и Овцах. Он мягко намекнул, что хорошо бы взять другой текст, потому что этот включает овец и волков, созданий, которых они никогда не видели, и, кроме того, там слишком много свистящих звуков. Но они настаивали, словно беспокоились, что ограниченность их природы не позволит понять что-то чрезвычайно важное. Так что он продолжал заниматься правкой. Агнца можно заменить белоцветом. Бог превратится в Доброго Фермера, озабоченного тем, чтобы за урожаем ходили пристрастно и собирали вовремя. Разбойник… что можно придумать здесь? Оазианцы ничего не знали о деньгах и не видели разницы между призванием и наемными работниками. И что делать с эпилогом притчи, когда Пастырь отдает жизнь за овец своих? Вся притча была непереводима. Но все же оазианцев не проведешь. Он объяснит им про овец, волков, пастухов, разбойников. Задача была совершенно абсурдна, но могла стать весьма полезной, если позволит приобщить оазианцев к концепции Агнца Божьего.

Раз за разом он набрасывал овцу на клочке бумаги. Питер не был силен в графике. Животное, которое он накалякал, походило телом на овцу, но голова смахивала на кошачью. Он с трудом пытался припомнить, видел ли он когда-либо овцу живьем или хотя бы на фотографии. Но, кроме зыбкого образа шерстяной округлости, ничего не возникало в памяти, никаких деталей, вроде ушей, морды, глаз и тому подобного. Видна ли у овцы нижняя челюсть? Может, что-нибудь найдется в библиотеке СШИК. Правда, у многих книг наверняка недостает страниц, но если там были изображения овец, то они нетронуты.

В рассеянности, чисто по привычке, он проверил сообщения на Луче. И немедленно появилось новое от Би. Она все-таки не пошла спать.

Питер, ПРОШУ ТЕБЯ, ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРСТАНЬ БУБНИТЬ О СЕЛЬСКОЙ ИДИЛИИ, от этого мне еще хуже. Ты просто, видимо, не понимаешь, как быстро, и как пугающе, и как СИЛЬНО все меняется. Жилишный рынок ОБВАЛИЛСЯ. Как и все осталбное в стране, всему КАПУТ. Ну неужели трудно сообразить? Разве это еще не ясно из того, что я тебе описала? Ты действительно думаешь, что какая-то милая молодвя пара прибет осматривать наш дом с чековой книдкой в руказ? Все эти молодые пары по всей Британии леденеют от УЖАСА. Все сидят затаившись, безнадежно надеясб, что хоть что-то наладится. Я и сама затаилась, надеясь, что огроиный грузовик наконец явится и подберет все эти смрадные горы мусора перед нашим домом.

Что касается слов «Богом забытый», я уверена, что Бог мне их простит, но еще вопрос, простишь ли ты?

Такого удара он не ожидал. В следующие минуты мозг пронзило болью, негодованием, стыдом и страхом. Она ошибалась, он просто недопонял, она не права, он недопонял, у нее неприятности, он не может помочь, у нее неприятности, он не может помочь, она глуха к уверениям в любви и поддержке, она говорила в таком тоне, какого он прежде не слышал от нее. Неужели беременность так отразилась на ее рассудке? Или она копила все эти обиды и раздражение годами? Он начинал писать и не дописывал, делал черновые наброски самозащиты и анализа, ища способы показать Би, что она никому не поможет, если будет вести себя подобным образом, пытался намекнуть, что помрачение ума вызвано гормонами и беременностью, и при этом он еще старался не злить ее.

Но чем больше он думал, тем слабее становилось желание спорить, и оставалась только любовь. Не важно сейчас, что Би судила о нем неверно. Она разбита, страдает, ей нужна помощь. Правота, неправота — все это сейчас не важно. Важно придать ей силы. Она не должна страдать из-за того, что он так далеко. Но хуже, что она отдалилась от Господа. Тяжкие страдания в непривычном одиночестве ослабили ее веру. Ее разум и душа сжались, как сжимается от боли кулачок ребенка. Риторика и доводы тут бесполезны и, учитывая обстоятельства, жестоки. Он должен помнить, что когда сам был в нижней точке падения, единственный стих из Библии вознес его из бездны. Бог зря слов не тратит.

Би, я люблю тебя. Пожалуйста, молись. Все, что происходит вокруг тебя, ужасно, я знаю. Но пожалуйста, молись — и Бог поможет. Псалом девяносто первый, второй стих: «Скажу Господу: убежище мое и крепость моя — Бог мой, на которого полагаюсь я. Крылом Своим Он укроет тебя, и под крыльями Его найдешь убежище».

Итак, письмо улетело к ней. Он сложил руки и молился, чтобы молилась она. Все будет хорошо, если она только сможет.

III

И НА ЗЕМЛЕ

21

«Бога нет», — писала она

— Sคฉ้นtฉ้ณ — выговорил он.

— สีคฉ้นรี่ฉ้ณ, — поправила она.

— Sคฉ้นtฉ้ณ, — попытался он еще раз.

— สีคฉ้นรี่ฉ้ณ, — снова исправила она.

— สีคฉ้นรี่ฉ้ณ, — повторил он.

Вокруг зашумело, словно стая птиц захлопала крыльями. Но это были не птицы. Это были аплодисменты десятков рук в перчатках. Оазианцы — для него уже не оазианцы, а สีฐฉั — давали ему понять, что он делает успехи в изучении языка.

Стоял превосходный день, просто превосходный. Воздух не был таким сырым, как раньше, или Питер наконец уже свыкся с влажностью. Тело испытывало легкость и свободу, оно стало почти частью атмосферы, кожа словно сливалась с небесами (забавно, что Питеру всегда внушали, что надо представлять небеса как нечто находящееся над ним, в то время как на языке สีฐฉั небеса — «ς» — начинались сразу от земли).

Он и สีฐฉั сидели рядом с церковью, что уже стало обычаем, когда они встречались по поводу, который не касался непосредственно веры. Церковь предназначалась для пения, для проповедей (хотя Питер не считал свои беседы о Библии проповедями) и для созерцания картин, которые его друзья посвятили прославлению Бога. Вне церкви они могли обсуждать все остальное. Вне церкви они его обучали.

Сегодня их было тридцать. Не потому, что общее число Любителей Иисуса сократилось, но потому, что лишь столько прихожан ощущали себя достаточно уверенно, чтобы давать пастору уроки. Некоторых его любимцев здесь не было, зато появилась возможность завязать более близкие отношения с теми, кто прежде оставался для него закрытой книгой. Например, Любитель-Шестьдесят Три, такая застенчивая и неуклюжая в большинстве случаев, обладала уникальным чутьем в решении лингвистических проблем — она могла долго сидеть молчком, пока все не зайдут в тупик, и потом вдруг вставляла то самое слово, которое так долго искали. А вот Любитель-Один — первый обращенный в христианство и, следовательно, уже занявший высокое положение среди верующих — отклонил приглашение Питера поучаствовать в обучении. Отклонил? «Отверг» или «не принял» — более точные слова. Любитель-Один сопротивлялся любым попыткам Питера, которые могли бы ослабить странность Книги Странных Новых Вещей.

— Забудьте Книгу на минуту… — сказал Питер, но Любитель-Один так завелся, что впервые прервал его:

— Никогда забыτь Книгу. Никогда, никогда. Книга — наша опора, наша надежда, наше избавление.

Это были специально выбранные слова Питера, чтобы этим людям было легче их произносить, но чем чаще он слышал, как สีฐฉั произносят такие слова, как «избавление», тем больше задумывался о том, что же значат для них эти слова.

— Я не это имел в виду… Я не говорил… — смутился Питер. — Просто мне хочется узнать вас получше.

— τы знаешь много, — сказал Любитель-Один. — Мы, кому надо много знаний, больше ςлов Ииςуςа. ςлова Ииςуςа — хорошо. Наше ςлово — нехорошо.

И ничто не могло убедить его в обратном.

Вот так они и сидели — община внутри общины, занятые делом немного сомнительного толка, отчего оно, конечно, казалось только важнее. Они расположились на клочке земли, который находился в тени, когда они только собрались, но теперь тень уже сдвинулась. Как долго они сидели тут? Питер не знал. Достаточно для того, чтобы солнце изрядно передвинулось по небу. Солнце звалось ڇ. В сшиковской квартире Питера в одном из ящиков лежал листок, заполненный каким-то благонамеренным исследователем, — график восходов и заходов солнца с семидесятидвухчасовым дневным циклом. Небеса были сведены к геометрической сетке, где СШИК находился в центре, временные отрезки дня представлены непонятными длинными числами, а у солнца названия не было. Характерный штрих.

Сейчас он сидел под солнцем со своим братством в день тишайший и прекраснейший. Он представил, как это выглядит сверху, не с самой большой высоты — с высоты наблюдательной вышки, какие стоят на пляжах. Загорелый тощий блондин, весь в белом, окруженный маленькими фигурками в капюшончатых балахонах всех цветов радуги. Все слегка наклонились вперед, все полны внимания. Время от времени по кругу пускалась фляга с водой. Самое простое причастие.

Питер не ощущал подобного с тех пор, когда его, шестилетнего, родители взяли с собой в дюны Сноудонии. То лето оказалось счастливейшим за всю жизнь, и Питер наслаждался не только отрадной погодой, но еще и потому, что родители примирились и обращались друг к другу со всеми этими нежностями, объятиями и ласковыми словами. Даже название Сноудония казалось волшебным — зачарованное королевство, а не просто национальный парк в Уэльсе. Он сидел час за часом в дюнах, впитывая тепло и душевное единство родителей, вслушиваясь в их добродушно-бессмысленную болтовню и в перехлест волн, глядя на море из-под соломенной шляпы не по размеру. Страдание было экзаменом, который человек должен выдержать, и он его выдержал, и все будет хорошо отныне. Или так он думал, пока родители не разошлись.

Говорить на สีฐฉั было форменным самоубийством, но учился он легко. Питер интуитивно догадывался, что в словаре оазианцев всего лишь несколько тысяч слов; определенно, ему было далеко до английского с его четвертью миллиона. Грамматика оказалась логичной и прозрачной. Никаких чудачеств, никаких ловушек. Не было ни падежей, ни числа, ни родов, только три времени: прошлое, настоящее и будущее. Они классифицировали объекты в зависимости от того, исчезли те, находятся прямо здесь или их появление ожидается.

— Почему вы покинули прежнее поселение? — спросил однажды Питер. — Место, где вы жили, когда там появился СШИК. Вы его оставили. Что-то произошло между вами и СШИК?

— Мы τеперь здеςь, — отвечали ему. — Здеςь хорошо.

— Наверно, очень тяжело строить все заново, из ничего.

— ςτроить не проблема. Каждый день. Немного рабоτы больше. Немного, день за днем, поτом вςе вделано.

Он попробовал зайти с другой стороны:

— А если бы СШИК никогда не появился, вы бы еще жили в прежнем поселке?

— Здеτь хорошо.

Уклончивость? Он не был уверен. Язык สีฐฉั, похоже, не содержал сослагательного наклонения. В нем не было никаких «если бы».

— «В доме Отца Моего келий много», — начал он читать притчу из Евангелия от Иоанна.

Он скомпоновал ее, заменив трудное слово «обителей» и пропустив условное «а если бы не так, Я сказал бы вам», и перешел прямо к «Я иду приготовить место вам». Теперь, оглядываясь назад, он знал, это было мудрым решением — вряд ли สีฐฉั поняли бы Иоанново «а если бы не так». Одна из самых прямолинейных, откровенных во всей Библии реплик в сторону осталась бы для них темной бессмыслицей.

И все же, как ни велики были трудности สีฐฉั в постижении английского, было решено, что Питер продолжит говорить о Боге и об Иисусе на своем языке. Паства отказалась принимать истину иначе. Книга Странных Новых Вещей была непереводима, и они это знали. В чужеземных фразах таилась экзотическая сила.

Но помимо Бога и Иисуса, было еще много важного, и Питер хотел разделить с этими людьми земную реальность. Уже через несколько дней после того, как он начал учить язык, он подслушал разговор двух Любителей Иисуса и был счастлив, что среди неразборчивого шушуканья уловил замечание, что ребенок отказался есть завтрак — или не отказался, но что-то делал во время завтрака, чем вызвал недовольство взрослых. Тривиальное событие, и то, что он понял, о чем речь, ни на что не повлияло и в то же время для него самого оказалось необычайно важным. В этот момент понимания он стал для них чуть меньше пришельцем.

Слово «завтрак» переводилось, как «ڇสีน รี่ณ สค’», буквально «первая еда после сна». Большинство слов на языке สีฐฉั были комбинациями из других слов. Или, может, это были фразы, трудно сказать. สีฐฉั все равно не различали фразы и слова. Означало ли это, что речь их примитивна? Что ж, и да и нет. Питер полагал, что у них были слова для всего — но одно слово для каждого объекта. Поэтам здесь пришлось бы туго. И это одно слово могло означать и действие, и концепцию, и место — все в одном, как например, สสีณ, обозначавшее поле белоцвета, белоцвет сам по себе и сбор урожая белоцвета. Местоимений не существовало, просто следовало повторить существительное. Приходилось повторять многое.

— สครี่ สีฐ? — спросил он однажды Любителя Иисуса-Двадцать Восемь, гордый, что смог выговорить «Твой ребенок» на สีฐฉั языке.

Маленькое существо, явно не взрослое, слонялось возле церкви, дожидаясь, когда мать окончит молиться и они пойдут домой.

— ณ, — подтвердила она.

Наблюдая за ребенком, он печалился, что среди паствы нет детей. Все Любители Иисуса были взрослыми.

— Почему ты не берешь его с собой? — спросил он. — Ему будут рады.

Десять, двадцать, тридцать секунд прошло, пока они стояли там, глядя на то, как ребенок глядит на них. Ветерок сдул капюшон мальчика, и он поднял тонкие ручки, чтобы его поправить.

— Он не Любиτель Ииςуςа, — сказала Любительница Иисуса-Двадцать Восемь.

— Он и не должен, — ответил Питер. — Он просто может сидеть с тобой, слушать пение. Или спать.

Прошло еще время. Мальчик смотрел на свои башмаки, переминаясь с ноги на ногу.

— Он не Любиτель Ииςуςа, — сказала Любитель Иисуса-Двадцать Восемь.

— Ну, может, в будущем.

— Можеτ, — согласилась она. — Я надеюсь.

И она ушла из церкви в мерцающую жару. Мать и сын зашагали без единого слова. Они не держались за руки, впрочем สีฐฉั редко держались за руки.

Насколько сильно она огорчалась, что ее ребенок не часть христианской общины? Насколько ребенок презирал материнскую веру или был безразличен к ней?

Этого Питер не знал. И спрашивать Любительницу-Двадцать Восемь было, наверное, бесполезно. Недостаток эгоцентризма, отмеченный им у этих людей с самого начала, проник и в язык — в нем не было слов для большинства эмоций, на описание которых земляне тратили огромные силы. Вроде интимных фантазий, в которых давние подруги не отказывают себе в удовольствии проанализировать чувства — что это, Истинная Любовь или просто вожделение, влюбленность, страсть, привычка, дисфункция и прочее и прочее, — которые были немыслимы здесь. Он даже не был уверен в том, что у них есть слова для гнева, и в том, означает ‘รี่ฉ้ณ’ просто разочарование или безразличное признание, что жизнь идет не так, как планировалось.

Учась языку, Питер лучше понимал, как функционируют души его новых друзей. Они жили прежде всего в настоящем, фокусируясь на неотложных задачах. У них не было слова для понятия «вчера», кроме пришлого слова «вчера». Это не значило, что สีฐฉั плохо запоминали, они просто по-иному обращались с памятью. Если кто-то ронял тарелку и она разбивалась, на следующий день они еще помнили, что тарелка разбилась, но, вместо того чтобы оживлять инцидент с падением тарелки, их мысли были заняты изготовлением новой. Воспоминание о прошлом событии и времени, когда оно произошло, давалось им с большим усилием, как личное одолжение Питеру, но он мог сказать, что смысла в воспоминаниях они не видели. В самом деле, какой смысл в том, что родственник умер столько-то дней, недель, месяцев или лет назад? Человек или жив, или уже в земле.

— Ты скучаешь по брату? — спрашивал он Любительницу Иисуса-Пять.

— Браτ здеςь.

— Я имел в виду того, кто умер, того, который… в земле.

Она оставалась совершенно спокойной. Если бы у нее были глаза, он бы решил, что они сейчас пусты.

— Тебе больно, оттого что он в земле?

— У него неτ боли в земле, — сказала она. — Пока он не оказалςя в земле, у него болело. Очень. Очень большая боль.

— Но ты? Больно ли тебе — не в теле, а в душе, когда ты думаешь о нем, о мертвом?

Она мягко пожала плечами.

— Больно, — согласилась она, подумав с полминуты. — Больно.

Вытащив из нее это признание, он испытывал какое-то виноватое торжество. Он знал, что สีฐฉั испытывают глубокие эмоции, включая горе, он чувствовал это. Они не были чисто практичными организмами. Иначе они бы не испытывали такую сильную необходимость в Христе…

— Вы когда-нибудь жалели, что живете, Любитель Иисуса-Пять?

Он уже знал ее настоящее имя и даже мог, чуть помучившись, выговорить его, но она дала понять, что предпочитает называться почетным христианским именем.

— У меня были, — продолжал он, надеясь пробить брешь в их отношениях, — плохие времена в жизни. Иногда боль так сильна, что кажется, лучше бы не быть живым.

Она долго молчала.

— Пиτер, живи, — наконец сказала она, глядя на одну из рук в перчатке, словно там прятался великий секрет. — ςмерτь нехорошо. Живой хорошо.

Овладение языком не привело Питера к пониманию истоков цивилизации สีฐฉั. สีฐฉั никогда не обращались к своему общему прошлому и, скорее всего, не имели концепции истории древности — только современность и ничего более. К примеру, они не поняли или не сочли важным факт, что Иисус ходил по земле несколько тысячелетий тому, — для них тысячелетия не отличались от недель.

В этом смысле они были идеальными христианами, конечно.

— Расскажите мне о Курцберге, — просил он.

— курζберга неτ.

— Некоторые работники СШИК говорят о нем ужасные вещи. Я думаю, они шутят, но не уверен. Они говорят, что вы его убили.

— Убили?

— Сделали его неживым. Как римляне с Иисусом.

— Ииςуς не умер. Ииςуς живой.

— Да, но его убили. Римляне били его и пригвоздили к кресту, и он умер.

— Бог еςτь чудо. Ииςуς больше не умер.

— Да, — согласился Питер, — Бог есть чудо. Иисус больше не мертв. Но что случилось с Курцбергом? Он тоже жив?

— курζберг жив. — Грациозная ручка в перчатке указала на пустое пространство. — Ходиτ, ходиτ, ходиτ.

Другой голос сказал:

— Он покинул наς, когда нужен нам.

Кто-то еще сказал:

— τы наς не оςτавляй.

— Однажды я вернусь домой, — ответил он. — Вы должны понять.

— Домой τебе здеςь.

— Моя жена ждет меня.

— τвоя жена Би.

— Да, — сказал он.

— τвоя жена один. Мы много.

— Замечание в духе Джона Стюарта Милля[25].

В ответ они передернули плечами в раздраженном непонимании. Надо бы ему лучше соображать, прежде чем открывать рот. สีฐฉั не понимали ни шуток, ни иронии. Так зачем он это сказал?

Может, он разговаривал с Би, как будто она была рядом.

Святая правда: если бы с Би по-прежнему было не все в порядке, Питер не вернулся бы к สีฐฉั. Он бы отсрочил возвращение в поселение, остался бы на базе.

Разочарование его паствы казалось ему менее серьезным, чем раздражение женщины, которую он любил. Но к его огромному облегчению, она прислушалась к его мольбам и помолилась.

И конечно, Бог отозвался.

Я легла спать испуганная, и злая, и одинокая, должна тебе признаться, — писала она ему, — и думала, что проснусь, как обычно, еле сдерживая панику, закрываю лицо, чтобы отогнать любой сюрприз, который день уже приготовил мне. Но этим утром весь мир выглядел иначе.

Да, именно это может сотворить Господь. Би всегда это знала, но забыла, и сейчас она познала это снова.

Кажется, я упоминала (но, вероятно, не упоминала) — трубы отопления скворчали, стучали и шипели весь день и ночь недели кряду, и вдруг дом затих. Я решила, что бойлер испустил дух, но он работал. Все работало безотказно. Словно Господь погрозил пальцем и сказал: «Веди себя хорошо!» Джошуа, кажется, немного расслабился, трется у ног, как раньше. Я заварила себе чай и обнаружила, что утреннее недомогание как рукой сняло. Потом кто-то постучал в дверь. Я думала, что почтальон, пока не вспомнила, что почту доставляют после двенадцати, если вообще доставляют. Но там стояла четверка незнакомых молодых людей, лет двадцати с небольшим, этакие мачо. Сначала я испугалась, что они меня изнасилуют или ограбят. Такое тут теперь часто случается. Но догадайся, что случилось? Они пришли убрать кучи вонючего мусора! У них был джип с прицепом. Судя по произношению, парни эти из Восточной Европы. И они объезжали весь район, собирая мусор.

— Система полетела к чертям! — сказал один из них, ухмыляясь во весь рот. — Мы — новая система!

Я спросила, сколько они берут. Я ожидала, что запросят двести фунтов стерлингов или что-то в этом роде.

— Да дайте нам фунтов двадцать!

— И бутылку выпивки, чего-нибудь вкусного!

Я ответила, что не держу в доме алкоголя.

— Тогда… сойдемся на тридцати фунтах!

— И обещайте думать о нас как о сильных, удивительных парнях!

Они очистили мусор ровно за две минуты. Они, конечно, выпендривались, кидая тяжелые мешки одной рукой в прицеп, перепрыгивая через мусорные баки, ну всякое такое. Погода была ужасной, я дрожала даже в парке, а эти парни были только в тонких рубашках, под которыми играли мускулы.

— Мы явились вам во спасение, ага?

— Вы каждый день думаете: «Ну когда же кто-то придет?» И вот сегодня… мы пришли.

— Не верьте правительству, это полное дерьмо. Они говорят: вы хотите разгрести весь мусор, но это слишком сложно. Враки! Это несложно! Пять минут работы! Добрые крепкие ребята! И кончено!

Парень лучился, потел, и ему явно было тепло.

Я дала им пятьдесят фунтов. Они вернули двадцать и уехали со всем мусором, помахав на прощание. Впервые за несколько недель улица стала выглядеть и пахнуть как нечто цивилизованное.

Мне хотелось рассказать хоть кому-нибудь о том, что сейчас случилось, и я позвонила Клер.

Я почти никому не звонила, я не пользовалась телефоном целую вечность, этот ужасный треск на линии, ты почти не слышишь собеседника. Но в этот раз шума не было. Опять же я решила, что телефон отключен, но он работал как положено. Клер мои новости не удивили, она слышала про этих ребят. Они озолотятся, сказала она, потому что, объезжая сорок домов за день, берут по двадцать фунтов с каждого. Забавно, что обслуживание, ранее обходившееся в несколько пенсов (включенных в налог), кажется дешевле теперь, когда стоит в сто раз больше.

Так или иначе, положение улучшается. Клер сказала, что мой образ со вчерашнего вечера, когда она пошла спать, так и стоял у нее перед глазами, «будто переданный по какому-то лучу прямо в голову», по ее словам. Они с Китом переезжают в Шотландию (продали дом за треть покупной цены и счастливы, что вообще удалось продать), в дом намного меньше и хреновее (так Клер выразилась), но, по крайней мере, там есть знакомые, которые могут помочь. В общем, они запаковали все пожитки, и Клер решила, что не нуждается в доброй половине своего гардероба, собранного за все годы. А вместо того чтобы засунуть его в ящик для благотворительности, что рискованно в наше время, потому что люди используют их в качестве мусорных баков, она принесла сюда три огромных мешка, набитые доверху. «Бери себе что хочешь, Би-Би, остальное можно отнести в церковь», — сказала она. Когда я открыла мешки, то чуть не заплакала. Клер точно моего размера, если помнишь (вероятно, не помнишь), и мне всегда очень нравился ее вкус. Я не жадина, но в тех мешках были вещи, которые я вожделела, когда Клер еще носила их. И вот на мне одна из них сейчас! Лиловый кашемировый свитерок, такой мягкий, что все время тычешь в него пальцем — не верится, что настоящий. Наверно, он стоит в десять раз дороже всего, что я когда-либо носила, если не считать свадебного платья. И к нему модные легинсы — на них такая изумительная вышивка, просто произведение искусства! Будь ты здесь, я бы устроила тебе небольшой показ мод. Ты хоть помнишь, что это такое? Не надо, не отвечай. Завтра я возвращаюсь на работу. Ребекка сообщила, что Гудмен уехал в отпуск! Это ли не прекрасная новость? И рука совсем зажила. Оставалось покалывание, но и оно полностью прошло.

Я сегодня сходила в супермаркет и обнаружила на полках товары, которых давно уже не было. Я похвалила менеджера, и он ответил широкой улыбкой. «Для того и стараемся», — сказал он. Я вдруг сообразила, какой кошмар он пережил за это время. Всего лишь захолустный супермаркет, но это его дитя. В рассуждении дитяти — упоминала ли я, что у меня БОЛЬШЕ НЕТ ТОКСИКОЗА ПО УТРАМ? Только голод, голод, голод. Но в супермаркете я обнаружила — ты сидишь? — но так и было — шоколадный десерт! Я думаю, что банально требовать у Господа послать шоколадный десерт, когда именно его ты хочешь. Но может, Он и послал.

Шоколад и кашемировые кофточки. Дико экзотические вещи для него, наблюдающего под огромными небесами Оазиса степенное движение ڇ от одного края горизонта к другому. И конечно, он вспомнил Матфея — главу шестую, стих двадцать пятый, пока читал письмо Би. Но он знал, что она с недавних пор стала вспыльчивой и может обидеться на Иисуса, предостерегавшего не слишком заботиться о еде и одежде.

Но главное то, что она чувствовала себя воодушевленной и окончательно поправившейся. Она подвергалась опасности потерять Господню защиту, а теперь снова была Им хранима. «Благодарю Тебя, благодарю Тебя, благодарю Тебя, Господи», — молился он.

В СШИК пообещали установить усилитель для Луча прямо у церкви, и очень скоро, может, даже к его следующему визиту в Си-два. Так что это последний раз в полевых условиях без возможности каждый день делиться впечатлениями с Би. Когда установят Луч, оба будут в пределах досягаемости. Упоминания Клер и Кита слегка беспокоили Питера. Он не мог вспомнить, что встречал их когда-либо. Были ли они его прихожанами или приятелями где-то еще? Или это кто-то из больницы? Би говорила об этих людях так, будто он их знал и ничего не надо объяснять. Клер, по всей видимости, была сложена так же, как Би. Питер напрягся, пытаясь вспомнить, когда видел жену рядом с другой женщиной, на нее похожей. Женщиной в лиловом свитерке. Ничего не вспомнилось.

Любительница Иисуса-Девять неслышно подошла к нему, бережно неся горшочек со сладким мясом из белоцвета. Она наклонила горшочек к нему, намекая — угощайтесь. Он взял кусочек. Мясо было вкусное, но соус оставил темно-коричневые пятна на пальцах. Перчатки Любительницы Девять тоже загрязнились, придется ей их отстирывать, когда вернется домой. Ее балахон тоже не отличался чистотой. Сегодня довольно много สีฐฉั ходили грязными, потому что перед занятиями они рыли яму для передатчика.

«Даже Соломон во славе своей не одевался как эти люди», — подумал он.

Обряд причастия закончился, и สีฐฉั разошлись по домам, а Питер вернулся в церковь и провалился в сон. Долго ли он спал? Долго, долго. Он потерял ощущение времени, перестал различать день и ночь, или «плюс 2200», или что там за дурацкая формула, которую люди из СШИК советовали ему применять, но он уже настроился на ритмы สีฐฉั, и когда проснулся, то ощутил наступление утра, что, вероятно, было правдой.

Луч света осветил нижнюю часть тела, очертив острые контуры таза и впадину под ребрами. Он весь состоял из костей и жил как танцор или узник концентрационного лагеря, напряженная плоть пульсировала с каждым ударом сердца. Но он не был голоден. Просто хотел пить. Свет мерцал на животе. Почему он мерцает? Наверно, надвигается дождь. Питер решил не откупоривать лежащую под подушкой бутылку с водой и ждать, когда разверзнутся небеса.

Снаружи он стоял обнаженный, созерцая, волосы развевались под напором близящейся стихии. Это будет особенно сильный ливень, он был уверен. Четыре исполинские водяные массы катились к нему, будто расставленные по углам воображаемой пирамиды, постоянно угрожая слиться воедино, но каким-то чудом не соединяясь. Три вращались медленно, но неуклонно, а четвертая раскручивалась бешеным вихрем. Лучше ухватиться за что-нибудь. Он прижался к стене.

Когда потоп нахлынул, это было опьяняюще и страшно. Ветер пронесся через церковь, и Питер услышал, как что-то упало, со стуком покатилось по полу. Один порыв ветра почти сбил его с ног. Но дождь был прохладен, и чист, и великолепен. Питер открыл рот и подставил лицо под дождь. Ему казалось, будто он ныряет и выплывает, всегда выплывает на поверхность, даже не пошевелив ни единым мускулом.

Когда все закончилось, он уже окоченел и еле стоял на ногах. Беглый осмотр церкви показал, что серьезных повреждений нет. Картина Любителя Иисуса-Семнадцать, недавнее поступление, которое он еще даже не успел поместить на потолок, крутилась по полу, и края холста обтрепались, но само изображение не пострадало. Цветок в духе экспрессионистов, как подумал он сначала, но нет — то, что он принял за лепестки, оказалось отпрянувшими от изумления фигурами в балахонах, а то, что он вообразил себе как тычинки, на самом деле представляло собой вырастающего из земли человека — Лазаря.

Питер засунул готовую к экспозиции картину назад за кафедру. Струи дождя оставили приятное чувство пресыщения, и поначалу ему захотелось ненадолго лечь, чувствуя, как пощипывает высыхающая кожа. Но он знал, что предстоит много работы. Не работы во имя Господа, но простого ручного труда. Поле белоцвета затопило, и за пару часов многие растения созреют, а другие могут сгнить на корню. Пришло время действовать.

— Боже благослови наше единение, оτеζ Пиτер!

Он помахал рукой, но не стал тратить время, здороваясь с каждым, кого знал. Большинство สีฐฉั, пришедших собирать урожай, не были Любителями Иисуса, и не все полностью приняли его в свое общество. И следовало дипломатично отложить беседы на потом. Он встал на колени, и через несколько секунд руки его до локтей покрылись грязью. Плантация превратилась в огромный нужник, как свиноферма. Почва здесь была более восприимчива к влаге, чем в лесном районе, и повсюду лежали гниющие белоцветы — останки растений, не выкорчеванные с прошлого раза. Прозрачный, почти неощутимый туман заструился от земли, скрывая все до неразличимости. Ничего. Главное — видеть растение, что перед тобой.

Питеру нравилось работать в поле. Это возвращало к юности, когда он собирал клубнику, чтоб добыть наличные, правда теперь это был честный труд и он трудился не потому, что сбежал от приятелей-наркоманов, которых ограбил. И сбор белоцвета не был нудной работой, потому что, прежде чем сорвать растение, надо было решить: оставить его или оторвать только цветок, выжать из него сок или выдернуть с корнем.

สีฐฉั собирали урожай терпеливо и вдумчиво — скорее садовники, чем подневольные рабы. Как обычно, в перчатках. Когда перчатки сильно пачкались, они останавливались на мгновение, чтобы очистить их, или стряхнуть грязь, или просто поправить. Иногда они присаживались и несколько минут отдыхали. Когда набирались полные корзины растений, สีฐฉั сносили их на край поля, где уже ждали с полдюжины гамаков. В эти гамаки они складывали различные части растений, каждую в соответствии с их дальнейшей судьбой. Питер не сразу научился распознавать, что куда идет, но полагал, что теперь все делает правильно. Он уже не был помехой — он стал полноправным работником. И он трудился усердней и быстрей, чем они.

После часа или двух, несмотря на то что оставалось множество погибающих растений, прятавшихся среди еще живущих, сборщики урожая, тщательно следившие за расходом своей ограниченной энергии, перешли к следующему этапу. Это занятие нравилось Питеру больше всего, потому что требовало настоящей решительности и выносливости — двух качеств, которыми สีฐฉั не были в полной мере одарены. Они справлялись с доставкой урожая в поселение, ибо каждый груз переносился медленно и осторожно и число людей соответствовало массе. Но была задача, которая не допускала расслабленности, — изготовление мяса. Бифштексов, баранины, ветчины, телятины — хитроумных симулякров того, что было популярно среди огромного числа плотоядных тружеников СШИК, и сделать их было не так-то просто. Задача эта требовала ожесточенных усилий — не убийства животных, но безжалостного избиения растений белоцвета, и так уже почти не живых. Только самые распухшие, дряхлые образцы выбирались в жертву. Когда насыщенная водой мякоть была утрамбована камнем, расплющенные капилляры растения сбивались в сочную массу с характерным ароматом. С каждым ударом масса становилась все более упругой и гомогенной, пока не образовывались твердые комки, которым придавали форму и начиняли специями, после чего они выглядели как мясо и таковым были на вкус. สีฐฉั били по мясу осторожно, один или два удара. Питер лупил, как машина.

И Питер, и สีฐฉั были так заняты работой, что не заметили появления стаи.

Один из สีฐฉั закричал что-то, Питер почти все понял, потому что там содержалось слово «чужак/пришелец/неожиданный/странный», которое он знал по Книге Странных Новых Вещей. Он улыбнулся новому доказательству своего прогресса в изучении языка и посмотрел туда, куда ему указывали. По всему периметру плантации, издали похожие на низкий розовато-серый туман, расползалась орда птицеобразных зверюшек, которых Питер уже видел марширующими мимо базы СШИК.

Первым побуждением было завопить от удовольствия и предложить друзьям наслаждаться зрелищем. Но สีฐฉั явно испугались — и не зря. Существа молча погружались в бело-цвет, и за несколько секунд образовалась огромная просека, заполненная их дрожащими тельцами. Питер побежал через поле, чтобы рассмотреть их ближе, но он знал, уже знал. Эти животные, эти очаровательные существа, эти «цыпоидлы», «серопузы», «жирдяйчики», эти «милашки» были ненасытными паразитами, и они появились здесь, чтобы тоже собирать урожай.

Безмозглые, как личинки, они вгрызались в белоцвет, не делая никаких различий между старыми и молодыми растениями, созревшими бутонами и дряблыми листьями, цветами и стеблями. Их пушистые серые головы жевали и чавкали, а мускулы пульсировали. Их шарообразные тела дрожали и распухали и никак не могли насытиться.

Повинуясь инстинкту, Питер наклонился, оценил размер ближайшего к нему животного и схватил его, оторвав от обеда.

Немедленно его предплечье получило мощный электрический разряд. Или так ему показалось, когда разъяренное животное, извернувшись, вгрызлось в его тело. Питер стряхнул зверька, следом по дуге полетели брызги его собственной крови. Он попытался растоптать зверька ногами, но был бос, если не считать сандалий, и ужасный укус в голень заставил его отступить. Их было слишком много в любом случае. Если бы у него была дубинка или пистолет… ружье или чертов огнемет! Прилив адреналина возродил в нем молодого, злющего Питера, дохристианского Питера, способного расквасить человеку нос, того, кто мог разбить ветровое стекло машины, смахнуть ряд безделушек с камина в конвульсивном жесте гнева, вот только сейчас он был не способен ни на что и адреналин был бесполезен, потому что все, что он мог, — это отступить и наблюдать, как стая пожирает плоды людского труда.

У тех из สีฐฉั, кто не был Любителями Христа, было дело более важное, чем стоять и смотреть. Судьба плантации была предрешена. Они спешили к кучам собранного белоцвета и взваливали сети на плечи, отрывая груз от земли. Они знали, что вредители будут сжирать все систематически, пока не пройдут поле от начала до конца, так что оставалось еще время унести то, что было уже в мешках, фигурально говоря. Любители Иисуса беспокойно сновали по полю, разрываясь между долгом спасти урожай и беспокойством за Питера. Он подошел к ним, намереваясь помочь нести груз, но они съежились и забегали еще суетливее. Необычный, тревожный звук раздавался из их голов — звук, которого он раньше не слышал. Интуиция подсказала, что это были рыдания.

С его руки, протянутой к ним, стекала кровь и исчезала в земле. Укус был не просто проколом — в месте укуса свисала кожа. Нога тоже выглядела ужасно.

— τы умрешь, τы умрешь! — стенала Любительница Иисуса-Пять.

— Почему? Разве они ядовитые?

— τы умрешь, τы умрешь! τы умрешь, τы умрешь! τы умрешь, τы умрешь!

Несколько любителей Иисуса присоединились к плачу. Они голосили все громче, это уже был хор, так непохожий на их обычное мягкое звучание, что Питер лишился мужества.

— Ядовитые? — спросил он громко и отчетливо, показав на стаю хищников. Если бы он знал, как на языке สีฐฉั слово «яд». — Злое лекарство?

Никто не ответил. Но все убежали. Только Любительница Иисуса-Пять все медлила. Она вообще вела себя странно в этот сбор урожая, почти не работала, только наблюдала, иногда опуская одну руку, левую, чтобы сделать что-нибудь легкое. Сейчас она шла к нему, будто пьяная, будто в оцепенении. Она положила руки — одна перчатка грязная, другая чистая — ему на бедра, потом уткнулась лицом в его колени. В намерении не было ничего сексуального, он подозревал, что она даже не знает, где у него гениталии и что это вообще такое. Он догадался, что она прощается с ним. А потом она убежала за остальными.

Питер постоял один в поле белоцвета, его раненые рука и нога зудели и горели, в ушах еще стоял жуткий звук сотен пастей, жующих слизистый жмых, который всего несколько минут назад был предназначен стать хлебом, бараниной, тофу, равиолями, луком, грибами, ореховым маςлом, шоколадом, ςупом, ςардинами, кориζей и основой для другой еды.

Когда Питер доковылял до церкви, то обнаружил припаркованный рядом пикап и служащего СШИК по имени Конвей, пьющего газировку из пятидесятидолларовой бутылки. Коренастый лысый мужчина, в безукоризненном светло-зеленом комбинезоне и начищенных черных сапогах, являл собой полную противоположность Питеру в его грязной, залитой кровью одежде.

— Вы в порядке? — спросил Конвей, потом засмеялся абсурдности вопроса.

— Меня покусали, — сказал Питер.

— Кто?

— Мм… я не знаю, как вы решили их называть — цыпоидлы, серопузы? Не знаю.

Конвей провел рукой по несуществующим волосам. Он был инженер-электрик, а не медик. Он показал рукой за церковь, на только что возведенную конструкцию, напоминающую стиральную машину с миниатюрной Эйфелевой башней на вершине.

— Релейный передатчик для Луча, — объяснил он.

При нормальных обстоятельствах последовали бы многословные благодарности и выражение восхищения, и Питер видел, что Конвей несколько обескуражен, ничего этого не услышав.

— Думаю, мне бы не мешало подлечиться, — сказал Питер, подняв окровавленную руку.

— Не мешало бы, — согласился Конвей.

За те несколько часов, что они добирались до базы СШИК, кровотечение остановилось, но кожа вокруг ран почернела. Некроз? Наверно, просто синяки. Челюсти хищника прорвали кожу, как сверла. Во время поездки у Питера было время осмотреть руку и выяснить, что кость не видна, так что рану можно было считать поверхностной. Он прижал лоскут кожи к руке, но был уверен, что понадобится наложить швы.

— У нас новый доктор, — сказал Конвей. — Только что прибыл.

— Да ну? — удивился Питер.

Искалеченная нога одеревенела.

— Отличный парень. И дело свое знает.

Замечание было бессмысленным: все знали, что избранники СШИК — отличные ребята и дело знают.

— Я рад это слышать.

— Так что, — уговаривал Конвей, — пошли прямо к нему. Сейчас.

Но Питер отказался сразу идти в больницу, настояв, что сначала зайдет к себе в квартиру. Конвей не уступал.

— Доктору без разницы, как вы одеты, — увещевал он. — И он продезинфицирует раны раствором или чем уж там.

— Я знаю, — сказал Питер. — Но мне надо проверить, есть ли сообщения от жены.

Конвей моргнул удивленно.

— Это так срочно? — спросил он.

— Да, это срочно, — ответил Питер.

— О’кей, — сказал Конвей и крутанул руль.

В отличие от Питера, он различал фасады и точно знал, куда направляться.

Когда Питер вошел в здание СШИК, его уже трясло. Зубы стучали, когда Конвей вел его в квартиру.

— Как бы вас кондрашка не хватила.

— Я в порядке.

Атмосфера в комплексе была ледниковая, вакуум с потоками холодного, стерильного кислорода без всяких естественных ингредиентов, присущих воздуху. Каждый вдох причинял легким боль. Свет был тусклым и мертвящим, как в бункере. Но разве так не было всегда после долгой работы в полевых условиях? Всегда требовалось время для акклиматизации.

Когда они добрались до двери Питера, Конвей уже не на шутку встревожился.

— Я подожду здесь, — сказал он. — Но вы быстро. Не хватало мне мертвого пастора на руках.

— Я постараюсь, — сказал Питер и закрыл дверь.

Лихорадка или что-то похожее раздула сосуды в голове, и зубы стучали так сильно, что болели щеки и челюсть. Тошнота и сонливость накатывались волнами, стараясь сбить его с ног. Включая Луч, он думал, что промедление на несколько драгоценных секунд может стоить ему жизни. Но это вряд ли. Если укусы ядовиты, в больнице СШИК, скорее всего, нет противоядия. И яд сделает то, что должен сделать, и тогда он увидит кучу озабоченных лиц над собой, или яд подействует, когда он будет один. Может, у него вообще осталось несколько часов. Может, он будет первым испытанием новому патологоанатому — труп, полный инопланетного яда.

Если так, то он хотел перед тем, как потерять сознание, прочесть еще хотя бы раз, что Би его любит и что у нее все хорошо. Луч пробудился к жизни, и зеленый огонек внизу экрана замигал, указывая на то, что невидимая сеть заброшена во Вселенную, дабы найти хоть какие-то слова, которые могли бы принадлежать его жене.

Сообщение, когда оно наконец появилось, было кратким.

«Бога нет», — писала она.

22

В одиночестве рядом с тобой

— Плотником, — произнес парящий над ним голос.

— Мм? — промычал Питер.

— Когда я был маленьким, все в один голос твердили, что я стану плотником. У меня был талант к этому ремеслу. И потом… надувательство все это, скажу я вам.

— Надувательство?

— Весь этот красивый словесный флер вокруг медицины. «Доктор-волшебник», великий хирург — золотые руки. Нет ничего особо мудреного в том, чтобы починить человеческое тело. Нужно лишь мастерство на уровне… Я ж сказал — мы лишь плотничаем, лудим и шьем.

И в подтверждение своих слов доктор Адкинс воткнул иглу в Питерову плоть, чтобы наложить очередной стежок тонкой черной нитью. Он уже почти закончил. Шов выглядел очень элегантно — напоминал татуировку в виде летящей ласточки. Питер ничего не чувствовал. Его под завязку напичкали анальгетиками, которые в сочетании с колоссальным утомлением и двойной дозой местной анестезии сделали его совершенно невосприимчивым к боли.

— Как вы думаете, я отравлен? — спросил он.

Операционная будто бы то слегка расширялась, то сжималась в такт его пульсу.

— Мы не нашли в вашей крови ничего этакого.

— А как насчет… я забыл его имя. Доктор, вместо которого вы прибыли… ну… который умер?

— Эверетт?

— Эверетт. Вы уже установили причину смерти?

— Ага. — Адкинс бросил иглу в лоток, и тот был немедленно унесен сестрой Флорес. — Смерть.

Питер вложил забинтованную руку в белую льняную косынку, которую ему повязали через плечо. Теперь его клонило в сон.

— А причина?

Доктор Адкинс поджал губы:

— Острая сердечно-сосудистая недостаточность — с ударением на слове «острая». — Его дедушка, скорее всего, умер от того же самого. Такое случается. Можно есть здоровую пищу, поддерживать форму, принимать витамины… Но однажды просто умираешь — и все. Пришло твое время. — Он приподнял одну бровь. — Полагаю, вы назвали бы это «встретиться с Богом».

— Я думал, что сегодня пришло мое время.

Адкинс хохотнул:

— Вы выжили, чтобы снова проповедовать. Но если по возвращении туда вам снова попадутся эти тварюки, то мой вам совет… — Он крепко сжал в руках воображаемую клюшку и размахнулся что есть силы. — Займитесь гольфом.

Питер был слишком одурманен, чтобы идти самостоятельно, поэтому кто-то вывез его из хирургии на кресле. Две бледные руки возникли у Питера из-за спины. Они накрыли ему ноги хлопковым одеялом, тщательно подоткнув под бедра, и положили ему на колени большой пластиковый пакет с сандалиями.

— Спасибо вам, кто бы вы ни были.

— На здоровье, — ответила Грейнджер.

— О господи, простите, — сказал Питер. — Я не видел вас в операционной.

Она уверенно катила его по залитому солнцем коридору прямо к большим двустворчатым дверям.

— Я сидела в приемной. Не люблю кровавых ран.

Питер поднял руку, демонстрируя белоснежные бинты.

— Все уже заштопали, — сказал он.

Она еще не ответила, а он уже понял, что это ее не впечатлило. Руки, сжимавшие поручни кресла, напряглись — напряглись сильнее, чем это было необходимо.

— Вы совершенно не следите за собой, когда уезжаете в поселение, — сказала она. — Черт вас подери, вы просто кожа да кости. Да, я чертыхаюсь. Но вы только посмотрите на себя!

Он уставился на свои запястья, думая о том, что они и раньше были костлявы. Ладно, может, не настолько костлявы. Рука в толстой повязке выглядела чуть более изможденной. Сильно ли гневается Грейнджер? Просто слегка раздражена? В ярости? Его квартира всего в нескольких минутах ходьбы от медцентра, но даже несколько минут могут показаться вечностью, когда ты в руках человека, который зол на тебя. Пришибленный анальгетиками и потрясенный сообщением Би, которое снова и снова всплескивало в сознании, словно тошнотворная волна, он неожиданно разделил убеждение многих мужчин, которое они часто описывали ему во время пасторских бесед, — глубокую, безнадежную уверенность в том, что, несмотря ни на какие благие намерения, что бы они ни сделали, их удел — горько разочаровывать женщин.

— Эй, я старался на этот раз не дать ушам обуглиться, — сказал он. — Дайте мне время, я еще постараюсь.

— Вот не надо со мной как с маленькой.

Грейнджер протолкнула его сквозь двойную дверь, резко вильнув вправо.

— Курцберг был таким же, — буркнула она. — И Тартальоне. Они под конец выглядели как скелеты.

Он вздохнул:

— В конце концов все выглядят как скелеты.

Грейнджер раздраженно фыркнула. Она еще не закончила порку.

— Что там творится, в этом Городе Уродов? Кто виноват, вы или они? Они что, совсем не кормят вас там? Или они вообще не едят, и точка?

— Они очень щедры, — запротестовал Питер. — Они никогда бы… Да я и голода-то не чувствовал никогда. Они сами вообще мало едят. Думаю, большая часть того, что они выращивают и… э-э… производят… откладывается, чтобы кормить персонал СШИК.

— О! Как замечательно! Стало быть, мы их эксплуатируем? — Грейнджер снова сделала вираж за угол. — А я вам скажу, мы просто из кожи вон лезем, чтобы все сделать правильно, просто из кожи вон! Слишком многое от этого зависит, чтобы все просрать ради чертова империализма.

Питер сожалел о том, что этот разговор не случился гораздо раньше или что они не отложили его до лучших времен — когда угодно, только не теперь.

— И что именно от этого зависит? — спросил он, стараясь не сползать в кресле.

— Господи! Неужто это не ясно как божий день? Да неужели вы настолько простодушны?

«Я просто делаю Божье дело, а неудобные вопросы задает моя жена», — чуть не сказал он.

Так и было. Именно Би всегда допытывалась «почему» и «зачем», она хотела знать всю подноготную, она отказывалась играть в общепринятые игры. Именно она читала все, написанное мелким шрифтом в договорах, именно она растолковывала ему, как прекрасная с виду возможность может оказаться ловушкой, она умела распознать подставу даже в христианской обертке. Грейнджер права: он простак.

Питер не уродился таким, это уж точно. Он изменил себя сам, усилием воли. Стать христианином можно по-разному, но для него годился только один способ: отключить свой цинизм, выключить его, как выключают свет. Нет, это неверное сравнение… он… он не выключил, он зажег свет доверия. После стольких лет игр, манипулирования каждым встречным и поперечным, воровства и лжи он возродил в себе невинность. Бог оттер все до чистого листа. Человек, который через слово богохульствовал, забыл начисто, как это делается. Либо ты лютый алкоголик, либо ты ни капли в рот не берешь. То же самое и с цинизмом. Би могла его себе позволить — в разумных пределах. Он — нет.

Но вот опять слова Би, эти ее слова: «Бога нет!» Господи, прошу тебя, убереги! Убереги ее от этих слов!

Би однажды тоже везла его на каталке, в больнице, где они познакомились. Точно так же, как теперь везла его Грейнджер. Он тогда сломал обе ноги, выпрыгнув из окна психушки, и много дней провел под опекой Би, пока его ноги были подвешены к потолку. А потом однажды к вечеру она освободила его, усадила в кресло-каталку и повезла в рентгенологическое отделение на осмотр.

«Не могли бы вы прокатить меня на улицу через вон тот боковой выход, чтобы я выкурил сигаретку?» — спросил он.

«Тебе не никотин нужен, красавчик, — ответила она из ароматного облака, которое окутывало его со всех сторон, — тебе надо жизнь изменить».

— Ну вот, приехали, — объявила Грейнджер. — Вот ваш дом вдали от дома.

Она подкатила его к двери с табличкой: «П. ЛИ, ПАСТОР».

Когда Грейнджер помогала ему выбраться из каталки, мимо проходил один из сшиковских электриков — Спрингер.

— С возвращением, отче! Если понадобится еще пряжа, вы знаете, где меня найти, — сказал он и неторопливо зашагал дальше по коридору.

Губы Грейнджер были так близко от Питерова уха, когда она сказала тихонько:

— Господи, как я ненавижу это место. И всех, кто здесь работает.

«Только не меня, пожалуйста, не меня», — подумал Питер.

Он толкнул дверь, и они вошли. Квартира встретила их застоявшимся и слегка кисловатым воздухом — все-таки две недели кондиционер не работал. Потревоженные вторжением пылинки взвились и вихрем закружились в солнечных лучах. Дверь захлопнулась сама. Грейнджер, поддерживавшая Питера под спину одной рукой, на случай если он потеряет равновесие, обхватила его и другой. И в замешательстве своем он не сразу понял, что она его обнимает. И не просто обнимает — это было совсем иное объятие, не такое, как уже было у них когда-то. В нем была настоящая страсть и женская надобность в мужчине.

— Ты очень дорог мне, — сказала она, уткнувшись лбом ему в плечо. — Не умирай!

Он неловко погладил ее:

— Да я и не собираюсь.

— Ты умрешь, умрешь, и я потеряю тебя. Станешь сам не свой и отдалишься, а потом однажды возьмешь — и просто исчезнешь, — сказала она, уже заливаясь слезами.

— Не исчезну. Я обещаю.

— Сукин сын, — тихо плакала она, все еще крепко прижимаясь к нему. — Ты врешь мне, ты, лживый ублюдок.

Она разомкнула объятья. На ее светлой одежде осталось пятно грязи, которую он принес с урожайного поля สีฐฉั.

— Я больше не повезу тебя к этим уродам, — сказала она. — Пусть кто-то другой это делает.

— Жалко, — сказал он, — но как хочешь.

Но она уже ушла.

Сообщений от Би больше не было. Питер заставлял умную технику раз за разом обшаривать с неводом космос в поисках ее мыслей и ничего не находил. Все тот же крик отчаяния горел на экране, все те же два слова, зависшие в серой бесконтекстной пустоте. Ни его имени, ни ее имени. Только эта саднящая фраза.

Он сидел у Луча и молил Бога дать ему сил. Он знал, что если не ответит жене сейчас, если промедлит, то может в любую минуту упасть лицом в клавиатуру и потерять сознание на месте. Вялыми, непослушными пальцами он набрал второй стих пятьдесят второго псалма: «Сказал безумец в сердце своем: „Нет Бога“». Но потом Бог вошел в сердце Питера и убедил его, что глупо писать такое. Что бы ни произошло с Би, ей не нужны упреки.

Наверное, случилась очередная природная катастрофа, что-то ужасное в некой далекой стране, и Би так тяжело страдает от бессильной эмпатии? А может, что-то произошло совсем рядом, в Британии? Катаклизм, опустошивший все вокруг, погубивший и оставивший без крова тысячи людей?

Вот они, псалмы во спасение: Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится[26].

Но что, если… что, если оно приблизилось к Би? Что, если она пострадала от наводнения или землетрясения? Что, если вот прямо сейчас она сидит на развалинах собственного дома, ошеломленная и опустошенная? Но нет, нет, логически рассуждая, дом остался невредим, иначе как бы она могла ему написать? СШИК установил им Луч в кабинете наверху, он подключен к центральному серверу размером со шкаф. Само существование сообщения от Би — свидетельство тому, что она спасена. Вот только человек, отвернувшийся от Бога, никогда не может быть спасен.

Дегидроморфин и хлоропрокаин пополам с усталостью все настоятельнее уволакивали его в сон, и им овладела паника. Он должен был написать, но не мог. Должен был что-то сказать, нарушить молчание, но одно неверное слово — и он никогда себе этого не простит.

Наконец Питер решил не упоминать Библию, не цитировать псалмы. Он — ее муж, а она — его жена, только в этом он был сейчас полностью уверен.

Би, я не знаю, что довело тебя до такого, но я люблю тебя и хочу тебе помочь, если только смогу. Скажи мне, что случилось, и прости меня, если я сам уже должен был об этом знать. Я только что от хирурга. Несколько швов, ничего серьезного. Меня в поле покусало животное. Позже объясню. Сейчас свалюсь ненадолго, но люблю тебя и беспокоюсь за тебя, знаю, это кажется тебе абсурдным, но это действительно так.

Отправив сообщение, он рухнул на кровать.

А чуть позже Грейнджер молча вошла и легла рядом с ним. Она положила голову на его голую грудь, и ее плечо само подставилось под его объятие, было бы неестественным ее не обнять. И он обнял ее. Она придвинулась к нему вплотную, он почувствовал тепло ее тела. Ее пальчики скользнули вниз по его животу, ладонь погладила впадину в подреберье. Потом она взяла в руку его член, уже восставший. Не успел он и слова сказать, как Би уже была здесь, с ним, и глаза ее сулили, что все правильно, все так и должно быть. Грейнджер задрала тунику. Ее бледные груди были усыпаны веснушками. Он целовал грудь Грейнджер, пока Би не закончила раздеваться и не забралась к нему в постель. Грейнджер приподняла его член и позволила Би насадиться на него. Он излился, едва оказавшись внутри.

А проснувшись, явственно учуял смрад предательства. Он изменил жене в сердце своем и даже хуже — втянул ее в свои вероломные фантазии, сделал сообщницей. Они с Би всегда были верны друг другу, никогда за всю свою пасторскую деятельность он не воспользовался слабостью своих прихожанок. Он был однолюб, и Би была его единственной женщиной. Единственной!

Какое-то время он лежал неподвижно, заслонив глаза от солнца здоровой рукой. Головная боль, похожая на ту, что бывает при похмелье, забилась у него в висках. Язык и губы пересохли. Раненая рука не болела — вернее, занемела, зато голень горела будто в огне. Он не представлял себе, сколько проспал — пятнадцать минут или пятнадцать часов. Сон не изглаживался из памяти, призрак любви искушал его, его очаровывал мираж, в котором и боль, и горести, и отчужденность сглаживались одним страстным желанием.

Жажда вынудила его подняться. Он пил прямо из-под крана, глотал жадно, громко хлюпая, словно пес, пока не забулькало в животе. Доктор велел ему не бояться и принимать душ, мыть раны водой с мылом, но не расчесывать швы, когда те начнут зудеть, — они сами собой рассосутся, когда отпадет в них нужда. Питер размотал бинты, открыв свою заштопанную плоть. Мягкий белый хлопок был почти незапятнан, раны выглядели аккуратно. Он вымылся под душем, вытерся насухо полотенцем, обходя бандажи. Надел джинсы и выцветшую оранжевую футболку, на которой красовалась надпись: «БЛАГОТВОРИТЕЛЬНАЯ ГРУППА БАЗИЛЬДОНА». Одежда висела на нем мешком. Копаясь в рюкзаке в поисках носков, он вытащил маленький пластиковый пакет с раздавленным полужидким содержимым и не сразу определил, что это такое. Это были остатки еды, приготовленной для него สีฐฉั давным-давно, задолго до того, как он приспособился к их пище, — желеобразная масса с уксусным привкусом. Не желая их обидеть, он уверял, что не голоден и поест позднее. Пакетик влажной тяжестью лежал на ладони, словно орган, вынутый из утробы некоего животного. Он огляделся в поисках видного места, куда бы он мог положить его, чтобы не забыть снова. На столике рядом с холодильником он заметил кое-что незнакомое. Пластиковый флакончик с таблетками и записку, написанную от руки: «При необходимости принимайте по 2 табл. каждые 4 ч. Г.».

Приходила ли Грейнджер, пока он спал? Или она оставила это здесь еще тогда, когда прикатила его из хирургии? Он не мог вспомнить, делала ли она что-то в его квартире, помимо того что обнимала его. А может, она принесла лекарства раньше, пока он был у доктора Адкинса? Заблаговременно?

Он взял флакончик, прочитал состав на этикетке. Эти таблетки были посильнее тех, что водились на полках английских аптек. Но не физическая боль его терзала.

Он еще раз проверил входящие. От Би ничего.

Когда Питер вошел в кафетерий, там вещал призрак Бинга Кросби. Голосовые связки, некогда расположенные в человеческой гортани и уже давным-давно удобрившие почву кладбища Святого Креста в Лос-Анджелесе, издавали звуки, пойманные на магнитную ленту в тысяча девятьсот сорок пятом, — любовно оцифрованные и очищенные от помех, они транслировались теперь из динамиков кафетерия. Десяток с небольшим служащих СШИК расположились разрозненно за столами по всему залу. Кто-то был отрешен, кто-то поддерживал беседу, а кто-то просто сосредоточился на трапезе. Бестелесный голос Джуди Гарленд — более тонкие связки, более взволнованное вибрато — присоединился к голосу Кросби в отрепетированном экспромте об особенностях примерки шляп, призванном подчеркнуть пропасть между мужчинами и женщинами. Станко за стойкой включил блендер, заглушив древние голоса грохотом дробящегося льда с ароматом кофе.

— Что сегодня вкусного, Станко? — спросил Питер, когда подошла его очередь.

— Блинчики.

Бинг Кросби, перебивая трескотню Гарленд, запел: «Когда мы с тобой в обнимку отправляемся гулять, нам не-надо, не-надо, не-надо, не-надо, не-на-до болтать…»

— А что-нибудь посущественнее?

— Возьми бефстроганов.

— Давай. И чаю.

«Аристотель, математик, антикварный стул, кино, — соловьем разливался Бинг, — кто классик, кто комик — не все ли равно?»

Станко протянул Питеру пластиковую тарелку с дымящейся едой насыщенного цвета, пластиковый стакан с кипятком, бумажный пакетик сухих сливок и пакетик чая с крошечным изображением Букингемского дворца на этикетке.

— Спасибо, — поблагодарил Питер.

— На здоровье, братан.

— Выглядит аппетитно.

— Лучше не найдешь, — бесстрастно объявил Станко.

Что это было? Сардонический юмор? Может, и так. Просто сейчас Питер сомневался в своей способности судить об этом.

Он направился к столику — единственному свободному на весь зал — и сел за него со своей едой. Пока Бинг Кросби прикидывался, что выводит из себя Джуди Гарленд болтовней о гольфе, Питер принялся за мясо — он знал, что это белоцвет, растертый камнем, высушенный и обжаренный. Соус ему не понравился — чересчур сладкий и густой. Кусочки молодых побегов белоцвета были высушены до ярко-оранжевого цвета, чтобы заменить морковь, а потом бланшировались с полураскрывшимися листьями, имитирующими лук. Вот бы сшиковцам отказаться от этих фальшивок и просто питаться натуральным белоцветом, как это делают สีฐฉั. Сколько прекрасных рецептов проходит мимо них.

«Нежно музыка играет, — ворковала Джуди Гарленд, — я хочу тебя обнять, но не-надо, не-надо, не-надо, не-надо, не-на-до болтать…»

— Не против, если я сяду? — Настоящий, живой женский голос вступил в соревнование с давным-давно неживым.

Он поднял взгляд. Это была Хейз. Кивком Питер пригласил ее располагаться, опасаясь, что сейчас она спросит, как он, а он и сам не знал, как ответить на этот вопрос, не рассказав всей истории. Но как только Хейз села, стало ясно, что ее интересовала лишь поверхность стола, на которой она расположила толстую книгу. Жуя, он взглянул на страницы и увидел, что это собрание судоку, какуро, хитори, филломино и прочих математических головоломок, аккуратно заполненных карандашом. Хейз склонилась над книгой и ластиком, зажатым между большим и указательным пальцем, стала осторожно стирать карандашные отметки.

«Как чудесно прижать твои губы к моим», — слились Бинг и Джуди в единой гармонии.

Пять минут спустя тарелка Питера опустела, а простывший кофе Хейз так и стоял нетронутый и позабытый. Она была поглощена своим занятием. Рот ее слегка приоткрылся, опущенные долу глаза обрамляли роскошные пушистые ресницы. Питер поразился тому, что она гораздо душевнее, чем он думал раньше. Он был тронут, неожиданно глубоко тронут ее альтруизмом.

— Вы так заботливы, — услышал Питер свой голос.

— Простите, что?

— Заботитесь о других.

Она недоуменно уставилась на него.

— Стирая карандашные пометки, — объяснил он, жалея, что начал говорить, — вы даете другим шанс тоже разгадать эти головоломки.

Она наморщила лоб:

— Каким еще «другим»? Я стираю карандаш, чтобы самой решить их снова.

И она вернулась к своему занятию.

Откинувшись в кресле, Питер прихлебывал чай. Привлекательность Хейз улетучилась. Напротив, в ее облике появилось нечто змеиное. Что ж, сам он не был поклонником кроссвордов, так что все появлявшееся в этих квадратиках было для него чем-то таинственным, однако он признавал, что другие могут получать удовольствие от решения загадок. Но решать одни и те же головоломки снова и снова…

Взрыв смеха в противоположном конце зала ничуть не потревожил сосредоточенную Хейз. Хохотали Тушка, Манили и парень, который увозил Питера из поселения, как же его зовут? — а, Конвей. Оказывается, Тушка развлекал друзей элементарным фокусом — игрой в наперстки. Наперстками служили три пластиковых стакана, вместо шарика под ними пряталась заклепка.

— Как ты это делаешь? Ну как ты это делаешь? — повторял Конвей, к величайшему удовольствию Тушки.

Повсюду в креслах сидели развалившись служащие СШИК и листали «Ужение нахлыстом», «Классические мультфильмы», «Вог» и «Инженер химик». Питеру вспомнилась лекция Тушки об Иностранном легионе: «…так что гораздо лучше обзавестись командой, каждый член которой понимает, что такое находиться в постоянном… лимбе… Люди, которые от этого не свихнутся».

Может быть, Хейз — яркий пример такого человека. Человека, который трудится и не создает никаких проблем, кроме как вырезать и стибрить несколько страничек лесбийского порножурнала, а вернувшись к себе в квартиру, часы, и дни, и месяцы проводит в безостановочном разгадывании японских кроссвордов.

«…о легендарной скромности Кросби, который мог назвать такое возвышенное произведение „безделушкой", — восхищался диджей. — Теперь послушаем черновую запись. Обратите внимание на то, как Бинг спотыкается на слове „аннуитет", и другие свидетельства неотрепетированности. Но оно того стоит, потому что Гарленд держит микрофон чуть ближе, и мы можем фантазировать, что она здесь, в этой самой комнате, вместе с нами».

— Извините, что снова вас отвлекаю, — сказал Питер.

— Без проблем, — сказала Хейз, дотерев еще одну цифру, прежде чем посмотреть на него.

— Я хотел спросить про эти музыкальные радиопередачи. Они давнишние?

Она заморгала, потом прислушалась:

— Очень. Эти певцы, я думаю, уже давно все поумирали.

— Нет, я имею в виду эти шоу — с комментариями, и объяснениями, и прочим. Это кто-то из СШИК записывает или они сделаны давно?

Хейз оглядела кафетерий.

— Этим Розен занимается, — сказала она. — Сейчас его здесь нет. Он топограф и чертежник. Вы, наверное, видели — это его чертежи выставлены в зале проектирования на центрифужно-силовой установке. Потрясающей точности работа. Я и сейчас иногда хожу полюбоваться на них.

Она пожала плечами.

— Я эту музыку не воспринимаю. Она для меня просто фоновый шум. Но я рада, что он так ее любит. Каждый должен что-нибудь любить в этой жизни, — сказала она без малейшей убежденности в голосе.

Новая вспышка боли обожгла Питера — он снова вспомнил о сообщении Би.

— Мать, — сказал он.

— Что?

— Прозвище, которое вы предложили для центрифужносиловой обстановки.

— Установки, — поправила Хейз, улыбнувшись.

Она закрыла книгу кроссвордов и спрятала резинку в карман рубашки.

— Никто не называет ее «Матерью», я знаю. Все по-прежнему говорят «Большой Лифчик». Ну или БЛ. — Она прижала книгу к груди, собираясь уходить. — Обижаться бессмысленно. Как говорила моя мама, «не стоит париться по мелочам».

«Горе — не беда, не унывай никогда». Это был девиз Би. Их общий девиз.

— Вы скучаете по маме?

Рефлекторно Хейз крепче сжала книгу:

— Да, наверное. Она умерла давно. Уверена, она бы гордилась, что меня отобрали для этой миссии. Правда, у меня уже была отличная работа еще до того, как она умерла, так что ей и так было чем гордиться. Я не была захребетницей.

— А я когда-то был захребетником, — сказал Питер, глядя ей в глаза. — Алкоголиком и наркоманом.

Не того человека он выбрал для откровений, Питер знал это, но ничего не мог с собой поделать. Он запоздало понял, что ему здесь не место. Он или должен лежать без чувств, или находиться среди สีฐฉั.

— Это не преступление, — заметила Хейз безразлично. — Я никого не осуждаю.

— Я совершал преступления, — сказал Питер. — По мелочи.

— Некоторые проходят через такое, прежде чем распрямиться. Это не делает их плохими.

— Мой отец был ужасно разочарован во мне, — гнул свое Питер. — Так и умер несчастным.

— Такое случается, — кивнула Хейз. — Поработаете здесь — узнаете, что у многих ваших коллег есть очень грустные истории за душой. А у некоторых — нет. Ни одна история не похожа на другую. Но это не имеет значения. Мы все идем к одной цели.

— И какова эта цель?

Она подняла кулак, изображая триумфальный жест, если только «триумф» — верное слово для такого расслабленного кулачка, поднятого так приветливо, что вряд ли его кто-то заметил в суматохе кафетерия.

— Работать ради будущего.

Дорогой Питер, — наконец-то писала Би вечность спустя — вечность, которую он провел в молитвах и тревогах.

Прости, что так долго не отвечала. Не хочется говорить о том, что случилось, но я должна тебе объяснить. Спасибо, что достучался до меня. Это ничего не изменит, и я думаю, что ты не понимаешь, до чего я дошла, но я очень ценю твою настойчивость.

Все это случилось в одночасье. В нашей церкви большие неприятности, мягко говоря. Джеф сбежал с фондами общины. У него была интрижка с казначейшей, и они вместе упорхнули в неизвестном направлении. Очистив счета. Забрали даже пожертвования. Помнишь, как мы молили Бога прислать тебе достойную замену? Вот Он и прислал Джефа. Думай теперь что хочешь. Мнения разделились насчет того, как быть дальше. Некоторые прихожане хотят навести порядок и попытаться продолжить дело, а другие считают, что надо просто начать с чистого листа в новой церкви. Они даже предложили мне стать пастором! Блестящий выбор.

А за два дня до этого я вышла на работу. Я думала, что пока Гудмен в отпуске, это будет одно удовольствие. Но больницу как подменили. Во-первых, там грязь. Грязные полы, стены, загаженные туалеты. Уборщиц нет и не ожидается. Я взялась за швабру и хотела убраться в одном из санузлов, так Мойра чуть мне по башке не дала. Мы, мол, медсестры, а не поломойки. Я ей говорю: «А стафилококк? А открытые раны?» А она просто уставилась на меня и молчала. И наверное, она права — нагрузки у нас и так по горло, если уж на то пошло. Столпотворение. Посетители повсюду шастают бесконтрольно, пытаясь подбросить на попечение своих больных мам-пап-детишек, даже не дав нам их осмотреть и распределить. И все пациенты теперь очень бедны. Никого образованного, никакого среднего класса. Мойра говорит, у кого есть деньги, бросили государственные больницы на произвол судьбы. Богачи сбежали во Францию и в Катар. Средний класс переметнулся в уютные платные клиники (теперь таких расплодилось море — вокруг них формируются целые общины). А нашей больнице достается сброд. Это слова Мойры, но, честно признаюсь, сброд и есть. Дурной, грубый, горластый, мерзкий и очень, очень напуганный. Какое уж тут милосердие — с трудом сдерживаешься, когда перед тобой пьяное ракло, все в татухах, орущее тебе прямо в лицо, хватающее тебя за плечо своими прокуренными пальцами. Бесконечная карусель подбитых глаз, прыщей, расквашенных носов, исполосованных морд, сломанных ребер, ошпаренных младенцев и неудавшихся самоубийств. Помню, как я раньше жаловалась, что Гудмен старается заполнить больницу простыми случаями, но есть большая разница между тем, чтобы открыть доступ к медицинскому обслуживанию всем слоям населения, и тем, чтобы отдать больницу на растерзание толпе невежественных скотов.

Время убежало от меня, уже шесть тридцать, пора на работу. Я так и не рассказала тебе, что окончательно выбило меня из колеи, но мне самой страшно принять это, описание займет много времени, сама не знала, что напишу тебе так много про все остальное. Я думала перейти сразу к главному, но это причинит тебе столько боли, и мне ужасно жаль, что я не могу навсегда избавить тебя от этой боли. Надо уходить.

Люблю,

Би.

Он ответил немедленно:

Би, родная, я так беспокоюсь за тебя, но какое облегчение слышать твой «голос». Мы и правда не поняли друг друга — только Бог все понимает до конца, — но мы не должны позволить горю и расстроенным чувствам помешать нам преодолеть недоразумения между нами. Я всякий раз все больше убеждаюсь в этом, работая среди оазианцев.

Новости о Джефе и о нашей церкви прискорбны, но церковь — это не Джеф, не общинная казна и даже не конкретное здание. Это происшествие на самом деле может обернуться замаскированным благом. Деньги — это только деньги, их можно восполнить. Важно то, что происходит в наших сердцах, в наших душах. Очень обнадеживает то, что наша община готова начать с чистого листа в новой церкви. Людей, как правило, перемены ужасают, так что это замечательный пример смелости и позитивности. Почему бы не начать просто собираться у кого-то дома? Уподобиться первым христианам. Сложная инфраструктура — роскошь, истинные ценности — это любовь и молитва. А здорово, что они видят в тебе своего пастора. Не сердись, но я считаю, что ты великолепно справилась бы с этим делом.

Твои комментарии о больничных переменах вполне естественны, учитывая усилившийся стресс, но они только подтверждают мои мысли о том, что сейчас, наверное, не самое лучшее время для тебя, чтобы ходить на работу. Ты носишь нашего ребенка. Я надеюсь, что еще носишь, что у тебя не случился выкидыш. Не это ли подорвало твою веру в Бога? Я мучительно тревожусь за тебя. Пожалуйста, расскажи мне.

Что бы это ни было, оно завлекло тебя в духовную пропасть. Все эти «невежественные скоты», толпящиеся в больнице, — тоже бесценные души. Богу не важно, что у кого-то из нас прыщи, гнилые зубы или плохое образование. Пожалуйста, вспомни, что, когда мы встретились, я был алкоголиком, пустым местом. Захребетником. Если бы ты отнеслась тогда ко мне с тем презрением, которого я заслуживал, то я бы пропал навсегда, я бы стал еще хуже и получил бы подтверждение, что такие типы, как я, неисправимы. И кто знает, может, те женщины, которых ты видишь в приемном покое, пережили семейную травму, похожую на твою? Прошу тебя, как бы трудно это ни было, не теряй способности сострадать. Ты сама говоришь, что эти люди напуганы. В глубине души они знают, что отчаянно нуждаются в том, что бессильна им дать медицина.

Напиши мне поскорее, как только сможешь, я люблю тебя,

Питер.

ڇ наконец залило горизонт золотистой карамелью. Впереди неспешный закат с его почти изнуряющей красотой, а потом будет долгая-долгая ночь. Питер спрятал гниющую оазианскую еду в сумку и покинул здание.

Он прошел около мили, надеясь, что база скроется из виду или, скорее, что сам он исчезнет незамеченным для персонала СШИК. Но в этом однообразном плоском ландшафте здание постоянно оставалось в поле зрения, и благодаря фокусам перспективы казалось, оно не только не удаляется, а наоборот — приближается. Умом Питер понимал: крайне маловероятно, что за ним наблюдают, но инстинктивно чувствовал себя под постоянным надзором. Он продолжал идти.

Он направлялся на запад, в пустыню, — то есть не к оазианскому поселку и не к Большому Лифчику. Он фантазировал, что если забредет достаточно далеко, то обязательно встретит горы, ручьи или, на худой конец, скалистый холмик или топкое болото, что даст ему хоть какой-то ориентир. Но тундра не кончалась. Пласт бурой земли, кое-где оживленной кустами белоцвета, фосфоресцирующими в закатных лучах, а стоило ему оглянуться — позади маячил жуткий бетонный призрак базы СШИК. Утомившись, он сел и стал ждать, когда ڇ закатится за горизонт.

Сколько он прождал — неизвестно. Может быть, часа два. А может, и все шесть. Его сознание отделилось от тела и парило над ним, где-то в "ς". Он забыл, зачем пришел сюда. Решил, что не сможет провести ночь в четырех стенах, и предпочел спать на открытом воздухе? Можно рюкзачок положить под голову вместо подушки.

Когда почти стемнело, он почувствовал, что больше не один. Вглядевшись в сумерки, он заметил маленькую невзрачную зверюшку метрах в пяти от него. Это был один из тех птицеобразных паразитов, пожравших урожай белоцвета и искусавших его самого. Тот осторожно двигался широкими кругами, на каждом шажке кивая. Вскоре Питер сообразил, что зверек не кивает, а принюхивается: его рыльце вынюхивало съестное.

Питер вспомнил тот миг, когда из руки брызнула кровь, вспомнил тошнотворную боль в прокушенной ноге. Гневная конвульсия растревожила его притупившееся горе. Убить, что ли, эту мерзкую тварь, раздавить ее, растоптать этот зубастый череп каблуком — не из мести, но ради самозащиты и чего-то еще такого? Нет. Зверек жалко и смешно качался в темноте, беззащитный и одинокий. И еда, которую он учуял, была вовсе не Питерова плоть.

Медленно и плавно Питер вынул из рюкзака угощение. Животное замерло. Питер положил пластиковый пакет на землю и отполз подальше. Зверек подошел и вцепился зубами в пакет, добираясь до смрадной вкуснятины. Сожрав содержимое, он проглотил и упаковку. А вдруг, подумалось Питеру, теперь животное ждет куда более мучительная смерть, чем если бы Питер размозжил ему голову каблуком? Наверное, именно это индусы и называют кармой.

Насытившись, животное ушло восвояси, а Питер сидел, пристально вглядываясь в огоньки на базе — это был его «дом вдали от дома», как сказала Грейнджер. Он вглядывался, пока огни не стали расплывчатыми, абстрактными, и тогда он представил себе солнце, встающее над Англией, и Би, спешащую через больничную парковку к автобусной остановке. Вот Би входит в автобус и садится среди разномастного люда обоих полов — шоколадно-коричневого, желтоватого, бежевого или бело-розового. Вот она едет в автобусе по запруженной транспортом дороге, выходит напротив магазина «Все по 99 пенсов», где продается хозяйственная мелочовка, дешевые игрушки и прочая ерунда, заворачивает за угол возле прачечной самообслуживания, которая находится в ста пятидесяти метрах от дома, разделенного на две семьи, без портьер на окнах, выходящих на улицу. Вот она поднимается по обитым истертым бордовым ковролином ступеням, идет в кабинет, где стоит машина, на клавиатуре которой она в любой момент, когда будет готова, может набрать слова: «Дорогой Питер». Он встал и пошел обратно на базу.

Дорогой Питер,

нет, выкидыша у меня не было, и не надо мне твоих лекций о сострадании, прошу тебя! Ты просто понятия не имеешь, насколько все теперь обесценилось. Речь идет только об уровне проблемы и тех усилий, которые надо приложить, чтобы ее решить. Когда кому-то отрывает ногу взрывом, его везут в хирургию, обрабатывают и залечивают культю, подбирают протез, назначают курс физиотерапии, консультации, что только не, и через год, наверное, этот человек сможет даже бежать марафон. Если же взрывом отрывает руки, ноги, гениталии, вырывает кишки, печень и почки, то ЭТО СОВСЕМ ДРУГОЕ! Чтобы справиться с тем, что плохо, нам необходима определенная пропорция хорошего! Не важно, человеческое это тело, или христианское устремление, или жизнь в целом, но если отнять слишком многое, то будет невозможно жить дальше.

Не стану описывать тебе события, которые извели меня за последнюю неделю. Это те обычные истории, которые на тебя только наводят скуку. Новые войны в Африке, регулярные убийства женщин и детей, массовый голод в сельских районах Китая, разгон протестующих в Германии, скандал в ЕЦБ, то, что я теперь осталась без пенсии, ну и все в том же духе. Для тебя все это нереально. Ты с ложечки кормишь духовно изголодавшихся оазианцев Библией, и это бесценно.

Во всяком случае, тебе следует узнать, что на прошлой неделе по многим причинам я была вся на нервах, и, как всегда, Джошуа передалось мое взвинченное состояние. Он прятался под мебелью, прожогом метался из комнаты в комнату, орал, крутился под ногами, но в руки не давался, я не могла его даже погладить. Это было последней каплей, я просто сама не своя стала. Я старалась не обращать на него внимания, заняться чем-то. Стала гладить свой форменный халат. Доска стояла не под тем углом, провод не доставал, а я так устала, у меня просто не было сил, чтобы поставить ее как надо. И вот в один момент я промахнулась и поставила утюг мимо доски. Он упал, я инстинктивно отскочила назад. Моя нога тяжело наступила на что-то, что-то душераздирающе хрустнуло, и Джошуа закричал, клянусь тебе, он закричал. И убежал.

Я нашла его под кроватью, он дрожал и тяжело дышал. От страха глаза у него были как плошки. Я сломала ему заднюю лапу. Я это видела. И ни грана доверия не было в его взгляде, он отпрянул, когда я заговорила. Я стала врагом. Я надела садовые рукавицы, чтобы он меня не оцарапал и не укусил, схватила его за хвост и вытащила наружу. Иначе никак нельзя было. Я принесла его на кухню и надела на него поводок. Он вроде успокоился. Я думала, что он, наверное, в шоке от боли и ничего не может, только сидеть, тяжело дыша. Я взяла телефон, чтобы вызвать ветеринара. Окно кухни было открыто, как обычно. Джошуа вылетел в него словно ошпаренный.

Я искала его несколько часов. Я снова и снова обшаривала все закоулки, пока не устала так, что не могла и шагу ступить, и уже стемнело. Потом мне пришлось уйти на работу (ночная смена). Там был ад. Молчи, там был ад. К четырем утра на мне было два больничных халата, потому что моя униформа была вся в говне. Сумасшедший жирдяй бросался им, сидя на своей постели, размазывал его по перилам, вопя на всю округу. Санитары уже ушли, там были только я, маленькая Ояма и новая девушка — она милая, но ее вечно не дозовешься. Мать говнометателя прочно обосновалась на ночь в комнате для посетителей, и никто не мог ее оттуда выкурить. Она сидела там с упаковкой пепси и подносом чего-то недожранного (больница называется!) и время от времени просовывала голову в дверь, чтобы проследить, хорошо ли мы заботимся о ее мальчике. «Ты, сука! — вопила она на меня. — Ты жестокая стерва! Я вызову полицию! Ты не настоящая медсестра. Где настоящие медсестры?» Она вопила, и вопила, и вопила…

Утром я так и ушла домой в кардигане поверх двух халатов. Видок у меня был как у сбежавшей из дурдома. Я сошла за две остановки до нашей, чтобы пройти через парк и поискать Джошуа там. Это далеко, и я не очень надеялась, что увижу его там. Но я его увидела.

Он был подвешен за хвост на веревке, перекинутой через ветку дерева. Еще живой. Двое детей лет двенадцати дергали веревку то вверх, то вниз, заставляя его дергаться и скручиваться. У меня перед глазами пала красная пелена. Я не знаю, что случилось дальше, что я сделала с этими детьми, — память моя как чистый лист. Знаю только, что не убила их, потому что они исчезли, когда я опомнилась. Кровь была у меня на кулаках, под ногтями. Как я жалею, что не убила их! Да, да, да!!! Я знаю — ах, обездоленные детки, ах, гнилая среда, дурное воспитание, ах, как они нуждаются в любви и заботе, почему бы не включить их в нашу «Программу поддержки», да? — ЭТИ ЧЕРТОВЫ ПОДОНКИ МУЧИЛИ ДЖОШУА!

Я взяла его на руки. Он еще дышал, но еле-еле. Основание хвоста было разодрано, один глаз выбит, но он был еще жив, и я думаю, он узнал меня. Десять минут спустя я была у ветеринара. Я прибежала очень рано, но, наверное, била в дверь ногами и кричала, потому что мне открыли. Он взял Джошуа у меня и сделал ему укол.

— Ну вот и все, — сказал он. — Вы хотите забрать его домой или оставите здесь?

— В каком смысле «забрать его домой»? — спросила я. — Вы ничего не сделаете для него?

— Я только что сделал, — ответил он.

После он объяснил мне, что даже представить не мог, будто я захочу тратить деньги на лечение кота.

— Такие вещи никого сейчас не заботят, — сказал он. — По пять-шесть часов сижу тут один, а потом кто-то приносит больного любимца и просит его усыпить — вот и все, что ему нужно!

Он положил Джошуа в пластиковый пакет и отдал мне.

— Платы не надо, — сказал он.

Питер, я скажу тебе только одно: в этом происшествии нет ничего поучительного. Ничего назидательного. Это не те неисповедимые пути Господни, это не тот Бог, который один знает, ради какой именно величайшей цели Он допустил, чтобы я наступила Джошуа на лапку и случилось все, что последовало за этим. Спаситель, в которого я верила, интересовался тем, что я делала и как себя вела. Спаситель, в которого я верила, Своей волей свершал одно и не допускал другое. Я сама себя обманывала. Я одинока, напугана и замужем за миссионером, который вот-вот произнесет, что «сказал безумец в сердце своем: „Нет Бога!"», а если ты этого мне не говоришь, то только потому, что ты дипломатичен, ибо в душе ты убежден, что я сама виновата в случившемся, потому что утратила веру, и эта убежденность только усиливает мое одиночество. Потому что ты не собираешься возвращаться ко мне, так ведь? Тебе нравится там. Потому что ты сейчас на Планете Бога. Так что, даже если бы ты вернулся ко мне, мы по-прежнему были бы врозь. Потому что сердце твое осталось бы на Планете Бога, а я была бы от тебя за триллион миль, в одиночестве рядом с тобой.

IV

КАК НА НЕБЕ

23

Со мной выпить

Укусы все-таки оказались ядовитыми. Без сомнения. Под бинтами раны выглядели чистыми, но яд уже творил свое черное дело. Сеть вен и артерий под кожей усердно отравляла органы зараженной кровью, питала ядом мозг. Это был вопрос времени. Сначала он начнет бредить, и он чувствовал, что бред уже близко, потом вся система начнет отказывать: почки, печень, сердце, кишечник, легкие — все эти таинственные, взаимосвязанные комки мяса, нуждающиеся в очищенном горючем, чтобы функционировать. Потом тело изгонит душу.

Все еще неподвижно сидя за Лучом, Питер поднял лицо к потолку. Он вглядывался в слова Би так долго, что они отпечатались на сетчатке и теперь снова появились перед ним, расплывчатые, как плесень. Лампа, висящая над головой, одна из тех, что сконструированы, дабы сберегать энергию, скорее спираль, чем колба, походила на отросток радиоактивной кишки, болтающийся на проволоке. Над ней тонкая крышка потолка и собственно крыша, а дальше… что? Где Вселенная, в которой живет Би? Над ним, под ним, слева или справа? Если бы он мог летать, если бы он мог перенести себя через пространство быстрее света, что пользы с того? Он не имел ни малейшего представления, куда лететь.

Он не должен умереть в этой комнате. Нет-нет, не в этой стерильной комнатке, запечатанной внутри пресловутого склада из бетона и стекла. Где угодно, только не здесь. Он пойдет… куда глаза глядят. К สีฐฉั. Может, они знают, как это лечится. Какое-нибудь народное средство. Наверно, такого нет, потому что они оплакали его, когда увидели, что он искусан. Но он должен умереть среди них, не здесь. И главное — не встретить Грейнджер, ее-то надо избегать любой ценой. Нельзя тратить на нее время, которого и так не осталось, она будет уговаривать его задержаться на базе, потащит его в изолятор, где он умрет под бессмысленным наблюдением и станет проблемой складирования, засунутый в холодильник морга.

— Сколько мне осталось, Господи? — взмолился он. — Минуты, часы, дни?

Но есть вопросы, которые человек не имеет права задавать Богу. Еще оставалось нечто, с чем он должен справиться сам.

— Привет. — Он поздоровался с мясистой женщиной, украшенной тату в виде змеи, привратницей, поставленной следить, чтобы он не сбежал. — Кажется, вы никогда не говорили, как вас зовут. Крейг, не так ли? Так написано на дверной табличке. Б. Крейг. Рад видеть вас снова.

Она посмотрела на него как на прокаженного:

— Вы себя хорошо чувствуете?

— Немного не… доспал, — ответил он, поедая глазами машины, припаркованные у нее за спиной.

Там их было с полдюжины, включая ту, которую Грейнджер использовала для доставки лекарств. Он надеялся, что Грейнджер спит — сопит в подушку, спрятав милые, покрытые шрамами руки под одеялом. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя ответственной за то, что он собирался сделать. Лучше пусть свалят вину на Крейг — уж она-то, как и все остальные на базе, отнесется к его смерти равнодушно.

— Б. — это начало какого имени? — спросил он.

Женщина нахмурилась:

— Я могу вам помочь?

— Я хотел бы… э-э… реквизировать автомобиль.

Язык подбросил мыслей в голову, он заготовил много слов, чтобы опровергнуть всякие возражения, сокрушить ее сопротивление. Сделайте, как я хочу. Сделайте, как я хочу. Вам с самого начала было сказано, что мне потребуется машина; как вас и предупреждали, так и случилось, так что не сопротивляйтесь мне, просто скажите «да».

— На час или два, — добавил он, чувствуя, как пот прожигает лоб. — Пожалуйста.

— Разумеется. — Она махнула рукой на черный микроавтобус, напомнивший Питеру катафалк. — Как насчет этого? Курцберг все время на нем ездил.

Питер покачнулся. Победа далась слишком просто, тут что-то не так.

— Меня вполне устраивает.

Она открыла дверцу и позволила ему протиснуться внутрь. Ключ уже был в замке зажигания. Он ожидал, что придется подписывать бумаги, предъявлять права или, по крайней мере, оказывать психологическое давление. Может, Господь сам устранил все препятствия. Или же здесь все было устроено просто.

— Если вы не выспались, — сказала Крейг, — то лучше не садиться за руль.

Питер оглянулся. Ложе Курцберга, на самом деле матрасик с цветной обивкой и подушкой с тем же узором, стояло позади.

— Скоро я хорошенько высплюсь, — заверил он ее.

Питер ехал в пустыню, к… Городу Уродов. Официальное название на миг исчезло из памяти. Питерград, Новый Сион, Оскалуза. Пожалуйста, спаси Коретту, Господи. Осени своим присутствием Мальдивы.

Голова будто распухла, глаза вылезали из орбит. Он крепко зажмурился, чтобы не вылезли. Это не мешало вести машину. Все равно не с чем столкнуться, на дороге ни виражей, ни препятствий. Главное — ехать в нужном направлении. И он не был уверен, что едет туда, куда надо. В машине была такая же навигационная система, как в автомобиле Грейнджер, но Питер не имел ни малейшего понятия, как ею пользоваться, какие кнопки нажимать. Би сообразила бы мигом, если бы только ее…

Он нажал на газ. Поглядим, как быстро пойдут дела. Наступило время расслабиться, время двигаться вперед.

Но двигался ли он? В темноте не так-то легко определить. Фары высвечивали абстрактную полосу земли, а вокруг не было никаких ориентиров. Может, он мчался непозволительно быстро или застрял в безвыходном положении в грязи, колеса бесконечно крутятся и никуда не катятся. Впрочем, нет: он увидел купы белоцвета, летящие мимо, как разметка на шоссе. Он двигался. По крайней мере, удалялся от базы СШИК, хотя неизвестно, приближался ли к поселению สีฐฉั.

Если бы эта машина была живая, как лошадь или собака, она бы нашла нужное место по запаху — место, которое Курцберг навещал много раз. Точно как Джошуа, когда он…

Душераздирающий вопль испугал его. Это был человеческий крик, здесь, рядом с ним в машине. Его собственный голос. Он сжал руль и стал биться затылком о подголовник. Кирпичная стена помогла бы больше.

Он вытер глаза и уставился в ветровое стекло. Вдали, неотчетливо, он заметил что-то вырастающее из тундры. Какую-то архитектуру. Он ехал-то всего несколько минут, так что это никак не могло быть поселением. Если, конечно, в его бредовом состоянии время не сжалось и он на самом деле не провел в дороге много часов, показавшихся секундами; если, конечно, он не заснул за рулем.

Ничего подобного. Выраставшее сооружение имело две сферические надстройки, Большой Лифчик. Он сбился с пути.

— О Господи! — Это снова был его голос.

Он сорвался и забыл сказать «О-го!». Надо успокоиться. Господь бдит.

Питер нажал кнопку на навигаторе. Экран засиял, будто от удовольствия, что его коснулись. Слова «ЦЕНТР. ЭЛ. СТНЦ.» появились вверху, под ними пульсировала стрелка, обозначающая местоположение его машины. Он нажал еще на какие-то иконки. Никакого другого маршрута не появилось, вместо него замелькали цифры, информирующие его о температуре, уровне воды, масла, скорости, потреблении бензина. Застонав от бешенства, он вывернул руль на девяносто градусов, из-под колес выстрелил фонтан грязи. Здание Большого Лифчика, Центрифуги, Матери, как бы ни называли эту чертову штуку, растворилось в пространстве, когда он помчался неведомо куда.

Прошло еще несколько минут, и он увидел очертания и расцветки оазианского поселения. Это было невозможно — просто невозможно, добираться туда пришлось бы как минимум час, и все же… глуповатая, однообразная архитектура, плоские крыши, отсутствие острых углов, ни единого шпиля, янтарное свечение… Чем ближе он подъезжал, тем больше ромбовидных кирпичей высвечивали фары. Ошибиться невозможно. Наверное, яд спутал представление о времени.

Он подъезжал под непривычным углом и плохо соображал. Грейнджер обычно останавливалась у строения с белой звездой и неразборчивой надписью «ДОБРО-ДОБРО ПО ЖАЛОВАТЬ», стекавшей по стене, как птичий помет. Но Грейнджер рядом не было. Не важно, его церковь — лучшая примета. Возведенная в стороне от города, она возникнет посреди голой прерии, воскрешенная светом фар.

Питер поехал по периметру, ища церковь. Он ехал и ехал. Фары выхватывали только бледные купы белоцвета. Наконец он заметил следы колес на почве — колес его машины. Он проехал по кругу, а церкви не было. Она исчезла, и даже следов не осталось, будто ее и не было никогда. Эти люди отвергли его, выбросили из своего круга в одном из тех необъяснимых порывов неприязни, с которыми сталкивались все миссионеры в истории, — жестокое отторжение, которое приходит из ниоткуда, и оказывается, что все личные связи, которые ты построил, думая, что навсегда, оказались просто иллюзией, церковью на песке, семенем, посаженным в продуваемую ветром почву.

Он остановил машину и выключил двигатель. Он пойдет в поселение, потерянный и одурманенный, и постарается найти знакомых. Он позовет Любителя Иисуса… нет, это будет неуместно. Он позовет… คฐڇ๙ฉ้’. Да, именно คฐڇ๙ฉ้’, и еще позовет คฐڇ๙ฉ้’, он будет выкрикивать все имена สีฐฉั, которые помнит. И кто-то, Любитель Иисуса или, скорее всего, не Любитель Иисуса, из любопытства выйдет на зов.

Питер открыл дверцу и ступил во влажную ночь. В поселении не было ни огонька, никаких признаков жизни. Еле держась на ногах, он пошел, качаясь из стороны в сторону, почти задевая плечами строения. Он удерживал равновесие, держась рукой за отполированные кирпичи стен. Как всегда, на ощупь они казались теплыми и живыми. Не так, как животное, скорее как дерево, как если бы каждый кирпич был комком затвердевшего древесного сока.

Он не прошел и трех метров, когда рука уткнулась в пустоту. Дверь. Но без занавески из бусин, что уже было странно. Просто большая четырехугольная дыра в доме, где во мраке ничего не видать. Он зашел внутрь, зная, что на другом конце помещения должна быть другая дверь, ведущая в паутину улиц. Он двигался осмотрительно через вызывающее клаустрофобию темное пространство, маленькими шагами, на случай если ударится лицом об одну из внутренних стен или его остановит рука в перчатке или иное препятствие. Но ему удалось дойти до другой стороны, ни с чем не столкнувшись, — комната оказалась совершенно пустой. Обнаружилась другая дверь — снова просто дыра без занавески, — и он вышел на улицу. Даже в дневном свете все улицы สีฐฉั выглядели совершенно одинаково, он никогда не ходил по ним без проводника, Во мраке они казались туннелями, а не тропами, и он продвигался медленно, вытянув руки, как только что ослепший. Возможно, у สีฐฉั нет глаз, но у них есть что-то другое, позволяющее им ориентироваться в лабиринте.

Он прочистил горло, понуждая себя выкрикнуть имена на чужом языке, который, как он думал, он выучил довольно хорошо, но теперь понимая, что явно недостаточно. И вместо имен он вспомнил двадцать второй псалом, свою собственную интерпретацию его, без трудных согласных. Он немало попотел над этим текстом, и теперь почему-то именно он всплыл в памяти.

— Бог мой — мой Оберег, — продекламировал он, продвигаясь в темноту. — Я не узнаю нужды ни в чем…

Голос был таким же, как во время проповедей, — не пронзительный, но достаточно громкий и с каждым словом все чище и чище. Влажность в воздухе проглатывала звуки раньше, чем у них появлялся шанс унестись вдаль.

— Он укладывает меня на зеленом лугу и водит меня к водам, полным покоя. C Ним крепка моя Душа. За Ним иду я дорогами Правды имени Его ради. И даже в долине гибельной мглы зла не убоюς, ибо Ты рядом; Твой жезл и Твоя клюка опоры — они покой для меня. Кормишь меня, Владыка, в виду врагов моих; намазал елеем голову мою; чаша моя полным-полна. Благое и милое даны мне каждый день жизни моей, и я пребуду в доме Бога навеки.

— Эй, а это весьма недурно! — воскликнул незнакомый голос. — Это хорошо!

Питер крутанулся в темноте, почти потеряв равновесие. Несмотря на то что слова звучали дружелюбно, адреналин инстинктивно возбудил страх — драться или бежать. Появление другой мужской особи (голос был явно мужской), особи его собственного вида, где-то рядом в ночи, но невидимой, ощущалось как угроза жизни, как ствол у виска или нож, приставленный к боку.

— Снимаю шляпу! Будь у меня эта чертова шляпа! — добавил незнакомец. — Вы — профи, что я могу сказать, просто класс! Господь мой пастырь, и никакого, блин, пастыря и в помине. И только несколько паршивеньких «т» и «с» на весь чертов кусок!

Если не считать чертыханий, его восторг был неподдельным.

— Вы сочинили это для สีฐฉั, так ведь? Типа «Откройтесь Иисусу, это не больно». Лакомство, откуда вынуты все косточки, духовная пища в виде молочного коктейля, словарь манны небесной. Браво!

Питер медлил. Нечто живое материализовалось из мрака позади него. И насколько он понял, нечто человеческое, волосатое и нагое.

— Тартальоне?

— Ишь ты — в точку! Карты на стол, palomino! Come va?[27]

Костлявая рука вцепилась в Питерову руку. Очень костлявая рука, пальцы хоть и сильные, но больше напоминающие спицы, обтянутые кожей, сдавили куда более мягкую плоть Питера.

— Что вы здесь делаете? — спросил Питер.

— Ну, видишь ли, — последовал ответ после паузы, — просто околачиваю груши, сотрясаю воздух. Присматриваю за сорняками. Отдыхаю на лоне природы. А вот что ты здесь делаешь?

— Я… я пастор, — сказал Питер, высвобождаясь из руки незнакомца. — Пастор у สีฐฉั… Мы построили церковь… Вот здесь она стояла.

Тартальоне засмеялся, потом надолго закашлялся.

— Не могу согласиться, amigo[28]. Никого здесь нет, кроме нас — тараканов. Ни топлива, ни еды, ни шлюшек, ни развлечений. Nada[29].

Слово метнулось во влажную ночь, как летучая мышь, и исчезло. Вдруг в голове Питера вспыхнул свет. Никакой это не Си-два, они сейчас находятся в поселении, брошенном สีฐฉั. И тут ничего не было, кроме воздуха да кирпичных стен. И голый сумасшедший, ускользнувший из тенет цивилизации.

— Я заблудился, — невнятно пояснил Питер. — Я болен. Кажется, отравлен. Мне кажется, что я… я умираю.

— Не гонишь? — спросил Тартальоне. — Тогда давай выпьем.

Лингвист повел его из темноты в еще большую темноту, потом через дверь в дом, где Питеру пришлось стать на колени, потом ему было велено располагаться. На полу лежали подушки, большие толстые подушки, вероятно снятые с дивана или кресла. На ощупь они были покрыты плесенью, как порченая шкурка апельсина или лимона. Когда Питер уселся на подушки, они вздохнули.

— Мой скромный приют, — сказал Тартальоне. — Apres moi[30] исхода.

Питер в ответ благодарно хрюкнул и попытался дышать ртом, а не носом. Оазианские дома обычно ничем не пахли, кроме еды и медоточивых струй воздуха, постоянно сквозивших в окна и касавшихся стен, но эта комната ухитрилась провонять человеческими нечистотами и брагой. В центре комнаты находился большой предмет, который Питер сначала принял за колыбель, но именно он источал алкогольный смрад. Может, раньше это и была колыбель, теперь служащая емкостью для самогона.

— Тут есть какой-нибудь свет? — спросил Питер.

— Вы захватили фонарь, padre?

— Нет.

— Тогда здесь нет света.

Глаза Питера никак не могли привыкнуть к темноте. Он видел что-то белое или, скорее, желтое, глаза собеседника, щетину на его лице, призрачное видение истощенной плоти и дряблых гениталий. Интересно, подумал Питер, мог ли Тартальоне за месяцы и годы жизни в этих развалинах выработать у себя способность к ночному видению, как у кошки?

— Что случилось? Вы чем-то подавились? — поинтересовался Тартальоне.

Питер обхватил себя руками, чтобы сдержать звук, шедший из груди.

— Мой… мой кот умер, — сказал он.

— Вы взяли с собой кота? — изумился собеседник. — СШИК уже разрешает привозить домашних животных?

— Нет, это… это случилось дома.

Тартальоне похлопал Питера по колену:

— Эй, эй, будь хорошим туристом, а то не дадут печеньку, не употребляй слово на букву «д». Слово на букву «д» verboten! Е finito! Distrutto! Non esiste![31]

Лингвист театрально размахивал руками, загоняя слово «дoма» назад в норку, словно суслика, каждый раз, когда оно показывало голову. Питер вдруг возненавидел его, этого бедного сумасшедшего ублюдка, да, он ненавидел его. Он зажмурил глаза, открыл их снова и был ужасно разочарован, что Тартальоне все еще здесь, что мрак и смрад перегара не испарились и что не появилось то место, которого ему никогда не следовало покидать, — его собственный космос, его собственный дом, Би. Он застонал в тоске.

— Я скучаю по жене.

— Только не это! Только не это! — подпрыгнул Тартальоне, размахивая руками.

Его голые ступни отбарабанили сумасшедший ритм на полу, и, приплясывая, он испустил дикое «чш! чш! чш! чш!». Усилие вызвало продолжительный взрыв кашля. Питер вообразил, как отлетевшие кусочки легких крутятся в воздухе, подобно свадебному конфетти.

— Конечно, вы скучаете по жене, — пробормотал Тартальоне, когда немного успокоился. — Вы по всему скучаете, черт возьми, можно целую книгу написать о том, по чему вы скучаете. Вы скучаете по одуванчикам, по бананам, вам не хватает гор, и стрекоз, и поездов, и роз, и… и этой макулатуры в почтовом ящике, гори она огнем, вам нужна ржавчина на пожарных колонках, собачье дерьмо на тротуаре, закаты, ваш дядюшка — этот сукин сын с желтыми зубами и в кричаще-безвкусных рубашках. Вы хотите обнять старого мудилу и сказать: «Дядюшка, клевая рубашка, и одеколон у тебя что надо, покажи-ка мне свою коллекцию фарфоровых лягушек и пойдем погуляем по нашему старому городку, ты и я, что скажешь?» Вам не хватает снега. Вы скучаете по морю, non importa[32], что оно загажено — ради бога, — нефтяные пятна, кислоты, гондоны, разбитые бутылки, кому какое дело, это все еще море, все еще океан. Вам снятся… снятся только что подстриженные лужайки, снится, как пахнет трава, вы клянетесь, что отдадите десять тысяч зеленых или одну почку, чтобы еще хоть раз понюхать эту траву.

Для пущей убедительности Тартальоне глубоко потянул носом, потянул театрально, но так агрессивно, что казалось, его голова вот-вот лопнет.

— Все в СШИК… озабочены вашей судьбой, — осторожно сказал Питер. — Вы сможете отправиться домой.

Тартальоне хрюкнул:

— Lungi da me, satana! Quitate de delante de mi![33] Вы читали контракт с СШИК? Может, вам надо помочь в переводе жаргона? Что ж, тогда я к вашим услугам. Дорогой высококвалифицированный неудачник! Мы надеемся, вы наслаждаетесь расслабухой на Оазисе. На ужин цыпленок! Или что-то на него похожее. Так что располагайтесь, не считая дней, глядите в перспективу. Каждые пять лет или, может, быстрее, если докажете, что нехило тронулись умишком, вас отправят в то самое гнойное очко, откуда вы вылезли. Но не советуем. Чего вы туда намылились? Зачем? Ваш дядюшка и его сраная коллекция лягушек скоро отдадут концы. Все скоро отдаст концы. История станет историей.

Он ходил взад-вперед перед Питером, шаркая по грязному полу.

— В СШИК обо мне беспокоятся? Ну да, как же! Этот жирный китаеза… забыл его имя… Так и вижу, что он ночей не спит и все думает: «Как там наш Тартальоне? Счастлив ли он? Достаточно ли витаминов в его пище? Слышу ли я, как звонит колокол? Смыта ли уже часть суши морем, откололся ли кусок континента и я сам умалился ли здесь, к гребеням?»[34] Да, я чувствую их любовь. Кто там сегодня дежурный по любви?

Питер вынырнул из обморока — недолгого, всего секунда или две. Кожа на лбу натянулась. Он вспомнил, как однажды его лихорадило, что-то вроде сорокавосьмичасового гриппа, и как он лежал в кровати, пока Би была на работе. Когда он проснулся днем, в полубреду, сжигаемый жаждой, то с удивлением почувствовал чью-то руку на затылке, которая приподнимала ему голову, и стакан воды со льдом у своих губ. Значительно позже, когда ему стало уже лучше, он узнал, что Би проделала путь от больницы к дому только затем, чтобы дать ему напиться, а потом вернулась на работу — это вместо перерыва на обед.

«Да я бы не умер», — протестовал он.

«Я знаю, — ответила она. — Но я же тебя люблю».

Когда Тартальоне заговорил опять, тон его был уже философским, почти виноватым:

— Потерянного не воротишь, друг мой. Пусть гниет, а мы будем жить ради manana[35] — вот неофициальный девиз СШИК, мудрые, мудрейшие слова, достойные быть запечатленными в виде татуировки на каждом лбу. — Он помолчал. — Черт! Здесь не так уж и плохо. Я имею в виду это место — casa mia[36]. Днем тут повеселее. И если бы я знал, что вы появитесь, то принял бы ванну. Может, подкорнал бы свою древнюю barba[37]. — Он вздохнул. — Когда-то у меня тут все было. Tutte le comodita moderne. Todo confort[38]. Светильники, батареи, бритва для моей восхитительной физиономии, бумага подтереть задницу, и ручки тоже. Очки плюс три с половиной. Весь мир был мне устрицей[39].

— И что же случилось?

— Сырость, — сказал Тартальоне. — Время. Жизненные невзгоды. Вопиющее отсутствие множества людей, работающих сутки напролет, чтобы снабжать меня необходимым. Но!

Он забегал по комнате, послышался стук пластика с последующим всплеском погружения в колыбель, наполненную жидкостью.

— Но до того как они удрали, эти маленькие феи в купальных халатах, они передали мне один свой секрет. Самый важный секрет. Алхимию. Как превратить скучные старые растения в бухло.

Раздался еще один шлепок. Тартальоне протянул Питеру кружку, глотнул из своей и продолжил бесноваться:

— Знаете, что самое безумное на базе СШИК? Одна-единственная, но ужасная лажа? Я расскажу. Там нет перегонной установки. И нет борделя.

— Это две лажи.

Тартальоне проигнорировал его замечание, будучи уже подогретым:

— Я не гений, но пару истин познал. Я разбираюсь в существительных и глаголах, я знаю, что такое губные фрикативы, я разбираюсь в человеческой природе. Знаете, что люди начинают искать через пять минут после прибытия на новое место? Знаете, что у них на уме? Я вам скажу — как бы потрахаться и как бы добыть субстанцию, дурманящую сознание. Если это нормальные люди. И что делает СШИК в своей бесконечной мудрости? Что они делают? Они обшаривают весь мир, чтобы откопать людишек, которым это не нужно. Которые, может, и нуждались в этом когда-то, но больше не нуждаются. Ага, они могут врубить пару шуток про кокаин и про баб — вам знаком Би-Джи, как я понимаю?

— Знаком.

— Триста фунтов блефа. Этот парень убил в себе каждую естественную потребность или желание, известные человечеству. Все, что ему надо, — это работа и полчаса под огромным желтым навесом, дабы покачать мышцы. И остальные, Мортелларо, Муни, Хейз, Северин, — я уж и забыл их чертовы имена, да какая разница, все они на одно лицо. Вы думаете, я — с придурью? Вы думаете, я — псих? Взгляните на тех зомби, приятель!

— Они не зомби, — сказал Питер терпеливо. — Они хорошие, порядочные люди. И стараются как могут.

Тартальоне сплюнул забродивший сок белоцвета в пространство, их разделяющее.

— Как могут? Как могут? Бросьте-ка ваши чирлидерские помпоны, padre, и посмотрите, что СШИК здесь натворил. Сколько тут по шкале живости? Два с половиной деления из десяти? Или два? Кто-нибудь учил вас танцевать танго, прислал ли вам хоть кто-то любовное письмо? А как там поживает родильное отделение СШИК? Не топочут ли там piccoli piedi?[40]

— Моя жена беременна, — услышал Питер свои слова. — Они ее сюда не допустили бы.

— Конечно нет! Сюда попадают одни зомби!

— Они не…

— Cascaras[41], пустые сосуды, каждый из них! — объявил Тартальоне, громогласно пуская ветры в приступе праведного гнева. — Весь этот проект… Nefasto[42]. Нельзя создать процветающее общество, не говоря уже о новой цивилизации, если просто соберете кучу людей, у которых, мать их так, никаких проблем. Scuzi, прости меня, мама, это невозможно. Хотите рая — вам придется строить его на войне, на крови, на зависти и неприкрытой алчности. Строители рая должны быть прожженными эгоистами и психами и так этого желать, чтобы пойти по трупам, они должны быть харизматичны и очаровательны и должны увести у вас жену из-под носа, а потом надрать вас на десять баксов. СШИК полагает, что таким образом они создают команду мечты, ну да, это мечта, сон, и им надо проснуться и понюхать свои мокрые пижамы. СШИК полагает, что может просеять тысячу кандидатов и найти мужчину или женщину, которые сладят со всеми, кто будет работать, не став шилом в заднице, кто не будет раздражаться или впадать в депрессию и не дойдет до невменяемости, погубив весь сучий проект. СШИК ищет тех, кто чувствует себя дома везде, даже у черта на куличках, даже здесь, людей, которым все безразлично, кто не суетится, не потеет, этаких бодрячков, «раз-два — взяли». Кому нужен этот дом, кого волнует, что ваш дом и его окрестности под водой, кому интересно, что ваших соседей поубивали, кому есть дело до того, что дюжина подонков изнасиловала вашу дочь? Ведь все и так в конце концов сдохнут, правильно?

Тартальоне тяжело дышал. Его голосовые связки не годились для таких излияний.

— Вы действительно думаете, что миру конец? — спросил Питер.

— Господи долбаный Иисусе, padre, вы христианин или что? Разве это не самое, блин, главное для вас? Разве конец света — не то, чего вы ожидаете уже тысячи лет?

Питер откинулся назад, позволяя телу погрузиться в гнилую подушку.

— Я не так давно живу.

— Ооооо, это что — оскорбление? Я чую оскорбление? Неужто предо мной разгневанное дитя Божие?

— Пожалуйста… не зовите меня так.

— Вы из безкофеиновых христиан, padre? Диабетическая облатка? Без добавления догматов, низкое содержание вины, минимум Страшного суда, стопроцентное отсутствие второго пришествия, ноль Армагеддона. Разве что распятый еврей в следовых концентрациях. — Голос Тартальоне сочился презрением. — Марти Курцберг — вот он был человек истинно верующий. Молитва перед едой, «Твердыня наша — вечный Бог», никаких тебе херовин про «Кришна тоже мудр», всегда в пиджаке, брюки наглажены, ботиночки блестят. И если поскрести его поглубже, он скажет вам: «Вот они — последние дни».

Питер с трудом проглотил что-то с привкусом желчи. Даже если он сам умирал, он не думал, что мир доживает последние дни. Господь не позволит так просто умереть на планете, которую Он так возлюбил. Он отдал единственного Сына, чтобы ее спасти, в конце концов.

— Я просто стараюсь обходиться с людьми так, как обходился бы с ними Иисус. В этом смысл христианства.

— Ага, просто прекрасно, класс. Molto ammirevole![43] Снял бы шляпу, кабы была. Да ладно, дитя Божие, хлебни со мной, бухло что надо.

Питер кивнул, закрыл глаза. Тартальоне еще бубнил что-то про СШИК, но явно начал выдыхаться.

— Значит… Причина, по которой вы все здесь, миссия СШИК… не… не попытка добыть… не… уф… не поиск новых источников… уф…

Тартальоне выкашлял еще несколько фрагментов легких.

— Все кончено, palomino. Все! У нас есть грузовики, но нет гаражей, capisce[44]. У нас есть корабли, но гаваней нет. У нас еще стоит и сперма есть, но женщина умерла. Очень скоро все женщины умрут. Земле кранты. Мы истощили все шахты, выкопали все ископаемые, мы съели все съедобное. Е finito![45]

— Но здесь, на Оазисе? Что случится здесь?

— Здесь? Вам еще не выдали футболку с надписью «Счастливый пионер»? Мы должны были создать гнездо, оранжерею, место, где вся малина смогла бы начать заново. Вы слышали о Вознесении? Вы — дитя Божье, которое готовится к Вознесению?

Питер снова поднял бокал к губам. Он боролся со сном.

— Да вроде нет, — вздохнул он. — Я думаю, это связано с ложной интерпретацией Писания…

— Вот и проект здешний, — заявил Тартальоне, величественный в своем презрении, — это как бы Вознесение по приказу комитета. Корпоративное Вознесение. Департамент Вознесения. Вас беспокоит состояние мира? Ураган сровнял с землей ваш родной город? Школа ваших детей полна гангстеров и торговцев наркотиками? Ваша маменька только что померла в собственном merda[46] пока медсестры были заняты дележкой морфия? Негде раздобыть бензина для машины и в магазинах на полках дзенская пустота? Выключили свет, и в сортире вода не сливается? Будущее для вас — полная caca? Эй, non dispera![47] Выход есть. Пожалуйте на прекрасный Оазис. Ни преступлений, ни безумия — да ничего плохого, совершенно новый дом — дом на просторе, правда ни оленя, ни антилопы, только сено, только позитив; здесь не услышишь расхолаживающего слова, никто тебя не изнасилует и не заставит предаваться воспоминаниям о Париже весной, зачем внюхиваться в засохшую блевотину[48], так ведь? Оборвите все нити, сотрите все с грифельной доски, забудьте Аушвиц и Аламо[49] и… и гребаных египтян, ради бога, кому они нужны? Кого это волнует? Фокусируйтесь на завтрашнем дне! Вперед и вверх. Пожалуйте на прекрасный Оазис. Все устойчиво, все работает. Все распланировано и готово. И не хватает только вас.

— Но… для кого это? Кто собирается сюда?

— А-а-а! — Тартальоне уже впал в экстаз осмеяния. — Это вопрос на пять миллиардов баксов, не так ли? Кто собирается… Кто же собирается? Muy interesante![50] Нельзя же пустить гадюк в гнездышко? Не допустим психов, паразитов и саботажников. Только милые, хорошо воспитанные люди могут подавать заявки. Однако — внимание! Надо заплатить. Я хочу сказать, время разбрасывать камни, время собирать, так ведь? СШИК не может вкладывать вечно, пришло время получать дивиденды. И кто же их принесет? Бедные лохи, которые пашут в гипермаркетах? Не думаю. СШИК возьмет богатеньких буратин, конечно не засранцев каких-то или примадонн — нет, нет и нет, только милейших особей с ценностями не ниже, чем у соли земли. Мультимиллионеров, уступающих место в автобусе. Магнатов, готовых стирать руками свои футболки, потому что… ну понятно… потому что надо экономить электричество. Так и вижу это. Занимай очередь, заказывай билеты в этот гребаный Вознесенск!

Разум Питера помутился, и, по мере того как он погружался в забвение, в мыслях проплывали чистые коридоры медицинского центра СШИК, хирургическое оборудование, все еще в целлофане, комнаты с желтыми стенами, где громоздились ящики с наклейками «НЕОНАТАЛЬНОЕ».

— Но когда… когда это произойдет?

— Да когда угодно! Никогда! Кому это, на хер, интересно? — заорал Тартальоне. — Как только они построят стадион для бейсбола? Как только они сообразят, как приготовить фисташковое мороженое из ногтей, срезанных с пальцев ног? Как только они вырастят нарцисс? Как только Лос-Анджелес сползет в Тихий океан? Понятия не имею. Вы хотите жить здесь?

Питер вообразил, как он сидит скрестив ноги возле церкви, вокруг толпятся Любители Иисуса, каждый держит сшитые им буклеты Библии, открытые на какой-нибудь притче. День длится бесконечно, все залиты солнцем, Любительница-Пять приносит пищу и предлагает ее новичку в их общине — Би, жене оτζа Пиτера, сидящей рядом с ним.

— Я… это зависит от… — сказал он. — Место ведь прекрасное.

Наступила тишина. Прошло время, Тартальоне стал дышать громче и ритмичнее, и Питер сообразил, что он говорит: «Угу, угу, угу!» — снова и снова. Потом голосом, клокочущим от презрения, добавил:

— Прекрасное, как же!

Питер слишком устал, чтобы спорить. Он знал, что на планете нет джунглей, гор, водопадов, нет изысканно подстриженных садов, нет зданий, от которых захватывает дух, нет готических соборов, средневековых замков, гусиных выводков, жирафов, снежных барсов, кого там еще, он даже не мог вспомнить названия всех этих туристических достопримечательностей, которые жаждут увидеть люди, всех этих притягательнейших уголков земной жизни и его жизни, которую, по правде, он никогда не вел. Величие Праги для него значило не больше, чем туманное воспоминание об открытке с ее видом, фламинго — всего лишь изображение на пленке, он нигде не бывал, ничего не видел. Оазис оказался первым местом, к которому он привязался. Первое место, которое он полюбил.

— Да, прекрасное, — вздохнул он.

— Вы не в своем уме, padre! — воскликнул Тартальоне. — Трооонулись. Белены обкушались. Прекрасно, как могила, прекрасно, как черви могильные. Воздух полон голосов, вы обратили внимание? Черви в ваших ушах, они вжираются в вас, притворяясь кислородом и влагой, но они больше чем кислород и влага, больше. Вырубите двигатель машины, вырубите голоса в ваших разговорах, вырубите чертова Бинга Кросби, и что вы услышите вместо тишины? Голоса, приятель. Они никогда не оставляют в покое, они жидкие, жидкий язык, и он шу-шу-шу вам в ушные канальцы, в горло, в задницу. Эй! Вы что, засыпаете? Не вздумайте умереть, amigo, ночь длинная, и мне нужна компания.

Едкий запах одиночества Тартальоне слегка рассеял туман в голове Питера. Он подумал, что давно следовало задать вопрос — вопрос, который Би задала бы в первую очередь:

— Курцберг тоже здесь?

— Что? — Лингвист, летевший со своими гневными тирадами на всех парах, от неожиданного вопроса сошел с рельсов.

— Курцберг. Он тоже здесь живет? С вами.

Минута прошла в полном молчании.

— Мы поссорились, — наконец отозвался лингвист. — Ну, скажем, у нас имелись философские расхождения.

Питер уже не мог говорить, но издал звук непонимания.

— Речь шла о สีฐฉั, — объяснил Тартальоне. — Об этих пресмыкающихся, скучных кастратах и жополизах, об этих пастельных паразитах. О чавкающих пробирках, булькающих глотках. Он, видите ли, «любил их».

Прошло еще время. Воздух нежно шептал, проводя рекогносцировку границ и одиночества в комнате, пробуя на прочность потолок, тычась в углы, подметая пол, измеряя тела, вороша волосы, облизывая кожу. Два человека дышали: один из них с усилием, другой — едва. Видимо, лингвист высказал все, что намеревался, и теперь блуждал в собственном стоическом отчаянии.

— К тому же, — добавил он, перед тем как Питер впал в забытье, — я терпеть не могу людей, которые отказываются со мной выпить.

24

Техника Иисуса

Ночь обещала длиться гораздо дольше. Намного, намного дольше. Мрак должен был держать его в плену сотни, может, даже тысячи лет, пока не грянет день, когда Господь призовет всех мертвых восстать.

Это-то и сбивало Питера с толку, когда он открыл глаза. Он должен был находиться под землей или под каким-нибудь покрывалом в неосвещенном доме заброшенного города, быть еще не разложившимся куском инертной массы, не способной ни чувствовать, ни видеть. Откуда этот яркий свет? Да еще такой ослепительно-белый, намного ярче неба.

Это не был свет загробной жизни, это был свет больничных ламп. Да, теперь он вспомнил. Он сломал обе лодыжки, убегая от полиции, и теперь он в больнице, его накачали анестетиками, чтобы эти фигуры в масках могли собрать воедино осколки его костей. Теперь не побегаешь, придется с этим смириться. Над его лицом проплыло женское лицо. Лицо прекрасной женщины. Она склонилась над ним, словно над младенцем в колыбели. На груди у нее табличка с именем «Беатрис». Медсестра. И она сразу понравилась ему, словно он только и ждал, чтобы она явилась и круто изменила его жизнь. Может, он даже женится на ней когда-нибудь, если она согласится.

— Би, — прохрипел он.

— Ну-ка, еще разок, — сказала женщина.

Лицо у нее округлилось, изменился цвет глаз, шея стала короче, прическа сама собой превратилась в мальчишескую стрижку.

— Грейнджер, — сказал он.

— Угадал, — устало отозвалась она.

— Где я?

Свет резал глаза. Он повернул голову набок, к бледно-зеленой хлопковой наволочке.

— В изоляторе, — сказала Грейнджер. — Эй, не дергай рукой, там у тебя катетер.

Он повиновался. Тоненькая трубочка качалась у его щеки.

— Как я сюда попал?

— Я же обещала, что буду всегда присматривать за тобой, — ответила Грейнджер и, помолчав, прибавила: — Чего нельзя сказать о Боге.

Он опустил руку с капельницей на покрывало и улыбнулся:

— А может, Бог действует через тебя.

— Н-да? Ну, кстати говоря, есть лекарства от подобных мыслей. Луразидон, азенафин. Могу выписать в любое время, только скажи.

Все еще жмурясь от света, он повернул голову, чтобы взглянуть на упаковку с раствором, питавшим его вену. Жидкость была прозрачной. Глюкоза или физраствор, не кровь.

— Что со мной? — спросил он. — Я отравлен?

— Нет, не отравлен, — сказала Грейнджер с легким раздражением в голосе. — Просто обезвожен, вот и все. Ты пил недостаточно. И чуть не умер.

Он рассмеялся, но смех сменился всхлипами. Он прижал руку к груди, как раз там, где раньше находился чернильный крест. Ткань была липкой и холодной. Он проливал самогонку Тартальоне себе на подбородок и на грудь, делая вид, что пьет. Здесь, в стерильной, кондиционированной палате от сладковатого запаха браги спирало дух.

— Вы привезли Тартальоне? — спросил он.

— Тартальоне? — Голос Грейнджер слился с приглушенными возгласами из другого конца палаты — они были не одни.

— Ты его не видела?

— А он там был?

— Да, он там был, — сказал Питер. — Он там живет. Среди развалин. Он не в своем уме, похоже. Наверное, его необходимо вернуть домой.

— Домой? Да уж, представляю себе, — горько вздохнула Грейнджер. — Кто бы мог подумать.

Скрывшись из его поля зрения, она сделала что-то, он не понял что, — произвела некое эмоциональное, даже яростное движение, раздался оглушительный грохот.

— Грейнджер, у вас все в порядке? — послышался мужской голос, участливый и встревоженный одновременно.

Новозеландский доктор. Остин.

— Не трогайте меня, — сказала Грейнджер, — все хорошо. Хорошохорошохорошо.

И тут Питера внезапно осенило, что не только его одежда источает спиртовый дух. В воздухе висел острый запах, будто от свежеразорванного пакета хирургических салфеток, а может, это был запах нескольких порций виски. Виски, выпитого Алекс Грейнджер.

— А может, Тартальоне нравится жить там, где он сейчас, — сказал женский голос.

Медсестра Флорес говорила спокойно, словно обращалась к наивному ребенку, который настаивает, чтобы кто-то немедленно залез на дерево и снял оттуда бедного котенка.

— О да! Уверена, он доволен как удав, — парировала Грейнджер; сарказм ее так стремительно хлынул через край, что Питер уже не сомневался: она под градусом. — Доволен, как свинья в грязи. «Как свинья в грязи» — это же каламбур, да? Или не каламбур… Наверное, это ироническая метафора? Как бы вы это назвали, а, Питер?

— Может, дадим нашему пациенту чуть больше времени, чтобы прийти в себя? — предложил Остин.

Грейнджер пропустила это мимо ушей.

— Тартальоне был истинный итальянец, кто-нибудь из вас знает, что это такое? Типа подлинный. Он вырос в Онтарио, но родился в… я забыла название где… он мне рассказывал как-то.

— Наверное, это не слишком существенно в нашей теперешней работе, правда? — предположил Остин.

Его мужественный голос вдруг обрел слегка плаксивые нотки. Он явно не привык иметь дело с безрассудными коллегами.

— Правда, правда, — кивнула Грейнджер. — Мы все родом из ниоткуда, я забыла, простите. Мы — чертов Иностранный легион, как любит талдычить Тушка. И вообще, кто захочет домой, когда там все так херово, а здесь все так фантастически прекрасно. Только какой-нибудь чокнутый, правда?

— Грейнджер, пожалуйста! — предостерегла ее Флорес.

— Не говорите так, — попросил ее Остин.

Грейнджер разрыдалась:

— Где ваша человечность, люди? Да вы просто, блин, не люди!

— В этом нет нужды, — сказала Флорес.

— Да вы-то что знаете о нужде? — кричала Грейнджер, уже в истерике. — Уберите от меня свои лапы!

— Мы вас не трогаем, мы вас не трогаем! — затараторил Остин.

Еще что-то с грохотом свалили на пол, наверное металлическую стойку для капельницы.

— Где мой папа? — кричала Грейнджер, давясь слезами. — Я хочу к папе!

Грохнула дверь, и в палате стало тихо. Питер даже не был уверен, что Остин все еще здесь, но ему казалось, что назойливая Флорес суетится где-то рядом, вне его поля зрения. Шея у него задеревенела, голова пульсировала болью. Жидкость из пакета неторопливо капала в вену. Когда она выкапала вся, пакет слипся и сморщился, как презерватив, и Питер попросил разрешения уйти.

— Доктор Остин хотел кое-что с вами обсудить, — сказала Флорес, освобождая его от иглы. — Я думаю, он скоро придет.

— Чуть позднее, — сказал Питер. — Мне действительно нужно уйти.

— Лучше бы вам остаться.

Он размял кисть. Крохотная ранка в том месте, где только что торчала игла, сочилась яркой кровью.

— Можете заклеить ее пластырем?

— Конечно, — сказала Флорес, роясь в ящике. — Доктор Остин сказал, что вы на самом деле очень… э-э… заинтересуетесь тем, о ком он с вами хочет побеседовать. Тут у нас есть еще один пациент.

— Кто?

Питеру не терпелось убраться отсюда: нужно было написать Би как можно скорее. Он должен был написать ей много часов назад, вместо того чтобы ехать куда глаза глядят в мелодраматическом угаре.

— Не могу вам сказать, — сказала Флорес, сморщив свою обезьянью мордашку. — Если вы потрудитесь дождаться…

— Извините, — сказал Питер. — Я вернусь, обещаю.

Давая это обещание, он наверняка знал, что лжет, но слова оказали желаемое воздействие: медсестра отступила, и он вышел.

Не имея при себе никаких иных свидетельств перенесенных испытаний, кроме крохотного ватного шарика на запястье, он медленно, но неуклонно брел в сторону своей квартиры. Служащие СШИК, попадавшиеся ему в коридорах, бросали косые взгляды на его жалкую фигуру. Не дойдя всего нескольких метров до своей двери, он встретил Вернера.

— Привет! — сказал Вернер, проходя мимо.

Он поднял при этом два пальца вверх — движение могло означать что угодно: и то, что он слишком ленив, чтобы использовать всю ладонь, и весьма приблизительное подобие жеста «мир вам», и бездумное подражание христианскому благословению. Скорее всего, движение не означало ничего, кроме решимости Вернера продолжать свои инженерно-гидравлические или любые другие дела, не отвлекаясь на всяких странного вида чудаков.

«О, и тебя да благословит Господь, приятель!» — хотел было крикнуть Питер вслед удаляющемуся китайцу. Но это был бы сарказм. Он должен избегать его, грех даже думать о таком, это ляпсус, это позор. Он должен держаться за свою искренность. Ни желчи в душе, ни жала в речах. Любить всех без изъяна, относиться по-доброму ко всем существам, даже к бешеной собаке вроде Тартальоне, даже к пустому месту вроде Вернера — вот священный долг его как христианина, его единственное спасение как личности. Открывая дверь своей квартиры, Питер убеждал себя изгнать из сердца неприязнь к Вернеру. Вернер был паршивой овцой, но драгоценной в глазах Господа, неприглядный урод, который ничего не может поделать со своим уродством, тошнотворный сирота, выросший в особую форму существования, постоянно изворачиваясь и приспосабливаясь, чтобы выжить. Все мы таковы, напомнил себе Питер. Нам не хватает чего-то принципиально важного, но мы все равно двигаемся вперед, торопливо пряча раны, старательно маскируя свое неумение, блефуя, скрывая собственные слабости. Все — а пастор в особенности — должны осознать эту правду. Что бы он ни сделал, в какие глубины ни погружался, нельзя перестать верить в то, что все мы — братья.

И мужчины.

И женщины.

И สีฐฉั.

Дорогая Би, — написал он.

У меня просто нет слов, чтобы описать мои чувства по поводу случившегося с Джошуа, одна только нецензурная брань. Он был такой чудесный, такой милый кот, и мне невыносимо больно при мысли о том, что он умер и какой страшной была его смерть. Как ужасно, когда тебе так грубо напоминают о том, что у христиан нет волшебного иммунитета против зла человеческого. Вера в Христа ведет к удивительным благословениям и проблескам удачи, мы с тобой сами много раз убеждались в этом, но мир по-прежнему полон опасностей, а мы по-прежнему — просто потому, что мы люди, — уязвимы перед ужасами, которые люди же и творят.

Я тоже зол. Но не на Бога, а на тех больных ублюдков — палачей Джошуа. Я должен любить их, но мне хочется их прикончить, несмотря на то что это убийство не вернет нам Джошуа. Мне нужно время, чтобы преодолеть эти чувства, идущие из самого нутра, и я уверен, ты тоже справишься с ними. Я не говорю, что ты должна простить этих мальчишек, потому что пока я и сам не в состоянии их простить. Только Иисус был способен на такое глубокое милосердие. Скажу лишь, что сам я причинил много горя другим и был прощен. Однажды я ограбил дом, в котором в спальне лежали коробки с лекарствами от рака, много коробок. Я знал, что это лекарство от рака, потому что порылся в них, ища, что бы я мог употребить сам. Я украл коробки с анальгетиками, а остальное так и оставил рассыпанным по полу. Годы спустя я часто думал о том, что чувствовали эти люди, когда вернулись домой из больницы, или куда там они ходили в тот день. Я не про анальгетики — они, я думаю, смогли довольно быстро их возместить. Я имею в виду тот факт, что их ограбили в довершение всего того, через что им пришлось пройти, что бессовестный вор не сжалился над ними, не проявил милосердия к их невыносимым обстоятельствам. То же самое сделали с нами те, кто истязал Джошуа. Что еще я могу сказать? Я — не Иисус.

Но я все еще твой муж. Мы столько пережили вместе. Не только как команда супругов-христиан, но и как два животных, доверившиеся друг другу. Когда я думаю о пропасти, которая разверзлась между нами, я заболеваю от горя. Пожалуйста, не отвергай мою любовь. Иногда в проповедях я рассказывал людям, что тогда в больнице, в день нашей встречи, я был очарован сиянием Иисуса, которое исходило от тебя. Я в это верил, когда рассказывал, но теперь я не так уж в этом уверен. Может, я недооценил тебя, стремясь извлечь некую евангелическую мораль. Это был твой собственный свет, твоя сияющая, удивительная душа, которая обитала бы в тебе, даже не будь ты христианкой, душа, которая выделяет тебя из всех и теперь, даже несмотря на то, что ты, видимо, по-прежнему отвергаешь Бога. Я люблю тебя и хочу тебя независимо от твоей веры или неверия. Я скучаю по тебе. Не покидай меня.

Прости, если я дал тебе понять, что меня не интересует происходящее в мире — в нашем с тобой мире, на Земле. Пожалуйста, рассказывай мне все подробно. Все, о чем ты думаешь, все, что тебя тревожит. Здесь вообще нет новостей как таковых — нет газет, даже старых, нет никакого доступа к информации о текущих событиях, никаких книг по истории, да и вообще книг, только сборники кроссвордов и головоломок и яркие журналы об увлечениях и профессиях. И те подвергнуты цензуре. Да-да, маленький старательный сшиковский цензор проштудировал все журналы и вырвал все страницы, которые СШИК посчитал недопустимыми!

Я наконец-то встретил Тартальоне — того самого пропавшего лингвиста. Он сильно не в себе, но зато рассказал мне о планах СШИК. Вопреки нашим подозрениям они не преследуют ни империалистических, ни коммерческих целей. Они полагают, что мир наш гибнет, и хотят создать новый — на Оазисе. Для кого — я не знаю. Не для таких, как ты, разумеется.

Он прервался, перечитал написанное, раздумывая над тем, не удалить ли все после слов «Не покидай меня!». В конце концов он стер «Не для таких, как ты, разумеется», приписал «Люблю, Питер» и нажал кнопку «отправить».

Как обычно, несколько минут его слова мелькали на экране, ожидая отправки. Затем поверх текста, будто клеймо на раскаленном железе, проявились буквы:

НЕ ОДОБРЕНО. ОБРАТИТЕСЬ ЗА ПОМОЩЬЮ.

Он барабанил в дверь Грейнджер и кричал:

— Грейнджер, откройте, это я, Питер!

Тишина.

Даже не оглядев коридора, чтобы проверить, не видит ли его кто-то, он открыл дверь и ворвался в квартиру Грейнджер. Если бы она спала, он бы вытащил ее из постели. Без злобы, конечно. Но она должна ему помочь!

Планировка ее квартиры оказалась точь-в-точь как у него, и сама обстановка была такой же спартанской. Грейнджер в квартире не было. Кровать была более или менее заправлена. Белый шарф висел на сушилке под потолком. Созвездия капель мерцали внутри душевой кабинки. До половины опустошенная бутылка бурбона — на белой этикетке так и было написано красными печатными буквами: «Бурбон», и тут же цена — шестьсот пятьдесят долларов — стояла на столе. Еще там стояла фотография в рамке — человек средних лет с резко очерченными чертами лица, в тяжелой зимней одежде и с ружьем. Позади него под грозным серым небом виднелась запорошенная снегом ферма семейства Грейнджер.

Десять минут спустя он застал дочь Чарли Грейнджера в аптеке — да и неудивительно, где же еще он мог ее найти, ведь она все-таки была фармацевтом СШИК. Она сидела за стойкой, одетая как обычно. Ее еще немного влажные волосы были аккуратно уложены. Когда он вошел, она, неуклюже зажав карандаш короткими пальчиками, писала что-то в старомодном гроссбухе. Над ней возвышались похожие на соты полки, по большей части пустые, но кое-где стояли одинокие пластиковые бутылочки и картонные коробки. Грейнджер была спокойна, но веки ее покраснели от слез.

— Эй, я пошутила насчет лекарств против бреда, — улыбнулась она, когда он подошел к стойке.

«Забудь, что я сказала в лазарете», — молил ее взгляд.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он.

— Ты никуда не поедешь, — сказала она. — Во всяком случае, не со мной.

Он не сразу понял, что она отказывается везти его на машине, поскольку это может повредить ему.

— Просто я пытался отослать сообщение жене, — сказал он, — и оно было заблокировано. Мне надо это исправить. Пожалуйста, помоги мне!

Она отложила карандаш, закрыла журнал.

— Не волнуйся, Питер, я могу это уладить, — сказала она. — Скорее всего. Зависит от того, насколько плохим мальчиком ты был.

Грейнджер встала, и он снова отметил, что ростом она невелика. Однако сейчас он все еще чувствовал себя меньше ее, он был маленьким мальчиком, у которого украли его новенький велосипед, он был жалким отщепенцем на заблеванном диване в сэлфордском молельном доме пятидесятников, он был миссионером-неудачником, хватающимся за соломинку, — и каждый из этих Питеров мог лишь вверить себя милосердию многострадальной женщины: матери, которая могла убедить его, что он для нее дороже самого дорогого подарка, жены, которая могла убедить его, что он любим даже после того, как нарушил священную клятву, подруги, которая способна вытащить его из беды. Если уж на то пошло, то именно милосердию этих женщин он предавался, а не Иисусу, и именно они все решали, когда дело заходило слишком далеко.

В квартире, когда они туда вошли, был полный бедлам. Рюкзак, замызганный после всего, стоял посреди комнаты, вокруг валялись мотки пряжи, упавшие со стула. Рассыпанные таблетки раскатились по столу рядом с открытым флаконом и предписанием Грейнджер, что и как принимать, — странно, он не помнил, что открывал флакон. Постель была в неприличном виде, простыни перекрутились так, словно он всю ночь с ними боролся.

Грейнджер проигнорировала весь этот хаос, села на стул и прочла письмо к Би. Ее лицо было непроницаемо, хотя губы скривились раз или два. Может, она была не сильна в чтении и ей надо было произнести слово, чтобы понять? Он стоял рядом и ждал.

— Мне нужно, чтобы ты разрешил кое-что изменить в письме, — сказала она, дочитав до конца.

— Изменить?

— Удалить несколько… проблематичных высказываний. Чтобы Спрингер пропустил письмо.

— Спрингер?!

Питер-то думал, что письмо заблокировалось автоматически, некой компьютерной программой, которая бездумно сканирует слова.

— Ты имеешь в виду, что Спрингер читает мою почту?

— Это его обязанность, — сказал Грейнджер. — Одна из. У нас у всех, как ты уже заметил, самые разнообразные обязанности. Я совершенно уверена, что сейчас за Луч отвечает Спрингер.

Он не сводил с нее глаз. Не было ни тени стыда, ни вины на ее усталом лице, ни попытки защититься. Она просто посвящала его в подробности служебного распорядка СШИК.

— Так вы все по очереди читаете мои личные письма?

И только теперь, кажется, до нее дошло, что, наверное, в некой человеческой вселенной это положение вещей может показаться кому-то странным.

— А что здесь такого? — сказала она невозмутимо. — Разве Бог не читает твои мысли?

Он открыл было рот, чтобы возразить, но не смог сказать ни слова.

— Как бы то ни было, — продолжала она деловито, — ты хочешь, чтобы это сообщение было отослано. Так давай его отошлем. — Она прокрутила текст. — Придется вырезать про цензуру СШИК в журналах, — сказала она, тыча клавишу коротко остриженным ногтем.

Буква за буквой фраза «и те подвергнуты цензуре» и еще шестнадцать слов после нее исчезли с экрана.

— То же самое о гибели мира.

Снова палец поклевал клавишу. Она вгляделась в сияющий текст, проверяя изменения. Еще пара слов попались ей на глаза, их она тоже удалила. Глаза у нее были покрасневшие, она казалась не по возрасту печальной.

— Никаких концов света, — пробормотала она с мягким укором, — ага…

Удовлетворившись сделанным, она нажала кнопку «отправить». Текст поколыхался на экране, пока где-то в недрах базы другая пара утомленных глаз проверяла его. Потом текст испарился.

— Еще пять тысяч баксов тю-тю, — сказала Грейнджер, пожав плечами.

— Что?

— Каждое сообщение, отосланное тобой по Лучу, стоит около пяти тысяч, — ответила она. — Ну и каждый ответ твоей жены, конечно.

Она вытерла лицо рукой, глубоко дыша, будто старалась вобрать так нужную ей сейчас энергию из собственных ладоней.

— Это еще одна причина того, почему персонал не общается каждый день с кучей приятелей, оставшихся дома.

Питер попытался подсчитать в уме. Он никогда не был асом в математике, но знал, что цифра была чудовищно велика.

— Мне не говорили, — сказал он.

— Нам было не велено говорить.

— Но почему?

— Ты был очень нужен СШИК, — сказала Грейнджер. — Ты у нас первый ВИП, так сказать.

— Я не просил об этом.

— Тебе и не нужно просить. Мне… предписано дать тебе все, что ты захочешь. На это есть причина. Потому что, понимаешь, пока ты не прибыл, обстановка у нас стала слегка… напряженной.

— Напряженной? — Он не мог себе представить, что это могло быть. Духовный кризис среди персонала СШИК?

— Поставки провизии для нас на какое-то время прекратились. Наши маленькие друзья больше не присылали нам белоцвета. — Грейнджер кисло ухмыльнулась. — Они ведь у нас кроткие как овечки, правда же? Но могут стать как кремень, если захотят. Мы пообещали им прислать Курцбергу замену, и они посчитали, что мы не слишком торопимся. Представляю себе, как Элла Рейнман просеивала сквозь сито миллион проповедников и пасторов, расковыривала их, чтобы поглядеть, что у них внутри, а потом выбрасывала прочь. «Следующий! Какой ваш любимый фрукт? Как сильно вы скучали бы по Филадельфии? Зажарить утяток живьем — это о’кей или не о’кей? Сколько нужно еще дурацких вопросов, чтобы вы потеряли терпение и свернули мне тощую шейку?» Грейнджер изобразила, как пальцами скручивает шею воображаемой собеседнице. — А тем временем наши маленькие друзья из Города Уродов не желали ждать. И они напрягли единственный имеющийся у них мускул, чтобы заставить СШИК поторопиться и найти тебя.

Наблюдая смущение на его лице, она кивнула: мол, хватить тратить силы на удивление и просто поверь.

— Насколько плохо все было? — спросил Питер. — Я имею в виду, вы голодали?

Вопрос возмутил Грейнджер.

— Конечно нет! Просто пища стала… очень дорогой на какое-то время. Намного дороже, чем тебе захотелось бы представить.

Он попытался представить, и оказалось, что она права.

— В этом не было бы такой большой беды, — продолжила она, — если бы мы умели самостоятельно выращивать хоть что-нибудь. Бог свидетель — мы пытались. И пшеницу, и кукурузу, и маис, коноплю. Каждое зерно, известное человечеству, попадало в эту почву. Но результаты не впечатляли. Овчинка не стоит выделки, так сказать. И конечно, мы пытались вырастить белоцвет, но с тем же успехом. Одна луковица там, другая сям. Похоже на разведение орхидей. Мы просто не могли себе представить, как эти ребята умудряются выращивать большие плантации. Что они с ними делают, блин, чтобы те уродили? Волшебным порошком посыпают, наверное.

Она умолкла, все еще сидя перед экраном Луча. А пока говорила, голос у нее был тусклый, безвольный, словно это была давно устаревшая тема, до того унизительная и жалкая, что даже неприятно снова обсуждать ее. Глядя ей в лицо, он думал: интересно, сколько лет прошло с тех пор, как она была по-настоящему, безоговорочно счастлива?

— Я хотел поблагодарить тебя, — сказал он, — за помощь. Я оказался… в тяжелом положении. Не знаю, что бы я без тебя делал.

Она не сводила глаз с экрана.

— Думаю, нашел бы кого-то еще и тебе бы помогли.

— Я имею в виду не только сообщение. За то, что ты пошла меня искать. Ты верно сказала, я бы умер.

Она вздохнула:

— Вообще-то, чтобы умереть, надо очень постараться. Человеческое тело устроено так, что от него не так-то просто отделаться. Но да, я волновалась за тебя, когда ты уехал совсем больной.

— Как ты меня нашла?

— Это как раз было нетрудно. Все наши машины оборудованы ошейниками с колокольчиками, если ты понимаешь, о чем я. Труднее было доставить тебя в мою машину, поскольку ты был без сознания. Мне пришлось завернуть тебя в одеяло и тащить по земле. А я не такая уж силачка.

Картина того, что она для него сделала, возникла у него перед глазами, хотя он вообще ничего не помнил.

— О, Грейнджер…

Она внезапно встала.

— Ты ведь на самом деле ее любишь? — спросила она. — Свою жену.

— Да. Я на самом деле ее люблю.

Она кивнула:

— Я так и думала.

Ему хотелось обнять ее, но он не решался. Она отвернулась.

— Пиши ей сколько хочешь, — сказала она. — Не беспокойся о цене. СШИК не обеднеет. И вообще, ты нам здорово сэкономил на беконе. И на курятине, на хлебе, заварном креме, корице и так далее и тому подобное.

Он обнял ее сзади за плечи, ему до боли хотелось, чтобы она знала, что он сейчас чувствует. Не оборачиваясь, она обхватила его руки и прижала, но не к самой груди, а выше — там, где билось ее сердце.

— И запомни, — предупредила она, — когда говоришь о СШИК, будь паинькой. Никаких обвинений, никаких упоминаний о конце света.

Он пообещал Флорес: «Я вернусь», только чтобы отвязалась, но теперь у него появился повод задуматься о том, что обещания надо выполнять. Грейнджер уже ушла, сообщение для Би отослано. Он должен узнать, что на уме у доктора Остина.

Питер встал под душ и принялся скрести голову, отмывая свою запаршивевшую шевелюру. У ног его кружился водоворот — бурый, как чай, он с бульканьем исчезал в сливном отверстии. За те два раза, что он побывал в лазарете, он натащил туда столько бактерий, сколько их стерильное оборудование не видывало за все предыдущие годы. Интересно, почему они не засунули его для дезинфекции в какой-нибудь чан размером с перегонный куб Тартальоне, прежде чем отважиться оказать ему помощь?

Отмывшись, он тщательно вытерся полотенцем. Дырочка от иглы уже затянулась. Разнообразные прошлые царапины и ссадины покрылись струпьями. Рана на руке вела себя тихо, нога слегка ныла и казалась чуть отекшей, но если станет хуже, то курс антибиотиков быстро все исправит. Он сменил повязки и надел джинсы и футболку. Дишдаша так пропиталась самогонкой Тартальоне, что он подумал было выбросить ее, но все-таки засунул в стиральную машину. Призыв «ЭКОНОМЬ ВОДУ! МОЖЕТ, ПОСТИРАТЬ ЭТО БЕЛЬЕ ВРУЧНУЮ?» был все еще на месте, приписка «МОЖЕТ, ВЫ И ПОСТИРАЕТЕ, МАДАМ?» — тоже. Он почему-то был почти уверен, что надпись сотрет какой-нибудь дежурный, некий многофункциональный работник — инженер или электрик, в чьи обязанности входит инспектировать все комнаты на предмет оскорбительных для СШИК надписей. Теперь его уже ничто не удивляло.

— Рад вас видеть, — сказал Остин, с явным одобрением оглядывая Питера в обычной одежде. — Вы выглядите гораздо лучше.

— Я уверен, что пахну гораздо лучше, — ответил Питер. — Простите, что провонял вам всю операционную.

— Ну что поделаешь, — улыбнулся доктор, — алкоголь — неприятная штука.

Казалось, он вот-вот упомянет о непрофессиональном поведении напившейся Грейнджер.

— Вы двигаетесь несколько скованно, — заметил доктор, когда они вдвоем направились от двери к кабинету. — Как там ваши раны?

— Все хорошо. Я просто отвык носить одежду — такого рода одежду.

Доктор Остин неискренне улыбнулся, без сомнения подстраивая свою профессиональную оценку под состояние Питера.

— Да, я сам иногда подумываю о том, чтобы выйти на работу нагишом, — пошутил он. — Но это проходит.

Питер улыбнулся в ответ. Его вдруг осенило — сработал пасторский инстинкт, как тогда, подсказав ему о безутешной печали Любителя-Один. Теперь он снова дал о себе знать, и Питер понял, что этот врач, этот сильный новозеландский красавец, этот мужчина по имени Остин, был девственником.

— Большое спасибо, — сказал Остин, — что вы серьезно отнеслись к нашему разговору.

— Какому разговору?

— О здоровье местных жителей. О том, чтобы они пришли к нам на осмотр и мы могли диагностировать, от чего они умирают. Безусловно, вы донесли до них весть. — Он снова улыбнулся, признавая библейскую подоплеку фразы. — И в конце концов один из них пришел.

В конце концов. Питер подумал о расстоянии между базой СШИК и поселком สีฐฉั, о том, сколько времени занимает поездка и сколько нужно пройти пешком.

— О господи боже… — сказал он. — В такую даль!

— Нет-нет, — успокоил его Остин. — Помните Конвея? Вашего доброго самаритянина? Ему, по-видимому, не понравилась мощность сигнала той штуки, которую он установил в вашей церкви. Поэтому он отправился туда и — о чудо! — вернулся с пассажиром. С… вашим другом, я полагаю.

— Другом?

Остин махнул рукой в конец коридора:

— Идемте, он в интенсивной терапии.

От этого словосочетания у Питера в животе зашевелилась холодная змея. Он вышел из кабинета вслед за Остином, они прошли несколько шагов по коридору к другой комнате с надписью «ПИТ».

Из всех безупречно застеленных двенадцати коек занята была лишь одна. Высокие сверкающе-новые стойки для капельниц с просторными пластиковыми ножками, по-прежнему обнимающими алюминиевые стебли, стояли на страже каждой пустой кровати. Ни трубки, ни проводки медицинского оборудования не были прикреплены к единственному пациенту в палате. Он сидел, обложенный подушками, до пояса прикрытый чистой белой простыней, его безликое, безволосое черепное ядро было без капюшона. На фоне огромного прямоугольного матраса, сконструированного для американского тела размеров Би-Джи, пациент выглядел маленьким до слез. Его балахон и перчатки заменили на хлопчатобумажную больничную рубаху, бледно-зеленую, словно перезревшая брокколи, — этот цвет ассоциировался у Питера с Любителем Иисуса-Двадцать Три, но это не значило, что перед ним Любитель Иисуса-Двадцать Три, конечно. В сильнейшем смущении, близком к панике, Питер осознал, что понятия не имеет, кто это. Все, что Питер понял, — правая рука этого สีฐฉั была закутана в похожую на луковицу многослойную варежку из белой марли, а в левой он сжимал потрепанный пакет для туалетных принадлежностей — нет, это был никакой не пакет, это была библейская брошюра — одна из тех, которую он своими руками сшил. Страницы столько раз отсыревали и высыхали, что задубели, словно кожа. Потертые стежки шерсти на переплете были желтыми и розовыми.

Увидев Питера, สีฐฉั склонил голову набок, словно удивившись непривычному и причудливому наряду своего священника.

— Боже благоςлови наше единение, оτеζ ПиРер.

— Любитель-Пять?

— Да.

Питер повернулся к Остину:

— Что с ней случилось? Почему она здесь?

— Она? — Доктор заморгал. — Извините, минуточку…

Он потянулся к доске, на которой висел один-единственный листок и, скрипя ручкой, указал на нем пол пациентки.

— Как вы видите по ее повязке, — продолжил он, сопровождая Питера к постели Любительницы-Пять, — у нее застарелая травма руки. Травма очень серьезная, должен сказать.

Он потянулся к забинтованной руке Любительницы-Пять.

— Можно? — спросил он ее.

— Да, — ответила она. — Покажи.

Пока доктор снимал бинты, Питер вспомнил тот день, когда пострадала рука Любительницы Пять: картина падает с потолка, на руке ссадина, безмерное сострадание всех สีฐฉั. И еще он вспомнил, как она осторожничала с этой рукой потом, словно царапина никак не давала забыть о себе. Белая варежка уменьшалась в размерах, и вот доктор Остин снял последний слой бинта. Сладковатый запах тления распространился по палате. Рука Любительницы-Пять больше не была рукой. Пальцы слились в один серовато-синий комок гнили. Словно битое яблоко, пролежавшее на земле не одну неделю.

— О боже мой! — выдохнул Питер.

— Вы говорите на его… на ее языке? — спросил Остин. — Потому что я не знаю, как получить от нее согласие. Дело в том, что нет иного выхода, кроме ампутации, но даже объяснить ей, что такое анестезия…

— О… господи… боже мой…

Любительница-Пять не обращала внимания ни на разговор, ни на гнилое месиво вместо собственной кисти. Здоровой рукой она раскрыла брошюру, ловко перелистывая страницы тремя пальцами, отыскивая нужную. Чистым голосом, свободным (благодаря пастору) от непроизносимых согласных звуков, она продекламировала:

— Бог дал больным здоровье.

На той же странице были избранные Питером по вдохновению и адаптированные отрывки из псалмов и Евангелия от Луки.

— Люди узнали новый пуτь правды и пошли за ним. Он принял их и помог им узнаτь Бога, и зажили раны у вςех, кому было нужно заживление.

Она подняла голову, будто присматриваясь к Питеру. Выпуклости на ее лице, напоминающие коленки эмбрионов, казалось, сияли.

— Мне нужно заживление, — сказала она, — или я умру.

Она умолкла, а потом повторила, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений:

— Я хочу жиτь, пожалуйςτа!

— Господи… Господи… — все повторял Питер, сидя в десяти метрах от ее палаты, в кабинете доктора Остина, неуклюже сложившего руки на краю стола.

Доктор не осуждал пастора за то, что тот дал волю чувствам, — он никогда не сказал бы Питеру, что стенаниями, заламыванием рук и утиранием лица ничего не изменишь. И все же, пока минуты тикали, ему не терпелось обсудить, что делать дальше.

— Она получит наилучший уход, — уверял он Питера. — У нас есть все. Не то чтобы я сам себя расхваливаю, но я очень хороший хирург. А доктор Адкинс еще лучше. Помните, как он вас лечил? Если вас это успокоит, он и ее прооперирует. Вообще, я уверен, что это сделает именно он.

— Неужели вы не понимаете, что это значит? — закричал Питер. — Неужели вы ни хрена не понимаете?

Доктор оторопел, услышав, как ругается человек, который, насколько он понимал, был истинным христианским священником.

— Я понимаю, вы расстроены, — осторожно заметил он. — Но я не думаю, что стоит делать преждевременные пессимистические заключения.

Питер сморгнул слезы, мешавшие ему видеть лицо доктора. Рваный шрам на подбородке Остина был приметен, как никогда, но теперь, вместо того чтобы размышлять, откуда он у доктора, Питер вдруг понял со всей ясностью истинную суть шрама: не изъяном он был, а чудом. Все шрамы у кого бы то ни было за всю историю человечества были не страданием, но триумфом — триумфом над тленом, победой над смертью. Ни раны у Питера на руке и на ноге (до сих пор не зажившие), ни струпья на ушах (уже отвалившиеся), ни одна пустяковая царапина или сыпь, ни один ожог или синяк, ни тысячи ссадин за многие годы, ни лодыжки, сломанные за неделю до встречи с Би, ни содранные коленки, когда он еще ребенком упал с велосипеда, ни опрелости, которые он наверняка перенес в младенчестве, — ничто не помешало ему дожить до нынешних лет. Они с Остином были товарищами в своей огромной удаче. Драный подбородок Остина, который, наверное, был поначалу кровавым месивом, не превратил в гнилой комок всю его голову, а сам собой, как по волшебству, обернулся молодой розовой плотью.

И ничто не повредит вам, сказано у Луки. Пойдешь ли через огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя, сказано у Исаии. Господь исцеляет все недуги твои, говорится в псалмах. Вот она, вот она — явная, как шрам на щеголеватом докторском лице, — вечная отсрочка смерти, для оазианцев она и есть — «Техника Иисуса».

25

Кое-кому из нас пора за дело

Небо потемнело, хотя день еще не закончился. Сформировались зловещие облачные массивы, десятки их, почти идеально сферических, словно гигантские луны водяного пара. Питер глядел на них из окна своей комнаты. Любитель-Один однажды заверил Питера, что на Оазисе не бывает бурь. Похоже, теперь все вот-вот переменится.

Огромные влажные сферы по мере приближения становились все более знакомыми и пугающими. Уже были видны водовороты дождя, и только дождя, ничем не отличавшегося от множества дождей, виденных прежде. Но в этот раз их отношения с небом вокруг были не столь искусными в свободном падении, как обычно; напротив, казалось, что каждое огромное скопище капель удерживалось изнутри притяжением, подобно планете или некоему газообразному небесному телу. И сферы были настолько плотными, что утратили прозрачность, набрасывая давящую пелену на то, что прежде было сияющим утром.

«Надвигаются дождевые тучи», — хотел он написать Би, и тут его поразила удвоенная боль, воспоминание о том, в каком состоянии сейчас Би, и глубокий стыд за неуместные письма, посланные раньше, за то, насколько некстати они были с самого начала. Если бы ему удалось лучше описать свою здешнюю жизнь, может, она бы не чувствовала себя настолько оторванной от него. Если бы только дар слова, полученный им от Бога, когда он был призван публично проповедовать перед чужими людьми, помог ему, когда он писал личные письма жене.

Он уселся перед Лучом и проверил сообщения. Пусто. Истина оказалась примитивной, как глупый пустой экран, где когда-то сверкали слова, — Би не находила причин отвечать ему сейчас. Или у нее не было возможности — слишком занята, слишком расстроена, — или у нее какие-то напасти. Может, надо бы ему написать снова, не дожидаясь ее ответа, просто посылая письмо за письмом. Как писала она, когда он только прибыл сюда, целый поток писем, на которые он не отвечал. Он искал слова надежды, что-то вроде: «Надежда — это величайшая сила во вселенной. Империи гибнут, цивилизации стираются в пыль…» Нет, риторика проповеди — это одно дело, а мрачная реальность его жены — другое. Цивилизации не исчезают в одночасье и без сопротивления, империи не идут к закату, как солнца. Империи гибнут в хаосе и ожесточении. Гибнут живые люди, избитые, ограбленные, лишенные всего. Реальные люди превращаются в ничто. Би испугана и обижена, и ей не нужны его проповеди.

Би; я тебя люблю, — написал он. — Я так боюсь за тебя

Стоило ли потратить пять тысяч долларов СШИК, чтобы послать эти девять малосущественных словечек через весь космос?

Он нажал на клавишу, помедлив меньше секунды. Письмо подрожало на экране две, три, потом четыре минуты, вызвав у Питера страх, что где-то в этом здании некий утомленный дежурный труженик взвешивает на весах его чувства и что он провалил испытание, погрешил против этики СШИК в попытке принизить великую миссию. Лоб у Питера покрылся испариной. Уставившись в экран, он запоздало заметил опечатку — точку с запятой вместо запятой. Он поднял руку, чтобы ее исправить, но слова уже растаяли.

ОДОБРЕНО. ОТОСЛАНО — подмигнув, сообщил экран.

Спасибо, Господи, за это.

Позади комплекса прогремел гром.

Питер молился.

В жизни каждого христианина наступает время, когда ему необходимо точно знать, при каких обстоятельствах Господь возжелает излечить страждущего. Питер именно сейчас вступил на этот путь. До этого дня он с грехом пополам ел сборную солянку веры, медицины и здравого смысла, как всякий в его церкви дома в Англии, — езжай осторожно, принимай таблетки, как сказано в инструкции на коробке, полей холодной водой ожог, иди к хирургу, чтобы он удалил тебе кисту, помни, что диабет христианина, как и диабет атеиста, лечится инсулином, воспринимай инфаркт как предупреждение, помни, что все люди умирают, но еще помни, что Бог милосерд и может выхватить твою жизнь из пасти смерти, если… что «если»? Если что?

В нескольких сотнях метров от него, заключенная в металлическую койку, лежала Любительница-Пять — маленькая и беспомощная в этом огромном помещении под названием «палата интенсивной терапии». И доктора СШИК ничего не могли предложить, чтобы остановить гниение ее плоти. Ампутация руки будет подобна отсечению подгнившей плоти яблока, просто отсрочка гибели плода.

Но Бог… Бог мог бы… Бог мог бы — что? Бог может вылечить рак, доказательств тому множество. Неоперабельная опухоль исчезала чудесным образом только силой молитвы. Смертный приговор мог быть отложен на годы, и хотя Питер не доверял шарлатанам-целителям, он видел людей, проснувшихся после, казалось, смертельных ком, видел выживших недоношенных детей, видел даже прозревшую женщину. Но почему Господь для одних христиан совершал это чудо, а для других — нет? Этот основополагающий вопрос чересчур прост, чтобы беспокоить теологов в их синодах. Но есть ли ответ? До каких пределов Господь чувствует себя обязанным соблюдать законы биологии, позволяя кальцинированным костям ломаться, отравленной печени погибать от цирроза, а поврежденным артериям изливаться кровью? И если биологические законы на Оазисе не позволяли สีฐฉั выздоравливать, даже механизма заживления не существовало, то был ли смысл молиться Богу?

Дорогой Бог, пожалуйста, сделай так, чтобы Любитель-Пять не умерла.

Это была совершенно инфантильная молитва — так молился бы пятилетний ребенок.

Но может, такая молитва и есть самая лучшая?

За громом снаружи и грохотом беспокойства в его собственной голове Питеру нелегко было расслышать стук в дверь. Но в конце концов он отворил.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Грейнджер, одетая для выхода.

«Чертовски плохо», — чуть не сказал он.

— Я очень расстроен и беспокоюсь за своего больного друга.

— А чисто физически?

— Физически?

— Ты в состоянии поехать со мной?

Ее голос был тверд и значителен, она уже полностью оправилась. Глаза прояснились, краснота исчезла, и алкоголем от нее не пахло. На самом деле она была красива, еще красивее, чем казалась раньше. Наряду с обычной своей водительской косынкой она надела белую блузку со свободным рукавом, едва доходящим до локтей, не скрывая от постороннего взгляда сетку шрамов на бледных предплечьях, будто говоря: «Принимайте меня такой, какая я есть».

— Мы не можем оставить Тартальоне догнивать там, — сказала она. — Мы должны привезти его назад.

— Он не хочет возвращаться, — ответил Питер. — Он тут всех презирает.

— Он просто так говорит, — заметила Грейнджер, ощетинившись от нетерпения. — Я его знаю. Мы часто беседовали. Он действительно интересный человек, очень умный и обаятельный. И общительный. Он там сойдет с ума.

Перед мысленным взором Питера возник голый страшила — таким в Средневековье изображали проклятых.

— Он уже безумен.

Глаза Грейнджер сузились.

— Это звучит как… приговор, да?

Питер отвернулся, слишком измученный, чтобы спорить. Несколько неуклюже он притворился, что ему надо разгрузить стиральную машину.

— В любом случае, — сказала Грейнджер, — я сама буду с ним говорить, тебе это делать не обязательно. Просто заставь его выползти из норы. Сделай все то, что ты сделал в тот раз.

— Что ж, — начал вспоминать Питер, — я шел в непроглядном мраке, в бреду, убежденный, что умираю, громко декламируя переложение двадцать второго псалма. Если это необходимые условия, я не уверен, что смогу… мм… воссоздать их.

Она с вызовом уперла руки в бока:

— Означает ли это, что ты не хочешь и попытаться?

Итак, они отправились в путь. Не на джипе, в котором Грейнджер возила провиант и лекарства, а в похожем на катафалк микроавтобусе, уже однажды реквизированном Питером, — в том самом, с постелью вместо заднего сиденья. Грейнджер какое-то время привыкала к машине — принюхалась к незнакомым запахам, поиграла с незнакомыми приборами, поерзала, устраиваясь на незнакомом сиденье. Она была человеком привычки. Все работники СШИК — люди привычки, сообразил он. Среди них не найдешь беспечных искателей приключений — Элла Рейнман тому порукой. Может, он, Питер, больше всего походил на авантюриста — первого, кому разрешили приехать сюда. Или таким был Тартальоне. И поэтому он свихнулся.

— Я надеюсь, что он скорее покажется, — объяснила Грейнджер, — если машина будет та же самая. Он, наверно, видел тебя издали.

— Дело было ночью.

— Машина же освещена. Он мог приметить ее за милю.

Питер думал иначе. Он больше склонялся к тому, что Тартальоне наблюдает мерцание в корыте самогона, разглядывает смутные образы воспоминаний, медленно умирающие в его черепной коробке.

— А если мы его не найдем?

— Мы найдем его, — сказала Грейнджер, вглядываясь в неприметную дорогу.

— Но если не найдем?

Она улыбнулась:

— Надо верить.

Небеса загрохотали.

Минутой позже Питер спросил:

— Можно я проверю Луч?

Грейнджер пошарила на приборной панели, не уверенная, оборудован ли Лучом этот автомобильчик. Ящичек выполз, как язык, предлагая два омерзительных предмета, похожие на огромных мумифицированных слизней, со второго взгляда оказавшихся двумя заплесневелыми сигарами. Другое отделение явило какие-то листки бумаги, расцветившиеся радужными пятнами, хрупкие и скукожившиеся, как осенние листья. Видимо, сшиковские работники мало пользовались катафалком Курцберга после исчезновения пастора или даже совсем не пользовались. Может, они полагали, что машина проклята, или сознательно решили оставить ее в покое, на случай если священник однажды вернется. Пальцы Грейнджер нащупали наконец Луч, и тот оказался на коленях у Питера. Он проверил сообщения от Би. Ничего. Может, это устройство не было настроено. Может, обещание постоянной связи было иллюзией. Он проверил снова, рассуждая, что если Би послала письмо, то важна каждая секунда между «не прибыло» и «прибыло».

Ничего.

Чем дальше они ехали, тем темнее становилось небо. Не беспросветно-черным, словно клобук, но не менее грозным. Снова ударил гром.

— В жизни не видел ничего подобного, — сказал он.

Грейнджер мельком взглянула в боковое окно.

— А я видела, — сказала она. Потом, чтобы смягчить его скептицизм, добавила: — Я здесь дольше тебя. — Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. — Слишком долго.

— Что происходит?

— Происходит?

— Когда становится так темно?

Она вздохнула:

— Идет дождь. Просто дождь. А чего ты ждешь? Это место — одно большое разочарование.

Он раскрыл рот, чтобы возразить. Защитить невыносимо прекрасную эту планету или сделать замечания по поводу всего проекта СШИК, но не успел — молния расколола небо, в окнах вспыхнул ослепительный свет, и на машину сверху как будто обрушился колоссальный кулак.

Сотрясаясь от удара, автомобиль еще прокатился и застыл.

— И-и-сусе! — вскрикнула Грейнджер.

Она была жива. Оба выжили. И не только — они обхватили друг друга, тесно прижавшись. Животный инстинкт. Потом, смутившись, они разомкнули объятья и отпрянули. Ни царапины у обоих, ни один волос не упал с их головы. Луч на коленях Питера погас, экран отражал только его мертвенно-бледное лицо. Все огоньки на приборной панели померкли.

Грейнджер наклонилась, чтобы включить зажигание, и разозлилась, обнаружив, что ничего не выходит.

— Этого не может быть! — сказала она. Глаза ее чуть сверкали, возможно, она еще находилась в шоке. — Все должно работать нормально.

Она все еще крутила ключ в зажигании, но бесполезно. Огромные капли били по стеклам.

— Вероятно, молния что-то испортила, — вмешался Питер.

— Невозможно! — огрызнулась Грейнджер. — Никоим образом.

— Грейнджер, уже чудо, что мы выжили.

Она никак не соглашалась.

— Машина — самое безопасное место в грозу, — настаивала она. — Металлическая оболочка работает как клетка Фарадея. — Заметив непонимание на его лице, она добавила: — Этому учат в пятом классе.

— Наверно, я прогулял школу в тот день, — ответил он, а она все проверяла приборы, тыча пальцем в экран, касаясь иконок и индикаторов, несомненно мертвых.

Запах горящей электропроводки просочился в салон. Ливень бил по стеклам, уже запотевающим, так что скоро Питер и Грейнджер оказались запертыми внутри непрозрачного гроба.

— Просто не верится, — сказала Грейнджер. — Все наши автомобили сконструированы, чтобы держать удар. Они сделаны как прежние машины — построенные еще до того, как люди начали набивать их идиотской электроникой, которая то и дело ломается к чертовой матери.

Она стянула косынку с головы. Лицо у нее раскраснелось, шея вспотела.

— Надо подумать, — тихо сказал Питер, — что нам делать.

Она положила голову на подголовник, глядя в потолок.

Дождь отбивал по крыше ритм военного марша, словно солдаты из давно минувшего тысячелетия шли на битву и били в барабаны, болтающиеся на ремнях у бедер.

— Мы ехали-то всего несколько минут, — сказала Грейнджер. — База, наверно, еще видна.

Не желая выходить из машины и мокнуть, она повернулась на сиденье и глянула в заднее стекло. Ничего не разглядев, кроме запотевшего стекла и койки, Грейнджер распахнула дверцу, впустила ликующий сгусток влажного воздуха и ринулась навстречу дождю. Она постояла возле машины с полминуты, одежда дрожала и билась на ветру Потом вернулась на сиденье и захлопнула дверцу.

— Никаких признаков, — сказала она.

Блузка на ней промокла и стала прозрачной. Питер видел очертания лифчика, кончики сосков.

— И никаких признаков Си-один тоже. Мы, наверно, как раз посредине.

В бешенстве она ударила по рулю.

Дождь удалился. Небо прояснилось, отбрасывая жемчужный свет на их тела. Завитки воздуха теснились под рукавами блузки Грейнджер, вздымая мокрую ткань, проникая дальше, будто это набухали кровеносные сосуды. Воздух пробрался и под одежду Питера, скользнул под футболку, в штанины брюк, щекоча впадинки под коленями. Особенно настойчиво он старался проникнуть в тесную ткань вокруг гениталий.

— Путь домой займет час, — заметила Грейнджер. — От силы — два.

— А колеса оставили следы в грязи?

Она снова вышла, чтобы проверить.

— Да, — сказала она, вернувшись, — прямые и четкие.

Потом еще раз попыталась повернуть ключ, безразлично, не глядя на замок зажигания, словно надеясь обдурить двигатель и заставить его работать вопреки всему.

— Похоже, что Тартальоне договорился с Господом, — сказала она.

Они тщательно собрались в дорогу. Грейнджер заполнила большую сумку самым необходимым. Питер нашел древний заплесневелый портфель Курцберга, вытащил из него Новый Завет, спекшийся в кирпич, и положил туда пару пластиковых бутылок с водой.

— Жаль, что у него нет ремня через плечо, — сказал он, взвешивая портфель в руке. — Бутылки увесистые.

— Полегчают, когда мы все выпьем, — откликнулась Грейнджер.

— Пройдет еще пара дождей, пока мы дойдем до базы, — предсказал Питер.

— А нам от них какая польза?

— Можно просто поднять голову и открыть рот, — ответил он. — Так пьют สีฐฉั, аборигены.

— Если ты не против, — сказала Грейнджер, — я не буду пить, как аборигены.

Выйдя из машины, они заметили, что она сильно покорежена. Сеть трещин покрывала колпаки, все четыре колеса спустились. Автомобиль перестал быть автомобилем и начал превращаться во что-то иное.

Питер и Грейнджер шли по следам колес, ведущим в комплекс СШИК. Грейнджер оказалась отличным пешеходом, шаг ее был чуть короче, чем у спутника, но достаточно проворным, чтобы не отставать. Они покрыли приличное расстояние за короткое время, и, несмотря на отсутствие возвышенностей, машина быстро уменьшалась в размерах, а потом исчезла совсем. Чем дальше они уходили, тем труднее становилось различать следы шин на разглаженной дождем почве, возникала путаница между тем, что оставили люди и что содеяла природа. Зловещая пелена небес испарилась, и солнце палило. Грейнджер глотнула из бутылки. Питер еще мог подождать. Есть ему хотелось больше, чем пить. Более того, голод отвлекал его от дороги.

Почва оказалась не лучшей поверхностью для ходьбы, но они все-таки покрыли около двух миль в первый час. Во второй, наверно, тоже. База СШИК упрямо отказывалась появляться на горизонте. Все следы их путешествия уже стерлись с земли. Разумеется, они заблудились.

— Может, вернемся по нашим следам к машине? СШИК, возможно, пошлет кого-то за нами, — предложил Питер, — в свое время.

— Ага, — откликнулась Грейнджер. — В свое время. Когда мы умрем.

Они оба растерялись, услышав слово, сказанное так поспешно. Даже если ошибка, которую они сделали, висела в воздухе со всей очевидностью, все еще существовал этикет оптимизма, и его следовало соблюдать.

— Ты же явилась, чтобы подобрать меня, — напомнил Питер.

Она громко рассмеялась его наивности:

— Это была моя собственная инициатива, СШИК к этому не имел никакого отношения. Эти ребята не пойдут спасать даже собственную мать. Серьезно, совершенно буквально. Вот почему они здесь вообще? Они невозмутимы, у них у всех просто на лбу написано: «ТАКОВА ЖИЗНЬ».

— Но они же заметят твое отсутствие?

— О, еще бы. Кто-то зайдет в аптеку за тюбиком мази от бородавок и, не найдя меня, подумает: «Большие дела, пара бородавок — еще не конец света». И когда я не вернусь к завтра, проверить качество пищи, скажут: «Да ну, это просто формальность, съедим все и так. Может, обсудим ее исчезновение на следующем совещании».

— Не могу поверить, что они настолько беспечны, — сказал Питер, но в голосе звучала неуверенность.

— Я знаю этот народ, — ответила Грейнджер. — Знаю, как они работают. Они заметили, что Курцберг и Тартальоне пропали, — но один бог знает когда. И что они сделали? Послали машины во все стороны, разъезжали день и ночь, пока не исследовали каждый дюйм в радиусе пятидесяти миль? Забудь, сын мой! Охолонь и почитай журнальчик. Покачай бицепс. Весь чертов мир в куски, но это еще не повод для беспокойства. Ты и в самом деле думаешь, что их охватит паника, когда они заметят, что нас нет?

— Хотелось бы надеяться, — сказал Питер.

— Да, надежда — это прекрасно, — вздохнула она.

Они пошли дальше, но уже приустав.

— Может, нам стоит остановиться? — предложил Питер.

— И что делать?

— Отдохнуть немного.

Они сели на землю и недолго отдохнули. Двое завернутых в хлопок розовых млекопитающих, выброшенных в темный океан почвы. Там и тут росли небольшие купы белоцвета, покрытые росой под солнцем. Питер протянул руку к той, что была недалеко от его ноги, сорвал цветок и засунул в рот. Невкусно. Как странно, что субстанция, правильно выращенная, приготовленная с добавкой верных специй, может быть вкусна в самых различных комбинациях и в то же время отвратительна в изначальном виде.

— Нравится? — спросила Грейнджер.

— Не то чтобы очень, — признался Питер.

— Я подожду, пока мы не вернемся на базу, — беспечно ответила она. — Отличное меню сегодня. Цыпленок в соусе карри и мороженое.

Она улыбнулась, будто прося его забыть недавний спад боевого духа.

Толком и не отдохнув, они тронулись в путь. Все дальше. Грейнджер выпила уже полбутылки, а Питер глотнул дождевой воды, когда с небес, как он и предвидел, хлынул еще один ливень, промочив их насквозь.

— Эй! — позвала Грейнджер, когда он принял неловкую позу, выпрямившись, раскачиваясь, запрокинув голову: кадык ходил вверх-вниз, рот распахнулся навстречу ливню. — Ты похож на индюка!

Питер ухмыльнулся, поскольку в замечании Грейнджер не было ничего обидного, просто шутка, но ухмылка быстро сползла с его лица, когда он понял, что не помнит, как выглядит индюк. Он знал это всю жизнь, начиная с картинки в детской книжке, показанной родителями. И теперь на складе его мозга, где находилось много полок с цитатами из Библии, он пытался найти изображение индюка, но там ничего не было.

Грейнджер заметила его смятение. Заметила и не обрадовалась этому.

— Не помнишь, да? — спросила она, когда они сели отдохнуть еще раз. — Ты забыл, как выглядит индюк?

Он подтвердил кивком, словно малолетний шалун, застигнутый с поличным. До сих пор только Би могла догадаться, о чем он думает.

— Напрочь, — ответил он.

— Такое случается, — сказала Грейнджер серьезно и значительно. — Вот так и действует это место, и в этом его суть. Словно мощная доза пропанолола, стирающая все, что ты знаешь. Не позволяй им сломать тебя.

Ее неожиданная горячность привела Питера в замешательство.

— Я… я, вероятно, просто рассеян.

— Вот что тебе придется увидеть, — сказала она, обняв колени, рассматривая пустую тундру перед ними. — Пустоту. Ленивое, незаметно подкрадывающееся… избавление от всего. Слушай, хочешь узнать, что мы обсуждали на последнем собрании СШИК? Помимо чисто технических вопросов и дурного запаха на складе за крылом «Х». Я тебе скажу — нужны ли нам все эти картинки на стенах коридоров. Они собирают пыль и добавляют работы во время уборки. И старая фотография земного города из прошлого, где куча парней завтракают на стальной балке, — картинка-то милая, но мы видели ее уже миллион раз, она ветшает, да и парни эти давно умерли, так что мы уже довольно насмотрелись на компашку мертвецов. Пустые стены, чистые и незамысловатые, конец истории. — Грейнджер запустила руку в волосы; жест раздражения. — Так вот… Питер… Позволь мне напомнить тебе, как выглядит индюк. Это птица. У него с клюва свисает этакое мяско. Похоже на здоровую соплю или… ну… гондон. Голова у него красная с шишками, кожа как у ящерицы, и голова вместе с шеей похожa на букву «S», и он вот так делает… — Головой и шеей она изобразила бессмысленное птичье движение. — И вот эта костлявая, змееподобная голова и шея присобачена к безразмерному, жирному, пушистому серому телу. — Она посмотрела Питеру в глаза. — Ничего не напоминает?

— Да, ты… э-э… освежила воспоминания.

Удовлетворенная, она позволила себе расслабиться.

— То-то. Вот что нам следует делать. Не давать памяти умереть.

Она устроилась поудобнее на земле, вытянувшись, будто принимала солнечную ванну, воспользовавшись сумкой как подушкой. Сверкающее зеленое насекомое влезло ей на плечо и начало изгибать задние ноги. Казалось, что Грейнджер не замечает букашку. Питер сначала думал смахнуть насекомое, но потом решил его не трогать.

Голос в его голове произнес:

Ты умрешь здесь, в этой пустыне. Ты больше никогда не увидишь Беатрис. Эта равнина, эти разбросанные купы белоцвета, это чужое небо, эти насекомые, только и ждущие, чтобы отложить яйца на твоем теле, эта женщина рядом и есть содержание твоей жизни в ее последние дни и часы.

Голос звучал отчетливо, без акцента или признаков пола, он слышал его много раз и раньше и всегда был уверен, что это его собственный голос. Ребенком он думал, что это голос Бога. Кому бы он ни принадлежал, голос говорил именно то, что Питеру необходимо было услышать.

— Что ты помнишь из детства, самое раннее? — спросила Грейнджер.

— Не знаю, — ответил он, подумав. — Маму, как она сажает меня на специальный детский пластмассовый стульчик, в турецком ресторане кажется. Трудно сказать, где реальные воспоминания, а где то, что ты сам вообразил, глядя на старые фотографии и слушая семейные истории.

— Ох, не говори так! — воскликнула она таким тоном, словно Питер объявил, что любовь — всего лишь встреча сперматозоида с яйцеклеткой. — Тушка в этом большой дока. «Нет, — говорит, — никаких детских воспоминаний. Мы просто играем нейронами ежедневно, перекидываем их туда-сюда по гиппокампу, сочиняя сказочки с персонажами и давая им имена людей, с которыми жили. Твой папочка — просто возбуждение молекулярной активности в лобной доле», — скажет, да еще и ухмыльнется своей ухмылочкой, самодовольный недоросль. Жопа с ручкой.

Она протянула руку. Питер не вполне понимал, чего она от него хочет. И тогда он протянул ей бутылку воды. Она немного отпила. Не так много осталось.

— От моего отца, — продолжала она, — пахло порохом. Мы жили на ферме в Иллинойсе. Он всегда стрелял кроликов. Для него они были вроде жуков, большие мохнатые жуки. Я каталась на велосипеде, а вокруг валялись дохлые кролики. Потом он подхватывал меня на руки, и я могла унюхать запах пороха на его рубашке.

— Подобная память пробуждает очень… э-э… смешанные эмоции, — осторожно заметил Питер.

— Это и есть настоящая память, очень важная память. Ферма была настоящая, мертвые кролики — настоящие, и рубашка у папы пахла порохом, а не табаком, не краской или одеколоном. Я знаю, я там была.

Она говорила вызывающе, будто кто-то сомневался, что она там была, будто существовал заговор среди персонала СШИК с целью пересоздать Грейнджер как городского ребенка из Лос-Анджелеса, или дочь зубного врача — украинца, или китаянку из Германии. Еще два насекомых устроились на ней, одно на волосах, другое на груди. Она не обращала на них никакого внимания.

— А что стало с фермой? — спросил Питер просто из вежливости, когда стало ясно, что разговор иссяк.

— Да пропади ты пропадом! — воскликнула она, закрыв глаза руками.

Он отпрянул, готовый извиняться до бесконечности за то, что послужило причиной ее гнева, но она обращалась не к нему. И даже не к насекомым. С криком отвращения она отбросила блестящий лоскуток от одного глаза, потом от другого. Контактные линзы.

— Чертов воздух, — сказала она. — Пытался влезть под линзы, выворачивая их по краям. Нашел лазейку.

Она поморгала. Выброшенный гидрогелевый лепесток пристал к ее ботинку, другой лежал на земле.

— Не надо было мне это делать, я плохо вижу. Кончится тем, что тебе придется быть моим поводырем. О чем мы говорили?

С усилием Питер подобрал оборванную нить разговора:

— Ты собиралась рассказать, что случилось с фермой.

Она потерла глаза, попробовала вглядеться.

— Мы разорились, — сказала она. — Ферму продали, и мы переехали в Декатур. Мы бывали в Бетани и раньше, это недалеко, мы поселились в коттедже, прямо около реки Сангамон. Ну, не совсем рядом. Но недалеко ехать.

— Ага, — отозвался Питер.

Он понял, с мукой меланхолии, что на самом деле ему все это совершенно неинтересно. Вот тебе и «человеколюбец»… Если он выживет, вернется к цивилизации, то пастором ему уже не бывать. Мелочи жизни людей, места их проживания, имена родственников, названия рек, возле которых они жили, космические сложности их занятий и свершений, как и их семейные раздоры, перестали иметь хоть какое-то значение.

— Теперь Декатур стал скучным местом, — произнесла Грейнджер. — Но у него довольно забавная история. Раньше он назывался бобовой столицей мира. Ты слышал об Аврааме Линкольне?

— Конечно, самый прославленный американский президент.

Она благодарно вздохнула, как если бы они вместе разрушили стену непонимания, как если бы они были единственными образованными людьми в колонии филистеров.

— Линкольн жил в Декатуре, в восемнадцатом веке или когда там. Он тогда был юристом. Президентом он стал позже. Там есть памятник ему — стоит, поставив босую ногу на пень. Я сидела на этом пне девочкой. Не из неуважения, ничего такого, я просто устала.

— Ага, — сказал Питер.

Насекомые уже и его обсиживали. Пройдет неделя — может, всего пара дней, — и оба станут грядкой. Может, когда придет время испустить последний вздох, им стоит лечь в объятия друг друга.

— Мне очень понравилось то, что ты сказал на похоронах, — сказала она.

— На каких похоронах?

— На похоронах Северина. Он у тебя вышел таким живым. А я его недолюбливала.

Питер постарался припомнить, что он говорил о Северине, он уже вообще его не помнил.

— Не знал, что тебе понравилось.

— Это было изумительно. — Несколько секунд она погрелась в приятных воспоминаниях о его сострадании, потом наморщила лоб. — Слишком прекрасно для этих… ничтожеств, это уж точно. Потом состоялось собрание, все согласились, что ты перегнул и, если в СШИК еще кто-нибудь умрет, лучше держать тебя подальше.

Насекомые уже совсем расхрабрились. Блестящая нефритовая комаха уселась прямо ей на лоб. Она не обращала внимания.

— Я тебя защищала, — сказала она, глядя в небеса.

— Спасибо.

Опершись на локоть, он взглянул на нее. Грудь ее вздымалась и опускалась с дыханием, просто два жирных куска мяса на грудной клетке, два молочных мешка, созданные, чтобы кормить детей, которых у нее никогда не будет. И все же ему они казались опьяняюще-прелестными, эстетически совершенными, и ритм их движения возбудил его. Все в ней было чудесным: ее мягкие волосы за ушком, симметричность ключиц, ее нежные пунцовые губы, даже сморщенные шрамы на руках. Она не была его половинкой, тут у него иллюзий не было. Такая близость, как между ним и Би, с Грейнджер была невозможна, она бы нашла его чудаковатым, а он ее слишком проблематичной. Более того, как у большинства мужчин и женщин, спящих друг с другом с начала времен, у них не было почти ничего общего. Кроме того, что они были самцом и самкой, сведенными волей обстоятельств и еще живыми, по крайней мере пока.

Рука Питера поднялась и зависла в воздухе, готовая нежно обхватить ладонью ее грудь.

— Расскажи мне о жене.

Глаза у Грейнджер были закрыты. Она устала, разомлевшая из-за жары и слегка опьяненная воспоминаниями.

— Она отвернулась от меня, — начал Питер, опустив руку. — Мы отдалились.

Хотя он собирался излагать только факты, слова прозвучали сварливо, малодушно, типичной жалобой изменника. Мог бы не опускаться до этого.

— У нее там кошмар полный дома, все разваливается, катастрофа за катастрофой, и она… потеряла веру в Бога. Нашего кота Джошуа убили, замучили, и я думаю, именно это довело ее до крайности. Она испугана и одинока. И я ей слабая поддержка.

Грейнджер повернулась, ища удобную позицию. Одна рука легла под голову, другая скрыла грудь. Она не открывала глаз.

— Ты не рассказываешь о Би, — сказала она, — ты рассказываешь о ваших отношениях. Расскажи про нее. Как она выглядит. Цвет глаз. Ее детство и всякое такое.

Он лежал рядом с ней, положив руки под голову.

— Зовут ее Беатрис. Она старше меня, ей тридцать шесть. Своего возраста она не скрывает. Она самая несуетная женщина, которую я когда-либо встречал. Я имею в виду не то, как она выглядит. Она красива и одевается стильно. Но ей все равно, что люди о ней думают. Она гордая. Не самодовольная, просто… знает себе цену. Такое редко встречается. Невероятно редко. Большинство людей ранимы, ну ты понимаешь. И Би должна была бы, если учесть ее детство. Отец ее был жестокий придурок, бесконечно тиранил ее. Он сжигал все, что ей было дорого, несколько раз, все, что ей принадлежало. Именно все — не просто игрушки, книги и всякую любимую мелочь, а все. Она вспоминала, как шла с матерью в «Теско», круглосуточный супермаркет в промышленном районе. Было два часа ночи, на девятилетней Би была только пижама, босые ноги посинели, потому что стоял январь и шел снег, а надо было пройти от машины до магазина. И мама повела ее в секцию одежды для девочек и купила трусы, носки, майки, обувь, брюки, много всякого. И это случалось не раз.

— Ну и ну, — сказала Грейнджер без заметного удивления.

Питер сообразил, что она сравнивала соответствующие страдания Би и свои собственные и рассудила, что это еще не самое худшее. На такое способны все люди, если только они не สีฐฉั.

— Как она выглядит? — спросила Грейнджер. — Опиши ее.

— У нее каштановые волосы, — начал Питер, — с золотистым отливом…

Было трудно вызвать в воображении волосы Би в их реальной ипостаси, похоже, он просто вспоминал, как описывал ее волосы в другом разговоре.

— Она высокая, почти моего роста, карие глаза, стройная.

Детали описания оказались общими, воображение не будили — так можно описать миллионы женщин. Но что ему делать? Описать родинку под грудью? Форму ее, и только ее пупка?

— Это очень здоровый человек, она медсестра. Мы встретились в больнице, где она работала. Я сломал обе лодыжки, выпрыгнув из окна.

— О! Хотел покончить с собой?

— Нет. Убегал от полиции. Я тогда подсел на иглу и воровал изрядно. В этот день мне не повезло, или как раз наоборот.

Грейнджер одобрительно хмыкнула:

— И она из-за тебя потеряла работу?

— Как ты догадалась?

Этого он ей никогда не рассказывал. Наверняка.

— Просто предположение. Медсестра увлекается пациентом. Который к тому же наркоман. И преступник. Нехорошая картинка складывается. Ты сидел?

— Не совсем. Однажды парился в КПЗ две недели, когда ждал суда и никто не внес залог, пожалуй, и все.

И только теперь понял, как невероятно милосердно обходились с ним.

— Понятно, — сказала Грейнджер странным, философским тоном.

— Что понятно?

— Ты везунчик, Питер. Застрахованный от всего в жизни.

Почему-то замечание причинило ему острую боль. Он всего лишь хотел объяснить ей, что страдал, как все люди.

— Я был бездомным несколько лет, меня избивали.

Он надеялся, что говорит с достоинством, а не хнычет, но, наверно, зря.

— Нескучная жизнь, да? — спросила Грейнджер.

В ее голосе не было сарказма, просто усталая, понимающая печаль.

— Что ты имеешь в виду?

Она вздохнула:

— У некоторых чего только в жизни не бывает. Они сражаются на войне. Сидят в тюрьме. Начинают дело и закрывают его из-за гангстеров. Торгуют своей задницей в далеких странах. Можно привести длинный список неудач и унижений. Но это не изменяет их на самом деле. Это приключения. Вроде «ну что дальше-то?». А другие стараются жить тихо, бегут неприятностей, может, им всего десять лет или четырнадцать, и однажды в пятницу утром, в девять тридцать пять, что-то случается, что-то сугубо личное — то, что разбивает сердце. Навсегда.

Он лежал молча, впитывая то, что она сказала.

— Именно это я ощутил, — сказал он наконец, — когда Би сказала, что между нами все кончено.

Снова задождило. Укрыться было негде, им ничего не оставалось, как лежать на месте и мокнуть. Грейнджер просто закрыла глаза. Питер смотрел, как ее лифчик снова материализуется под рубашкой, наблюдал, как ее грудь приобретает очертания. Грейнджер подвернула рукава рубашки, позволив застарелым ранам дышать. Каждый раз, когда Питер проводил с ней время, он все ждал естественного повода спросить об этом надругательстве над собой. И лучший случай, чем сейчас, вряд ли представится. Он попытался сформулировать вопрос, но никакие обычные «почему» и «когда» не хотели двигаться от мозга к языку. И он осознал, что больше не хочет знать, откуда взялись эти шрамы. Боль Грейнджер уже осталась в прошлом, и незачем туда возвращаться. Сама же она лежала здесь, возле него, со стертыми рубцами на руках, и, если бы он нежно погладил это тело, он бы почувствовал их. И все тут.

Когда дождь прошел и солнце снова согрело их, Грейнджер спросила:

— Ты женился в церкви или в магистрате?

— В церкви.

— Большая, нарядная свадьба?

— Не слишком. Ни родителей, ни родственников. Несколько знакомых из церкви Би, которая в конце концов стала и моей церковью.

На самом деле он ничего не помнил о свадьбе, но помнил свет, льющийся в окна, то, как серый ноябрьский день неожиданно преобразился под лучами солнца.

— Было хорошо. Я думаю, все весело провели время. И мы запаслись алкоголем, но я не пил и даже не испытывал искушения. Что для меня явилось достижением, потому что, ну… ты понимаешь… Я алкоголик.

— И я, — сказала она.

— Это с тобой навсегда, — подтвердил он.

Она улыбнулась:

— Как Бог, да? Но снисходительнее, чем Бог.

Они полежали молча. Два насекомых одного вида нашли друг друга на животе Грейнджер и стали спариваться.

— Могу поспорить, что Элла Рейнман тайно закладывает.

— Что делает?

— Это сленг, пьет она, алкоголичка. Я думала, ты поймешь.

— Никогда не поздно расширить словарь.

— Думает, что она самая умная, — ворчала Грейнджер. — Думает, что видит тебя насквозь и может предсказать, сорвешься ты или нет. Но с нами она промахнулась, как ты думаешь?

Питер молчал. Он ничего бы не добился, если бы рассказал ей, что алкоголь, которым он пропах, когда она тащила его из хижины Тартальоне, — это лишь то, что он пролил себе на грудь. Пусть думает, что они пустились во все тяжкие вместе, пусть думает, что и он слетел с катушек, потеряв стыд. Так получалось добрее.

— Я была другим человеком, когда проходила собеседование, — сказала она. — Это было миллион лет тому. Люди меняются.

— Да, люди меняются.

Насекомые закончили и улетели.

— Расскажи мне, какое платье было на невесте, — попросила Грейнджер.

— Белое, — ответил он. — Точно такое, какое воображает каждый, обычное, ничего особенного. Разве что оно являло собой одно огромное символическое заявление. Белизна его. У Би было ужасное прошлое, в сексуальном смысле. Ее… скажем так, ею жестоко попользовались. И она не позволила этому разрушить себя.

Грейнджер почесала руку. Постоянная влажность пробудила аллергию в шрамах.

— Не надо про символизм. Расскажи подробнее про платье.

Он стал вспоминать. Он объял взором всю Галактику, целясь в спальню их дома в Англии.

— Ну, у него не было длинного шлейфа. Рукава-фонарики, не сильно пышные, просто элегантные, и потом сужающиеся книзу. Из парчи на… животе, и на воротнике тоже, но на груди мягче и шелковистее. Юбка до щиколотки, не до самого пола.

Грейнджер кивнула, хмыкнув. Она получила то, что хотела.

— Знаешь, что удивительно? — сказал Питер. — То, что она много раз потом носила это платье. Дома. Для нас.

— Это так романтично. — В глазах Грейнджер стояли слезы.

Неожиданно Питер почувствовал себя несчастным. Память о недавнем горьком разочаровании Би (ее разочаровании — в нем!) затмила эти заветные воспоминания, которыми он сейчас поделился с Грейнджер.

— Это уже история, как утверждает Тушка, — сказал он. — Старая история. Жизнь продолжается, Би — уже другой человек. Знаешь, не так давно я написал ей о платье, как сильно люблю ее в нем, а она… она сказала, что я сентиментален, зациклился на воспоминаниях, какой она была раньше, а не на том, кто она сейчас.

Грейнджер затрясла головой.

— Это полная херня, — сказала она тихо. Даже нежно. — Поверь мне, Питер, ее сердце переполняется чувствами, когда ты упоминаешь платье. Она бы расстроилась, если бы ты забыл про него. Неужели не понятно? Все сентиментальны, каждый. Во всем этом проклятом мире только пятьдесят человек лишены всякой сентиментальности. И все они работают здесь.

Оба засмеялись.

— Надо еще раз попытаться найти дорогу, — сказал Питер.

— О’кей, — согласилась она и поднялась с земли на ноги.

Это ей далось тяжелее, чем раньше. Ему тоже. Они оба были всего лишь углеродной формой жизни, зависящей от горючего.

Через час или около того база СШИК все еще избегала их, но они нашли другое сооружение. Оно мерцало впереди уже давно, и, направляясь к нему, они обсуждали, не мираж ли это. Но сооружение оказалось вполне реальными останками большой туристической палатки. Металлические прутья были целехоньки, еще держа форму домика, похожего на тот, который мог бы нарисовать ребенок. Парусина висела клочками.

Внутри палатки — ничего. Ни провизии, ни кроватей, ни инструментов. Квадрат земли, пустое полотно — простор для воображения.

Позади палатки из земли торчал слегка покосившийся крест. Деревянный, довольно скромных размеров, высотой до колена. Откуда тут взялось дерево? Не из этого мира, уж точно. Наверно, завезли через тысячи миль, засунув вместе с лекарствами, техническими журналами, изюмом и людьми. Просто две сосновые планки, которые и знать не знали, что их соединят таким образом, два крепких куска древесины, лакированные под старый дуб. Крест скреплялся двумя гвоздями: один — чтобы держать вместе планки, и другой — грубо прибитый и погнутый — чтобы удержать два колечка из какого-то металла. Золото. Обручальное кольцо Курцберга и обручальное колечко его жены, которую он потерял в другой галактике, давным-давно.

На горизонтальной планке креста пастор вырезал надпись, потом тщательно закоптил каждую букву огнем сигареты или чем-то вроде того. Питер ожидал изречения на латыни или отсылку к вере в Христа или загробной жизни.

«Я ИСКРЕННЕ БЛАГОДАРЕН ЗА ВСЕ, ЧТО ИМЕЛ И ЧТО ВИДЕЛ», — гласила надпись.

Они стояли и смотрели на крест несколько минут, обрывки палатки хлопали на ветру.

— Я возвращаюсь домой, — объявила Грейнджер трясущимся голосом и со слезами, — чтобы найти папу.

Питер обнял ее за плечи. Наступил момент, когда он был призван сказать единственно верные слова. Кто бы он ни был, священник или просто человек, его задача была смирить их обоих с судьбой. Не будет возвращения домой, не будет воссоединения с отцом, они заблудились и скоро умрут. Молния поразила их, а они не поняли знамения.

— Грейнджер… — начал он.

Мыслей не было, он надеялся, что вдохновение одолжит слова языку.

Но прежде чем он смог продолжить, медлительное бренчание, которое они приняли за ветер, колеблющий палаточные ошметья, усилилось, и оливково-зеленый джип проехал мимо них, замедлился, остановился и сдал назад.

Коричневая голова с белыми глазами и белыми зубами высунулась из окна.

— Ребята, вы закончили здесь? — завопил Би-Джи, газуя. — Ибо кое-кому из нас пора за дело.

26

Он знал только, что благодарить стоило

Весь обратный путь Питер слышал — только слышал, но не видел — плач и стесненное дыхание, вспышки отчаяния и гнева, порой неясные, а порой очевидные. Он сидел на переднем сиденье, почти плечом к плечу с великаном Би-Джи, впрочем его собственные плечи в сравнении с горой мускулов Би-Джи выглядели довольно хилыми. А позади них скрытая от глаз Александра Грейнджер переживала адские муки.

Би-Джи рулил молча. К его обычно добродушному лицу прилипла угрюмая маска, блестящая от пота. Он сосредоточился или делал вид, что сосредоточился на дороге впереди — дороге, которую и дорогой-то нельзя было назвать. И только глаза выдавали смятение.

— Пусть только попробуют меня остановить, — говорила Грейнджер. — Они не могут меня тут держать. Мне плевать, сколько это стоит. Что они мне сделают? Засудят? Убьют? Мне надо домой. Могут удержать зарплату. Четыре года задаром. И разойдемся поровну, да? Они должны меня отпустить. Папа еще жив. Я чувствую это.

Би-Джи глянул в зеркало заднего вида. Может быть, под этим углом ему было видно больше, чем Питеру. Все, что видел Питер, — узкий прямоугольник черной обивки, пульсирующий и вибрирующий за искажающей занавесью воздушных потоков, угодивших в ловушку салона.

— Четыре года работы фармацевта, — не унималась Грейнджер, — четыре года я таскала лекарства для этих мелких уродцев. Сколько это стоит, а, Би-Джи? Смогу я оплатить дорогу домой?

Би-Джи поморщился. Не так-то уж часто ему приходилось сталкиваться с кризисами доверия.

— Охолонь, Грейнджер, вот тебе мой совет, — сказал он задумчиво. — Деньги тут не вопрос. Я летал домой, Северин летал пару раз, да и другие ребята тоже делали перерывы. Никто не выставлял нам безумных счетов. Если тебе надо уехать — уедешь. Не так это сложно.

— Ты правда так считаешь? — Голос у нее дрожал, голос девочки с фермы в Иллинойсе, которой было ужасно стыдно тратить миллионы чужих долларов, чтобы утолить свою личную боль.

— Деньги ни фига не значат, — сказал Би-Джи. — Это просто игра такая: десять баксов вычтем из вашего жалованья за шоколадку, пятьдесят — за бутылочку пепси и все такое прочее. Просто пятничная игра в карты, Грейнджер, это «Монополия», бери карту из колоды, это детская игра на орехи. И зарплата наша — та же игра. Где нам тратить наши бабки? Идти-то нам некуда!

— Но ты был дома, — сказала Грейнджер, — и не так давно. Зачем?

Губы Би-Джи окаменели. Он явно не желал это обсуждать.

— Незаконченные дела.

— Семейные?

Он тряхнул головой:

— Назовем это… нерешенной проблемой. В моей профессии мозги нужны ясные. Так что я кое-что сделал и прочистил. Вернулся на работу другим человеком.

Грейнджер умолкла на несколько секунд. А потом снова завелась:

— Но вот в том-то и дело, что ты вернулся, ты не бросил работу. А я собираюсь бросить, понимаешь? Я уеду и больше не вернусь. Ни за что, никогда!

Би-Джи выпятил подбородок:

— Никогда не говори «никогда», Грейнджер. Никогда не говори «никогда». Это где-то в Библии так написано, верно, Питер?

— Не знаю, не уверен, — пробормотал Питер.

Он прекрасно знал, что ничего подобного в Библии нет.

— Ну как же, прям вот в самой первой главе, — настаивал Би-Джи, — Бог советует Моисею и всей честной братии: «Эй, народ! Лови момент! Бери все в свои руки!»

Питер смотрел на правую руку Би-Джи, воздетую над рулем в триумфальном жесте. Давным-давно, в прежней жизни, Би-Джи наверняка вот так же стоял в толпе среди таких же темнокожих собратьев по «Нации ислама», и все они вот так же вскидывали руки. Теперь в сознании Би-Джи те лозунги смешались с рассеянными ветром тысячами страниц Корана, Библии, всевозможных пособий по самосовершенствованию, журналов, тысячами телепрограмм — смешались и стали перегноем. Превратились в гумус, из которого проросло его здоровое и непоколебимое самоуважение.

Та Библия, что хранилась в памяти Питера, была чиста и естественна, в ней ни одно слово не спутаешь ни с чем иным. И все же впервые в жизни он устыдился этого. Священная книга, из которой он всю свою жизнь проповедника черпал вдохновение, имела один жестокий порок: она не могла ободрить и дать надежду тому, кто не религиозен. «Для Бога нет ничего невозможного», — провозгласил Лука, и это заявление, которое Питер всегда считал самым радостно-обнадеживающим из всех возможных, теперь перевернулось с ног на голову, словно умирающее в конвульсиях насекомое, и зазвучало как «Без Бога все невозможно». Что проку в нем для Грейнджер? Что проку в нем для Би? При том, как все обернулось, им придется, видимо, справляться без помощи Спасителя. Им придется самим рыскать и продираться в будущее, каким бы оно ни было, это будущее. Вся штука в том, что едва ты изберешь будущее, лишенное веры, как Священное Писание тут же умоет руки на твой счет. «Суета сует — все суета!»

— И как оно там, Би-Джи? — допытывалась Грейнджер. — Давай расскажи мне, как оно там, дома?

— Нынче мой дом — здесь, — сказал ей Би-Джи, коснувшись пальцами груди.

Наверное, не Оазис он имел в виду, скорее он называл домом собственное тело, в каком бы уголке Вселенной оно ни оказалось.

— О’кей, прекрасно, — сказала Грейнджер, едва сдерживая раздражение. — Но все равно, блин, ты мне скажи. Я так давно там не была. Наверное, там все сильно изменилось. Не морочь мне голову, Би-Джи, побоку треп, скажи прямо. Как оно там?

Би-Джи помедлил, взвешивая ответ:

— Как и всегда.

— Неправда! — взвилась в истерике Грейнджер. — Не ври мне! Не надо меня жалеть! Я знаю, что все разваливается на части!

«Почему бы не спросить у меня?» — думал Питер.

Она вела себя так, словно его вовсе не существует.

— Все уже давно разваливается, — спокойно заметил Би-Джи. Он не пытался защищаться — факты были слишком очевидны, чтобы их оспаривать. — Планете Земля дааааавным-давно уже трендец, не побоюсь этого слова.

— Да я же совсем не о том говорю, — всхлипнула Грейнджер. — Я говорю о тех местах, где ты вырос, о твоей родне, о старом доме…

Би-Джи прищурился сквозь лобовое стекло на просторы небытия, а потом глянул в навигатор на приборной панели.

— Грейнджер, у меня для тебя есть еще одно мудрое изречение. Вот оно: домой возврата нет.

«Томас Вулф, год этак сороковой прошлого века», — беспомощно отметил про себя Питер.

— Да что ты? Ну, это мы еще посмотрим, — ответила Грейнджер. — Это мы, блин, увидим еще.

Би-Джи не проронил ни слова, здраво рассудив, что Грейнджер слишком взвинчена, чтобы продолжать дискуссию. Но молчание раззадорило ее не меньше.

— Хочешь знать, кто ты? — просипела она голосом отъявленного пропойцы. — Ты просто маленький мальчик. Сбежавший из дому мальчик. Огромный верзила, который боится взглянуть в лицо реальности. Ты только и можешь, что притворяться, будто ничего не происходит.

Би-Джи медленно прикрыл и открыл глаза. Он не вышел из себя. Он просто не умел этого. В этом была и беда его, и его достоинство.

— Я смотрю в лицо той реальности, которой должен смотреть, Грейнджер, — сказал он, не повышая голоса. — Ты не знаешь, откуда я родом и почему я покинул те места. Ты не знаешь, кого я обидел, не знаешь, кто обидел меня, ты не видала моей анкеты, да я тебе ее и не покажу. Ты хочешь пикантных подробностей о моем отце? Он умер как раз в моем теперешнем возрасте. Закупорился кровеносный сосуд в сердце, и — прощай, Билли Грэм-старший. И все, что тебе надо знать обо мне, — это что если я унаследовал его сосуды и умру на будущей неделе… что ж… так тому, значит, и быть. — Би-Джи переключил передачу, сбавил скорость. Они подъезжали к базе. — А все остальное время, Грейнджер, когда бы тебе ни вздумалось покататься по пустыне, я весь к твоим услугам.

После этого она притихла. Колеса автомобиля въехали на асфальтовое покрытие, возникла иллюзия, будто машина оторвалась от земли и взлетела. Би-Джи припарковался в тени здания, прямо у выхода, который находился ближе всего к квартире Грейнджер, затем обошел машину кругом и открыл для Грейнджер дверцу — изысканный джентльменский жест.

— Спасибо, — сказала она.

За всю поездку она так и не удосужилась заметить присутствие Питера. Питер извернулся в кресле, чтобы хоть поймать ее взгляд, пока она с трудом выволакивала свое скованное, обессилевшее тело из машины. Би-Джи предложил ей руку в качестве замены металлического поручня, она ухватилась за нее и вылезла наружу. Дверца с грохотом захлопнулась, и Питер продолжал наблюдать сквозь запотевшее стекло: двое служащих СШИК в белых одеждах мельтешили и расплывались, словно поблекшие образы на некачественном видео. Питер думал, что они так и войдут в здание вместе — бок о бок, рука об руку, но, едва встав на ноги, Грейнджер высвободилась и ушла.

— Видать, это все из-за молнии, — сказал Би-Джи, вернувшись в машину. — Человеку не на пользу, когда его так оглоушит. Дай ей время, пусть очухается.

Питер кивнул. Он не был уверен, что сам сможет «очухаться».

Доктор Адкинс нашел Питера на коленях у двери палаты интенсивной терапии. «Нашел» — не совсем верное слово, он чуть не споткнулся об Питера. Как ни в чем не бывало доктор посмотрел сверху вниз на пасторское тело, пару секунд прикидывая, не нуждается ли какая-либо его часть в срочной медицинской помощи.

— Все в порядке?

— Я пробую молиться, — ответил Питер.

— О… ну ладно, — сказал Адкинс, глядя в даль коридора поверх Питерова плеча, будто говоря: «Не мог бы ты пробовать где-нибудь в другом месте, чтобы люди об тебя шеи не переломали».

— Я пришел проведать Любителя Иисуса-Пять, — сказал Питер, поднимаясь с пола. — Вы о ней знаете?

— Конечно, моя пациентка, — улыбнулся доктор. — Как приятно иметь настоящего пациента для разнообразия. Вместо пятиминутного «здрасте — до свидания» с кем-то, у кого конъюнктивит или пришибленный молотком палец.

Питер вгляделся в лицо доктора в поисках хоть намека на эмпатию:

— У меня сложилось впечатление, что доктор Остин не вполне понимает, что происходит с Любителем-Пять. Мне показалось, что вы можете лучше позаботиться о ней.

— Мы делаем все возможное, — сказал доктор Адкинс уклончиво.

— Она умирает.

— Давайте не будем об этом пока.

Питер сжал одну руку другой и обнаружил, что от его настойчивых попыток молиться на мякоти между костяшек появились синяки.

— Эти люди не выздоравливают, вы понимаете это? У них ничего не заживает. Наши тела… ваше… и мое… мы живем внутри чуда. Забудьте о религии, мы — чудо природы. Можно прибить палец молотком, разодрать кожу, обжечься, опухнуть от гноя, но пройдет какое-то время — и все в порядке! Как новенькое! Невероятно! Невозможно! Но это правда. Это дар, которым мы наделены. Но у สีฐฉั — у оазианцев — такого удивительного дара нет. Им дали только один шанс… единственный шанс… тело, в котором они родились на свет. Они изо всех сил берегут его, но малейшая царапина — и… и все.

Доктор Адкинс кивнул. Человек он был добрый и далеко не глупый. Он положил руку на плечо Питеру:

— Давайте принимать все как есть с этой… леди. Руку она потеряет. Это очевидно. А дальше… Мы попробуем сделать все возможное, мы что-нибудь придумаем.

Слезы разъедали Питеру глаза. Как он хотел поверить в это!

— Послушайте, — сказал доктор Адкинс, — вы помните, как, штопая вас, я вам рассказывал, что медицина — это ремесло, вроде плотницкого, лудильного или портняжного? Я понимаю, что в случае этой леди такое сравнение неприемлемо. Но я забыл упомянуть, что это еще и химия. Эти люди принимают обезболивающее, кортикостероиды, множество других лекарств, которые мы им даем. Они бы их не принимали, если бы в этом не было толку.

Питер кивнул, попытался кивнуть, — скорее, это был лицевой тремор, дрожание подбородка. Цинизм, от которого, как ему казалось, он избавился давным-давно и навечно, снова курсировал в его кровеносной системе. Плацебо, все это эффект плацебо. Глотнул таблетку — и чувствуешь себя бодрячком, пока твои клетки незримо гибнут одна за другой. Аллилуйя! Я могу ходить на этих гангренозных ногах, боль ушла, ну почти ушла, вполне можно терпеть, хвала Господу!

Адкинс глянул на ладонь, лежавшую на плече у Питера еще минуту назад, и сложил ее горстью, будто в ней покоился пузырек с волшебным снадобьем.

— Ваша… Любительница Иисуса-Пять — это наш проводник туда. Мы никогда прежде не имели возможности обследовать этих людей. Мы многому теперь научимся, и научимся быстро. Кто знает, может, мы сумеем ее спасти? Или если не спасем ее, то хотя бы спасем ее детей? — Он помолчал. — У них ведь есть дети?

Перед глазами у Питера пробежали видения: похожий на теленочка новорожденный, ликующая толпа, церемония обряжения, жутковатая красота маленького สีฐฉั, мановения ручек в крохотных перчаточках во время неуклюжего танца, знаменующего день его вступления в жизнь.

— Да, есть, — ответил он.

— Ну, вам сюда, — сказал доктор Адкинс.

Любительница-Пять, прикованная к постели в залитой светом палате, казалась такой же маленькой и одинокой, как и прежде. Если бы хоть кто-то из служащих СШИК лежал тут со сломанной ногой или несколько здоровых สีฐฉั сидели рядом, беседуя с ней на ее родном языке, зрелище не было бы таким безысходным. Впрочем, для кого безысходным? Питер знал, что не только ради нее мучительно хочет, чтобы ее страдание было не таким острым, но и ради себя. За свою пасторскую карьеру он не раз навещал больных, но никогда до сей поры не смотрел он в лицо человеку, в чьей неминуемой смерти он чувствовал себя виноватым.

— Боже благоςлови наше единение, оτеζ Пиτер, — произнесла она, как только он вошел.

Она изменилась внешне с прошлой встречи, набросила на голову сшиковское банное полотенце, соорудив себе импровизированный капюшон. Этот не то хиджаб, не то парик придал ей женственности. Концы полотенца она заправила под больничную рубаху и натянула одеяло до подмышек. Левая рука была по-прежнему обнажена, правая все так же тщательно забинтована.

— Любитель-Пять, прости меня, прости! — сказал он охрипшим голосом.

— Проςτиτь неτ необходимоςτи, — утешила она его.

Произнести это отпущение грехов стоило ей невероятного напряжения. Масло в огонь…

— Картина, которая упала тебе на руку… — сказал он, опускаясь на краешек кровати рядом с холмиком ее коленей. — Если бы я не попросил о ней…

Ее свободная рука сделала удивительное движение — жест, немыслимый среди ее соплеменников, — она заставила его умолкнуть, приложив пальцы к его губам. Впервые в жизни Питер ощутил прикосновение обнаженного тела สีฐฉั, не отделенного от него мягким материалом перчатки. Кончики ее пальцев были гладкими, теплыми и пахли фруктами.

— Ничτо не падаеτ, еςли Бог не велиτ упаςτь.

Он нежно взял ее руку в свою.

— Я не должен так говорить, — сказал он, — но из всего твоего народа… ты мне дороже всех.

— Я знаю, — сказала она, почти не раздумывая. — Но у Бога неτ любимζев. Богу дороги вςе одинаково.

Ее постоянные аллюзии к Богу точно копьем протыкали ему душу. Ему нужно было сделать тяжкое признание — признание, касающееся его веры, признание в том, что он собирается сделать.

— Любитель-Пять, — начал он, — я… я не хочу лгать тебе. Я…

Она кивнула, медленно и выразительно, дав ему понять, что продолжать не стоит.

— τы ощущаешь… нехваτку Бога. Ощущаешь, чτо не можешь быτь паςτором больше.

Она повернулась, посмотрела туда, где находилась дверь, через которую он вошел, — дверь, ведущая во внешний мир. Где-то в том мире находился поселок, где она приняла Иисуса в свое сердце, — поселок, ныне опустевший и заброшенный.

— оτеζ Курζберг τоже пришел к эτому, — сказала она. — оτеζ Курζберг стал гневный, говорил громким голоςом, ςказал: Я больше вам не паςτор. Найдиτе ςебе другого.

Питер натужно сглотнул. Библейский буклет скорчился на одеяле рядом с его никчемной задницей. А у него на квартире все еще ждал своего часа ворох ярких мотков разноцветной пряжи.

— τы… — сказала Любительница-Пять, она помолчала, подбирая нужное слово. — τы — человек. τолько человек. τы неς ςлово Бога одно время, а поτом ςлово ςτало слишком τяжело, его τяжело неςτи, и τебе надо оτдохнуτь. — Она положила руку ему на бедро. — Я понимаю.

— Моя жена…

— Я понимаю, — повторила она. — Бог соединил τебя и τвою жену вмеςτе. τеперь вы врозь.

В мгновение ока в сознании Питера промелькнул день их свадьбы, свет, льющийся сквозь церковное окно, пирог, нож, платье Би. Сентиментальные грезы, безвозвратно утраченные, как и проеденная червячками скаутская форма, выброшенная в ведро, а после увезенная мусорщиком. Он силился представить себе вместо этого собственный дом таким, каким он был теперь, заваленный мусором, комнаты в полумраке и еле заметные очертания женщины, которую он не мог вспомнить.

— Это не только потому, что мы врозь, — сказал он. — Би в беде. Ей необходима помощь.

Любительница-Пять кивнула. Ее забинтованная рука громче самых обвиняющих слов кричала о том, что нет большей беды, чем та беда, в которой оказалась она.

— Значиτ, τы должен исполнить ςлово Иисуса. Как у Луки — τы осτавишь девяносτо девяτь ради одной, коτорая заблудилаςь.

Питер почувствовал, что лицо его запылало от сознания, как точно к месту пришлась притча. Наверное, она услышала ее от Курцберга.

— Я разговаривал с докторами, — сказал он, чувствуя отвращение к себе. — Они сделают все возможное для тебя и для… остальных. Они не смогут спасти тебе руку, но, может быть, им удастся спасти тебе жизнь.

— Я счасτлива, — сказала она, — если ςпаςена.

Левая ягодица у него онемела, спина начала ныть. Еще несколько минут — и он выйдет из этой комнаты, и его тело придет в норму, кровообращение восстановится, успокоив возбужденные нервные окончания, расслабив перенапряженные мышцы, а она останется здесь, наблюдая, как истлевает ее плоть.

— Могу ли я прямо сейчас сделать что-нибудь для тебя? — спросил он.

Она подумала и ответила:

— ςпой. ςпой ςо мной одной.

— Что спеть?

— Нашу Привеτςτвенную Песню для оτζа Пиτера, — ответила она. — τеперь τы уйдешь, я знаю. А поτом, я надеюсь, τы вернешься. В прекрасном далеке. И когда τы вернешьςя, мы будем снова пеτь эτу Пеςню.

И без дальнейших преамбул она запела:

— О, блаааааааааа-га-дааааааτь…

Он сразу же подхватил. Его голос, хрипловатый и приглушенный в разговорной речи, в пении обретал мощь. Акустика в палате оказалась лучше, чем в церкви, где влажная атмосфера и скученность всегда поглощала звук. Здесь, в прохладной бетонной полости, среди пустых коек, спящей аппаратуры и металлических стоек для капельниц, «О, Благодать» звучала наполненно и чисто.

— Слепцууууу, — выводил он, — послааааааал прозреээээээ-нье…

Несмотря на то что ради него она сокращала свое необъятное дыхание, песня звучала очень долго. К концу он совершенно выдохся.

— ςпаςибо, — сказала Любительница-Пять. — τеперь τы уйдешь. Я навсегда буду τебе… Браτом.

От Би сообщений не было.

Она порвала с ним. Она сдалась.

А вдруг… вдруг она покончила с собой? Весь мир катится в пропасть, она потеряла Джошуа, утратила веру, их брак рухнул… Все это было невыносимо, и, может быть, она просто не смогла жить с этим дальше. Она уже пыталась покончить с собой, когда была подростком. Тогда он чуть ее не потерял, еще даже не зная о ее существовании.

Питер открыл новую страницу на Луче. Он обязан верить, что Би еще жива, что она по-прежнему может получать сообщения от него. Пустой экран казался огромным, и всю эту огромную, обволакивающую пустоту нужно наполнить смыслом. Он думал о том, чтобы процитировать или как-то пересказать стих из Второго послания к коринфянам о нерукотворном доме, который ожидает нас, если наш земной дом рухнет. Конечно, это была цитата из Библии, но, возможно, она уместна и вне религиозного контекста — так Би-Джи стучал себя в грудь, чтобы обозначить, что дом — это не только кирпичи да известка, что дом может находиться где угодно.

И тут ему был голос:

Не будь дураком.

Я возвращаюсь домой, — написал он. И все.

Обещая вернуться, он осознавал, что понятия не имеет, как это осуществить. Он нажал на зеленую иконку, похожую на жука-скарабея, и Луч открыл ему меню из трех заглавий: «Профилактика (ремонт)», «Админ» и «Грейджнер». Ни одно не казалось вполне подходящим. Питер выбрал «Админ» и написал:

Мне очень жаль, но я должен уехать домой. Как можно скорее. Я не знаю, смогу ли когда-либо в будущем вернуться сюда. В любом случае моя жена должна быть со мной. Я ни в коей мере не пытаюсь вас шантажировать, я просто сообщаю единственно возможный для меня вариант. Жду ответа с подтверждением, когда я смогу отправиться.

С уважением,

Питер Ли (пастор).

Перечитав написанное, он удалил все, начиная с «Я не знаю» и заканчивая «единственно возможный для меня вариант» — слишком много слов, слишком пространные объяснения. Суть сообщения, та, которая требовала действий, была куда проще, предельно проста.

Питер встал, потянулся, рана на лодыжке напомнила о себе резкой болью. Она хорошо заживала, только плоть затвердела вдоль линии шва. Шрам останется навсегда и время от времени будет ныть. Даже чудо возрождения человеческого организма имеет свой предел.

Дишдаша, висевшая на веревке, уже просохла. Расплывчатый след чернильного креста почти стерся, поблекнув до призрачно-лилового. Отделка до того износилась, что казалось, ее умышленно так изготовили, чтобы она выглядела как мохнатая бахрома. «Уж не вообразил ли ты, что это слишком девчоночья одежка, а?» — сказала Би, когда они впервые разглядывали еще не распакованный балахон. Он вспомнил не только слова Би, он вспомнил звучание ее голоса, выражение ее глаз, свет, который падал ей на кончик носа, — вспомнил все. И как она сказала: «Ты можешь ходить в ней голым. Если захочешь». Она была его женой. Он любил ее. И несомненно, где-то во Вселенной, согласно законам времени и пространства и теории относительности, должно найтись место, где все это по-прежнему возможно.

— Представьте себя в крохотной надувной лодке посреди моря, — предложила ему Элла Рейнман во время того бесконечного собеседования на десятом этаже роскошной гостиницы. — Вдалеке виден корабль. Вы не знаете, приближается он или удаляется. Если вы встанете и начнете махать руками, лодка перевернется. Но если вы останетесь сидеть неподвижно, никто вас не заметит и вы не сможете спастись. Как вы поступите?

— Останусь сидеть.

— Вы уверены? Но если корабль и вправду уплывает?

— Мне придется это пережить.

— Вы будете просто сидеть и смотреть ему вслед?

— Я буду молиться Богу.

— А если ответа не будет?

— Ответ бывает всегда.

Их впечатлило его спокойствие. Его отказ от необузданных, импульсивных жестов помог ему достичь успеха. Это было спокойствие бездомного, спокойствие สีฐฉั. Сам того не ведая, он всегда был добровольным инопланетянином.

Теперь же он мерил шагами квартиру с исступленностью животного, угодившего в клетку. Ему необходимо попасть домой. Скорее, скорее, скорее! Иголка в вене, женский голос: «Будет неприятно», потом темнота. Да! Давайте! Каждая минута промедления была для него пыткой. Мечась, он споткнулся о сброшенные сандалии и со злости пнул их через всю комнату. Наверное, Грейнджер точно так же металась в своей квартире. Может, им стоило объединить свое неистовство, разделить бутылку бурбона. Ему в самом деле хотелось напиться.

Он проверил входящие Луча. Ничего. Кто, кстати, теперь должен читать сообщения? Какой-нибудь свободный от вахты инженер или судомойка? Что это, блин, за система такая, где нет кабинета, куда можно вломиться, и некого взять за грудки? Он еще какое-то время ходил из угла в угол, дыша как паровоз. Пол, потолок, окно, мебель, постель — все было не так, не так, не так! Он вспомнил о Тушке, о его разглагольствованиях насчет Иностранного легиона, вспомнил все подробности о тех слабаках, которые сходили с ума, лезли на стены, умоляя, чтобы их отправили «домооооой». Он до сих пор ощущал сарказм Тушки. Спесивый ублюдок!

Восемнадцать минут спустя на экране возник ответ от Админа.

Здоров. Переправил твой запрос руководству СШИК. Обычно ответ приходит через двадцать четыре часа (даже важные шишки иногда спят), но я предсказываю, что они ответят: «да». С точки зрения дипломатии хорошо бы издать пару звуков, мол, ты еще вернешься, чтобы закончить миссию, но стопудово не мне советовать тебе, как приобретать друзей и оказывать влияние на людей. Я не планировал лететь в следующем месяце, но не прочь еще заработать, куплю новые теннисные туфли, мороженого поем, в кабак наведаюсь. Или в бордель! Шучу. Ты меня знаешь — я же честный, добропорядочный пилигрим. Будь наготове, и я шепну тебе, когда пора в путь. Au reviore.

Тушка.

Едва дочитав эти слова, Питер вскочил, опрокинув кресло, и в экстазе подпрыгнул, вскинув руки в ликующем взмахе, будто спортсмен, празднующий победу над соперниками. Он бы даже закричал «аллилуйя!», если бы у него не перехватило дыхание от страшной боли, пронзившей укушенную ногу. Плача от боли и смеясь от радости и облегчения, он рухнул на пол, свернулся калачиком, словно букашка, или вор, сломавший обе ноги, или муж, сжимающий тело своей жены, как свое собственное.

«Спасибо, — выдохнул он, — спасибо…» Но кого именно он благодарил? Он не знал. Он знал только, что благодарить стоило.

27

Оставайся там, где ты есть

Имя ему было Питер Ли, сын Джеймса Ли и Кейт Ли (урожденной Вулфолк), внук Джорджа и Джун. Родился он в Хорнс-Милл, Хертфорд, Хертфордшир. Имена его кошек, в порядке появления, — Мокки, Силки, Клео, Сэм, Тит и Джошуа. Когда он вернется домой, то заведет себе другого кота из приюта для животных, если таковые еще останутся к его возвращению. Что касается собственного ребенка, то он назовет его или ее любым именем, которое выберет Би. Или, может, назовет ее Кейт. Они обсудят это, когда настанет время. Может, они подождут рождения ребенка и поглядят, что это за человек. Люди проявляют индивидуальность с первого дня.

Он стоял выпрямившись, насколько мог, в изматывающей душу комнате на базе СШИК и оценивал себя в зеркале. На него смотрел оттуда тридцатитрехлетний англичанин, очень загорелый, будто проведший долгий отпуск в Аликанте или на каком-то средиземноморском курорте. Но вид у него был нездоровый. Подбородок и ключицы, выточенные плохим питанием, пугающе выпирали. Он был слишком худ для дишдаши, хотя в европейской одежде смотрелся еще хуже. На лице виднелись небольшие шрамы, одни еще со времен, посвященных алкоголизму, другие свежие и очерченные аккуратной коркой. Глаза опутывала кровеносная сетка, и в них плескались страх и печаль. «Знаешь, что может дисциплинировать тебя? — сказал ему однажды приятель, такой же бездомный, когда они под дождем дожидались открытия ночлежки. — Жена». Когда Питер поинтересовался, не из собственного ли опыта пришло это знание, старый пьянчужка только засмеялся и покачал седой головой.

Коридоры СШИК, когда-то казавшиеся лабиринтом, теперь были знакомы — знакомы до боли. Знакомы, как тюрьма. Указатели в рамках висели на должных местах, отмечая его продвижение по базе. По мере того как Питер шел к гаражу, застекленные изображения незряче глядели на него — Рудольф Валентино, Клепальщица Роззи, собачка в корзинке с утятами, улыбчивые участники пикника с репродукции Ренуара, Лорел и Харди, навсегда остановленные в стоических потугах выстроить дом. И те самые монтажники-высотники, висящие над Нью-Йорком… они будут висеть там вечно, никогда не закончат обед, не упадут с балки, никогда не состарятся.

Питер толкнул последнюю дверь и был встречен запахом машинного масла. Свой последний визит к สีฐฉั он хотел совершить самостоятельно, в одиночестве, не в качестве пассажира, без сопровождения. Он оглядел гараж в поисках сегодняшнего диспетчера, надеясь, что это будет кто-нибудь незнакомый, кто ничего не знал о нем, кроме того, что в оазианской миссии он большая шишка, которой надо выдать все, чего бы она ни пожелала, не требуя объяснений. Но личность, копающаяся в моторе джипа, была ему знакома. Снова дежурила Крейг.

— Привет, — сказал он, хорошо зная, что красноречие тут бессильно.

Переговоры были краткие и мирные. Он не мог ее винить за то, что ему отказали в машине, с учетом случившегося в прошлый раз. Может, коллеги ее осудили за то, что она разрешила ему по первой же прихоти укатить в ночь на Курцберговом катафалке, притом что заблудшего пастора пришлось тут же спасать, а саму машину тащить на базу отдельно. Крейг лучилась улыбками и общими местами, но подтекст был ясен: от тебя только лишний геморрой.

— По расписанию через несколько часов поедут менять лекарства на провизию, — сказала она, вытирая руки тряпкой. — Почему бы вам не съездить с ними вместе?

— Потому что это последнее «прости». Я прощаюсь с สีฐฉั.

— Прощаетесь с кем?

— С оазианцами, аборигенами.

«С уродами из Города Уродов, ты, жирная идиотка», — подумал он.

Она пожевала губами:

— Вам нужен персональный автомобиль, чтобы попрощаться?

Он опустил голову от бессилия:

— Если я появлюсь бок о бок с персоналом СШИК, со стороны может показаться, будто я использую вас, ребята, как… э-э… телохранителей. В эмоциональном плане, если вы понимаете, о чем я.

Взгляд Крейг, прямой, но невнимательный, подсказал ему, что нет, она не понимает.

— Это может выглядеть так, словно я не хочу встречаться с ними в одиночку.

— О’кей, — сказала Крейг, равнодушно почесывая татуировку со змеей.

Секунды проходили, очевидно показывая, что ее «о’кей», означает не «В таком случае я выдам вам машину» и даже не «Я понимаю, почему это вас может беспокоить», оно означало: «Так тому и быть».

— К тому же, — добавил он, — я не уверен, что Грейнджер захочет ехать сегодня в поселение.

— Это будет не Грейнджер, — легко отозвалась Крейг и проверила распечатку. — Грейнджер взяла отгул, чего…

Она пошелестела страницами, ища имя.

— …и следовало ожидать, — наконец подвела она итог и вернулась к странице с новым расписанием. — А поедут… Тушка и Флорес.

Питер посмотрел ей через плечо на все эти обильно смазанные машины, которые он мог бы угнать отсюда, если бы она не стояла на его пути.

— Выбирайте, — ухмыльнулась она, и он понял, что выбора нет совсем.

«Я вижу тебя на берегу огромного озера, — сказала Би, когда он последний раз обнимал ее. — Ночь, и в небе полно звезд».

По ее словам, ей представилось, как он проповедует множеству невидимых созданий в рыбачьих лодках, качающихся на волнах. Может, они оба знали, что это сон, что ничего подобного никогда не случится. Это был еще один солнечный, бездеятельный день на Оазисе, и десятки местных обитателей дремали в колыбелях, или готовили еду для своих чужеземных гостей, или стирали одежду, или проводили время с детьми, надеясь, что плоть их переживет невредимой день до заката и они снова свернутся в колыбелях. А может, они молились.

Убивая время до назначенного часа отъезда, Питер раздумывал, что ему взять с собой в поселение, если вообще стоило что-то брать. Пачка незаконченных брошюр лежала на столе рядом с клубками пряжи. Он поднял ближайшую, пересказ Откровения, глава двадцать первая. Он сократил количество звуков «с» до минимума и избавился почти от всех «т». Вряд ли можно было сделать лучше.

И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали. И я увидел Божий город, новый, идущий от Бога с неба, нарядный, как молодая жена для мужа своего.

И услышал я с неба громкий голос, он говорил: здесь дом Бога и людей, они — Его Народ, а Он — им Бог. И погибели не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни, ибо прежнее прошло. И рек Бог: гляди, я делаю все новое.

Чтобы избежать объяснений, которые могли завести невесть куда, он опустил Иерусалим, море, апостола Иоанна, невесту, престол и еще кое-что. Бог в его брошюре больше не смахивал слез — и потому, что эти слова было слишком трудно произносить, и потому, что до сих пор оставалось тайной, есть ли у สีฐฉั глаза и могут ли они плакать. Питер вспомнил, как долго он бился над синонимом к слову «истина». И весь этот труд — для чего он? Единственные слова, которые он мог им предложить сейчас, были «простите» и «прощайте».

— Славный денек, — сообщил Тушка, и это было правдой.

Атмосфера готовила для них представление, словно в честь памятного события. Две огромные колонны еще не разразившегося дождя, одна с востока, другая с запада, плыли навстречу друг другу, уже смешиваясь в самой высокой точке, формируя сверкающую арку в небесах. Еще предстоял долгий путь, мили и мили вероятно, но создавалась иллюзия, что им предстоит проследовать под колоссальным порталом, сотворенным из почти бесплотных капель воды.

— Надоть признать, — сказал Тушка, — видок на девять из десяти.

— Задние окна закрыты, надеюсь? — спросила Флорес. — Не хотелось бы, чтобы лекарства промокли.

— Да, закрыты, — заверил ее Питер.

Тушка и Флорес, утвердившись на передних сиденьях, не сказали ему ни единого слова с той минуты, когда джип покинул гараж. Он чувствовал себя как засунутое на заднее сиденье дитя, которому разрешили сопутствовать взрослым и которому больше нечем заняться в дороге, кроме как надеяться, что родители не станут ссориться.

Герметическое кондиционирование, которого столь усердно добивалась Грейнджер, было не в стиле Тушки. Он держал передние окна настежь, позволяя воздуху свободно проникать в машину. Жидкое смятение атмосферы соединилось на ходу с искусственным бризом.

— Где Грейнджер? — спросил Питер.

— Расслабляется, — откликнулся Тушка; только одно плечо и рука на руле были видны Питеру.

— Пьяная и ни на что не годная, — сказала Флорес, невидимая совсем.

— Она была чертовски хорошим фармацевтом все эти годы, — сказал Тушка.

— Есть и другие фармацевты, — заметила Флорес.

— Ну, поглядим, что нам принесет Санта-Клаус, так ведь? — сказал Тушка, и Флорес заткнулась.

Восхитительная арка в небе так и не приблизилась, так что Питер выглянул в боковое окно. Полюбившийся ему пейзаж был все так же аскетически прекрасен, но сегодня Питер смотрел на его простоту другими глазами, и это его беспокоило. Он мог представить, как девушка с фермы, вроде Грейнджер, пристально рассматривает эту безмятежную пустоту в тщетных поисках какой-то дикой природы, растений, хоть какой-то формы жизни, напоминающей ее среду обитания в детстве.

— Грейнджер необходимо вернуться домой, — сказал он.

Фраза сорвалась с губ, прежде чем он додумал ее до конца.

— Угу, — ответил Тушка, — и я того же мнения.

— Скоро, — сказал Питер и вспомнил первый раз за годы, что «Скоро» называлась брошюра, которую они с Би сочинили давным-давно для «Любителей Иисуса» в Аруначал-Прадеше.

В одно мгновение увидел он внутренним взором свои руки и руки Би рядом на кухонном столе: его руки, складывающие брошюру втрое, так чтобы «Скоро» оказалось на обложке, руки Би, сворачивающие лист бумаги в конверт, заклеивающие его, пишущие адрес каких-то горцев-адиваси с непроизносимыми именами. Коробки, набитые доверху брошюрами «Скоро», посылались за границу раз в полгода, абсурдная расточительность в век электроники, но еще далеко не все в мире обзавелись компьютерами, и, кроме того, всегда чувствуешь нечто особенное, держа стихи Библии в руках.

Как давно это было. Его рука, передающая руке Би брошюру «Скоро».

— Я и ее запрос переслал, — сказал Тушка. — Думаю, вы отправитесь вместе. — И зевнул. — Две синхронные эвакуации из нашего маленького рая. Вы, ребята, знаете о нем что-то, чего я не знаю? Но если хорошенько рассудить, то лучше не рассказывайте.

— Здесь нет ничего плохого, — сказал Питер, снова выглянув в окно. — Я сожалею, что всех подвел.

— Кто-то может это выдержать, кто-то нет, — легко произнес Тушка. — Нельзя повторно использовать УВИ.

— Прошу прощения?

— Ударно-волновой излучатель.

После этих слов, показавшихся Питеру не менее дикими и непонятными, чем любое темное место в Писании показалось бы его спутникам, все умолкли надолго. Иллюзия, что они вот-вот проедут под огромной мерцающей аркой, постепенно меркла, по мере того как две колонны воды отплывали друг от друга и превращались в непохожие, асимметричные формирования. Дождь прыскал по ветровому стеклу и крыше в прежнем странном ритме, который определяли законы физики, неподвластные человеческому разумению. Потом ливень кончился, и дворники надоедливо заскрипели по стеклу, пока Тушка их не выключил. Цвета жженого сахара, фасады Города Уродов теперь были не далее чем в сотне метров, и Питер уже мог различить маленькую фигурку, стоящую в условленном месте.

— Когда мы прибудем, — срывающимся голосом попросил Питер с заднего сиденья, — мне нужно пару минут побыть наедине с этим человеком.

— О’кей, — согласился Тушка, переключив передачу для последнего рывка. — Но не заболтайтесь.

Любитель Иисуса-Один ждал перед строением с белой звездой на стене. Когда он заметил Питера, его тело дернулось от удивления, но он справился с собой за несколько секунд, прошедших между откровением и выходом Питера из машины.

— τы жив, — сказал он.

— Надеюсь, — ответил Питер и сразу пожалел о сказанном.

Легкомыслие было чуждо สีฐฉั, так что игра слов лишь затруднила попытку Любителя-Один свыкнуться с чудесным исцелением Питера от смертельных ран.

— Вςе другие думаюτ — τы умер, — сказал Любитель-Один. — Я думаю, τы жив. τолько я имею веру.

Питер с трудом подыскивал достойный ответ. Нежное объятие вряд ли было бы к месту.

— Благодарю тебя, — сказал он.

За шторами из бисера в дверном проеме здания стали собираться тени людей.

— สีฐฐ ฐณ, — раздался голос.

Питер знал язык достаточно, чтобы понять: «Задача все еще спит». Или другими словами: «Ну, за дело!»

Любитель-Один стряхнул с себя оцепенение и вернулся к официальной роли. Он оборотился к джипу, собираясь поприветствовать посланницу СШИК, Грейнджер, женщину в косынке, ненавидящую его и весь его род.

Из машины появилась медсестра Флорес. Она подошла к оазианцу, и стало очевидно, что они не сильно отличаются ростом. Случайно оказалось, что их одежды — ее форма и его балахон — почти одного цвета.

Любитель-Один был явно ошарашен этой необычной компанией. Он приветствовал Флорес на несколько секунд дольше, чем требовала вежливость, но она на него не глядела.

— τы и я, — произнес Любитель-Один, — никогда прежде, τеперь.

И он придвинулся ближе и мягко потрогал ее руку кончиками пальцев в перчатках.

— Это значит: «Привет, я никогда не встречал тебя раньше», — объяснил Питер.

— Рада встрече с тобой, — сказала Флорес.

И хотя это могло оказаться ложью, она, похоже, не испытывала затруднений Грейнджер.

— Ты принеςла лекарςτва? — спросил Любитель-Один.

— Конечно, — ответила Флорес и направилась к багажнику.

Несколько оазианцев вышли из укрытия, потом еще несколько. Это было необычно — раньше в передаче лекарств участвовали, по опыту Питера, максимум двое-трое аборигенов.

Жилистыми руками Флорес держала коробку. Та казалась больше и полнее, чем в прошлый раз, потому что медсестра была меньше Грейнджер. Но она обращалась с коробкой без особых усилий и с полным доверием вручила ее одному из оазианцев.

— Кому мне следует объяснить, как ими пользоваться? — спросила она.

— Я разбираюςь больше, — сказал Любитель-Один.

— Тебе, значит, — согласилась Флорес дружеским деловым тоном.

Коробка, как всегда, была забита смесью фирменных лекарств в фабричной упаковке и аналогов без этикеток. Флорес вытаскивала каждую пластмассовую бутылочку, коробку или тюбик, поднимая их подобно молотку на аукционе, объясняла назначение, а потом укладывала лекарства обратно.

— Я не фармацевт, — сказала она. — Но все, что надо, написано на этикетках и в инструкциях. Ваше дело рассказать нам, что работает, а что нет. Без обид, но тут происходит слишком много таинственного. Давайте избавимся от секретов и подойдем к делу более научно. Сможете?

Любитель-Один молчал несколько секунд, фокусируясь на создании, стоящем с ним лицом к лицу.

— Мы благодарны за лекарςτва, — сказал он в конце концов.

— Это замечательно, — ответила Флорес терпеливо. — Но послушай, вот коробочка сумицина. Это антибиотик. Если вы подхватите инфекцию мочеполовой системы или кишечника, то это излечит. Но если вы принимали много сумицина в прошлом, он не будет работать, Тогда вам следует принимать амоксициллин. Вот эти два пакета с амоксициллином непатентованные.

— Имя, от которого вςе другие имя проиςходяτ, — сказал Любитель Иисуса-Один.

— Это верно. Теперь вот что. Амоксициллин хорош, если вы его никогда не принимали, но если организм привык к нему, тогда лучше это фиолетовое, аугментин, в нем есть еще кое-что, помогающее при привыкании.

Флорес положила аугментин обратно в коробку и почесала нос обезьяньим пальцем.

— Послушай, мы не можем стоять здесь весь день и обсуждать за и против каждого антибиотика в коробке. Но нам совершенно необходимо связать специфические лекарства и конкретные проблемы. К примеру, возьмем тебя. Ты болен?

— ςлава Господу, неτ, — сказал Любитель-Один.

— Ладно, приведи кого-нибудь, кто реально болен и может говорить.

Наступила пауза.

— Мы благодарны за лекарςτва, — сказал Любитель-Один. — Мы приготовили еду вам. — Тон его был нейтрален, но все же в нем можно было услышать упрямство и даже угрозу.

— Здорово, спасибо, мы займемся этим через минуту, — ответила Флорес непоколебимо. — Но может, сначала приведешь кого-нибудь, кому нужны антибиотики? Как я упоминала, я не фармацевт. Я не доктор. Все, чего я хочу, — это познакомиться поближе с вашим народом.

Пока эти двое пререкались, все больше оазианцев покидали убежище. Питер сообразил, что, должно быть, они всегда там прятались в прошлом, когда происходили эти обмены, но у них не хватало смелости обнаружить себя. Что же особенного было во Флорес? Запах, может? Питер повернулся к Тушке. Тушка подморгнул.

— Повинуйся могучей Флорес, — сказал он насмешливо. — А то не поздоровится.

Как только стало ясно, что обмен займет какое-то время, Питер позволил себе отлучиться и пошел через тундру к церкви. Стоял довольно ветреный день, и дишдаша хлестала по лодыжкам, однако ветер оказался полезен, уменьшая влажность и создавая иллюзию свежего кислорода. Внутренняя сторона подошв сандалий уже скользила от пота. Он поглядел на них, не останавливаясь, и вспомнил ощущение ходьбы по снегу в сапогах на толстой подошве промозглым январским утром в Ричмонд-парке, когда он гулял с только что разведенным отцом, курившим сигарету неподалеку. Образ исчез так же внезапно, как и появился.

И сейчас, и раньше, когда он пересекал пустошь, направляясь к церкви, построенной им и его паствой, он оборачивался, чтобы проверить, следует ли за ним Любитель-Один. В этот раз за Питером никто не шел, но маленькие фигурки около машины СШИК стали неразличимы из-за помутнения пересекающихся воздушных потоков.

Когда он достиг церкви, то вытянул руки и распахнул дверь, полагая, что церковь пуста. Но нет. Там собралось пятьдесят или шестьдесят ярко окрашенных душ, уже сидящих рядами, как если бы их пригласили заранее. Не вся община, но приличная ее часть, учитывая, что они собирались молиться сами, без пастора. Многие из них работали на полях белоцвета в день падения Питера и стали свидетелями того, как пронзалась его плоть, наблюдали, как зубы хищника искалечили его так ужасно, что надежды на спасение не было, даже если прибегнуть к Технике Иисуса. Может, они даже собрались отпевать оτζа Пиτера — и вот он собственной персоной, нежданным гостем.

По толпе пошел изумленный шепот. Потом зыбь восторга зарядила воздух, заняла ощутимое пространство, ударилась о стены, угрожая приподнять крышу. Если бы он захотел, в этот момент он мог бы сделать с ними все что угодно, мог бы повести их куда угодно. Они всецело принадлежали ему!

— Боже благослови наше единение, оτеζ Пиτер! — восклицали они, сначала по отдельности, а потом хором.

Каждый голос усиливал печаль в его сердце все больше и больше. Их вера воспарила к Небесам, а он пришел, чтобы утопить ее.

Дверь за ним захлопнулась с глухим звуком, ее хорошо смазанным петлям помог ветер. Обильный свет лился в окна, освещая покрытые головы Любителей Иисуса, так что они сверкали, словно пламя свечей под иконостасом. Когда он проходил по рядам, сюрреалистический монтаж картин на потолке давил на него всей своей тяжестью. Прекрасный розовый Иисус Любителя-Двенадцать, идущий рука об руку со сверкающим седым Лазарем, голубая и желтая сцена Рождества, Мария Магдалина, изрыгающая эманации дьявола, Фома неверующий Любителя-Шестьдесят Три… и, конечно, изображение воскресшего Христа и его женщин, надежно висящее на своем месте, закрепленное с особой тщательностью после того, как картина изуродовала художницу. Чучело в набедренной повязке, такое отличное от доброго mensch[51] в христианской традиции, неожиданно внушило ужас. Сверкание света там, где должна быть голова Христа, дыры в форме глаз на Его руках, подобных лучам морской звезды, — все, в чем Питер прежде видел подтверждение того, что Бог не ограничен иконографией одной расы, теперь поразило его доказательством непреодолимой бездны.

Пастор занял место за кафедрой. Он заметил, что สีฐฉั заправили его кровать, постирали и сложили простыни, почистили башмаки, которые Любительница-Пять пошила ему, и положили небрежно брошенный карандаш на подушку, где ему станут поклоняться, как святой реликвии, грядущие поколения. Теперь, благословленные чудесным воскрешением, они сидели, восторженно внимая, держа наготове брошюры с переложением Библии, и ждали знака к пению псалма, который, согласно традиции, мог быть «В Саду» или «В Господе Слава».

— สีคฐڇ๙ฉ้, — сказал он. — คssฐڇ. สีคฐ ฉ้น สีฐฉ้รี่t ฐurฐ ฉ้นรี่ณs ณฉ้ssนรี่ณฐ.

Кое-кто из общины передернул плечами — Питер всегда воспринимал эти движения как смех. Он надеялся, что это и был смех, вызванный его неуклюжим произношением, но возможно, ему так и не доведется узнать, что это на самом деле.

— สีคssฐڇ รี่tฐ สีssคฉ้ สีค Иисус คฐڇ๙ฉ้s, — продолжал он.

И мог почувствовать их изумление, вызванное его ограниченной детской речью, совершенно лишней, когда они так желают слышать только святой язык короля Якова. Но он хотел раскрыться перед ними — хоть один раз — так, чтобы они поняли все. Он слишком много им задолжал — их достоинство, пусть и ценой своего собственного.

— ๙ฉ้ss Иисус สีรี่t สีฐฉั สีค สีค คฐ.

Питер закончил подсчет прихожан, что уже стало привычным рефлексом, — пятьдесят два. Ему никогда не узнать, сколько же душ скрывалось в поселении, никогда не узнать, как далек он от того, чтобы обратить всех в христианство. Все, что он мог, — отличать каждого человека здесь, и не только по цвету его одеяния.

— รี่ คฐڇ๙ฉ้сс สีฐฉ้ค ζерковь สีฐ, — сказал он, — ฐڇ๙ฉ้ss สีฐณฐฉ้ค Книга Странных Новых Вещей.

Он достал Библию короля Якова из сумки и, вместо того чтобы перелистать позолоченные на обрезах страницы, отыскивая абзац для чтения, вышел из-за кафедры и протянул Библию Любителям Иисуса, сидящим в первом ряду. С изощренной нежностью — не от почтения к Книге, но от заботы о хрупкой плоти перед ним — он вручил Библию Любителю-Семнадцать, а тот уложил ее на коленях.

Питер вернулся на кафедру.

— สีฐ สีรี่ รี่ สีฐ, — сказал он. — ฉ้ค คssฐ สีssสีรี่ Господь. สีฐ Бог คฉ้ สีค คฐฉ้ss ฉ้นรี่ ๙ฉ้ss ณนรี่ณ.

Дрожь внимания прошла по его пастве. Головы наклонились, руки затряслись. Любитель-Пятнадцать вскрикнула.

— คฐสีฐ ڇสีคss ๙ฉ้ss ฉ้ Господь ฉ้น คฐڇ รี่ณฐ ๙ฉ้ss, — настаивал Питер. — ฉ้ค tสีฐ รี่ รี่ฉ้ค สีฐ รี่ฉ้สี ฐ สีฐฉ้ค คssฐڇ๙ฉ้сс Любитель Иисуса-Пять… — Его голос сорвался, и ему пришлось ухватиться за края кафедры, чтобы и самому не дрожать. — Любитель Иисуса-Пять สีฐฉั สีฐ ๙ฉ้l รี่iฐ สีฐฉัค สีรี่t รี่ณฐ. คฉ้ สีฉ้ สีฐรี่ ณนรี่ณ СШИК. — Он втянул большой, прерывистый глоток воздуха. — สีฐรี่t๙สีรี่ สีรี่ڇ ครี่ฐڇ๙ฉ้ รี่ สีฐรี่t ζерковь. คฐ คڇ รี่ณฐ ๙สีรี่ฐڇ สีค Би. รี่tฐ สีค ฉ้cc.

И все. Он больше не мог продолжать, слово, в котором он нуждался, самое важное слово осталось неведомым ему на языке สีฐฉั. Он склонил голову и нашел спасение в конце концов в своем — чужеземном языке.

— Прощение.

Он оставил кафедру, подхватил с пола канареечно-желтые башмаки, по одному в каждой руке, и неохотно пошел по рядам к выходу. Первые несколько секунд ощущались как минуты, он шел в тишине, один-одинешенек. Потом Любители Иисуса встали и столпились вокруг него, нежно касаясь его плеч, спины, живота, ягодиц, бедер — всего, до чего могли дотянуться, одновременно без труда произнося чистыми голосами:

— Прощение.

— Прощение.

— Прощение.

— Прощение.

— Прощение.

— Прощение, — произносили все по очереди, пока он не нащупал дверь и не исчез в слепящем солнечном свете.

На пути в поселение, пока его отвислая, пустая сумка болталась на поясе, он несколько раз поворачивал голову, чтобы взглянуть на церковь, чей силуэт вырисовывался на фоне восхитительного неба. Никто, кроме него, не покинул церковь. Вера — место, которое люди не покидают, разве что это совершенно необходимо. สีฐฉั склонялись к тому, чтобы следовать за ним в Царствие Небесное, но были не склонны следовать за ним в юдоль сомнений. Он знал, настанет день, и, может, настанет очень скоро, когда у них появится другой пастырь. Паства Питера получила от него то, в чем она остро нуждалась, а их поиск спасения будет продолжаться еще долго после того, как он уйдет. В конце концов, их души так страстно мечтали как можно дольше оставаться во плоти, дольше пребывать в промежутке сознания. Это естественно, они ведь всего лишь люди.

А около джипа СШИК дела шли своим чередом. Любитель-Один удалился куда-то, с лекарствами было покончено, провизию грузили в машину. В погрузке принимали участие больше สีฐฉั, чем обычно, можно сказать, целая толпа. И Тушка с Флорес включились в работу, нося тюбики, мешочки и банки, но Питер заметил даже издалека, что สีฐฉั сначала подходили к Флорес и приближались к Тушке, только если у Флорес руки были полны. Наконец до Питера дошло: она им нравится. Кто бы мог подумать? Она им нравится!

— Позволь мне понести, — сказал Тушка, когда Флорес ухватилась за особенно тяжелый мешок с тестом из белоцвета.

— Я о’кей, — воспротивилась Флорес.

Ее волосы взмокли от пота, подчеркивая маленький череп, и голубые вены выступили на висках. Одежду — хоть выжимай. Флорес наслаждалась происходящим.

Чуть позднее, когда все трое уже сидели в машине и Тушка отъезжал от Си-два, она сказала:

— Мы их расколем.

— Расколем? — эхом откликнулся Тушка.

— Разберемся, что у них за механизм внутри, — объяснила она.

— Да? — сказал Тушка, явно не интересуясь перспективой.

— Да, и потом, с Божьей помощью, мы излечим их.

Питер был удивлен, услышав эти слова из уст работницы СШИК. Но лицо Флорес появилось в щели между передними сиденьями, как голова горгульи из готической стены, в поисках проповедника, засунутого на заднее сиденье.

— Просто фигура речи, вы должны понимать, — сказала она. — Другими словами, если посчастливится. — Ее лицо снова исчезло, но она еще не закончила. — Вы, наверно, не шибко верите в такую чепуху, как счастье, а?

Питер отвернулся и уставился в окно. При скорости, с которой Тушка вел машину, темную землю можно было принять за бетонное шоссе, и иногда пласт бледного белоцвета убегал назад, расплываясь, как разметка на дороге. Если напрячь воображение, он мог бы увидеть дорожные знаки на шоссе М-25 с указателем расстояния до Лондона.

— Думаю, что верю, — ответил он Флорес, немного запоздав.

Он точно знал, что слово «счастье» нигде в Библии не упоминалось, но это не значило, что счастья не существует. Грейнджер называла его счастливчиком. И в лучший период его жизни, когда Би была рядом, он и вправду был счастлив.

Когда он добрался до квартиры, там наконец его ждало письмо Би.

В нем говорилось:

Питер, я люблю тебя. Но пожалуйста, не возвращайся домой. Умоляю тебя. Оставайся там, где ты есть.

28

Аминь

— Что мне здесь нравится, — сказала Моро, стремительно ускоряя темп на беговой дорожке, — каждый день что-то капельку меняется, но в то же время все остается по-прежнему.

Она, Би-Джи и Питер занимались на спортплощадке под тентом. Это был просто еще один день на Оазисе, очередной перерыв, согласно расписанию, несколько часов отдыха перед тем, как вернуться к работе над великим проектом. Навес защищал их от солнца, но свет его был таким ярким в это послеобеденное время, что пронизывал переплетение холста, придавая телам желтоватый оттенок.

Моро уже пропотела как следует, шаровары прилипали к бедрам при каждом шаге, голый живот блестел. Она поставила себе цель пройти триста шагов и была где-то на полпути, не сбавляя темпа и крутя рукоятки беговой дорожки, словно это были ручки газа на мотоцикле.

— Тебе надо бы попробовать тренировать только ноги, не держась, — посоветовал ей Би-Джи, отдыхая между подходами в отжиманиях, — четырехглавые подкачаешь, икроножные, да и вообще.

— Я заодно и руки тренирую, — ответила Моро. — Беспалые часто запускают руки, те становятся вялыми. А я себе сказала — ни за что.

Питер поднимал мешок с песком, надетый на шкив, вернее, пытался поднимать. Руки у него значительно окрепли от работы на плантациях белоцвета, но, видимо, теперь он напрягал какую-то иную группу мышц.

— Не надрывайся при подъеме, — сказал ему Би-Джи, — вниз тоже полезно. Выжимай медленно. Медленно, насколько сможешь.

— Я думаю, он для меня еще тяжеловат, — сказал Питер. — Что в этом мешке? Не песок же?

Он не мог себе представить, чтобы СШИК вез на корабле мешок с песком, когда это место можно было уделить чему-то более полезному и равному по весу — мешку сахара или человеку.

— Земля, — сказал Би-Джи, обведя рукой пространство вокруг площадки под тентом.

Он стянул майку и выкрутил ее. Сморщенные шрамы радугой проступили у его левой подмышки, уродуя плавный рельеф на груди.

— Полагаю, что отсыпать оттуда землицы не получится? — поинтересовался Питер.

— Я тоже так полагаю, братан, — подтвердил Би-Джи с чрезвычайно серьезным лицом, но на самом деле он шутил.

Человек становится для тебя открытой книгой, если узнать его поближе. И его интонации, и окончание фраз, искорки в глазах — тончайшие символы, неведомые официальной науке, на которых можно при желании построить дружбу на всю жизнь.

Питер снова попытался взять вес. На этот раз не успел он дотянуть его до колен, как начали болеть бицепсы.

— Частично твоя проблема в том, — сказал Би-Джи, подходя к нему, — что тут необходимо действовать равномерно.

Он снял мешок со шкива, подтянул его практически без усилий себе на грудь, затем аккуратно обхватил одной рукой.

— Наиглавнейший мускул — это твой мозг. Надо планировать, что будешь делать, и разогреться. Найди упражнение, которое потребует от тебя предельных усилий, но не запредельных. Что до этого мешка, так я тебе советую — для начала просто поноси его.

— Как это?

Би-Джи подошел к Питеру и бережно передал ему мешок, словно спящего ребенка.

— Просто прижми его к груди, — сказал он, — обхвати руками и ходи. Походи по площадке туда-сюда, еще и еще, так долго, сколько сможешь, пока не почувствуешь, что сил твоих больше нет. Тогда положи мешок и расслабься.

Питер так и сделал. Би-Джи наблюдал. Моро тоже наблюдала, она уже прошагала свои триста шагов и теперь пила из бутылки бледно-зеленую жидкость — может, дождевую воду, а может, и дорогущую газировку, изготовленную на заводах транснациональной корпорации за тридевять галактик отсюда. Питер сновал мимо них со своим мешком туда и обратно. Носил он вполне прилично, а вот когда выдохся, то опустил мешок довольно неуклюже.

— Надо будет еще попрактиковаться, — сказал он пыхтя.

— Ну, ты ж не собирался заниматься этим потом, да?

Он впервые намекнул на предстоящий отъезд Питера.

— Почему бы и нет, — сказал Питер, присаживаясь на низкий подиум неизвестного назначения. — Что помешает мне носить мешок с песком, когда я вернусь домой? Собственно, это может быть даже необходимо в случае наводнения. Там в последнее время сплошные наводнения.

— Надо бы им тщательнее продумать свою говенную водоотводную систему, — заметил Би-Джи.

Моро встала и оправила одежду. Перерыв на тренировку закончился — долг зовет.

— Может быть, вам стоит уладить все свои дела там и вернуться сюда, — сказала она.

— Я не оставлю свою жену.

— Ну, может быть, она тоже сумеет прилететь.

— СШИК в свое время решил, что не сумеет.

Моро передернула плечами, ее обычно бесстрастное лицо оживилось от вспышки негодования.

— СШИК-пшик! Что это вообще такое? Мы — мы и есть СШИК! Все мы здесь. Может, пора бы чуть-чуть ослабить проходные тесты.

— Ага, они крутые, — согласился Би-Джи задумчиво; одна его половина гордилась собой за то, что он успешно прошел собеседование, а другая сожалела о потенциальных братьях и сестрах, которые не справились. — Чертово игольное ушко. Это ж из Библии, да?

Почти рефлекторно Питер напрягся в поисках дипломатичного ответа, а потом осознал, что в этом нет никакой нужды.

— Да, Би-Джи. Евангелие от Матфея, глава девятнадцатая, стих двадцать четвертый.

— Я запомню, — сказал Би-Джи, а потом широко осклабился, давая понять, что ничего он не запомнит и прекрасно об этом знает.

— Муж и жена в одной команде, — сказала Моро, пряча бутылку в объемистую сумку. — Думаю, это было бы очень романтично.

Она говорила мечтательно, словно романтика для нее была чем-то экзотическим и странным, тем, что можно наблюдать в стае обезьян или белых гусей, но уж никак не среди ее знакомых.

Питер закрыл глаза. Последнее сообщение Би и его ответ отпечатались в его мозгу так же явственно, как любой стих из Евангелия.

Питер, я люблю тебя, — писала она, — но прошу тебя, не возвращайся домой. Умоляю тебя. Оставайся там, где ты есть. Это безопаснее, а я хочу, чтобы ты был в безопасности. Это последнее сообщение, которое я смогу тебе отослать. Я больше не могу оставаться в этом доме. Я буду жить с другими людьми, с чужими людьми. Я точно не знаю где. Мы будем переезжать. Я ничего не могу тебе объяснить, просто поверь мне, что так будет лучше. С тех пор как ты уехал, здесь все переменилось, все уже не так. И все меняется ужасно быстро. Безответственно с моей стороны приводить дитя в этот гниющий мир, но альтернативой было бы убийство, а на это меня не хватит. Думаю, в любом случае плохой конец неизбежен, и для тебя будет благом не возвращаться и не видеть этого. Если ты любишь меня, то не заставишь смотреть, как ты страдаешь. Забавно, что много лет назад, когда мы только встретились, меня предупреждали, что ты жестокий и бессердечный эксплуататор чужих чувств, вечно манипулирующий людьми, но я знаю, что в душе ты невинен, как ребенок. Ныне эта планета стала слишком жестокой для тебя. Мне будет утешением думать о том, что ты в безопасности и что у тебя есть какой-то шанс на счастливую жизнь.

Беатрис

На это он незамедлительно, не раздумывая ни минуты, ответил только:

В опасности и в безопасности, в счастье или в несчастье мое место рядом с тобой. Не сдавайся. Я тебя найду.

— Ты там береги себя, о’кей? — сказал Би-Джи. — Ты отправляешься в гаааадкое место. Держись. Не расслабляйся там. Обещаешь?

Питер улыбнулся:

— Обещаю.

Они с этим большим человеком пожали друг другу руки, чопорно и официально, словно дипломаты. Ни крепких объятий, ни прочих дружеских жестов. Би-Джи умел подогнать жесты к случаю. Он развернулся и ушел бок о бок с Моро. Питер смотрел, как их фигуры удалялись, уменьшались, а потом вовсе исчезли на фоне уродливого фасада сшиковской базы. Потом он сел на качели, крепко вцепился в цепи и заплакал. Беззвучно, без всхлипов, без рыданий — Любительница-Пять не смогла бы назвать это «ςлишком долгой пеςней». Слезы тихо лились по щекам, а воздух слизывал их, не давая упасть на землю.

Наконец Питер вернулся к мешку и опустился рядом с ним на колени. Без особого труда он взял его и положил себе на бедра. Затем, обхватив мешок руками, подтянул его к груди. Мешок был вроде бы тяжелее, чем Би, хотя трудно сказать наверняка. Человека поднять в чем-то легче. Так не должно быть, потому что сила тяжести действует на обоих, от нее никуда не денешься. И все-таки Питеру приходилось поднимать бесчувственные тела, а потом он поднимал Би — и разница была. А ребенок… ребенок еще легче, гораздо легче.

Так он и сидел с мешком в обнимку, пока колени не заныли и не затекли руки. Когда он наконец спустил мешок на землю, оказалось, что Грейнджер стоит рядом и наблюдает за ним — как долго, он понятия не имел.

— Я думал, ты сердишься на меня.

— И потому сбежал?

— Просто не хотел тебе надоедать, думал немного освободить пространство.

Она засмеялась:

— Вот уж чего-чего, а пространства мне хватает — вся Вселенная.

Он окинул ее взглядом с ног до головы, стараясь делать это не слишком навязчиво. Она казалась хладнокровной, собранной, была одета как всегда, готова к работе.

— Ты ведь тоже летишь домой, правда?

— Правда.

— Значит, будем вместе.

Она не смягчилась ни на йоту от этих слов.

— Мы будем на одном и том же корабле, но в полном беспамятстве.

— Мы проснемся вместе в конце пути, — сказал он.

Она не смотрела на него. Они оба знали, что их пути разойдутся.

— А ты… — начал он и умолк, словно не решаясь спросить. — Ты ни капли не жалеешь, что уезжаешь отсюда?

Она пожала плечами:

— Да найдут они другого фармацевта. И другого священника. Незаменимых нет.

— Да. И каждый незаменим.

Их отвлек звук мотора. Неподалеку от базы отъезжал автомобиль, направляясь в сторону Большого Лифчика. Это был тот самый черный фургон — катафалк Курцберга. Механики его отремонтировали, доказав, что, даже пораженный молнией и объявленный мертвым, ты, будучи автомобилем, воскреснешь снова. Автомобиль был не совсем как новенький, но отрихтованный заботливыми спецами. Внутри фургона были какие-то трубы, они не помещались и торчали из задней дверцы, закрепленные веревками. Койку оттуда, наверное, вынули. Теперь, когда персонал точно знал, что пастор мертв, конечно, не было нужды оставлять его машину в том же виде в гаражном боксе, обозначенном «Пастор», и ее пустили в оборот. Бережливость лучше богатства. И впрямь, Курцберг даже похороны сам себе устроил, не сваливая проблемы на головы сотрудников. Вот так человечище!

— Ты все еще молишься за моего папу? — спросила Грейнджер.

— У меня сейчас сложности с молитвами, — ответил он, нежно снимая ярко-зеленую комаху с рукава и выпуская ее в воздух. — Но скажи мне… Как ты собираешься его найти?

— Там видно будет, — ответила она. — Дай только доберусь до дому. Там что-нибудь придумаю.

— У тебя есть родня, которая сможет помочь?

— Наверное, — сказала она, и в этом ее «наверное» было столько же надежды, сколько на помощь футбольной команды Тибета, или стада говорящих буйволов, или всего ангельского воинства.

— Ты никогда не была замужем, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Твоя фамилия до сих пор Грейнджер.

— Многие женщины не меняют фамилии после замужества, — сказала Грейнджер.

Похоже, от такого бодания с ним она приободрилась.

— Моя жена сменила, — сказал он. — Беатрис Ли. Би Ли. — Он смущенно ухмыльнулся. — Глупо звучит, конечно. Но она ненавидела отца.

Грейнджер замотала головой:

— Нельзя ненавидеть отца! В глубине души это невозможно. Просто нельзя. Он дал тебе жизнь.

— Давай не будем об этом, — попросил Питер. — А то опять начнем обсуждать религию.

Катафалк Курцберга был теперь лишь точкой на горизонте. Сверкающее созвездие дождя висело прямо над ним.

— Как ты назовешь своего ребенка? — спросила Грейнджер.

— Не знаю, — ответил он. — Это все… мне пока трудно об этом размышлять. Чуть страшновато. Говорят, это навсегда меняет человека. Я не говорю, что не хочу перемен, но… Как посмотришь, что в мире творится, куда все катится… Решиться подвергнуть ребенка такой опасности, предоставив невинное дитя бог знает… кто знает, чьей воле… — Он осекся и умолк.

Казалось, Грейнджер его не слушает. Она вскочила на беговую дорожку и качнула бедрами, словно танцор, держа стопы неподвижно, наблюдая за тем, сдвинется ли лента с места. Она дернула задом. Лента сдвинулась на несколько сантиметров.

— Твой ребенок будет новичком на планете, — сказала она. — Он не станет задумываться о потерянных нами вещах, о канувших в Лету местах, об умерших людях. Все это будет для него предысторией, наподобие динозавров. То, что случилось до начала времен. Только завтра будет иметь для него значение. Только сегодня. — Она улыбнулась. — Типа что у нас на завтрак?

Он рассмеялся:

— Ты собралась?

— Конечно. Я прибыла налегке. Налегке и уеду.

— Я тоже собрался.

Это было делом трех минут, в его багаже почти ничего не было. Паспорт. Ключи от дома, в котором к тому времени, когда Питер до него доберется, могут быть уже другие замки. Карандашные огрызки. Ярко-желтые башмаки, пошитые Любительницей-Пять, каждый стежок на них был выполнен с величайшей осторожностью, дабы не поранить ее руки. Пара штанов, которые с него спадали, несколько футболок, которые болтались на нем так, что он казался беженцем, одетым в благотворительное тряпье с чужого плеча. Что еще? Да ничего, кажется. Остальная одежда, которую он привез с собой, была испорчена плесенью или изорвана во время строительства церкви. Он знал, что, когда вернется, будет холодно и он не сможет разгуливать в одной дишдаше, но эта проблема была еще далеко.

Самой вопиющей недостачей в рюкзаке оказалась Библия. Она была у Питера с самого его обращения, она наставляла, вдохновляла и утешала его так много лет, он тысячи раз листал ее страницы, оставив на них тысячи отпечатков пальцев, так что из ДНК его клеток, осевших на волокнах льна и хлопка, можно было бы, наверное, вырастить нового Питера.

— Пока τы не пришел, мы были одинокие и ςлабые, — однажды сказала ему Любитель Иисуса-Семнадцать. — τеперь, вмеςτе, мы ςильные.

Питер надеялся, что его драгоценная Библия короля Якова придаст силы ей и ее собратьям. Их собственная Книга Странных Новых Вещей.

Она и так вся хранилась у него в памяти. Все то, что важно, то, что может понадобиться. Даже теперь он был совершенно уверен, что сможет прочитать наизусть Евангелие от Матфея, все двадцать восемь глав, кроме самого начала, где Езекия-родил-Иоафама[52]. Он думал о Би, вспоминая, как она читала ему шестую главу в своей крохотной спальне, когда они впервые были вместе, вспоминая ее голос, нежный и страстный, когда она говорила о небесном святилище, где все драгоценное в безопасности: «Ибо где сокровище ваше, там и сердце ваше». Он думал о последних словах Матфея и о том, что значат они для двоих людей, которые любят друг друга:

Я буду с вами всегда до скончания века. Аминь.

Благодарности

Автор приносит благодарность большой группе людей, которые прочли отрывки из этой книги в процессе ее создания, их отзывы и комментарии оказались очень ценными. Хочу поблагодарить Фрэнсис Бикмор, Джимми Бинга, Джо Дингли, Виктора Янича, Мэри Эллен Каплер, Дэвида Каплера-Бёрча, Лорейн Макканн, Пола Оуэнса, Энн Петти, Анджелу Ричардсон, Аню Сироту, Ирис Туфолм и Закари Вагмана. Как всегда, моя жена Эва была мне ближайшей и проницательнейшей советчицей и соратницей.

Последние части дописывались в сложный для меня период в мансарде у Люсинды и в подвале книжного магазина «Примроуз-Хилл», куда Джессика и Марек открыли мне доступ в любое время дня и ночи. Спасибо им за это.

Также выражаю свою признательность писателям и мастерам карандаша и кисти, работавшим в Marvel Comics в шестидесятые-семидесятые годы, и доставившим мне столько удовольствия в детстве, и радующим по сей день. Все фамилии в «Книге Странных Новых Вещей» — это их фамилии, порой слегка измененные, а то и оставленные как есть. Я выбрал эти фамилии, руководствуясь соображениями повествования, а не из почтения или непочтения к авторам комиксов. Все совпадения или подобия между «марвеловскими писаками» и персонажами романа случайны, за исключением Якоба Курцберга — явной аллюзии к первооткрывателю новых миров Джеку Кирби.

Примечания

1

Тим. 4: 6.

2

Тим. 4: 6.

3

Популярная в первой половине 1980-х гг. синти-поп-группа из Ливерпуля.

4

Ин. 14: 2.

5

«Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство ангелам» (Евр. 13: 2).

6

Кол. 4: 5.

7

Ин. 4: 35.

8

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня» (Пс. 22: 4).

9

Первое соборное послание св. ап. Иоанна Богослова (2: 15–17).

10

О, Благодать! Глас нежный твой

Для грешника спасенье,

Заблудшего привел домой,

Слепцу послал прозренье —

всемирно известный под своим английским названием «Amazing Grace» христианский гимн, написанный английским поэтом и священнослужителем Джоном Ньютоном (1725–1807). Издан в 1779 г. Является одной из самых узнаваемых песен среди христиан всего мира. Автор гимна знаменит как раскаявшийся грешник и создатель 250 других духовных гимнов.

11

Ин. 3: 15.

12

Самообладания, хладнокровия (фр.).

13

Мф. 18: 20.

14

Мф. 11: 30.

15

Свершившийся факт (фр.).

16

Есф. 8: 9.

17

Ин. 20: 29.

18

Рим. 3: 23.

19

Имеется в виду песня Сэмми Кана и Джимми ван Хойзена «High Hopes» («Большие надежды»), спетая Фрэнком Синатрой в 1959 г. и через два года включенная в его альбом «All the Way».

20

Мф. 7: 20.

21

Честь мундира, кастовый дух (фр.).

22

Скопом (фр.).

23

Рейнгольд Нибур (1892–1971) — американский теолог-протестант немецкого происхождения. Цитируется его «Молитва о душевном покое».

24

Good man (англ.) — добрый человек.

25

Джон Стюарт Милль (1806–1873) — британский философ и экономист; стоял у истоков философии либерализма.

26

Пс. 90: 5–8.

27

Как дела, голубчик? (ит.)

28

Друг (исп.).

29

Ничего (исп.).

30

После моего (фр.).

31

Воспрещается (нем., ит.).

32

Не важно (исп.)

33

Изыди от меня, Сатана! Ты мой соблазн! (исп.)

34

Ср.: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если Волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и также если смоет край Мыса и разрушит Замок твой и Друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол; он звонит и по Тебе» (Джон Донн. Духовные стихотворения. Стихотворение 17).

35

Завтра (исп.).

36

Мой дом (ит.).

37

Борода (ит.).

38

Все современные удобства, полный комфорт (ит., исп.).

39

Ср.: «Пусть устрицей мне будет этот мир. / Его мечом я вскрою!» (У. Шекспир. Виндзорские насмешницы. Акт II, сц. 2. Перев. С. Маршака, М. Морозова).

40

Маленькие ножки (ит.).

41

Ракушки (исп.).

42

Злополучный (исп.).

43

Замечательно! (ит.)

44

Понимаешь (ит.).

45

Конец (ит.).

46

Дерьмо (ит.).

47

Не отчаивайтесь (ит.)

48

Ср.: «Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою» (Притч. 26: 11).

49

Битва за Аламо — эпизод техасско-мексиканской войны 1836 г., осада мексиканской армией католической миссии Аламо, служившей также крепостью; после осады миссия была взята штурмом, большинство защитников погибли.

50

Интересно (ит.).

51

Человека (нем.).

52

«Озия родил Иоафама… Езекия родил Манассию…» (Мф. 1: 9–10).

Content

Мишель Фейбер
Книга Странных Новых Вещей

I ДА ПРИИДЕТ ЦАРСТВИЕ ТВОЕ

1 Сорок минут спустя он был уже в небе

2 Он никогда больше не увидит людей такими, как прежде

3 Большое приключение, конечно, могло бы и подождать

4 «Всем привет», — сказал он

5 Как только он догадался, что они такое

6 Вся его жизнь вела к этому

7 Одобрено, отправлено

8 Вдохните поглубже и сосчитайте до миллиона

9 И снова грянул хор

II ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ

10 Самый счастливый день в моей жизни

11 Он впервые осознал, что и она тоже прекрасна

12 Оглядываясь назад, почти определенно вижу, тогда это и случилось

13 Двигатель ожил под ее рукой

14 Потонул в могучем унисоне

15 Герой этого часа, король этого дня

16 Отклонялась от оси, падая в пространстве

17 Все еще мигал у слова «здесь»

18 «Мне надо поговорить с вами», — сказала она

19 Сдохнуть, но выучить

20 Все будет хорошо, если она только сможет

III И НА ЗЕМЛЕ

21 «Бога нет», — писала она

22 В одиночестве рядом с тобой

IV КАК НА НЕБЕ

23 Со мной выпить

24 Техника Иисуса

25 Кое-кому из нас пора за дело

26 Он знал только, что благодарить стоило

27 Оставайся там, где ты есть

28 Аминь

Благодарности

Примечания