Иоанна Хмелевская

Подозреваются все

— Не знаешь ли ты, кто задушил Столярека? — терпеливо повторил Янек.

Пораженный Януш смотрел на нас во все глаза.

Пришлось снизойти до объяснений:

— Я пишу детектив. Жертва есть, мотивы убийства есть, убийцы пока нет. Должен быть кто-то из нашей мастерской. Подумай, кто больше всех подходит?

— А почему убийца это сделал? — поинтересовался он.

— Столярек что-то знал, — Убийца выманил его в конференц-зал и там придушил?

— Именно. Кто?

У Януша не было сомнений:

— Лысый из контроля, только он!

— Но почему?!

— А может, Владя?

— А Владя почему?

— А Зенон не мог это сделать?

Януш предложил свою кандидатуру:

— Збигнев!

— Нечего иронизировать! Тут в конференц-зале лежит покойник, а он себе шуточки отпускает!

— А может, ты сама это сделала? — ехидно поинтересовался Янек.

— Нет, у меня алиби.

Действующие лица многоотраслевой архитектурно-проектной мастерской

1. Отдел архитекторов

Зенон — завотделом и одновременно заведующий мастерской. Холостяк приятной наружности, с очень сложным характером.

Казимеж — ловелас, хотя и отец семейства, гений по части преодоления превратностей судьбы.

Алиция — воплощенная рассеянность, женщина самостоятельная, преисполненная чувством юмора и неприязнью к заву.

Рышард — отец-одиночка с маленькой дочерью, охваченный манией выезда на Ближний Восток.

Януш — холостяк в заключительной стадии, волокита, обещающий остепениться после женитьбы.

Янек — самый младший в отделе, очень приятный молодой человек, недавно женатый, воды не замутит, бездетный.

Лешек — меланхолик, творческая личность, не понятый ни женой, ни коллегами по работе.

Марек — очень красивый мужчина, в мастерской работает на полставки, но появляется всегда в самый нужный момент.

Витольд — нетипичное явление, совершенно нормальный человек.

Я — авторша представления, жертва собственного буйного воображения.

2. Отдел конструкторов

Каспер — человек, терзаемый противоречивыми чувствами, с внешностью Дон Кихота и страстной душой.

Анка — представительница современной положительной молодежи, недавно вышедшая замуж, но не за того, за кого хотелось бы.

3. Отдел инженеров-сантехников

Збигнев — руководитель отдела и одновременно главный инженер мастерской. В личном плане — последний представитель рыцарей без страха и упрека, идеал добродетелей, страдающий из-за незаконного чувства.

Стефан — скандалист с ангельским характером, раздираемый противоречивыми чувствами — скрывать возраст или радоваться внуку.

Анджей — порядочный, добросовестный, работящий молодой человек, приближающийся к идеалу — Збигневу.

Тадеуш Столярек — жертва.

4. Отдел электриков

Владя — руководитель отдела, истерическая личность, главный сплетник мастерской.

Кайтек — сын Каспера, молодой человек, занимающийся темными делишками, дружок жертвы.

5. Отдел смет

Ярослав — тип варшавского хулигана с золотым сердцем, тоже занимается темными делишками и тоже приятель жертвы.

Данка — разведенная женщина с двумя детьми, замученная жизнью, добрая душа, приятельница Ядвиги.

6. Администрация

Ольгерд — главный бухгалтер, по-старосветски элегантный пожилой человек, чувствующий себя в самых запутанных финансовых водоворотах как рыба в воде.

Ирэна — сестра Ольгерда, секретарь мастерской и одновременно завкадрами.

Моника — вдова с двумя детьми, темпераментная и страстная женщина, предмет воздыханий Каспера.

Ядвига — женщина с нелегкой судьбой, разведенная, любящая мать единственной дочери.

Веся — пышущая неприязнью ко всем на свете, несчастный человек.

Пани Глебова — техничка, уборщица, курьер, считающая всех нас наказанием, посланным ей Небом.

Капитан- представитель следственных властей, нормальный человек.

Прокурор — тоже представитель следственных властей и немного других сил.

Как я НЕ НАПИСАЛА повести

Горячее желание написать повесть изводило меня с юных лет. Было оно таким давним и застарелым, так глубоко укоренилось во мне, что, вероятнее всего, родилось вместе со мной.

Никогда я не мечтала ни о карьере кинозвезды, ни о принце из волшебной сказки. Нет, такие вещи меня не интересовали. Я мечтала лишь об одном — написать повесть!

Шли годы, но мечта жила, хотя и претерпевала трансформацию. В незапамятные времена раннего детства мне представлялось, что это будет потрясающее произведение о любви. И конечно, любви несчастной, ибо в счастливой я ничего интересного не находила. Главной героиней шедевра была я сама, молодая девушка поразительной красоты и необыкновенных достоинств, питающая пламенные чувства к герою. Образ последнего был весьма расплывчатым, четко проступали лишь горящие черные глазища и усы, тоже черные. Первый поцелуй навсегда соединил героев при весьма романтических обстоятельствах. Дело было ночью, на опушке угрюмого черного леса. Бушевала страшная гроза, сверкали молнии, шел град, и вороные кони рыли копытами землю. Уж не знаю, откуда взялась эта тяга к черному-пречерному.

С течением времени, оставаясь верной стремлению увековечить в своем творчестве сверхъестественные чувства, я несколько изменила реквизиты. Страшную ночь с громом и молниями сменил чудесный лунный вечер, погожий и ласковый, я сбрила усы герою, а лошадей и вовсе ликвидировала.

В дальнейшем жизнь вносила коррективы как во внешний, так и во внутренний облик моих героев, сцена первого поцелуя приобретала новые очертания, но почему-то, несмотря на все усилия, мне так и не удалось в своем творчестве сдвинуться с этой сцены.

Сменить тему заставил меня незначительный на первый взгляд случай.

Было мне тогда лет двенадцать. Однажды поздним вечером мама, ее сестра, моя тетка, и я сидели дома. Я читала книгу за столом, освещенным настольной лампой. Это был потрясающий детектив под названием «Страшный горбун». По мере чтения кровь стыла у меня в жилах. Я сама не заметила, как забралась с ногами на стул и скорчилась в очень неудобной позе, стараясь занимать как можно меньше места и подобрав под себя все конечности, чтобы в них не вцепилось нечто ужасное. Должно быть, вся моя фигура выражала панический страх, ибо тетка, случайно взглянув на меня, оставила на произвол судьбы свой пасьянс и больше уже не спускала с меня глаз. И вдруг произнесла нормальным спокойным голосом, каким обычно говорят о погоде:

— Вон он стоит за тобой.

С душераздирающим криком я слетела со стула, и потом целых три дня никакая сила не могла заставить меня войти в темную комнату.

Немного придя в себя и избавившись от страха перед ужасным горбуном, я осмыслила происшедшее и пришла к выводу, что преступление гораздо увлекательнее любви, пусть даже и сверхъестественной. И с этого времени я возмечтала написать детектив.

Годы шли, летело время, я вышла замуж, завершила образование, но никакие жизненные превратности не могли заставить меня отказаться от намерения написать именно детектив. Увы, со временем во мне самой выросла непреодолимая преграда к осуществлению заветного желания. Дело в том, что подлая судьба одарила меня чрезмерным воображением, которое очень мешало мне не только в творчестве, но и в жизни.

В жизни именно оно стало причиной осложнений в отношениях с мужем. Как-то в один прекрасный день я решила, что не вредно будет заставить мужа немного поревновать меня. Предпринимать какие-либо конкретные шаги для этого у меня не было времени, зато воображение имелось в избытке. И оно тут же заработало с такой силой, что не успела я опомниться, как увидела себя рядом с дьявольски красивым блондином. Не отрывая от меня восхищенного взора, последний из кожи лез, чтоб мне понравиться. Понятное дело, все его усилия уже заранее были обречены на неудачу, ведь меня интересовал не роман сам по себе, а лишь его имитация. Я всячески демонстрировала интерес к блондину, надеясь, что в конце концов муж встревожится. Все это продолжалось довольно долго, блондину надоело, муж вроде бы проникся желаемым чувством, и я решила, что настало время для заключительной сцены.

Упомянутая заключительная сцена, апофеоз всей задуманной мною операции, прорабатывалась в тот момент, когда я гладила детские рубашки. Глядя на утюг и гладильную доску, я видела интерьер кафе «Крокодил», тот его небольшой уютный зал в глубине, куда ведут несколько ступенек. Мы с блондином сидим за столиком У стены, и я тактично разъясняю ему, что он послужил лишь орудием в борьбе за мое семейное счастье, чувств же к нему я никогда не испытывала, только притворялась влюбленной. В заключение я выражала надежду на то, что он меня простит и мы останемся друзьями. Блондин оказался человеком культурным и воспитанным, не впал в ярость, ограничился деликатными упреками и, выразив приличествующее случаю сожаление, простил меня. Дальше, следуя сценарию, я собралась представить, как муж, терзаясь от отчаяния и возрожденного чувства, устраивает мне адскую сцену ревности, мы выясняем отношения, и я падаю ему в объятия, а потом мы вместе с блондином дружно и весело играем в бридж. Четвертым мог быть кто угодно.

Получилось же все совсем не так, как было задумано. Сидим мы, значит, с блондином за столиком, выясняем отношения, все идет по плану, и вдруг, взглянув на дверь, я вижу, как в зал кафе входит муж с ослепительной блондинкой…

Не понравилось мне это — не было такой сцены в моей программе! Принявшись за следующую детскую рубашку, я начала по новой сцену объяснения с блондином. Добралась до места, на котором остановилась в прошлый раз, и тут опять входят в зал муж и ослепительная блондинка!

Отказавшись от борьбы с собственным воображением, я решила досмотреть, что же произойдет дальше. Муж и блондинка вошли, сели за столик. Она величественная, как королева, он рассыпается перед ней мелким бесом. Забыв про блондина, я всецело переключаюсь на них.

Вот муж встает и отходит к буфету. Я встаю, подхожу к их столику, сажусь рядом с блондинкой и спрашиваю ее:

— Простите, пожалуйста, не скажете ли, кто этот пан?

Удивленно взглянув на меня, блондинка спокойно отвечает:

— Это мой муж.

Я не поверила собственным ушам и на всякий случай еще раз внимательно осмотрела мужчину у буфетной стойки. Никаких сомнений, это мой собственный муж, как пить дать!

— Но ведь он женат! — произношу я с ужасом.

— Ах, проше пани, — снисходительно бросает блондинка, — что значит бумажка по сравнению с чувством?

Это было ужасно! Не знаю, что бы я выкинула в «Крокодиле», услышав такое, если бы в этот самый момент у меня под горячим утюгом не расплавилась с шипением пластмассовая пуговица. Грубо перенесенная в материальный мир, я не сразу смогла оторваться от лицезрения блондинки и мужа в зале «Крокодила» и пришла в себя только после безуспешных попыток поставить утюг сначала на чашку с водой, потом на масленку, пока он с грохотом не свалился на пол.

Образ блондинки оказался таким ярким и нахальным, что преследовал меня на протяжении долгих дней, заставляя подозрительно относиться к мужу, что в сочетании с необходимостью починить утюг привело к конфликтам в семье.

Или вот еще такой случай. Была у меня подруга, а у нее был брат. У брата в свою очередь были жена и мотоцикл, а сам он отличался полным отсутствием всяких способностей в области техники. Зато жена его была женщиной очаровательной, в присутствии которой наши с подругой мужья необыкновенно оживлялись. Мой муж еще кое-как держался, ибо Дануся, хоть и очаровательная, была не в его вкусе, но вот муж подруги при одном виде очаровательной Дануси рыл копытами землю, из глаз его летели искры, а может, если никого поблизости не было, ему даже случалось и заржать, выпуская огонь из ноздрей.

У всех нас были мотоциклы, и как-то мы решили провести совместный отпуск, путешествуя на мотоциклах. Зная исключительную неспособность Данусиного мужа к технике и его полнейшее нежелание ею заниматься, наши мужья уже заранее поклялись друг другу в том, что ни за что не будут ему помогать. Клятву такую они давали уже не раз, а потом ее нарушали, чинили в тяжелую минуту его мотоцикл, но на сей раз решили стоять насмерть.

— Представь себе, — мечтательно говорил муж подруги моему, — Тадеуш латает камеру, а мы и в ус не дуем! Тадеуш откручивает гайки, снимает колесо, а мы лежим себе на зеленой травке, на краю дороги… Представляешь?

— Накачивает, — мечтательно подхватывал мой муж, — а мы — ноль внимания!

Я ехала в автобусе и, глядя в окно, видела не варшавскую улицу, а проселок, деревья по обе стороны и до боли знакомую картину: три мотоцикла на обочине, возле одного сражается с непокорным колесом обливающийся потом Тадеуш, а на зеленой травке чуть поодаль живописная группа — наши мужья, оживленные, остроумные, развлекают смеющуюся Данку — мы же с подругой стоим в стороне, позабытые, позаброшенные.

Очень красочная картина, очень убедительная! Меня затрясло, я вошла в роль.

Бросив взгляд на подругу, я поняла, что она испытывает те же чувства, что и я, — мрачная ярость отражалась на ее лице. Мы поймем друг друга! Ни слова не говоря, я тронула ее за локоть, кивнув на наш мотоцикл. Подруга кивнула в ответ, в ее глазах вспыхнул мстительный огонь. Мы кинулись к мотоциклу. Ключ зажигания торчал в замке. Подбежав к мотоциклу, я отбросила стойку и пнула рычаг стартера. Двигатель тут же заработал. Такое могло случиться только в моем воображении, в действительности же это был очень капризный механизм, но сейчас я не могла терять ни минуты на его капризы. Прежде чем веселая компания на зеленой травке успела обратить на нас внимание и отреагировать, я крепко вцепилась в руль, подруга примостилась на заднем сиденье, и мы помчались в синюю даль. Со злости я выжимала из бедной машины сотню, догнать нас они не могли, впрочем, наш мотоцикл был самым сильным. Доехав до турбазы, мы с подругой пообедали и, очень довольные собой, уселись на крыльце ждать посрамленных супругов и повелителей. Я четко видела длинную вереницу деревьев, растущих вдоль дороги, и кусты на переднем плане, заслоняющие поворот. Вот послышался шум моторов. Он усиливался, нарастал, и вдруг с оглушительным ревом из-за поворота вырвались два знакомых мотоцикла. На одном ехал муж подруги с ее братом, а на другом… Мой муж с Данусей!!!

Совсем не такое зрелище ожидала я увидеть. Они должны были предстать перед нами укрощенными, полными раскаяния и тревоги и в другой подборке. А не так!

Придется начать по новой. Вот мы с подругой сидим на крылечке. Вот слышится шум моторов. Вот из-за кустов, заслоняющих поворот, вылетают два мотоцикла. И опять: мой муж с Данусей!

И каждый раз из-за поворота вылетал мотоцикл с Данусей, вцепившейся в моего мужа! Как я намучилась, пытаясь сбросить ее с мотоцикла, пером не описать. Увы, воображение оказалось сильнее меня. Из автобуса я вышла, не помня себя от бешенства, разумеется проехав свою остановку, и устроила мужу вечером жуткий скандал решительно безо всякого повода. Мое супружеское счастье оказалось под угрозой.

Ну так вот, та же самая история происходила и в моем литературном творчестве. Своих литературных героев я не придумывала, я их видела. Видела, как они ходят, сидят, делают множество других вещей, и все совершенно независимо от меня! Словом, живут своей собственной жизнью, вмешаться в которую я не могла. Я могла только наблюдать за ними.

Хорошо еще, если в их поступках был хоть какой-то смысл. К сожалению, люди они были безответственные. Чего только им не приходило в голову!

Смотрю я как-то совершенно потрясающий детектив. В своем воображении, разумеется. Вскоре добираюсь до решающей кульминационной сцены. Герои моего детектива в количестве четырех человек сидят в комнате и ведут разговор, в ходе которого должны раскрыться все пружины действия. Самый главный персонаж, молодой красивый блондин (опять блондин! Ох, что-то тут не то…), должен сказать свое решающее слово в тот момент, когда все окончательно запутались, а он сразу внесет ясность.

Было очень интересно наблюдать за ними, такие они все взволнованные, растерянные, встревоженные. Пытаются безуспешно что-то вычислить, полнейшая безнадега, они сами это чувствуют и уже не пытаются. Замолкнув, все смотрят на блондина, он один может все разъяснить. Я тоже смотрю на блондина.

Блондин поднимает голову, улыбается и, вместо того чтобы сказать решающее слово, поднимается с кресла и выходит из комнаты!

Нет, хорош гусь! Куда его черти понесли? Должен сказать решающее слово, а вместо этого молча покидает комнату. Что за идиотские штучки?

Как же я измучилась, прокручивая до бесконечности одну и ту же сцену, возвращая ее к исходному моменту! Повлиять на упрямого блондина не было никакой возможности. Каждый раз он упорно выходил из комнаты, вместо того чтобы дать разъяснения мне и будущим читателям. Пришлось поставить крест на запланированном развитии сюжета. Махнув на него рукой, я решила посмотреть, что блондин будет делать дальше. Может, он придумал что-то такое интересное, что мне и в голову не пришло?

Итак, блондин выходит из комнаты. Идет по коридору. Подходит к двери с большой буквой «М» и скрывается за ней. Как вам это нравится?! Слишком много себе позволяет! И в самом деле, такое мне не пришло в голову.

Чего я только не делала, чтобы укротить свое воображение, и всегда проигрывала в неравной борьбе. Сильнее всего оно разыгрывалось в те часы, когда я занималась скучными бессмысленными домашними делами, стиркой например. Именно во время стирки однажды увидела я в мыльной пене место действия какой-нибудь из моих будущих повестей — прекрасный двухэтажный особняк, который раньше был чьим-то дворцом, а теперь в нем помещалось государственное учреждение. В особняке обитала группа людей, направленная туда каким-то важным головным учреждением для решения тоже очень важных задач. Меня не интересовало, каких именно. Особняк находился в старом запущенном парке — высокие деревья, тенистые аллеи, некоторые из них поросли травой. Старинная решетка, окружавшая парк, кое-где повалилась.

В особняке происходит убийство. Лихо закрученный сюжет изобиловал неимоверно сложными хитросплетениями, действие развивалось динамично, невзирая на все трудности, милиция должна была вот-вот выявить убийцу, и все бы пришло к благополучному концу, если бы не письмо. Я увидела его на столе в одной из комнат этого учреждения. Обыкновенное письмо в голубом конверте с маркой за сорок грошей. Герои моей повести не обращали на него никакого внимания, у меня же при виде письма волосы встали дыбом. Я знала его содержание. Это была анонимка, из-за которой весь хитро задуманный сложнейший сюжет рухнул в одну секунду.

На протяжении всей стирки я пыталась ликвидировать проклятую анонимку. Придумывала различные способы — письмо сгорело, письмо съели мыши, письмо похитили. Всеми силами пыталась я вызвать бурю с дождем, чтобы оно размокло и превратилось в кашу, — все напрасно. Письмо лежало на столе незыблемо и невозмутимо, как сфинкс в пустыне.

Прошло немало времени, пока я собралась с духом сделать еще одну попытку. На сей раз я задумала бытовую приключенческую драму. Начиналась она с того, что главный герой, молодой врач, обремененный женой и ребенком мужского пола, собирается выехать на отдых к морю, где и разыграется упомянутая бытовая драма со множеством захватывающих приключений. Учитывая наличие семьи, ехать он вынужден был в спальном вагоне. И это меня сгубило.

Я знала, что купить билет в спальный вагон в летнее время очень непросто. Молодой врач тоже это знал, поэтому в кассу «Орбиса» отправился вечером накануне отъезда, чтобы занять очередь.

На сей раз написать повесть помешали варшавяне, от которых никогда не знаешь, чего ожидать. У касс «Орбиса» не оказалось ни одного человека, что в равной степени удивило и меня, и моего героя. Целый час мы с ним нервничали и ломали голову, что же это значит, и оба с радостью восприняли появление пожилого мужчины с зонтиком, резво направляющегося к кассам. Пан с зонтиком производил впечатление человека, для которого выстаивание в очередях стало хлебом насущным.

Он подошел к молодому врачу, который при виде его необыкновенно оживился и воспрянул духом. Пан с зонтиком выразил удивление и даже возмущение по поводу того, что молодой врач — это и есть вся очередь, а списка желающих приобрести билеты в спальные вагоны нет. Возмутившись, он застыл в недоумении. Застыл и молодой врач, глядя на пожилого пана с надеждой и верой в его инициативу.

Так они оба и застыли, глядя друг на друга, у входа в кассы «Орбиса» на улице Братской в прекрасный летний вечер. И наверное, до сих пор там стоят. Во всяком случае, я их отлично вижу. Стоят, не шелохнутся, не меняя выражения лица.

Ну как в таких условиях я могла писать повесть?

* * *

Поставив последний вопросительный знак, я еще какое-то время посидела над машинкой, с грустью размышляя о своей творческой невезучести. Потом загасила сигарету, встала и отправилась в ванную.

Пустив воду в ванну, я обернулась. В глаза бросился висящий на вешалке поясок от моего рабочего халата. Голубой, только что выстиранный и выглаженный. И вдруг неожиданно для себя, совсем того не желая, я увидела этот поясок, затянутый на шее мертвого, задушенного человека…

Езус-Мария, опять одно и то же! Опять навязчивая картина перед глазами, от которой мне ни за что не избавиться! Наученная долгими годами горького опыта, я и не пыталась бороться со своим воображением, а сразу же сдалась. Зная, что от этого кошмара все равно не освободиться, я решила хотя бы разглядеть, кто же несчастная жертва. О, вот хорошо видно! Да это же один из моих коллег по работе, Тадеуш Столярек из отдела сантехники!

Я немного удивилась, почему именно Столярек? Вроде бы он передо мной ни в чем не провинился, и у меня не было оснований желать ему такой участи, тем не менее я с интересом ждала, что же будет дальше. Правда, все-таки сделала слабую попытку воспротивиться проклятому воображению, подсунув ему вместо Столярека другую кандидатуру но воображение, как водится, победило.

Погрузившись в ванну, я уже не проявляла инициативы и лишь покорно рассматривала картины, возникающие на фоне газовой колонки. Вот убитый Тадеуш. Задушенный пояском дамского рабочего халата. Вокруг столпился персонал нашей мастерской, удивленные, взволнованные лица… Поручик милиции облокотился о стол нашей секретарши, Ирэны. Та быстро ему что-то говорит. Ага, она категорически утверждает, что за последний час никто из помещения мастерской не выходил.

Нет, из посторонних никого не было. Только свои. Значит, убийца кто-то из них. Под подозрением весь наш здоровый коллектив!

Очень хорошо, пусть так, но кто же убийца? Не я, на колонке не было картинки, на которой я бы душила Столярека, да и поясок не мой. Мой вон он, висит. Значит, убийца кто-то из моих коллег. Ну, ну, кто же?!

И тут проклятое воображение выключилось. Не показало убийцы. А поскольку убийство совершалось без моего участия, домыслить его я не могла. Спать я отправилась жутко заинтригованная, а на следующее утро, придя на работу, сразу же попыталась выяснить загадку.

— Янек, — таинственно начала я, — послушай, что скажу.

Янек завтракал, до работы это у него как-то не получалось. Услышав интригующий шепот, он с интересом посмотрел на меня.

— В нашем конференц-зале стоят стулья и стол. И еще телефон, — продолжала я все так же интригующе.

В глазах Янека промелькнуло недоумение. Меблировка нашего конференц-зала была ему прекрасно известна, и он не мог понять, зачем о ней сообщать столь таинственно. Может, я еще не совсем проснулась? Я же невозмутимо продолжала:

— И еще в конференц-зале лежит труп. Тадеуша Столярека. Бедняга задушен пояском от дамского рабочего халата. Труп только что обнаружили. И представь себе, Ирэна клянется, что за это время никто из посторонних не входил в нашу мастерскую и никто из нее не выходил, то есть прикончил Столярека кто-то из нас!

Янек застыл с бутербродом в руке и раскрытым ртом. Застрявший в горле кусок заставил его издать странный сдавленный звук. Я забеспокоилась: еще, не дай бог, подавится.

— Запей чаем!

Янек судорожно схватил стакан с чаем, глотнул и опять уставился на меня.

— Когда?

— Что когда?

— Когда произошло убийство?

— Да никогда! Я рассказываю тебе содержание моего детектива.

— Фу! — облегченно выдохнул Янек и поинтересовался: — А что дальше?

— Еще неизвестно. Дело в том, что я не знаю, кто убийца. Знаю, зачем, точнее, почему задушили Тадеуша, но кто это сделал — не знаю.

В комнату вошел Януш. Один из тех сотрудников, кто почти вовремя приходит на работу. Янек не дал ему дойти до стола.

— Януш, в конференц-зале лежит труп Столярека. Кто-то его задушил. Ты, случайно, не знаешь кто?

Януш застыл на середине комнаты как громом пораженный.

— Что?!

— Не знаешь ли ты, кто задушил Столярека? — терпеливо повторил Янек.

Пораженный Януш смотрел на нас во все глаза.

— Вы что, с ума посходили? Нет, серьезно? Кто задушил Столярека? Где? Когда?

Пришлось снизойти до объяснений:

— Я пишу детектив. Жертва есть, мотивы убийства есть, убийцы пока нет. Должен быть кто-то из нашей мастерской. Подумай, кто больше всех подходит?

Януш выразительно повертел пальцем у виска, но сюжет его явно заинтересовал. Он сел за свой стол, закурил и стал думать.

— А почему убийца это сделал? — поинтересовался он.

— Столярек что-то знал. Послушайте, как было дело. Тадеуш в своей комнате кричал на всю контору: «А что я знаю, ха, ха, ха! Ни за что не догадаетесь, что со мной случилось!» — и все в таком же духе. И тут раздается телефонный звонок. Тадеуш поднимает трубку, отвечает: «Хорошо» — и выходит.

— Убийца выманил его в конференц-зал и там придушил?

— Именно. Кто?

У Януша не было сомнений:

— Лысый из контроля, только он!

— Но почему?!

— Установил в ходе проверки, что Тадеуш заработал двенадцать кусков, а сам он больше двух не получает. Вот и задушил его из зависти. Такой уж характер…

— Не пойдет. У Тадеуша рост метр восемьдесят, лысому не дотянуться. А может, Владя?

— А Владя почему? — удивился Янек.

— У Влади жена и дети. Тадеуш что-то узнал о недостойном поведении Влади и грозился выболтать его жене. Жена потребовала бы развода и ушла от него вместе с детьми. Владя впал в панику и в таком состоянии совершил убийство.

— Неплохо, — похвалил Янек. — А Зенон не мог это сделать?

— Почему же не мог? Будучи руководителем нашей мастерской, он допускал злоупотребления, а Тадеуш о них узнал. Зенон очень даже подходит.

Януш предложил свою кандидатуру:

— Збигнев! Он начальник группы сантехников, в которой работал Тадеуш, а тот принял от тебя расчеты грунтов без визы главного инженера. В последнее время Збигнев стал почему-то таким нервным…

— Нечего иронизировать! Тут в конференц-зале лежит покойник, а он себе шуточки отпускает!

— А может, ты сама это сделала? — ехидно поинтересовался Янек.

— Нет, у меня алиби. Тадеуш был вот в этой комнате живой, даже зажег мне сигарету. А уже потом вышел и отдал концы, я же с места не сдвинулась, что вы все трое и подтверждаете. Тут еще и Лешек был.

— Ничего подобного, — возразил Януш. — Я лично за тебя ни в чем ручаться не намерен. И не надейся!

— А вот у вас алиби нет! — со злорадством продолжала я. — Из вас каждый выходил по очереди. Ненадолго.

Мои коллеги глубоко задумались.

— А это обязательно мужик? — поинтересовался Януш. — Баба не может быть? А то его запросто могла задушить и Ирэна — не отмечался в книге опозданий.

— Ядвига! — с торжеством выкрикнул Янек.

— О, Ядвига подходит, — обрадовалась я, — ведь она собирается начать судебный процесс о семидесяти тысячах злотых, которые хочет получить с бывшего мужа. А сама выкинула что-то такое, из-за чего суд денег ей не присудит, если узнает. Слышали, она собирается выйти замуж за одного типа, который женится, если только у нее будут большие деньги? Тадеуш что-то разнюхал, может проболтаться, ну Ядвига на всякий случай и придушила его. Она женщина горячая…

Оба моих сотрудника с пониманием отнеслись к новой версии. А потом появились сомнения. К тому времени мы уже принялись за работу, которая, к счастью, не требовала особого внимания и позволяла обмениваться мнениями, поскольку у нас были заняты только руки, а голова оставалась свободной.

Янек выдвинул новое предположение.

— А не могла его пришить Алиция?

— Исключено. Алиция мне потребуется в ходе расследования. Она очень рассеянная особа, а такие обычно служат украшением сюжета.

— Зато она самая безобидная, — поддержал коллегу Януш. — А убийца всегда выглядит безобидным, никто его ни в чем не подозревает. О, знаю — Тадеуша задушила наша техничка, пани Глебова!

— Господи Иисусе, за что?!

— Он больше не захотел пить кофе из майонезной банки.

Янек разразился веселым молодым смехом.

— Что за глупый смех? — возмутилась я. — Тут такая трагедия, решаем серьезную проблему, а он веселится!

— Я подумал — Владя удушил его ливерной колбасой!

— Каким образом? Кишкой, которая осталась от колбасы? Ведь колбасу очень неудобно окручивать вокруг шеи.

— А он вовсе и не окручивал, а заталкивал ему в глотку…

Януш внес коррективы:

— Заталкивать лучше творог или яйца вкрутую, они лучше затыкают. Слушайте, сегодня Тадеуша что-то нет на работе, вот будет смешно, если его действительно кто-то пришил! Что будешь делать?

Я встревожилась:

— Как это нет? Ты его не видел сегодня?

— Не видел.

— А где он?

— Никто не знает.

Янек взял лист бумаги и вывел на нем крупными каракулями: «Кто убил Столярека? Пусть немедленно признается!» Выйдя в коридор, он прикрепил бумагу на нашей доске объявлений. Тут самое бойкое место, всегда толчется уйма народу, и через какие-нибудь четверть часа весь наличный состав нашей проектно-архитектурной мастерской был в курсе дела. Встревоженные отсутствием на работе Тадеуша Столярека и сбитые с толку дурацким объявлением, в наш архитектурный отдел стали наведываться коллеги из других отделов — конструкторского, сантехнического, сметного, электрического, а также представители администрации. Ничего не скрывая, мы охотно посвящали их в суть страшного преступления, надеясь, что кто-нибудь из них наконец выявит убийцу. Ум хорошо, а тридцать лучше… Наш дружный коллектив бросил работу, все оживленно обсуждали происшествие.

— А у меня нет алиби! — радостно выкрикивала Алиция. — И халата нет! Я взяла его домой постирать. Вместе с пояском!

— Ну так что? Твоим халатом душили Тадеуша, что ли? А раз он у тебя дома, вот тебе и алиби. И перестань говорить глупости, веди себя прилично. Я уже сказала — ты мне понадобишься для другого, так что не порть сюжет.

Ядвига, наоборот, столь же бурно протестовала против внесения ее в список подозреваемых, требуя немедленно ее из списка вычеркнуть. Естественно, это лишь усилило подозрения против нее. Остальные сотрудники никаких претензий не высказывали, согласившись играть предназначенную им мною роль. Очень хотелось знать версию Зенона, руководителя нашей мастерской, но к нему мы не рискнули обратиться.

Выслушав мнения собравшихся и обсудив их, мы обнародовали результаты предварительного следствия. Рядом с первым объявлением появилось второе: «В ходе предварительного расследования выдвинута следующая версия гибели гр. Столярека. По всей вероятности, задушил его гр. Владя, силой затолкав в горло покойного два крутых яйца в скорлупе».

Естественно, расследование этим не ограничилось. Разойдясь по отделам, сотрудники мастерской продолжали обсуждать происшествие и высказывать свои предположения.

— Вероятнее всего, Тадеуша все-таки прикончил Кайтек, — глядя в окно, задумчиво промолвил Янек. И, предвосхищая наш вопрос, пояснил: — Одолжил у Тадеуша бешеную сумму денег и, чтобы не отдавать, значит, того…

— Не пойдет. Последнее время Тадеуш сам что-то у него брал в долг, а кто станет убивать своего должника?

— Ну, не знаю, а мне эта кандидатура кажется очень подходящей.

И вдруг меня осенило.

— Знаю! — крикнула я. — Знаю, кто убийца!

— Кто? Говори же!

— Не скажу. Знаю, но не скажу. Думайте сами!

— О-о-о-о! — неожиданно произнес Янек, уставившись на дверь. Мы обернулись.

В дверях стояла несчастная жертва с потрясающе глупым выражением лица. Голос отказался Тадеушу Столяреку повиноваться, и прошла, наверное, целая минута, пока он не набросился на нас:

— Что это значит? С ума вы тут, что ли, все посходили? Кто меня задушил? Почему яйцами? Совсем спятили!

И почему именно меня?

— Хорошо, что вы пришли, пан Тадеуш! — обрадовался Януш. — Скажите же нам наконец, за что вас прикончили?

Тадеуш даже задохнулся от возмущения.

— Нет, вы и в самом деле ненормальные. Или немедленно объясните, в чем дело, или я подаю на вас в суд!

Довольные произведенным эффектом, мы всё ему объяснили. Тадеуш внимательно выслушал нас, остался очень недоволен и решительно потребовал от меня немедленно сообщить ему фамилию убийцы.

Я не менее решительно отказалась. — Фиг вам! Сами думайте. Ведь вы, пан Тадеуш, лучше нас знаете, кто вас так не любит.

Тут в комнату вошел Збигнев, наш главный инженер, и он же завотделом сантехники, а значит, непосредственный начальник Тадеуша. Столярек немедленно обратился с жалобой к начальству:

— Вы только посмотрите, пан Збигнев, что они из меня сделали! Покойника!

— Пан Збышек! — закричали мы хором. — Лучше ничего не говорите! Вы тоже под подозрением!

— Если бы это вас задушили, — с отвращением глядя на меня, процедил Збигнев, — я был бы первым подозреваемым! С каким удовольствием я бы задушил вас вот этими руками!

— В другой раз! Сейчас задушили Тадеуша! Збигнев забрал подчиненного, и они покинули нашу комнату, громко выражая свое возмущение. Из города вернулся Лешек и тоже попытался взяться за работу. Я перестала реагировать на окружающих, обустройство сложных склонов в нашем проекте поглощало все внимание.

— У кого из вас свод положений о противопожарной охране? — внезапно нарушил установившуюся тишину Януш.

— Последним все постановления брал Казик, — ответила я. — Если не забрал домой, должны быть в шкафу в конференц-зале.

Тяжело вздохнув, Януш встал и отправился за положениями. Какое-то время мы сосредоточенно работали. Вдруг за мной громко хлопнула дверь. Я обернулась. Смертельно бледный Януш, привалившись к косяку двери, молча смотрел на меня огромными глазами. Так выглядит человек, который только что пережил тяжелое потрясение. Неизвестно почему я ощутила холодок в желудке и тоже с ужасом уставилась на него. Встревоженные Янек и Лешек с недоумением смотрели на нас.

— Что с тобой? — первым опомнился Янек. — Тебе плохо?

— Слушайте, — не своим голосом провыл Януш. — Слушайте!

— Да слушаем же! Говори! Что случилось?

— В конференц-зале лежит Тадеуш… — все тем же завывающим голосом начал Януш, но закончить ему не хватило сил.

Неужели он так здорово вошел в роль и продолжает нашу игру? Видимо, остальные подумали о том же, потому что Янек с надеждой в голосе спросил:

— Дурака валяешь, да?

Януш стоял неподвижно, не сводя с меня зачарованного взгляда. Потом медленно произнес:

— Идите и посмотрите сами.

Оторвавшись от косяка, он неверными шагами подошел к своему стулу и рухнул на стул. Переглянувшись, мы сорвались с мест, кучей вывалились в коридор и застряли в дверях конференц-зала.

Тадеуш Столярек лежал на полу между столом и окном. На его шее был затянут голубой поясок от дамского рабочего халата. Лежал он лицом вверх и смотрел в потолок неподвижным остекленевшим взглядом…

Не знаю, сколько времени мы проторчали в дверях, будучи не в состоянии пошевелиться, не сводя глаз с трупа Тадеуша Столярека — настоящего, непридуманного. Этот коллективный соляной столп в дверях конференц-зала не мог не привлечь внимания Веси и Ядвиги, которые сидели за своими столами в маленьком боковом коридорчике, служившем секретарской. Обе они с любопытством смотрели на нас. Первой не выдержала Веся.

— Что они там такое увидели? — произнесла она как будто даже с некоторой претензией, встала и раздвинула нас. Заглянув в зал, тоже застыла на какое-то время, а потом прореагировала.

Звук, который испустила Веся, я бы не решилась назвать человеческим голосом. С жутким ревом, от которого затрясся наш особняк, она развернулась и ринулась в комнату начальства.

А затем мы воочию узрели яркую картину того, что произойдет на земле, когда протрубят трубы Страшного суда.

Ближе всех было Ядвиге, и она действительно ворвалась в конференц-зал. Остальные не сразу ввалились за ней, ибо сначала кинулись, естественно, к источнику шума, то есть к Весе. Минутное преимущество во времени Ядвига использовала очень странно. Сначала, правда, вскрикнула, потом же совершила несколько наклонов назад и вперед, притоптывая на месте, что очень напоминало какой-то танец, совершенно неуместный при данных обстоятельствах. Потом, как бы решившись, она стремительно качнулась и пала на колени у трупа Тадеуша, как делает человек, потерявший от горя голову. В таких случаях павший начинает покрывать поцелуями дорогое лицо умершего, но, оказалось, Ядвига поцелуи не планировала, а собиралась проверить у Тадеуша пульс. Проверять было нечего, поэтому Ядвига поднялась и, окинув нас невидящим взглядом, крикнула душераздирающим голосом:

— «Скорую помощь»!

— Милицию! — подхватил Янек не менее душераздирающе.

И тут кончилась краткая передышка и началось настоящее светопреставление. Налетевшие коллеги наподдали из коридора и вместе ввалились в конференц-зал. Собрался весь коллектив, ибо рычащее уверение Веси в том, что Тадеуша удавили, никого не удовлетворило, каждому хотелось убедиться в этом собственными глазами. Увидев же собственными глазами, каждый тут же переставал им верить.

Вырвав у Ядвиги телефонную трубку, Лешек старался перекричать шум, допытываясь громовым голосом:

— Милиция! Как звонить в милицию?

— «Скорую помощь»! — не уступала Ядвига, выдирая у него из руки трубку. — Надо спасать человека!

— Что там спасать? Не видите, он уже окоченел?

— Сами вы окоченели! «Скорую помощь»!

— К черту «скорую»! Милиция!!!

Невообразимый шум сопровождал этот оживленный диалог. Ирэна билась в истерике у двери дамского туалета, а Веся без передышки, как заводная, кричала в комнате начальства. Лешек и Ядвига с истошными воплями выдирали друг у друга телефонную трубку, как будто в конторе был только один телефонный аппарат. Стефан, тоже, как и Тадеуш, из отдела сантехники, согнувшись пополам над телом коллеги, выкрикивал со стоном что-то нечленораздельное. Столь же нечленораздельно, да еще почему-то свистя и заикаясь, кричал наш главбух. А так как он стоял в головах покойника и руки воздевал вверх, то, наверное, призывал громы небесные на голову убийцы. Издали донесся звон разбитого стекла — значит, известие о происшедшем дошло до нашей технички пани Глебовой, которая как раз готовила кофе для сотрудников.

Через клубящуюся толпу к трупу протиснулись Зенон и Збышек. Овладев собой после минутного потрясения, Збышек стремительно повернулся ко мне.

— Это всё вы! — с гневом и болью крикнул он мне. — Это вы придумали! Всё ваши выдумки!

Я не успела отреагировать на такой выпад, потому что стоящий рядом со мной Владя вдруг лишился чувств и сполз на пол. Все мы совсем потеряли голову и, вместо того чтобы заняться им, только бестолково метались по комнате или стояли столбом, уставясь на мертвое тело.

Алиция последней узнала о случившемся несчастье. Она находилась в дамской комнате, когда до нее донесся шум. Сначала она не обратила на него внимания, но шум все усиливался, и Алиция решила узнать, в чем дело. Выйти оказалось не так-то просто, ибо со стороны коридора на дверь навалилась бьющаяся в истерике Ирэна. Чрезвычайно встревоженная Алиция не могла добиться от нее толку. На все расспросы Ирэна лишь истерически выкрикивала: «Там, там!» — указывая пальцем на каморку, где стояла газовая плита. Поняв, что от Ирэны ничего не добьешься, Алиция оставила ее в покое, на всякий случай заглянула в каморку и уже потом бросилась к конференц-залу, где толпился народ. С трудом пробившись через толпу, она взглянула и тоже остолбенела.

— Что это? — чрезвычайно изумленная, спросила она, переводя взгляд с Тадеуша на Владю.

— Как видите, бренные останки, — почему-то высокопарно произнес главбух.

— Как это? Оба сразу?

— Нет, один. Второй лежит за компанию, — информировал Анджей, видимо уже придя в себя.

Его замечание успокаивающе подействовало на остальных.

— Дайте кто-нибудь воды, хоть одного спасем, — потребовал Казимеж, стоявший до того неподвижно в центре зала. Ожил и Янек. Растолкав коллег, загнавших его в угол, он схватил стоящую на столе вазочку с засохшими цветами, выбросил цветы, а воду вылил на голову потерявшего сознание Влади. Поскольку вода в вазочке стояла давно и успела немного протухнуть, подействовала она немедленно.

Наглядевшись на труп Тадеуша, Алиция стала проталкиваться к выходу. Я с трудом протиснулась за ней.

— В такое трудно поверить, — сказала она, усаживаясь на стул в своей комнате, и закурила. — А ты что скажешь?

О господи боже мой, что я могла сказать? Как и все остальные, я не верила своим глазам. Мне легче было признать, что все, в том числе и я сама, сошли с ума, чем факт смерти Тадеуша. А ведь известны подобные случаи коллективного помешательства, приходилось не раз о них слышать. Мысли хаотично клубились в голове, и среди них доминировала одна: надо быть последней свиньей, чтобы задушить несчастного пояском от женского халата, как я сама предсказала и о чем незадолго до того раструбила на всю контору. Первый раз в жизни мое воображение полностью соответствовало действительности, и я не знала, как на такое отреагировать. Тадеуш Столярек мертв… Тадеуш Столярек убит… Да ведь я еще вчера это придумала! Придумала и спровоцировала?…

— Послушай! — в отчаянии обратилась я к своей лучшей подруге. — А ты уверена, что это правда? Может, все это я вижу опять в своем идиотском воображении? Тадеуш там действительно лежит, ты сама видела? Задушен пояском от голубого рабочего халата?

— Тадеуш там действительно лежит, и он действительно задушен пояском от нашего рабочего халата, — без колебаний подтвердила лучшая подруга. — Это не твое воображение и не коллективная галлюцинация. Трудно предположить, что столько народу страдает галлюцинациями. Ты в состоянии сама прийти в чувство или дать тебе дружески по морде?

— Лучше дай сигарету…

— У меня такое ощущение, что куда-то все-таки следует позвонить. В милицию или кому-то в этом роде…

Прямой телефон был только на столе Ирэны. В коридоре и конференц-зале по-прежнему творилось невообразимое, ибо теперь к делу активно подключился Рышард, требуя, чтобы Столяреку немедленно сделали искусственное дыхание. Рышард и в нормальных условиях говорил голосом, который было слышно этажом ниже и этажом выше, теперь же чрезвычайные обстоятельства намного усилили его мощь. Остальные пытались перекричать Рышарда, доказывая, что сейчас трогать ничего нельзя, а уж тем более покойника. Шум стоял такой, что куда там иерихонским трубам!

Разговаривая с милицией, Алиция тоже орала не своим голосом, пытаясь этот шум перекричать и не отдавая себе отчета в том, что шум царит здесь, а не там, где слушают ее. Из комнаты начальства по-прежнему доносился Весин рев, правда теперь уже с некоторыми перерывами.

Я старалась держаться поближе к Алиции. Ее присутствие придавало мне бодрости. Мы с ней находились в средней комнате, откуда Алиция звонила. Понемногу сюда стали подтягиваться те, кто уже насмотрелся. Збигнев привел Стефана, заботливо его поддерживая, и усадил на стул. Тот гнулся и качался, как сломанная ветром лилия, хотя уже стонал не столь душераздирающе, но тем не менее продолжал испускать совершенно непонятные отчаянные выкрики:

— Что я сделал… Что я сделал…

— Что он такое бормочет? — удивилась Алиция. — Он не в себе?

Збигнев крепко ухватил Стефана за плечи и хорошенько встряхнул, как мешок с картофелем.

— Опомнись, Стефан, что ты говоришь! Ты убил Тадеуша, что ли?

— Что я сделал…

В комнату вбежал взволнованный Казимеж и обратился к присутствующим:

— Что тут, собственно, происходит? Столярек действительно мертв или все это глупая шутка?

Значит, не одна я не могла понять происходящее. Вслед за Казиком вошла Анка с выражением ужаса на лице и с ходу набросилась на меня:

— Послушай, я ничего не понимаю, выходит, ты знала, что его задушат? Откуда?!

Збигнев оставил в покое невменяемого Стефана и тоже набросился на меня:

— Теперь вы сами убедились, к чему приводят идиотские забавы!

Казик пятился к своему столу, не спуская с меня выжидающего взгляда. Алиция не сводила с меня глаз, вслепую копаясь в сумке в поисках сигареты. Моника, стоявшая спиной к нам, глядя в окно, повернулась и тоже уставилась на меня с очень странным выражением на лице — изумления, восхищения и благодарности. Сидя на низенькой табуретке, опершись спиной о стену, скрестив руки на груди и вытянув для удобства ноги на середину комнаты, Лешек с ужасом взирал на меня. И чего уставились, неужели во всем мире не нашлось более интересного объекта для рассматривания?

В глупейшем положении я оказалась, ничего не скажешь. Думаю, более глупое трудно придумать, даже если очень постараться. А вот сейчас мне надо, им что-то сказать.

— Отцепитесь, — проворчала я. — Ну чего уставились? Первый раз меня видите? А если думаете, что вам удастся мне это дело пришить, глубоко ошибаетесь!

Моя речь немного снизила напряжение.

— Ну хорошо. Но откуда ты знала? — с тупым упорством допытывалась Анка.

Пришлось огрызнуться.

— Не знаешь, я ясновидящая? Сама подумай, откуда можно знать такое!

Моника с глубоким вздохом опять отвернулась к окну, а Казимеж наконец добрался до своего стула и сел.

— Прошу меня извинить, — смущенно произнес он, доставая из ящика своего стола бутерброд с вырезкой, — это очень некрасиво, но, когда я волнуюсь, мне обязательно надо закусить. Ничего не могу с собой поделать…

— Ты где вырезку достал? — вырвалось у Алиции.

— Не помню, — ответил Казик с набитым ртом, поедая бутерброд с такой жадностью, будто неделю ничего не ел. С бутербродом в руке он подошел к Стефану и, продолжая есть, уставился на него. И смотрел и ел с одинаковой жадностью.

Покойник в конференц-зале, должно быть, не представлял собой особо приятного зрелища, потому как, поглядев немного, сотрудники мастерской один за другим покидали зал и заполняли ближайшее помещение, каковым и являлась наша средняя комната. Вскоре здесь собрался почти весь коллектив. Накричавшись, теперь все как-то примолкли, осознав, видимо, тот факт, что смерть Тадеуша не чья-то идиотская выдумка, а печальная реальность. Думаю, случись его смерть неожиданно, она не вызвала бы такого потрясения, как теперь, когда я ее предсказала.

— С чего это он так жрет? — поинтересовалась Данка, с удивлением глядя на Казика, который, прикончив свой завтрак, тут же принялся за принесенный Алицией.

— Атавизм, — брякнула я не подумавши. — Его предки были людоедами. Увидел покойника и сразу захотел есть.

Данка с ужасом взглянула на Казика, с не меньшим ужасом — на меня, позеленела вся и, схватившись за горло, выскочила из комнаты. Бледный, встревоженный Янек как-то очень некстати отозвался:

— И в самом деле… А дальше что?

— Это ужасно, это ужасно, — продолжала рыдать Ирэна, покинув свой пост у туалета и протолкавшись в комнату к людям. — Мне трудно в это поверить…

— Так не верьте, — в раздражении бросил Анджей. — Может, это его воскресит…

В комнату вошел начальник Зенон. Глядя на подчиненных с таким выражением, будто у него воспаление надкостницы, он спросил тихо и глупо:

— Кто это сделал?

— Не я! — поспешил отречься Лешек, поскольку, задавая вопрос, начальство смотрело на него. Зенон скривился еще больше и перевел взгляд на меня.

— И не я! — столь же категорично заявила я. — Выбей это из головы!

— Кто же тогда? — в отчаянии воскликнул Збигнев, оставляя Стефана на произвол судьбы. — Кто, черт бы всех побрал?!!

— Кто? — подхватила Ирэна с не меньшим отчаянием. — Боже мой, кто?

— Вот именно, кто же тогда? — поддержал их Янек, с живым интересом глядя на меня. Я почувствовала себя в ловушке. Конечно, буду первая в списке подозреваемых! Ну уж нет!

— Не знаю! — крикнула я в бешенстве. — Отвяжитесь от меня! Откуда мне знать? Что я, Святой Дух?

Не слушая протестов, Зенон тянул свое:

— Как вы могли допустить такое! Особенно теперь, когда в нашей мастерской создалось такое положение…

— Надеюсь, это его прикончит, — вполголоса пробормотала Алиция. — И в самом деле, сначала во вверенном ему учреждении обнаруживаются финансовые злоупотребления, а потом мы взялись приканчивать друг друга. Какой же он руководитель?

— Честно говоря, очень неплохой способ прикрыть предприятие, — задумчиво проговорил Казик. Он уже наелся и теперь был склонен к рефлексии. — Знаете, я бы не поручился, что он сам этого не сделал…

Замечание вызвало живой интерес присутствующих. Дело в том, что в главке проводилось сокращение штатов, оно не могло обойти и нашей мастерской, так что ее руководителю Зенону предстояло решить нелегкую задачу — кого именно из ближайших коллег и сотрудников уволить. Увольнение любого представлялось вопиющей несправедливостью, поэтому мысль о том, что начальство решило уменьшить численный состав мастерской путем отправки сотрудников в лучший из миров, сразу же нашла понимание.

— Пусть так, но почему именно Столярек? У сантехников положение еще не так плохо, следовало бы начать с архитекторов.

— Так он специально начал с сантехников, для отвода глаз.

— Нет уж, лично я, пожалуй, предпочту увольнение, — решительно заявил Лешек. — Мне бы хотелось еще немного пожить.

— Какой дурак облил меня этой вонючей дрянью? — ворчал Владя, вытирая лицо и шею носовым платком. Его лицо все еще сохраняло изысканный бледно-зеленый цвет.

Постепенно в средней комнате собрался весь наличный персонал нашей мастерской, как на производственное совещание. Правда, настроение было несколько иное. Все были растерянны, бросали друг на друга подозрительные взгляды, никто не держал речь, да и желающих выступить не находилось. Большой знак вопроса повис в воздухе.

В задуманной мной детективной повести убийцей должен быть кто-нибудь из нас. Правда, час назад я придумала, кто именно убийца, но теперь, когда преступление и в самом деле свершилось, образ выдуманного злодея казался мне неубедительным, бледным каким-то. Я в душе поблагодарила сама себя за то, что сохранила в тайне личность преступника, совершившего пусть и вымышленное, но убийство. А кто же совершил реальное преступление? Я обвела глазами коллег.

Зенон стоял, прислонившись к шкафу с эскизами, сохраняя все то же страдальческое выражение лица и неловко пригнув голову, так как один из ящиков над ним был выдвинут, а задвинуть его он не сообразил. Лешек уселся посреди комнаты на перевернутой вверх дном корзинке для мусора, а Янек примостился в углу на стопке светокопий и блестящими глазами посматривал на всех, как театральный зритель, ожидающий продолжения захватывающей пьесы. Удобно устроившись на стуле Алиции, Владя прислонился головой к стене, закрыл глаза и принял такой вид, будто это его убили. Вздорный мужик Владя, первый сплетник мастерской, истерик и мизантроп, в данный момент изо всех сил демонстрировал свою тонкую душевную организацию. Пусть все видят, как он страдает!

Стефан наконец перестал издавать интригующие выкрики, замолчал и лишь время от времени со стоном хватался за голову. Заняв место Казимежа, Кайтек рассыпал на его столе спички и нервно перебирал, а рядом за своим столом сидел Каспер, его отец, и курил сигарету, в молчании глядя в окно. Я непроизвольно отметила, что в такой позе он сидит с тех пор, как стало известно об убийстве Тадеуша, и что он не произнес ни одного слова.

Но удивительнее всего вел себя Рышард. Сидя на своем месте, он прислонился к стене, свесил голову и спокойнейшим образом спал! Я понимаю, последнее время он не высыпался, ибо работал ночами, так что от усталости засыпал в любое время дня и в любой, самой неудобной позе, но спать сейчас, когда совершено страшное преступление! Ему не мешали спать рыдания Ирэны и Веси, которые устроились за маленьким треугольным столиком и упорно плакали. За ними, опершись о дверной косяк, стоял наш главбух Ольгерд с очень красным лицом и издавал множество разнообразных звуков, среди которых особенно отчетливо слышался стук зубов.

— Ох, нехорошо мне! — вдруг недовольно произнесла Моника.

— А кому хорошо? — философски вопросил Казимеж.

— Неплохо было бы кофе напиться, — вдруг сказала Алиция. — Где пани Глебова?

Мысль о кофе была воспринята с энтузиазмом, ведь это мирное, безобидное занятие, напоминающее о прежней спокойной жизни, однако мы не успели ничего предпринять, как в комнату вошла Ядвига, распространяя крепкий запах валерьянки.

— Езус-Мария, ну и вонь! — изумленно произнес Анджей, поворачиваясь к источнику запаха.

— Что поделаешь, я женщина нервная, — с достоинством ответствовала Ядвига еще более глубоким, чем обычно, басом. — Пани Глебова уже готовит кофе, я подумала, сейчас это нам не помешает.

— Задаром? — с надеждой воскликнул Лешек.

— Смеетесь? — снисходительно пробасила Ядвига. — Даже если нас всех передушат, дармового кофе на работе нам не дождаться.

— Послушайте, кто-нибудь уже позвонил в милицию? — спросил Збигнев. — Надо же сообщить, что у нас труп.

— Жутко интересно, кто все-таки это сделал, — пробормотала Алиция.

— Может, все-таки кто посторонний? — выразил общую надежду Анджей. — Пани Ирэна, вы действительно уверены, что никого из посторонних не было в мастерской?

— Могу поклясться, — неожиданно твердым голосом ответила Ирэна, сразу прервав рыдания.

— А может, ты просто не заметила? — Алиции очень не хотелось терять надежду, но все понимали, что такое невозможно. Проглядеть Ирэна не могла не только человека, но даже и клопа. Цербером сидела она на своем посту в прихожей и бдила так, будто глаза у нее смотрели во все стороны.

— Я не могла не заметить, — отчеканила Ирэна. И повторила: — Могу поклясться.

— Ну тогда ничего не поделаешь, — с удовлетворением констатировал Лешек. — Убийца среди нас.

Реакцией на эти глупые слова было гробовое молчание, а все опять уставились на меня. Неужели они и в самом деле уверены в моей виновности? Из каких-то непонятных соображений, а может, в приступе безумия я задушила Тадеуша, а затем раструбила об этом как можно громче, и, если настоящий убийца не будет обнаружен, мне останется только повеситься, ведь никто ни за что не поверит, что это сделала не я.

Пребывая в полном смятении чувств, я тем не менее обратила внимание на одно весьма примечательное обстоятельство: все вокруг ломали голову над вопросом «кто», но ни разу ни у кого не возникло вопроса «почему». И ведут они себя как-то странно. Вроде бы потрясены случившимся, смерть коллеги вызывает у всех возмущение, и в то же время каждый… как бы это поточнее выразиться? Вроде бы каждый боится проговориться, в чем-то выдать себя, поэтому даже в выражении скорби все сдержанны, скрывают за шуточками истинные чувства, чтобы не выдать… Чего не выдать? Чтобы не проговориться… О чем не проговориться? Вот они уставились на меня, ожидая объяснений, а судя по их виду, знают они куда больше меня. Как будто знают не только то, что убила Тадеуша я, но и почему я это сделала. Я же, несчастная жертва собственного воображения, ничегошеньки не знаю!

Придуманное мною убийство вдруг стало фактом. Совершил его один из тех, кто находился в тот момент в мастерской. И вот, казалось бы, умные энергичные люди, вместо того чтобы заняться страшным преступлением, обдумать его как следует, по горячим следам попытаться установить виновного в смерти их коллеги, эти люди сидят в бездействии и, как стадо баранов, пялятся на меня!

Не знаю, как долго продолжалась бы немая сцена, но тут хлопнула входная дверь и послышались шаги, четко раздававшиеся в мертвой тишине. Глаза присутствующих обратились на дверь. Она раскрылась, и вошел Марек, самый красивый мужчина в нашей мастерской. Еще недавно он работал у нас на полную ставку, так что, можно сказать, был своим, хотя с недавних пор перешел на полставки, благодаря чему пользовался известной свободой в посещении работы.

— У вас что, летучка? — спросил он, останавливаясь в дверях. — Извините, не знал…

— У нас труп! — подал голос Лешек со своей мусорной корзинки.

— Что у вас?!

— Труп.

— В каком смысле? Мастерская при последнем издыхании? Нет работы?

— Да нет, в буквальном смысле. Покойник у нас.

— Что вы говорите! — с умеренной скорбью в голосе посочувствовал Марек. — Кто же умер?

— Столярек. И не столько умер, сколько убит.

— Не понял, — осторожно произнес Марек, подумав. Остальные молчали, не мешая ему думать и не сводя с него глаз. — Может, кто-нибудь будет столь любезен, что объяснит…

— Будет. — Это, конечно, не выдержала Алиция. — Неизвестный преступник задушил Столярека насмерть пояском от рабочего халата.

— Женского, — поспешил дополнить Янек.

— А посторонних в мастерской не было, — закончил Анджей.

— Вы это серьезно?!

— Нет, шуточки шутим! Теперь вот перешли на черный юмор.

С минуту Марек переваривал потрясающую новость, потом бросил быстрый взгляд на Зенона, наверное, потому, что вид его явно свидетельствовал — это не шутка.

— Ну знаете, такого еще не было! — с уважением произнес он и добавил с любопытством: — А почему задушили именно Столярека?

— А этого мы пока не знаем.

— Мир праху его… А вы уверены, что тут нет ошибки?

— Как это?

— Ну, что его не задушили вместо кого-то другого?

— Пока мы ни в чем не уверены, кроме того, что в конференц-зале лежит труп Тадеуша.

— То есть как лежит? — вздрогнул Марек. — Когда же произошло это скорбное событие?

— Да только что. С полчаса назад. С минуты на минуту ожидаем прибытия милиции.

— Тогда я, пожалуй, пойду. Вы уж извините… Не стану вмешиваться в ваши внутренние дела, вам решать, кого убивать…

— Останься, сейчас будет готов кофе, напьешься с нами. Надо же нам всем подкрепиться перед расследованием. Пани Глебова сейчас подаст.

— Премного благодарен за приглашение, но как-нибудь в другой раз. Не люблю пить кофе в обществе мертвецов. Предпочитаю удалиться до прибытия представителей власти, очень уж не хочется быть замешанным в удушении сантехников…

Сделав общий поклон, Марек повернулся и не торопясь, но решительно направился к выходу. Разминувшись с ним в дверях, вошла пани Глебова с подносом, заставленным стаканами с кофе, и не могла сделать шагу, ибо Лешек, сидевший посреди комнаты, как непоколебимая скала, очень мешал передвижению. Мы с Алицией выглянули в коридор вслед Мареку. Он уже достиг стола Ирэны, когда открылась входная дверь, пропустив народную власть в составе трех лиц, из которых двое были в форме, а один в штатском.

Марек остановился и, тяжело вздохнув, повернул обратно. Лицо его выражало покорность судьбе.

— Судьба, — спокойно сказал он. — С ней не поспоришь…

Симпатичный на вид мужчина в штатском стоял посреди комнаты и задумчиво разглядывал нас. С момента прибытия следственной группы прошло всего несколько минут, а следователь уже установил ряд достоверных фактов. Во-первых, он узнал, что руководителем мастерской является Зенон, а главным инженером — Збигнев, Ирэна же совмещает должности секретарши и заведующей кадрами. Во-вторых, не все присутствующие работают именно в этой комнате, покойный Столярек, например, работал в соседней, а в конференц-зале никто не работает. В-третьих, он выявил лицо, известившее милицию о происшествии. Впрочем, Алиция и не скрывала, что это сделала она. В-четвертых, принял к сведению заявление Ирэны о том, что в мастерскую никто из посторонних не заходил, удержав ее от дачи клятвенного заверения. И вот теперь попросил в подробностях рассказать ему, как же все происходило.

Не знаю почему, но это оказалось страшно трудным делом. Кое-кто попытался было рассказать, но после первых же слов начинал путаться и умолкал, уставившись на меня. И опять воцарялась мертвая тишина.

Я их очень хорошо понимала. Мои идиотские выдумки так основательно смешались в головах с обстоятельствами преступления, что люди были не в состоянии их разделить и не знали, где правда, а где вымысел. А рассказать, как было дело, воздерживались, не желая бросить на меня подозрения. Я же решила, что на сегодня уже достаточно наделала глупостей, и тоже молчала.

Вряд ли представитель следственных органов был слепым или недоразвитым, наверняка он прекрасно заметил всполошенные взгляды, которые кидали на меня дорогие коллеги, и преисполнился радостной уверенностью, что в данном случае расследование не представит особых трудностей. Поэтому он не торопился и позволил себе тоже помолчать.

— Кто первым обнаружил труп? — вдруг бросил следователь, обращаясь к Зенону. Тот нервно вздрогнул.

— Понятия не имею. — И, обращаясь ко мне, вопросительно произнес: — Иоанна?…

— Януш, — мрачно ответила я, поняв, что меня уже ничто не спасет. Хочу я этого или нет, придется взять инициативу в свои руки. Ох, правду сказал Януш, я первая в списке подозреваемых!

— Один из наших сотрудников, — неохотно пояснила я, ибо следователь вопросительно смотрел на меня. — Сидит в соседней комнате.

— Работает? — с радостной надеждой воскликнул Зенон.

— Нет, за голову держится, — информировал Янек, который успел побывать в нашем отделе и на всякий случай решил говорить правду и только правду.

Мужчина в штатском обратился к руководителю мастерской:

— Распорядитесь, пожалуйста, чтобы все сотрудники заняли свои рабочие места. Мне хотелось бы увидеть мастерскую в нормальном состоянии.

В нормальном состоянии у нас редко кто сидел на своем рабочем месте, но, раз уж он так себе представляет нашу мастерскую, не станем же мы выводить его из заблуждения. Став вдруг жутко официальным, Зенон принялся разгонять нас по местам. Мы неохотно подчинились, но потом утешились мыслью, что, если в этой или какой другой комнате и произойдет что-нибудь интересное, коллеги обязательно нам сообщат. Пока же самое интересное предвиделось именно в нашей комнате, так как там находился Януш. Мы послушно вошли и уселись за своими столами. И только теперь вспомнили об одной несущественной детали.

Дело вот в чем. Не далее как вчера впавший в жестокую хандру Лешек целый день занимался тем, что на большой древесностружечной плите рисовал картину. Целый день ничего не делал, только рисовал свою картину. Мы знали, что на него иногда накатывает, и не мешали творить. Даже Зенон, хоть и заглядывал в нашу комнату несколько раз, в конце концов махнул рукой, понимая, что работать в таком состоянии он все равно не сможет.

Выдержанная в лучших традициях авангарда, картина Лешека представляла на переднем плане жуткую морду с оскаленными зубами, к которой приделано было хилое тельце, по некоторым признакам женское. Внизу художник изобразил нечто, напоминающее истерзанную, брошенную на колени фигуру мужчины с лицом дегенерата, в голову которого женщина вбивала громадный гвоздь. И, будто мало еще было всех этих ужасов, по опущенным рукам женщины сбегали целые стада белых мышек. Кошмарное произведение искусства стояло прислоненное к стене прямо напротив входа в нашу комнату.

Ничего удивительного, что, войдя в нее, мужчина в штатском так и застыл на пороге. Нет, он не убежал с криком ужаса, на что мы тихо надеялись, только немного побледнел и какое-то время был не в состоянии произнести ни слова. Малость придя в себя, он глубоко вздохнул, осмотрелся и увидел Януша.

Рядом с Янушем, прямо передо мной, находился стол отсутствующего сегодня Витольда, который обычно сидел на доске. Сейчас объясню. Дело в том, что Витольд страдал каким-то особым видом ревматизма. Ноги он мог сгибать только под определенным углом, любой другой угол вызывал страшную боль в коленях. Сидеть на обычном стуле перед своей чертежной доской он не мог, и, чтобы получить нужный угол, ему пришлось поставить свой стул на другую чертежную доску. И все было бы хорошо, но доска, почти незаметная на полу, опасно торчала, и об нее спотыкался каждый, кто о ней не знал.

Нам было очень интересно, удастся ли следователю избежать западни, и мы внимательно следили за каждым его шагом. Справившись с впечатлением от шедевра Лешека, он смело направился к Янушу, опрометчиво решив, что самое плохое уже позади.

— Это вы обнаружили труп? — спросил следователь, благополучно добравшись до его стола.

Януш; сидевший все это время в одной и той же позе — облокотившись о стол и обхватив голову руками драматическим жестом, — вздрогнул и повел вокруг невидящим взглядом.

— Закурить не найдется? — спросил он, явно не отдавая себе отчета, что к нему обращается представитель власти. Представитель власти тяжело вздохнул и полез в карман за сигаретами. Оба закурили.

— Вы меня о чем-то спрашивали? — вдруг очнулся Януш. Должно быть, затяжка помогла.

— Да, спрашивал. Это вы обнаружили труп?

— Труп? Тадеуша? Я, я, черт бы меня побрал!

— Расскажите, как это произошло.

Нам тоже было интересно, ведь до сих пор Януш еще об этом не рассказывал. И не только интересно, но еще и немного тревожно.

— Ну, как произошло… Обыкновенно, — неохотно стал рассказывать Януш. — Поперся я, значит, в этот чертов конференц-зал…

— Зачем по… пошли?

— А я знаю? Не иначе, нечистый попутал, прямо умственное затмение нашло…

— За противопожарной охраной, — пришлось подсказать этому кретину.

— А! И в самом деле, мне понадобился свод положений о противопожарной охране. Я и пошел. Совсем забыл, что там лежит Тадеуш…

— Это как понимать? — немедленно отреагировал следователь. — Вы уже знали об этом?

— Ясное дело, ведь Иоанна с самого начала говорила, что Тадеуша задушили в конференц-зале…

Мне стало нехорошо. Бедняга явно помешался от пережитого потрясения. Не нашел ничего лучшего, как в ответственный момент дачи показаний перепутать вымысел с действительностью! Надо немедленно вмешаться, внести ясность, иначе это плохо для меня кончится! Отлично понимая необходимость вывести следователя из заблуждения, я так растерялась, что не могла придумать ни одной умной фразы.

Мужчина в штатском посмотрел на меня странным взглядом. Я совсем пала духом и уже раскрыла рот, чтобы во всем признаться и взять на себя вину за не совершенное мною преступление, но меня спас Янек. Осознав абсурдность ситуации, он издал короткий нервный смешок. Полагая, что смех сейчас неуместен, следователь строгим взглядом призвал виновного к порядку, я же воспользовалась случаем — Януш смотрел на меня как баран на новые ворота, — покрутила выразительно пальцем у виска и прошипела:

— Очнись, кретин!

Мужчина в штатском собрался было сделать какое-то замечание, но теперь пришла очередь Лешека. Вежливо и проникновенно он произнес:

— Очень прошу меня извинить, но не могли бы вы, уважаемый, сообщить нам ваше звание? Ибо не подлежит сомнению, что какое-то у вас обязательно имеется, а мне даже мысленно хотелось бы вас называть правильно, учитывая, что все мы в этой жизни занимаем вполне определенное место и не должны выходить за его рамки, во всяком случае, не имеем права, даже если очень хочется, что поделаешь, такова, как говорится, селяви…

Все это он проговорил серьезным тоном, на одном дыхании, и неизвестно, куда бы зашел, но тут дыхание кончилось, и пришлось кончить речь. С ума они все посходили! Такие высказывания для Лешека были делом обычным, он изрекал их к месту и не к месту, но ведь следователь мог и не знать об этом! Того и гляди, нас заподозрят в оскорблении власти. Любой на месте следователя мог подумать, что над ним издеваются начиная с того момента, как он переступил порог этой комнаты.

Мужчина в штатском внимательно посмотрел на Лешека, лицо которого выражало вежливую обеспокоенность. Помолчав, он коротко бросил: «Капитан», — и вернулся к Янушу, который тем временем мог немного прийти в себя.

— Ну так как же все происходило? Откуда вы знали, что в конференц-зале лежит жертва преступления?

Януш сердито вскинулся:

— В том-то и дело, что я не знал! Кабы знал, ни за что бы туда не поперся, подождал, пока какой другой дурак не обнаружит труп!

— Но вы ведь сами минуту назад четко заявили, что забыли об этом!

— Потому что и в самом деле совсем забыл об этой дурацкой истории с убийством Тадеуша, а как вошел туда и увидел — меня словно громом ударило! Не знаю, как я сам не помер там на месте!

— Минутку, спокойно!

Беспомощно оглядевшись, капитан потянулся за стулом Витольда, споткнулся наконец о его доску, пытаясь сохранить равновесие, оперся о стоящую рядом чертежную доску, в последний момент успел подхватить съезжавший по ней пузырек с тушью и врезался локтем в мою лампу. Усевшись наконец на стул Витольда, возвышающийся над остальными, он облегченно вздохнул, взглянул на нас, на картину Лешека и еще раз повторил:

— Минутку, спокойно.

Мы и без того сидели спокойно, ожидая, что еще предпримет представитель властей. А тот обратился к Янушу:

— Прошу четко отвечать на мои вопросы. Что вам было известно об убийстве до того, как вы обнаружили труп?

Ответ был предельно четким:

— Ничего.

— Что?

— Ничего.

— Но ведь вы сами сказали, что знали об убийстве.

— Я сказал, что знал? — удивился Януш. — Ну, значит, я не так выразился. Ведь мы все знали! Нет, опять я не то говорю. Все знали то, что Иоанна сочинила. Иоанна, да объясни же сама все этому пану, я не могу!

— Ничего не получится! — с горечью сказала я. — Нормальному человеку этого не объяснишь. И вообще, нечего на меня надеяться, тебя спрашивают, ты и отвечай.

— Как же мне отвечать, если я совсем запутался! Представитель власти строго обратился ко мне:

— А вам что было известно?

— Не знаю, — честно ответила я в неожиданном приливе искренности. — Думаю, ничего. Если бы что-то знала, то не вела себя так глупо, раструбив об этом на всю мастерскую.

Глядя на меня, капитан напряженно о чем-то размышлял, а на его лице появилось очень странное выражение. Бросив почему-то еще раз взгляд на картину, он опять обратился к Янушу:

— Во сколько вы туда пошли?

Как видно, Янушу не суждено было ответить на этот вопрос. Дверь открылась, и в комнату вошел Ярослав из отдела смет.

— Прошу прощения, — произнес он, адресуясь в пространство куда-то между Янушем и капитаном. — Януш, там к тебе пришли два типа из резины. Не знаю, что делать.

Капитан почему-то прикрыл глаза, но тут же их открыл, так как эта информация заставила Януша вскочить со стула.

— О господи! — простонал он, хватаясь за голову. — Холера бы их побрала! Выбрали время!

— Минутку, — слабым голосом произнес капитан. — Что там пришло?

— Двое из резины, — послушно повторил Ярослав.

— Черти их принесли… — стонал Януш.

— Что это значит? Из какой резины?

— Какая разница? — в отчаянии простонал Януш. — Это же надо, именно сейчас! Зенон их видел?

— Кто их впустил? — перебил его капитан, отказавшись от дальнейших попыток выяснить сорт резины.

— Никто, — испуганно ответил Ярослав. — Ждут в холле и очень недовольны.

Лешек подлил масла в огонь.

— А ведь еще и пиво придет, — напомнил он с мрачным удовлетворением.

Януш совсем пал духом.

— Ну тогда конец! Гражданин начальник, я должен с ними… Ярек, беги к ним, скажи, что у нас убили Тадеуша… Нет, скажи, что меня убили… и Зенона тоже, скажи, что тут всех поубивали! Пусть катятся к чертовой матери, завтра они все получат, только пусть не распускают язык и не попадаются мне на глаза.

— В чем дело? — крикнул капитан, потеряв терпение. — Никуда вы не пойдете! С посторонними разговаривать запрещается. Вы что, не понимаете? Ведется дознание…

— Содом и Гоморра! — радостно воскликнул Янек.

В самом деле, и обстоятельства, и люди будто сговорились, чтобы неразбериха была полной. Преступление, совершенное в рабочем помещении, до того нас всех ошеломило, что пока мы были не в состоянии предвидеть всех его последствий. А одно из них проявилось немедленно.

В последнее время дела нашей многоотраслевой проектной мастерской выглядели отнюдь не лучшим образом. По разным причинам мастерская переживала большие трудности. В связи с этим задерживались проекты для Главпива, не говоря уже о Главрезине. Неудивительно, что нам постоянно наносили визиты разгневанные представители инвесторов. Как задержку проектов, так и упомянутые визиты Януш и Лешек держали в тайне от руководителя мастерской, надеясь уладить дело неофициальным путем. По договоренности задержанную документацию они поставляли заказчику по частям, осталось совсем немного, и эту оставшуюся часть представители Главрезины и Главпива должны были получить еще вчера. С огромным трудом удалось уговорить их подождать до завтра, то есть сегодня, и вот они за ней явились. Кто же мог предположить, что именно сегодня задушат Столярека?

Януш, и без того переживший сегодня сильный стресс, теперь уже и вовсе потерял голову. Капитана, судя по его виду, вот-вот хватит кондрашка, мы были не в лучшем состоянии. Стоя посередине комнаты, Ярослав обалдело смотрел на нас, не зная, что сказать. А внизу ожидали разъяренные инвесторы. В создавшемся положении не оставалось ничего другого, как постараться разъяснить представителю власти суть дела. Януш, похоже, созрел для этого.

— Говори, Янушек, — поощрила я его. — Уж лучше признаться милиции, чем Зенону. Он тебя со свету сживет…

— Может, ты и права, — вздохнул Януш и начал рассказывать.

Мы все с жаром принялись ему помогать, стараясь говорить просто и понятно для милиции. Наши усилия не пропали даром. Красочный, эмоциональный рассказ, изложенный в образной и доступной форме, дошел до сердца представителя власти.

— Ладно, теперь понятно, — сказал капитан. — Разрешаю вам поговорить с ними, но в моем присутствии. А удастся ли вам договориться — это уже ваше дело. Пошли, не будем откладывать.

Януш явно собирался броситься на шею доброму капитану, но сдержал себя и кинулся к двери. Капитан поспешил за ним.

Мы воспользовались передышкой, но облегчения она не принесла, так как выявилась новая проблема.

Ошеломленный Ярослав сел наконец и потребовал объяснений:

— Что тут у вас происходит? Я немного пропустил, потому как только что пришел, к тому же поддавши, и никак в толк не возьму — то ли я совсем пьян, то ли вы все тут спятили. Слушайте, неужели и в самом деле Столярек немного того…

— Не немного, а совсем. С концами.

— Чтоб мне лопнуть! — Ярослав и вовсе одурел. — А кто его прикончил?

— Пан Ярек! — вдруг спохватились мы. — Так вас не было с утра на работе?

Ярослав смутился:

— Да вот именно, что был…

— Как же это?

— Ну, официально вроде был, а неофициально — наоборот. Просто я исчез потихоньку когда Ирэна зашла в кабинет начальства, и вот теперь не знаю, как быть. Признаться или нет?

— Ты что, не записался в журнал выходящих?

— Ясно, не записался! Что делать, холера… Янек посоветовал:

— Если за это время ты в городе никакого преступления не совершил, тогда лучше признайся. Ничего не украл?

— Украсть-то не украл, но прокрутил одно дельце…

— Вот и отлично! Раз тебя не было, ты не мог пристукнуть Тадеуша, то есть того, придушить. У тебя есть алиби!

— Но ведь для этого нужны свидетели.

— Конечно. А у тебя их нет? С кем же ты проворачивал дельце?

— Да с одним таким… Он ни за что не признается!

— Ну тогда плохи твои дела. Дельце-то хоть до конца прокрутил?

— До конца, холера ясна, и деньги получил.

— Ну! — обрадованный Лешек сорвался с места. — И только сейчас говоришь об этом? Пять сотен до получки!

— Спятил? Я, чай, не банк ограбил. Максимум две! Сторговались на двух с половиной. Осчастливленный Лешек спрятал деньги и с сомнением покачал головой.

— Может, тебе и в самом деле лучше не говорить. Выяснят же они когда-нибудь, в конце концов.

— А как думаете, кто это мог сделать?

И тут мы смогли вернуться к главному событию дня. Хаотично вводя Ярослава в курс дела, мы стали высказывать разные предположения, одно глупее другого. Возвратившийся с Янушем капитан прервал наши инсинуации и выставил Ярослава из комнаты. По лицу Януша было видно, что он очень доволен и уже подружился с капитаном.

— Ну что ж, начнем все сначала, — сказал представитель власти, опять усаживаясь на место Витольда. И обратился ко мне: — Так кто же, в конце концов, открыл преступление, вы или этот пан?

— Януш, ведь вы же слышали. Он пошел по делу в конференц-зал и обнаружил там труп. Но поскольку все это еще раньше обсуждалось во всех подробностях…

— Минутку, — перебил капитан. — Что обсуждалось?

— Да преступление же! Еще при жизни Тадеуша, покойник сам принимал участие…

— Стоп! Ничего не понимаю! — рассердился капитан. — Придется, видно, вести допрос по всем правилам. Если ваши показания будут записываться, наверняка постараетесь говорить яснее.

— Даже если мои показания будут высечены молотком на каменной скале, они не станут яснее. Слишком все это глупо, нормальному человеку трудно поверить. Видно, придется рассказать вам все, с самого начала, как вы только что сами предложили.

Нелегкое дело знакомить представителя следственных органов с фортелями моей буйной фантазии, но труд не пропал даром, ибо в ходе объяснений мы сделали множество ценных открытий. Прежде всего нами было установлено точное время обнаружения трупа. Оказалось, что перед выходом Януша из комнаты Янек включил радиоприемник, желая послушать какую-то передачу, и, посмотрев на часы, прикинул, сколько еще до передачи. Когда он смотрел на часы, на них было десять минут второго. Януш вышел не сразу после включения радио, за это время Янек успел нарисовать двенадцать кружков разной величины. Рассказывая об этом, Янек устроил целое представление, воспроизводя все свои действия. Вот он встал, включил радио, вот посмотрел на часы, сел, вот он рисует кружочки. И Янек охотно еще раз один за другим изобразил кружочки, а все сосредоточенно наблюдали за ним. Думаю, еще никто никогда не наблюдал с большим интересом за изображением деревьев на плане обустройства нового городского микрорайона!

С помощью вышеупомянутых двенадцати кружков мы неопровержимо установили, что Януш вышел из комнаты в тринадцать тринадцать и буквально тут же сделал свое чудовищное открытие.

Не так просто было соотнести время с живым Тадеушем. Мы помнили, что Лешек вернулся из города как раз тогда, когда звучал хэйнал, а он, как известно, передается по радио ровно в двенадцать. А в полдвенадцатого Ядвига спрашивала у меня, который час. Покойный Столярек скандалил в нашей комнате по поводу своей смерти между вопросом Ядвиги и возвращением Лешека. Теперь и мне пришлось устроить представление, хотя и не столь завлекательное, как у Янека. Я вспомнила, что в тот момент трудилась над очень сложными откосами, пришлось их достать и выставить на всеобщее обозрение, после чего мы пришли к выводу, что последний раз видели Тадеуша живым около одиннадцати сорока пяти.

— Значит, около полутора часов, — задумчиво произнес капитан. — Как такое могло случиться, что больше часа в вашей конторе лежал труп и никто этого не заметил?

— Лежал тихо, в глаза не бросался, — так же задумчиво промолвил Лешек.

Тоже мне остряк! Пришлось объяснить капитану, что конференц-зал — место уединенное, как правило, пребывает пустым и нам там делать нечего. В зал мы набиваемся лишь в тех случаях, когда созывается техсовет, проходит обсуждение проектов или ведутся переговоры с инвесторами. Ну и еще в зале уединяются сотрудники, когда надо переговорить с глазу на глаз. Так что бывают дни, когда в конференц-зале с утра до вечера дым стоит коромыслом, а бывает и так, что по целым дням туда ни одна душа не заглядывает. И если бы Янушу не понадобились вдруг положения о противопожарной охране, вполне возможно, что преступление было бы обнаружено лишь на следующий день, то есть во время утренней уборки помещения.

— Так, может, оно и к лучшему, что я нашел труп? — вслух размышлял Януш. — Сделай это пани Глебова, кто знает, не было бы у нас сейчас двух покойников?

— Конечно лучше, — не сомневался капитан. Следующим нашим открытием стал факт пропажи с доски объявлений написанных Янеком воззваний. Нет, уверили мы следователя, руководитель мастерской их не срывал. Зенон терпеть не мог наших дурацких выходок и считал ниже своего достоинства срывать как наши идиотские объявления, так и прочую вывешиваемую нами ерунду. Из нас же четверых их никто не снимал.

— Наверное, это сделал Владя, — предположил Янек. — Мы выдвинули против него обвинение…

— …что он удавил Тадеуша крутыми яйцами? Не мог же он это принять всерьез.

— Яйцами не яйцами, а когда тебя обвиняют в смерти коллеги…

— Нет, Владя бы еще гвоздями прибил наше объявление — будет повод немного пострадать. Не знаешь, какой он? Тогда уж скорее Збигнев, его с самого начала возмутила наша выдумка.

— А я вам говорю — это сделал сам убийца! — решительно заявил Лешек.

— Он сам тебе это сказал? — ехидно поинтересовался Януш.

Лешек с презрением взглянул на него.

— Думать надо, панове, вот этим. — Он выразительно постучал себя по лбу. — Бумажки сорвал тот, кто был в этом заинтересован. Зенон заинтересован, это точно, но он скорей себе руки отрубит, чем прикоснется к такой мерзости. А у Збышека в последнее время какие-то неприятности, ему не до наших глупостей. Остальные же скорее сами чего довесят, а не сдерут. Значит, только у убийцы был в этом интерес, но вот какой — не знаю.

— Ну уж вы придумываете, — презрительно бросила я. Лешек немедленно парировал:

— Где мне с вами равняться! Вот если вы придумаете, тут уж только держись!

Такие вот разговорчики велись в нашей комнате, а их тон совсем не напоминал официальную атмосферу расследования. О капитане мы как-то забыли. Он не мешал нам высказываться, время от времени кое-что уточняя для себя, и внимательно за нами наблюдал. Воспользовавшись паузой в нашем разговоре, он вежливо поинтересовался:

— А как вы думаете, почему убили пана Столярека? Не было ли у кого особых причин сделать это?

Мы молча уставились на него, потому что ответить на поставленный таким образом вопрос было очень непросто.

— Да вот у пани Иоанны была причина, — наконец отозвался Лешек, ехидно поглядывая на меня.

— Какая же? — возмутилась я.

— Как это какая? Да чтобы убедить всех в своей способности ясновидения, чтобы… как это говорится? Чтобы имя свое оставить в веках!

— В веках останется жить ваше, вряд ли среди наших современников найдется второй такой кретин! — разозлилась я. — Нужно быть последней идиоткой, чтобы задушить Тадеуша после того, как я сама же выдумала, что он будет задушен. Теперь не знаю, что бы дала, лишь бы его воскресить!

— Почему? — резко бросил капитан.

Я спохватилась — слишком много сказала! Главное доказательство моей невиновности, причину, в силу которой я желала Тадеушу долгих лет жизни и всяческих успехов, мне следовало тщательно скрывать от следствия. Выявить ее я не могу ни за что на свете! Поэтому я молчала, а мои соседи по комнате, будучи немного в курсе моих контактов с покойным, смотрели на меня с сочувствием и любопытством. Но капитан ждал ответа.

— Он работал над коммуникациями для моего проекта, — ответила я, подумав. — Уже прошли все сроки, а теперь работа будет передана другому, пока тот войдет в курс дела, пока то да се… Сорвем проект, как пить дать!

— Думаю, смерть проектировщика — достаточно уважительная причина, чтобы продлить срок.

— Нет, почтеннейший, недостаточно уважительная, — грустно ответила я, вспомнив нашу постоянную шутку о том, что главный проектировщик, назначая срок, обязан предвидеть все на свете катаклизмы, включая собственную смерть. А в данном случае главным проектировщиком была я. Наши глупые шуточки внезапно стали кошмарной реальностью.

— Ну а как с причинами у остальных?

— Кто его знает, — рассеянно ответил Януш, думая о другом. — Езус-Мария, что теперь будет! Резина, пиво, твой микрорайон, детсадик Зенона… Ведь все это делал Тадеуш! Подумать страшно!

— Из сказанного вами я делаю вывод: сотрудники вашей конторы не заинтересованы в его смерти, — резюмировал капитан. — Полагаю, установив причину убийства, мы легко найдем и убийцу.

— Я бы на вашем месте не очень на это надеялась, — бросила я не подумав.

Капитан впился в меня как клещ:

— Почему вы так думаете?

Я попыталась увильнуть от ответа:

— Да так просто подумалось… Сама не знаю почему. Предчувствие у меня.

— Прекрасно! Ваши предчувствия неслыханно интересны! А главное, исполняются. Ну ладно, мы с вами еще побеседуем, пока же я вас покину. Будьте добры, оставайтесь на своих местах.

Выходя из комнаты, он в дверях обернулся и еще раз окинул Лешеков шедевр долгим, изучающим взглядом…

— А дальше что? — бросил в пространство Януш. Послушно сидя на месте, он развернулся со стулом спиной к чертежной доске, вопросительно глядя на нас и куря одну сигарету за другой. Янек задумчиво помешивал палочкой тушь в чернильнице, подсыпая в нее карандашный грифель. Только чрезвычайными обстоятельствами можно было объяснить тот факт, что никто из нас не обругал его за это, ибо тушь была дефицитом и все над ней дрожали.

Канцтоварами ведала Ирэна, получить у нее пузырек с тушью было очень нелегко, приходилось всякий раз выслушивать лекцию о необходимости экономного обращения с тушью. Будто мы ее выпивали или выливали за окно… Лешек опять работал над какой-то абстрактной картиной, приколов большой лист бумаги к чертежной доске. Работа помогала ему думать. Ловко орудуя мягким карандашом, он первым отозвался на абстрактный же вопрос Януша:

— Надо подумать. Дело серьезное, это вам не хиханьки да хаханьки. Может, у нас завелся маньяк. Начал с Тадеуша, а потом и остальных передушит одного за другим…

— Предлагаю идти путем исключения, — сказал Янек, досыпая в чернильницу еще немного графита.

— Надеюсь, вы помните — у меня алиби? — на всякий случай напомнила я коллегам. — С момента появления Тадеуша в нашей комнате и до выхода Януша я не вставала со стула. Думаю, милиция установит этот факт со всей очевидностью. Я верю народной власти. А теперь, панове, думаем, думаем. Лешек предложил очень умный метод.

— Откровенно говоря, я верю, что это не ты, — поддержал меня Януш. — Сколько тебе оставался еще должен покойный?

— Пять с половиной кусков. Могу теперь поставить на них крест.

— Можешь, можешь. Хоть ты и взбалмошная баба, но не до такой же степени, чтобы распрощаться с собственными денежками. Нет, его убила не ты, поверь мне!

— Верю. Значит, меня исключаем. Пошли дальше. С кого начнем?

— Давайте по комнатам, — внес Янек новое предложение. — Я не убивал!

— Любой дурак так скажет, — проворчал Лешек — Ты докажи!

— В Народной Польше доказывать надо вину, а не невиновность!

— А я говорю — ты! И что тогда?

— Янек, ради бога, докажи, что это не ты! Так хочется верить в тебя!

— Не могу, — беспомощно произнес Янек, подумав. — Я ведь выходил из комнаты.

— Ну и что? Все выходили. И Лешек, и Януш…

— Постойте. Давайте для начала постараемся припомнить, когда именно каждый из нас выходил и что из этого следует.

Напрягая память, мы честно старались припомнить все свои действия, и тут поистине бесценную помощь оказало радио. Януш поднялся с места при словах «…помещения для свиного поголовья», машинально переключив приемник на другую волну. Лешек выходил из комнаты под звуки песни Ирэны Сантор, а когда вернулся, к радиоприемникам приглашали учеников шестых и седьмых классов. Янек прослушал всю Ирэну Сантор, зато концерт Фогга пропустил целиком. Поскольку у нас была газета с программой радио на сегодняшний день, мы без труда вычислили график передвижения по конторе наших коллег.

И оказалось, у всех троих были шансы прикончить Тадеуша.

Янек честно признал:

— Собственно, из нас троих только Лешек мог бы еще как-то оправдаться. Он опоздал на работу, не участвовал в обсуждении твоей бредовой повести и не был знаком с ее реалиями.

— А что? — заинтересовался Лешек — Все так точно совпадает?

— Тютелька в тютельку! — подтвердил Януш. — Говорю тебе, все до мелочей сходится, будто она сама при этом присутствовала.

Лешек с уважением посмотрел на меня. Теперь этот уставился! Я поспешила перевести разговор:

— Ну ладно, итак, трое подозреваемых у нас уже есть. Поехали дальше. Может, начнем сверху? Возьмем Зенона…

Коллеги задумались. Потом стали высказываться:

— Кто знает? С виду-то он такой вежливый, мамин сыночек, мухи не обидит, а в глубине души, может, хладнокровный убийца…

— Знаете, я бы не удивился… Вот только почему он? Какие у него могут быть мотивы?

— А ты его хорошо знаешь? То-то и оно. Скрытный. Никто не знает, чем он занимается…

— …в нерабочее время. Потому как в мотивы, связанные с нашей работой, я не верю. Вот если у них были… если они общались в личном плане…

— А ты поручишься, что не общались?

— А ты поручишься, что общались?

— Минутку, — прервал дискуссию Януш. — Минутку. — Он закрыл глаза и сжал руками голову, стараясь что-то вспомнить. — Что-то у меня в голове такое шевелится…

— Может, вши? — забеспокоился Янек.

— Погоди, не сбивай… Что-то такое мелькнуло… Вроде я где-то видел их вместе, и не в нашей мастерской, и не в рабочее время… Никак не могу вспомнить.

— А ты напрягись, это важно.

— Почему важно? Что с того, что я их видел вместе в городе? Это уголовно наказуемо?

Подняв голову, Януш посмотрел на меня, а я уже давно не отрываясь смотрела на него. Голову даю на отсечение, что оба мы думали об одном и том же. Об одной очень неприятной вещи, о которой ни Лешек, ни Янек не знали.

— Маловероятно, — ответила я на немой вопрос Януша. Тот с сомнением покачал головой:

— Черт его знает. Вот за него я бы не поручился…

— Ну и хорошо, есть четвертый кандидат в подозреваемые, — с удовлетворением констатировал Янек. — Кто следующий? Если сверху, то Збигнев.

— Вот если бы там лежал труп пани Иоанны, — мечтательно начал Лешек и даже помолчал, явно наслаждаясь этой мыслью, — если бы там лежал…

— …труп пани Иоанны, — нетерпеливо подсказал Янек.

— …то я бы под присягой показал, что это дело рук Збигнева.

— Исключено! — возразил Януш. — Если бы убил Збигнев, он бы сам в этом признался. Вы знаете главного инженера. Это такой человек, что под горячую руку готов передушить весь персонал мастерской, но потом сам бы явился в милицию с повинной. Нет, не он. Это я вам говорю!

— Не забудьте о ребенке, — напомнила я.

— О каком ребенке?

— О ребенке Збышека. Ведь такой человек, как Збышек, ни за что не допустит, чтобы его ребенок жил с клеймом сына убийцы.

— Что ты этим хочешь сказать? Збигнев действительно такого не допустит, ты права. Только вот чего именно не допустит — не убьет или не признается?

Обсуждение кандидатуры Збигнева вызвало бурную дискуссию, после которой мы все-таки оставили ее в списке, хотя и не придумали ни одного мало-мальски логичного мотива удушения им Тадеуша. Однако горячий, взрывной темперамент нашего главного инженера позволял предполагать, что убийство подчиненного он мог совершить в состоянии аффекта.

Затем мы принялись за оставшихся архитекторов — оставшихся, так как нашу комнату обработали раньше. Оправдали только Алицию, а остальные — Казимеж, Рышард, Витольд и Марек — пополнили список подозреваемых. Из конструкторского отдела оправдали Анку, зато Каспер прошел единогласно. Из сантехников автоматически исключили покойника, оправдали Анджея, поскольку он был кровно заинтересован в результатах работы Тадеуша, так что подозреваемым оказался один Стефан. Из электриков мы с большим удовлетворением внесли в нашу коллекцию подозреваемых Кайтека, а в том, что касается Влади, наши мнения полярно разделились. Лешек и Януш стояли за него горой, мы же с Янеком столь же рьяно старались опорочить его доброе имя. Естественно, победили мы, а поскольку в пылу спора несколько переусердствовали, Владя был признан вообще самым подозрительным.

— Отдел смет. По-моему, Данка исключается, а Ярослава не было в мастерской в момент совершения преступления, так что не о чем и говорить, — подвела я итоги. Осталась администрация.

— Ольгерд! — в один голос воскликнули три моих товарища по комнате.

— Почему? — удивилась я.

Наш главбух, человек солидный и уравновешенный, никак не походил на преступника. Но у коллег был неопровержимый довод: любой главбух подозрителен уже тем, что он главбух, и я не могла с ними не согласиться. Весю и Ядвигу мы оправдали по той причине, что ни одна из них не справилась бы с Тадеушем. Рассматривая их кандидатуры, мы несколько отвлеклись от главной задачи, ибо в связи с этими женщинами нам пришли в голову новые сомнения.

— Не понимаю, — первым почувствовал их Януш. — Как вообще он так глупо позволил себя задушить? Даже если напали сзади, внезапно…

— Чего же тут не понимать? — Из нас троих только Лешек не испытывал сомнений. — Вот, допустим, я тебе сзади накину веревку на шею, что ты сделаешь?

— Повернусь и дам тебе в морду!

— Не успеешь.

— Спорим, успею!

— Фиг ты успеешь. Попробуй!

— И попробую!

Слово за слово, и не успели мы с Янеком опомниться, как они уже приступили к следственному эксперименту, Да с таким жаром, что мы испугались, как бы круг покойников в нашей мастерской не пополнился излишне быстро. Лешек пытался задушить Януша собственным шарфом, причем демонстрировал полнейшее отсутствие всяких способностей к убийству. Даже набросить на шею не сумел, после нескольких неудачных попыток набросил, но не на шею, а на глаза. Януша, как видно, вывели из себя эти неуклюжие действия, и вместо того, чтобы в соответствии с обещанием повернуться и дать Лешеку в морду, он тоже принялся его душить. Попыхтев какое-то время, они оставили эту затею и разошлись по местам.

— И в самом деле, — вынужден был признать Лешек, потирая шею, — как это удалось убийце? Точно так же его самого могли задушить.

— А может, дело именно так и обстояло? — предложил свежую версию Янек. — Может, это Тадеуш кого-то душил, а получилось наоборот?

Мы обсудили и эту версию, правда поверхностно. Обсуждать глубоко не могли, не располагая никакими конкретными данными. Сплошные неизвестные…

Я призвала коллег к порядку:

— Панове, вернемся к исходной теме. Сколько у нас получилось подозреваемых?

— Много, всех не назовешь. Легче назвать тех, кого мы оправдали.

Мы составили список сотрудников, вернее, два списка в соответствии с их отношением к убийству Тадеуша и пришли к выводу, что следователей ждет очень нелегкая работа. Из двадцати четырех человек, находившихся в мастерской в момент убийства, целых тринадцать мы сочли подозрительными.

— Надо же, именно тринадцать, чертова дюжина. — взволнованно сказал Янек. — Ни в жизнь милиции не разобраться. Иоанна, вся надежда на тебя! Ведь ты уже нашла убийцу. Помнишь, ты сказала, что знаешь, кто он?

Разумеется, я знала, кто был преступником в придуманном мною детективе, но не назвала его тогда, а теперь и вовсе не назову. Я уже стала испытывать какой-то суеверный страх перед мощью собственной фантазии. Невольно подумалось: может быть, именно публично разглашая свои неуместные фантазии, я тем самым подтолкнула кого-то к претворению их в жизнь? Может, кто-то еще до меня вынашивал преступные планы покончить с Тадеушем, да только не знал, как их осуществить? Я подсказала, поощрила, спровоцировала, наконец?! Кто знает, не раструби я о своей идиотской выдумке, может, никакого преступления и не было бы?

Неизвестно, каково будет заключение следственных органов относительно моей роли в этой истории, но лично я не снимала с себя вины. Ведь еще совсем недавно Тадеуш, живой и невредимый, стоял вот в этой комнате, сердился на нас, крутил пальцем у виска, давая понять, что все мы тут не в своем уме, а теперь бездыханный лежит в конференц-зале… Зверски задушенный кем-то из тех, кто только что радостно включился в развернутую мной глупейшую мистификацию и внес в нее свои коррективы. Кто-то из нас, из этих вот симпатичных, остроумных людей, так хорошо мне известных… Кто же?!

Я глядела на Янека, Лешека и Януша, азартно споривших о различных методах душения человека, и никого из них не могла представить в роли преступника. Нет, нет, из них никто не смог бы этого сделать! Значит, кто-то из другого отдела. Начинала перебирать одного за другим и чувствовала, что сойду с ума. Не могу сидеть в бездействии, как памятник на постаменте, и ждать, чтобы кто-то сделал это за меня, ведь я, а не кто-то другой, спровоцировала убийство коллеги. Сделанного не воротишь, но по крайней мере теперь я просто обязана распутать дело. Просто обязана обнаружить убийцу. Он где-то рядом, он мне хорошо знаком, и я его вычислю!

Преисполненная желанием немедленно что-то сделать, я вскочила и вышла из комнаты, совершенно забыв о приказе следователя всем оставаться на местах.

За дверью я наткнулась на Алицию.

— Кофе хочешь? — спросила она и без всякого перехода весело добавила: — Знаешь, Каспер сошел с ума.

— Конечно хочу. Как это — сошел?

— Еще один маленький кофе! — крикнула Алиция, повернувшись к каморке-кухне, и продолжала: — Сама не понимаю. Сначала я было подумала, что он выпивши, но нет, абсолютно трезвый. Представляешь, он отказывается давать показания!

Это было чрезвычайно интересно!

— Ты серьезно? Ну, говори же!

— Наверное, и ты заметила, он все время сидел молча. А тут этот тип из милиции задает ему вопрос, и Каспер, не дослушав, заявляет, что отказывается давать показания.

— А почему ты решила, что он спятил?

— А у него что-то в мозгу соскочило, знаешь, как бывает, когда пластинку заедает. Не переставая твердит одну и ту же фразу, хотя его уже никто ни о чем не спрашивает. Так ни на один вопрос и не ответил. Даже не сказал, как давно работает у нас в мастерской.

Мне сразу вспомнился Каспер, молча глядевший в окно и куривший сигарету за сигаретой. И стало тяжело на сердце. Впоследствии мне не раз приходилось испытывать это чувство в ходе следствия, когда всплывали всё новые обстоятельства, но сейчас я испытала его в первый раз и без привычки очень тяжело пережила.

Выяснилось, что не одна я нарушила запрет милиции покидать свои рабочие места. Их покинули почти все и кочевали из комнаты в комнату. В коридорчике-секретарской не было ни Веси, ни Ядвиги, зато там сновали сотрудники милиции, производя какие-то таинственные следственные манипуляции. Представители властей сконцентрировались в конференц-зале, плотно закрыв дверь, а когда она открывалась, нам были видны фотовспышки. Взяв свой кофе, мы с Алицией уселись за стол Ядвиги, так как представители властей нам мешали меньше, чем наши коллеги.

— Скорей всего, он кого-то покрывает, — продолжала Алиция свои рассуждения, задумчиво потягивая кофе. — Или его, или ее. Но чтобы сам Каспер это сделал… нет, не думаю. В конце концов, я знаю его двадцать лет.

— Значит, ты полагаешь, что Каспер покрывает сына или Монику, сам же на убийство не способен?

— Не знаю, не знаю. Каспер на все способен, но кажется мне, в данном случае это не он…

Что бы там Алиции ни казалось, но Каспер и в самом деле был способен на все. Этот человек постоянно разрывался между трагическим несоответствием души и тела. Его телу было сорок девять лет, душе же всего двадцать. И душа часто брала верх, лишая способности трезво мыслить, заставляя совершать непродуманные поступки, а главное, пылать совершенно юношеской страстью. Но не к Тадеушу же! К Тадеушу Каспер не питал никаких особенных чувств, ни ненависти, ни особого расположения. Правда, бывало, они вместе выпивали, но ведь это не причина убивать человека!

Алиция рассказала мне о том, как давали показания сотрудники в их комнате. Можно сказать, все они несли сплошную чушь. Вместо ответа на какой-то конкретный вопрос следователя Казимеж вдруг принялся нести полную ахинею на тему о том, как в нашей мастерской пользуются телефонами. Долго никто не мог понять, к чему он ведет, потом дошло — таким окольным путем он пытался объяснить свое отсутствие на рабочем месте, так как был вынужден выйти в город, чтобы позвонить. А потом вдруг заявил, что категорически возражает против осмотра следственными властями ящиков его письменного стола. Те вовсе и не собирались этого делать, но, услышав такое заявление, капитан немедленно проявил самое горячее желание ознакомиться с содержимым вышеупомянутых ящиков и, заглянув в них вопреки демаршу Казимежа, обнаружил там семь пустых водочных бутылок, аккуратно сложенных в рядок.

Разбуженный Рышард ни с того ни с сего с оглушительным криком напустился на капитана — он, Рышард не позволит всякому дураку портить себе жизнь. Только потом выяснилось, что он имел в виду покойного Тадеуша, хотя оставалось непонятным главное — так это он прикончил Тадеуша, чтобы тот не портил ему жизнь, или все-таки не он, потому что Рышард круто поменял тему и принялся столь же громогласно кричать о другом — что бы ни происходило, а он, Рышард, все равно уедет, когда только захочет, причем с ребенком, пусть даже рушится мир! Поскольку капитан не был в курсе обстоятельств личной жизни Рышарда, он, естественно, воспринял его крики, мягко говоря, с недоумением.

Я была в курсе, но тоже не уловила связи:

— При чем тут его отъезд? Как он связан с убийством?

— Думаю, никак, — пояснила Алиция, — но отъезд уже давно стал его навязчивой идеей, и чуть что — он впадает в ярость.

Дело в том, что Рышард уже четыре года уезжал на Ближний Восток на работу по контракту, считая это своей единственной возможностью выбиться в люди. Четыре года жил он в мечтах о будущем благосостоянии, и эти миражи совершенно заслонили от него отечественную действительность. Работая в нашей проектной мастерской, он не удосужился даже приобрести орудия труда, поскольку и так вот-вот уедет, и вообще ни о чем другом ни думать, ни говорить не мог. В чудесное путешествие Рышард отправлялся с обожаемой дочкой, которая осталась с ним после развода.

— Что он голову всем морочит? — возмутилась я. — Тадеуш мешал ему уехать, что ли? Зачем строить из себя дурака и только запутывать следствие?

— Совершенно незачем, — согласилась со мной Алиция и продолжала свой рассказ.

После того как капитан с облегчением покинул их комнату, все они, как и мы в своем отделе, тоже принялись вспоминать, кто что делал. Выяснилось, что все они покидали комнату незадолго до убийства Тадеуша, кто на короткое время, кто на более длительное. Наибольшие подозрения вызвала Анка, которая свое довольно продолжительное отсутствие объясняла тем, что приводила в порядок одежду в дамском туалете. Но не уточнила, что с ее туалетом случилось, а за то время, которое она провела там, Анка успела бы несколько раз сменить самые роскошные бальные платья. С корсетами.

Данное обстоятельство неприятно удивило меня.

— Что ты говоришь! А мы как раз признали Анку невиновной.

— Мы, в общем, тоже так считаем. А вы кого подозреваете?

— Половину наличного состава. А самое неприятное в том, что само убийство представляется нам неосуществимым. И так и так прикидывали, никак не поймем, каким образом умудрились придушить Тадеуша…

Тут к нам подошли одновременно, но с разных сторон Анка и Моника. Пришлось прервать разговор.

Только что Моника присутствовала при даче показаний Ирэной, в связи с чем преисполнилась самых мрачных предчувствий.

— Эта идиотка закусила удила и удержу не знает. Вцепилась в свою книгу записей и тычет ее всем под нос. Клянется, что в нее записан любой, кто выходил из мастерской в рабочее время. Ни на какие вопросы не отвечает, только знай книгу подсовывает.

— Ну, значит, Ярослав попадется. Его не было, в книжку он не записался и теперь не знает, чего держаться.

— И что это на нее накатило? Ведь всех нас подведет под монастырь. Неужели смерть Тадеуша такой удар для нее, что так злобствует?

— Ирэну не знаете? Для нее удар то, что конференц-зал использовали не по назначению. Непорядок… Там должны проводиться коллективные мероприятия, а убийство было индивидуальным…

— А будь оно массовым, она бы не переживала?

— Как ты себе это представляешь? Массовая смерть участников конференции?

— А что, самое подходящее место…

— Хотела бы я знать одну вещь… — начала было Алиция, но тут высунулся из двери чрезвычайно взволнованный Казимеж и не дал ей кончить:

— Алиция, можно тебя на минутку?

Вернулась Ядвига, пришлось освободить ее стол, мы переместились к дверям моей комнаты и оттуда принялись наблюдать за действиями милиции, число сотрудников которой сильно увеличилось. Наверное, мы им все-таки мешали, так как вид у них был недовольный, но нас они не прогоняли.

У Ядвиги были новости.

— Прокурор приехал, — громко прошептала она. — Сейчас разделывает Зенона. Молодой и жутко красивый. А вот и он!

Моника, Анка и я живо повернулись к кабинету начальства, откуда в коридор вышла группа представителей следственных органов. Слово «прокурор» само по себе действует интригующе на всякого простого смертного, но тут… Взглянули мы на прокурора, и в глазах у нас потемнело.

Группа представителей следственных органов состояла из трех человек. Рядом с поручиком в форме и известным нам капитаном вышел еще один — высокий, стройный, черный и с голубыми глазами! На нем были черные брюки и черная рубашка. Ничего специфически прокурорского я в нем не заметила, никакой особой агрессивности, зато красота совершенно особая! Что-то неуловимо асимметричное в лице придавало ему ни чем не сравнимое выражение, нейтрализуя мягкость и делая это красивое лицо волевым, мужественным. Голубоватые тени, оставшиеся после бритья, только подчеркивали это выражение.

Мы втроем стояли напротив них, как на выставке, и очень хорошо смотрелись. У всех троих прически оказались в порядке, все три, несомненно, женщины интересные, а главное, каждая на свой лад. Моника — красавица брюнетка, темпераментная и в теле. Анка — стройная зеленоглазая блондинка. И я — нечто среднее между ними, но тоже ничего себе. Прокурор глянул, и, хотя на его лице ничего не отразилось, в глазах мелькнула хорошо мне знакомая искорка. Никакого сомнения, стопроцентный мужчина!

— О, холера, — восхищенно вырвалось у Моники.

Заглянув на минуту в конференц-зал, трое мужчин направились в последнюю комнату, сейчас пустую, потому что Моника стояла с нами, а Ольгерд сидел в кабинете начальства. Мы не сводили глаз с захлопнувшейся за ними двери, потрясенные красотой прокурора.

— Ну как? — торжествовала Ядвига. — А что я говорила?

Анка ограничилась неопределенным «ну и ну», что можно было понимать двояко. Я ничего не сказала, находясь под сильным впечатлением от увиденного и глядя на захлопнувшуюся за ними дверь. Неожиданно мне в голову пришла светлая мысль. Покинув подруг, я направилась в туалет.

На каждой работе есть свои маленькие тайны. Была такая и на нашей. В помещении дамского туалета возле умывальника было такое место, где отчетливо слышался любой звук в соседнем помещении — резиденции главного бухгалтера. Правда, для этого надо было присесть на корточки, а еще лучше встать на четвереньки. Это секрет мы с Алицией открыли случайно, когда у неё рассыпались бусы и мы ползали по полу уборной, собирая бусинки. Сейчас я потихоньку пробралась в это малопривлекательное место и замерла там в малопривлекательной позе.

Докладывал капитан, я узнала его по голосу. Он коротко ознакомил слушателей с обстоятельствами, при которых было совершено преступление, и с топографией нашей конторы. И сразу же выяснилась до сих пор совершенно непонятная для меня вещь. Оказалось, Тадеуша оглушили сзади каким-то твердым предметом, потом осторожно, аккуратно положили на пол и уже там додушили несчастного пояском от женского рабочего халата. Твердым предметом оказался наш служебный дырокол. И он же был единственным предметом в конференц-зале, на котором не обнаружилось никаких отпечатков пальцев.

— Врач предполагает, что удар был совсем легким, кость не задета, рана очень поверхностная. Видимо, пострадавший только потерял сознание. Обратите внимание на тот факт, что по каким-то причинам убийца постарался обставить дело таким образом, чтобы убийство в точности соответствовало всем деталям предсказания…

Я замерла на четвереньках под раковиной умывальника, мурашки пробежали по коже. Ведь из того, что он говорит, следует неопровержимо — я самая подозрительная. Теперь это стало ясно мне самой. Поскольку однако, за стеной продолжалась очень интересная беседа, я загнала пока эти неприятные мысли в дальний угол сознания и напряженно прислушалась.

— …а кто пользовался им последний?

— Пока не знаю, это еще предстоит проверить.

Я от всей души посочувствовала следствию — в нашем коллективе выяснить, кто последним пользовался дыроколом… Установление этого обстоятельства может затянуться до Страшного суда. Ведь даже в нормальных условиях, сама не знаю почему, никто из нас не желал признаваться в пользовании ни одной из самых необходимых в работе вещей, теперь же, когда совершено преступление, все наверняка отопрутся, как пить дать!

Капитан же продолжал отчет, и в числе прочих интересных вещей я услышала вот такую:

— У погибшего обнаружены следующие предметы (следовал довольно длинный перечень предметов) и вот это…

Тут в комнате главбуха установилась тишина, а потом кто-то из присутствующих протяжно присвистнул. Как жаль, что я только слышу, но не вижу! Что у них там, господи боже мой! Что они такое обнаружили при покойнике?

Они еще помолчали, видимо потрясенные, а затем один из тех двоих произнес:

— Интересно… Очень интересно! Второй поддержал:

— Надо как следует изучить. Это очень может пригодиться при расследовании.

Я чуть с ума не сошла в своем закутке. Не знаю, что бы я дала, чтобы только краешком глаза заглянуть в соседнюю комнату! Но поскольку это было невозможно, мне оставалось только слушать дальше, что я и сделала. Какие, оказывается, мы умные, особенно Марек. Вот сейчас все три следователя оживленно обсуждают ту же проблему, над которой мы ломали голову, — «почему именно Столярек», вот они высказывают предположение о возможной ошибке, вот приходят к выводу, что надо проверить, не пытается ли кто из моих коллег нарочно направить подозрение на меня. Потом следственная группа поставила под сомнение психическое состояние сотрудников нашей мастерской — ничего удивительного, если люди ведут себя по-идиотски. Тут капитан очень кстати рассказал своим коллегам о картине Лешека и настоятельно советовал каждому лично с ней познакомиться.

У меня затекли ноги и шея, но не могла же я покинуть свой пост, если есть возможность узнать столько интересного! Вот капитан делится с коллегами своими подозрениями относительно Ярослава, который явно что-то крутит — то он был на работе, то его не было. Наконец прокурор, голос которого я уже научилась различать, сказал:

— Что ж, придется пойти на некоторое нарушение формальностей. Начинаем немедленно снимать показания. Если выпустим их отсюда — все, пропало дело, ничего не добьемся от этих людей. Займем кабинет их заведующего и конференц-зал, как только вынесут тело.

Пришлось быстренько покинуть мой укромный уголок и присоединиться к остальным. Так я и не узнала, какую интересную вещь они нашли.

В соседней комнате царила оживленная атмосфера. Там собралось много наших. В непринужденной беседе они обсуждали ход следствия и, перебивая друг друга, припоминали всевозможные методы поимки преступников.

Алиция предложила привести в помещение осла с брюхом, вымазанным грязью, чтобы применить известный арабский метод.

— Зачем тебе еще ослы? — возразил Казимеж. — Мало их тут?

— Да нет, не мало, но ведь ни один не позволит вымазать себе брюхо грязью.

В таком же духе высказывались и другие предложения, интересные, ничего не скажу, но не очень практичные. Збигнев обратился ко мне:

— Пани Иоанна, хочу попросить у вас прощения.

— За что?

— Я наговорил вам грубостей. Извините меня, нервы…

— Пан Збышек, во-первых, вы хорошо знаете, что я питаю к вам слабость и все прощу, а во-вторых, мы все вздрючены и не один вы наговорили глупостей.

— Но я бросил на вас подозрение. Меня совесть гложет.

— Пустяки. Могу тоже бросить на вас подозрение, если от этого вам станет легче. Хотите?

— Нет, нет, благодарю вас, лучше не надо. Пусть уж гложет…

— Не знаю, дошло ли до тебя, но тебе дали понять, что по сравнению с тобой угрызения совести — сущие пустяки, — вежливо разъяснил Марек. Сидя за маленьким столиком, он попивал кофе и с отрешенностью истинного философа взирал на окружающих. — Ты, случайно, не знаешь, как долго нас продержат в этом принудительном заточении?

— Ты тоже хорош! — обиделась я. — Зачем подсунул фараонам мысль о том, что преступник мог и ошибиться, не того пришил?

— А ты сама разве так не думаешь?

— Не знаю, с убийцей мы этого не обсуждали. Пока они ищут врагов Тадеуша, но, того и гляди, примутся искать врагов Зенона.

— В таком случае им не составит труда подобрать неплохую коллекцию. Не говоря уже о том, что я бы не поручился за невиновность нашего заведующего. И главбуха тоже. Эти двое для меня самые подозрительные уже в силу занимаемых ими должностей. Сколько же нам еще ждать?

— Пока не найдут убийцу, — ответила я. — И в наших интересах помочь в этом. Алиция, ты чего?

— Минутку, подожди, — отмахнулась Алиция. — Пан Збигнев, что означали странные выкрики Стефана? Он признался, что убил Столярека?

— Увы! — вздохнул Збигнев. — Совсем наоборот. Он признался, что одолжил ему деньги.

— Как? — не сдержавшись, крикнул Казимеж. — И он тоже?

— Вот оно что, — медленно проговорила Алиция и взглянула на меня. Мы поняли друг друга. Судя по всему, и Марек стал кое о чем догадываться. Во всяком случае, он задумчиво протянул:

— Похоже, в вашей мастерской в последнее время завелись какие-то секреты. Не приоткроете ли мне хоть немного завесу тайны? Хотя нет, лучше ничего не говорите. Теперь, когда у вас ведется следствие, чем меньше знать, тем лучше.

Я лично и не собиралась. Сейчас все мое внимание занимала Алиция. Подругу я хорошо знала и сразу поняла, что она над чем-то сосредоточенно раздумывает. А так как и мне в голову пришла одна мысль и я тоже пыталась ее обдумать, мне очень хотелось узнать соображения подруги. Не выдержав, я нетерпеливо бросила ей:

— Ну?!

— Вот именно, — ответила подруга и добавила: — Марек, во-первых, умный, а во-вторых, явно невиновен. Имеет смысл посоветоваться с ним.

Марек прав, в последнее время у нас в мастерской имел место целый ряд мелких, на первый взгляд незначительных событий. Это раньше они казались незначительными, теперь же, в свете совершенного преступления, они выросли до вселенских масштабов. Непроизвольный выкрик Казимежа заставил нас пошевелить мозгами.

Дело в том, что почти все сотрудники нашей проектной мастерской были связаны с покойным определенными финансовыми обязательствами, по большей части не делая из них тайны. Странные это были отношения — у Тадеуша Столярека никто денег не занимал, зато он был должен практически всем. Я говорю «странные» только теперь, после гибели несчастного. Ведь помри кредитор, ничего странного в этом не было бы, можно предположить, что должники сговорились и прикончили его, чтобы не возвращать деньги. Но где это видано — убивать своего должника?

Марек с удивлением воспринял нашу информацию о том, что чуть ли не весь персонал мастерской одалживал Тадеушу деньги.

— Никогда бы не поверил! Вот уж не думал, что вы тут такие богатенькие!

— Что ты говоришь, какие мы богатенькие! Уж не думаешь ли, что мы одалживали ему собственные деньги?

— Интересно, а чьи же?

— А это у кого чьи были. По большей части заработанные на стороне, причем с помощью светлой памяти покойного. Стефан, например, взял для него ссуду в кассе взаимопомощи, а Владя и вовсе отдал чужие деньги — один знакомый из налоговой инспекции оформил крупную сумму денег на фамилию Влади…

— Очень неосторожно с его стороны…

— Еще бы, налоговая инспекция и без того имеет зуб на Владю. А Кайтек… Кайтек и вовсе провернул жутко сложную операцию. Купил у Влади в рассрочку мотороллер, кому-то сплавил его за наличные и вот эти наличные отдал Тадеушу. А самое смешное в том, что сам Владя этот мотороллер приобрел тоже в рассрочку и даже не имеет пока права его перерегистрировать.

— Надо же, да у вас тут прямо мошенник на мошеннике…

— Ну, наконец, ты и сам слышал, оказывается, Казимеж тоже…

Марек поинтересовался:

— Это что, какой-то новый вид филантропии? Если у вас так принято, я с удовольствием занял бы освободившееся место. Начинаю думать, что погибший был гениальным человеком. А кто ему не давал в долг?

— Ты, — сказала я Алиции.

— Я? Как бы не так! — в раздражении выкрикнула Алиция. — Получается, я тоже. Правда, тысячу злотых я одолжила Весе, а она тут же отнесла их Столяреку. Приходит и говорит, что теперь ее долг мне вернет Столярек…

Марек слушал нас с растущим интересом.

— Постойте, — сказал он, — а долги Тадеуш возвращал?

— Очень редко, очень неохотно и мизерными дозами.

— Потрясающе! Ну а теперь и вовсе не вернет. А сейчас помолчите, дайте мне подумать!

— Видишь, я же говорила, что он умный, — шепотом радовалась Алиция. Марек думал, глядя на нас невидящим взглядом. И придумал:

— Выходит, надо искать того, кому покойный ничего не задолжал. Если такой человек вообще существует.

Я немедленно откликнулась:

— Существует, Витольд. Он в отпуске, завтра выходит на работу.

— Значит, Витольд отпадает. Разве что Ирэна.

— Я сама видела, как она одалживала ему двадцать злотых!

— Ну, это сумма небольшая, вряд ли из-за нее человек пойдет на убийство. Разве только желая получить гарантию, что больше уже никогда не придется ему давать в долг… А почему, собственно, вы все одалживали ему деньги?

Мы с Алицией ответили одновременно.

Алиция: я и не знала, что одалживаю ему.

Я: знаю, почему я, но не знаю, почему другие. Может, у них с Тадеушем были какие-то общие дела?

— Тогда эти дела подозрительно односторонние. Нет, тут что-то не так. Вся проектная мастерская дает в долг деньги одному из сотрудников, а он не возвращает… А ты почему?

— Я пошла на преступление, причем при содействии Тадеуша, — со вздохом призналась я. — Теперь ломаю голову, как это скрыть от милиции.

И тут наш разговор прервали — меня вызвали на допрос. Кто знает, до чего бы мы договорились, если б нам не помешали, ибо, как показали дальнейшие события, мы были на правильном пути. Правда, до финиша было еще далеко, но стартовали мы в нужном направлении…

Следственная бригада в составе капитана и прокурора расположилась в кабинете нашего заведующего. За Ирэниной машинкой сидел милицейский сержант и увековечивал наши показания. Начали, естественно, с моих утренних фантазий.

Еще раз со всеми подробностями я рассказала и о моих вымыслах, и о действительных событиях. Вот интересно, что сейчас думают, что чувствуют эти посторонние, нормальные люди — а следователи наверняка люди нормальные.

В рабочем помещении небольшого учреждения, все сотрудники которого знают друг дружку как облупленных, совершено преступление. Не так уж часто убивают в наших государственных учреждениях сотрудников, причем в рабочее время. Если же и убивают, то уж руководителей, кого-нибудь из начальства, ну, директора или какого инспектора… А тут обычный инженер-сантехник. Мало того, прибыв на место преступления, следователь узнает, что это убийство, оказывается, планировалось заранее, да к тому же всенародно обсуждалось во всех деталях!

Опрашивая сотрудников злополучной мастерской, следователь с самого начала обнаружил очень небанальную реакцию на прискорбное событие и потрясающее разнообразие явно невменяемых личностей. А главное, перед ним во весь рост встала почти неразрешимая проблема: покойник и двадцать подозреваемых. Двадцать человек, из которых у каждого была возможность убить коллегу, но ни у кого не было рационального повода сделать это. Хотя с поводом еще не ясно. Следователь с прокурором наверняка уже поняли, что смерть Тадеуша сулит нам много неприятностей и огорчений. А сулит ли она кому-то выгоду? Кому она пойдет на пользу? Как они могут это установить? Неужели примутся копаться в нашей личной жизни? Нет, насколько я разбираюсь в детективах, начнут с установления алиби каждого из нас, чтобы шаг за шагом выйти на убийцу. Кто же из нас, черт возьми, этот самый убийца?!

Очень хотелось узнать это, а еще больше — оказаться на их месте, приняться за расследование, узнавать новые факты, сопоставлять их, выслушивать показания, тоже сопоставлять, делать выводы. Безумно интересно! Увы, я нахожусь по другую сторону баррикады…

А еще этот прокурор. Сейчас я его смогла хорошенько разглядеть. Просто какая-то игра природы! Где это видано, чтобы прокуроры были такие красавцы! Может, стоит попытаться его охмурить, и тогда он позволит мне тоже принять участие в расследовании? Известно, сколько глупостей совершали мужчины ради любимой женщины… Хотя едва ли у меня что получится. Такой красавчик наверняка избалован женщинами и вряд ли поддастся моим чарам. Нет, не стоит и пытаться.

Тут игра природы, сидя на краешке директорского стола, прервала мои размышления, направив мои мысли по другому руслу:

— Будьте любезны, перечислите нам все телефонные разговоры, которые велись в вашей комнате сегодня. С самого утра.

Тревога кольнула сердце. Телефонные разговоры, боже милостивый! Не я ли сама выдумала, что Тадеуша вызвали в конференц-зал по телефону? Неужели и эта моя выдумка оказалась реальностью?

Оказалась! Из дальнейших расспросов я без труда поняла, что в двенадцать тридцать пять проклятый телефон выманил несчастную жертву из ее комнаты, тем самым скрыв ее из поля зрения сослуживцев. И еще одно я поняла: именно меня подозревают в этом злодействе!

— Ну уж нет! — самым категоричным тоном заявила я. — Раз и навсегда примите к сведению: я преступления выдумываю, но не совершаю. И в данном конкретном случае мое участие выразилось в том, что я только все придумала, но для претворения в жизнь собственной фантазии и пальцем не пошевелила. Все утро я просидела в нашей комнате, не вставая с места. В комнате вместе со мной работают еще три сотрудника — один сидит передо мной, один за мной, один рядом. Правда, они выходили из комнаты, но по одному. Чтобы сразу вышли втроем — такого не было. Так что как минимум двое могут подтвердить — я с места не вставала. Надеюсь, показаний двух человек достаточно?

— Пока у нас таких подозрений нет, — пробурчал капитан. А я подумала: ведь Лешеку, этому шуту гороховому, ничего не стоит заявить, что он не обращал на меня внимания, есть ли я, нет ли меня, ему без разницы, он, Лешек, дескать, не заметил бы, сижу я на своем рабочем месте или стою там на голове.

Меня продолжали допрашивать, и чем дальше, тем интереснее и загадочнее становились вопросы, которые мне задавали. Меня расспрашивали о том, как сотрудники мастерской прореагировали на страшную весть, что они делали, узнав о смерти Тадеуша, следователей интересовали взаимоотношения сотрудников друг с другом и с покойным Тадеушем. Смысл этих вопросов был мне понятен. Следствие пыталось установить мотив убийства, совершенно справедливо полагая, что не задержка же проекта в самом деле стала причиной удушения инженера-сантехника. Понятно также, что устанавливают алиби каждого из нас, чтобы из числа подозреваемых исключить тех, кто имеет это алиби, ибо двадцать подозреваемых — слишком много даже для специалистов, свыкшихся с преступлениями.

Все эти расспросы понятны и логичны. Непонятными для меня, прямо-таки загадочными были другие. Совершенно непостижимой для меня оказалась информированность следователей о самых личных, интимных делах моих коллег.

Каким-то таинственным образом они безошибочно угадывали особые отношения между некоторыми сотрудниками, узнавали об их совершенно секретных делах, удивительно точно попадая в десятку. Знали о взаимоотношениях Каспера и Моники, о связи Влади с одной женщиной, о левых заработках Казимежа, о темных делишках Кайтека и Ярослава. Откуда?

Когда следователи снимали предварительные показания, делалось это, так сказать, принародно, и о столь деликатных вещах люди не распространялись. А когда нас стали вызывать по одному на допрос в кабинет, там до меня побывал лишь Януш, который никак не мог выболтать властям такие пикантные подробности. Не мог по той простой причине, что сам о них не знал. Нет, нет, я не настолько наивна и прекрасно знаю, у органов есть свои каналы по сбору нужных им сведений, но в данном случае просто не было времени этого сделать. Откуда же они все знают? Ведь не ясновидящие же они, в самом деле…

Занятая такими мыслями, я совсем забыла об осторожности и, боюсь, на вопросы отвечала излишне правдиво и подробно. Отрезвил меня неожиданный вопрос следователя:

— А вы сами? Вы не вели каких-либо финансовых дел с погибшим?

Сраженная наповал метким выстрелом, я запнулась на всем скаку, не зная, что отвечать. Знают или берут на пушку? Говорить правду или воздержаться?

Прокурор уточнил свой вопрос:

— Вы не одалживали денег у покойного? Или, возможно, вместе с ним у третьего лица?

Я по-прежнему молчала. С одной стороны, у меня не было ни малейшей охоты отвечать перед судом за финансовое преступление, с другой стороны, упомянутое преступление автоматически снимало с меня всякое подозрение в убийстве Тадеуша. Что выбрать? Если им все обо мне известно, тогда зачем говорить, а если неизвестно, я всегда успею отпереться. И я продолжала молчать.

— Благодарим вас, — вдруг произнес прокурор и закончил допрос, прежде чем я успела опомниться. Подписав многокилометровые собственные показания, зафиксированные сержантом, я покинула кабинет со смятенной душой.

Передо мной успели допросить Януша… Януш знал о моих делах с Тадеушем… Неужели Януш разболтал?

— Януш, ты им наболтал про меня? — грозно вопросила я, усаживаясь на свое место. Януш разговаривал с Янеком, моего вопроса не расслышал, пришлось повторить: — Януш, чем ты занимался в кабинете следователей?

— Шею демонстрировал, — ответил Януш. — Оказывается, они у всех проверяют шеи, нет ли у кого следов душения. И представь себе, у всех шеи чистые! Невозможно аккуратный народ пошел, все моются…

— Оставь шеи в покое! — разозлилась я, но тут подключился Янек:

— Мои объявления как в воду канули! Кого только я ни спрашивал — все отпираются. Интересно, куда же все-таки они подевались!

Я вышла из себя:

— Хватит молоть ерунду! Януш, немедленно отвечай, почему ты меня засыпал?

— Я тебя засыпал?! — возмутился Януш. — Да я как проклятый тебя защищал! С пеной у рта доказывал, что из комнаты ты не выходила и лично я не видел, чтобы ты душила Тадеуша! А когда я выходил, так ты даже задала мне глупый вопрос, сколько будет от шести отнять девять.

— И в самом деле, нашел о чем им говорить! А вот зачем ты им разболтал о моих делишках с Тадеушем? О том, что я одолжила ему пять кусков?

— Да ничего я им не говорил! Честью клянусь! За кого ты меня принимаешь?

— А они тебя об этом не спрашивали?

— Спрашивали, как не спрашивать. А я сказал — не знаю ничего. Тадеуш к нам в комнату заходил, не отрицаю, все заходили, говорили с тобой и на рабочие и на личные темы, а на какие конкретно — откуда мне знать. Я не любопытный, подслушивать не люблю.

— Так откуда же они узнали?

— Неужели им известно?

— В том-то и дело. Поднапрягись, вспомни, что ты им болтал, может, как-нибудь нечаянно вырвалось…

Януш обиделся:

— В конце концов, не пьяный же я! Клянусь, ни словечка лишнего не сболтнул! На эту тему не сболтнул. А вот на другую… Эх, смолол глупость.

— Какую именно?

Януш со скрипом повернулся на своем вертящемся стуле, достал сигарету и смущенно уставился на огонек зажженной спички.

— Они совсем заморочили мне голову! Поначалу я твердо стоял на том, что ничего ни о ком не знаю, о тебе тоже. Тогда они сами проболтались. Каспер, дескать, разводится из-за Моники. Богом клянусь, я этого не знал, а потом спрашивают, не было ли у Зенона с Тадеушем каких контактов в личном плане. В конце концов, должен же я хоть что-то знать, ну я и ляпнул, что как-то видел их вместе в городе. А сам, чтоб мне лопнуть, до сих пор не могу вспомнить, когда и где это было. И вообще, я малость спутался в своих показаниях…

— …с чем тебя и поздравляю, — насмешливо бросила я и задумалась. Выходит, с Янушем было то же самое, что и со мной, — прицельные попадания в десятку, то бишь в нашу частную жизнь.

— Чертовски хочется есть! — вдруг заявил Лешек. — А вам не хочется? Сейчас бы жареного цыпленочка, с гарниром…

— Ну, этот опять за свое, — недовольно проворчала я, потому что кулинарные запросы Лешека спутали мои мысли. — В голове у этого человека одни только цыплятки с гарниром.

— Почему только одни цыплятки? — обиделся Лешек. — Еще и гусь с яблоками.

— А простой колбаски не желаете? — съехидничал Янек.

— Нет колбаски, — тяжело вздохнул Лешек. — Утром, когда я забежал в магазин, был только паштет.

— Какой именно? — заинтересовался Януш. — В жестяных банках или тюбиках?

— Развесной.

А Янек пристал к Янушу:

— Ты сказал — паштет в тюбиках? Где ты видел паштет в тюбиках? Разве такой бывает?

— Еще как бывает, в тюбиках — самый вкусный. Раньше я видел в продаже, не знаю, как сейчас.

— А где ты видел?

— На Жолибоже. По правой стороне площади.

— Интересно, какую сторону площади ты считаешь правой?

— И в самом деле. Постой, как бы тебе объяснить…

— Попробуй с помощью сторон света, — предложила я, втягиваясь в дискуссию, ибо паштет в тюбиках меня тоже интересовал. — Если встать лицом на север, то где?

— А где там север? — поинтересовался Януш.

— Там, где Беляны.

— Нет, Беляны на востоке. Север в Маримонте.

— Спятил, север в Маримонте! В Ломянках он.

Варшавские районы не помогут Янушу сориентироваться в сторонах света, мы перешли на другой масштаб.

— Ну, представь, что ты стоишь мордой к Гданьску! К морю!

— Ага, значит, к Швеции? — понял наконец Януш.

— Ну да, а задом к Кракову.

— Тогда понятно, — обрадовался Януш. — По левой стороне.

— Там несколько продовольственных магазинов, — недовольно заметил Янек. — Штук пять.

— Я видел его, наверное, уже с месяц назад, — задумчиво протянул Януш, а Янек тоже задумчиво, глядя в окно, в тон ему произнес:

— Нет, больше…

— А ты откуда знаешь? — обиделся Януш. — Я же там был, а не ты.

— Больше магазинов, говорю.

— Значит, тебе придется все их обойти, — заметила и тоже задумалась, пытаясь вернуться к теме, с которой меня сбил паштет в тюбиках. А Януш никак не мог пережить того, что раскололся на допросе: выдал-таки милиции информацию, хотя и неточную. А тут еще этот паштет…

— Покупал я его около месяца назад, — старался он припомнить. — Тогда как раз уезжал мой приятель, тот югослав, помните, я вам о нем рассказывал, так мы перед отъездом для него покупали этот паштет…

Янек перебил:

— А где же жил твой югослав? У тебя?

— …в тюбиках, — закончил фразу Януш.

— Что ты! Жил в тюбиках?

— Нет, покупал в тюбиках.

— Перестаньте наконец ерунду молоть! — рассердилась я. — Совсем заморочили мне голову со своими тюбиками, и я забыла, что именно хотела вспомнить.

— Верно! — обрадовался Януш. — Только не ты, а я хотел вспомнить. И вспомнил! Знаете, где я видел Зенона вместе с Тадеушем? Именно на площади Вильсона, как раз тогда, когда мы с югославом покупали паштет в тюбиках.

— Вот как! — без особого энтузиазма откликнулся Янек на это известие. — Они тоже его покупали?

— Есть хочется! — тянул свое Лешек. — Пойду попробую милицию уговорить, может, выпустят меня в магазин.

— Если выпустят, тогда купи еду на всех. Хотя бы этот паштет.

Когда Лешек голоден, его больше ничего не интересует. Он быстро собрался и вышел из комнаты, оставив нас со своими проблемами. А мы с Янеком, преисполненные расследовательским пылом, соскочили со своих мест и кинулись к Янушу. Зенон был для нас темной лошадкой, его личную жизнь скрывала завеса таинственности, а тут вдруг появилась возможность эту завесу приподнять. Ведь мы и предположить не могли, что нашего заведующего может что-то связывать с Тадеушем, кроме чисто служебных отношений. А Януш видел их вместе в нерабочее время… Януш стал рассказывать:

— Вот теперь я все прекрасно вспомнил, так и стоят перед глазами. Приехали мы, значит, с югославом на площадь Вильсона, дело было уже к вечеру. Вижу — Зенон с Тадеушем стоят возле машины Зенона, и вроде как Зенон хочет уехать, а Тадеуш ему не дает. Что-то стал говорить Зенону, явно неприятное, хотя, сами знаете по виду нашего заведующего не сразу скажешь, доволен он или наоборот, но тут мне показалось, что очень недоволен…

И показалось, что сначала не хотел его слушать, а тут вдруг его как громом поразило, обернулся к Тадеушу, может, что и сказал, оба сели в машину и уехали…

— Тебя они видели?

— Нет, я в магазине был. Покупал паштет в…

— Что такое мог Тадеуш ему сказать?

— Холера его знает. Зенон ни в жизнь не скажет, Тадеуш тем более…

— Знаете, у меня такое чувство, что милиция не вслепую действует. Они знают, что делают. Заметили, пытаются нащупать наши личные связи с покойным и, так мне думается, именно в них надеются обнаружить мотив убийства.

— Понятно, ведь Тадеуша не могли задушить просто так, ни с того ни с сего, — рассудительно заметил Янек.

— Вот именно. Давайте быстренько попытаемся вспомнить, не было ли тут служебного мотива, — предложила я.

— А почему быстренько?

— Потому что наверняка не было, и тогда мы с чистой совестью выбросим его из головы и сможем сосредоточиться на личных.

Быстренько подумав, мы единодушно пришли к выводу, что служебные мотивы скорее заставили бы всех воскресить Тадеуша. Выходит, остаются только личные.

— Приступаем к личным. Начнем с Зенона. Что его могло связывать с Тадеушем в личном плане?

— Может… — начал Януш и не докончил. В соседней комнате вдруг раздался грохот, сопровождаемый каким-то непонятным шумом. Не раздумывая, мы все трое, мешая друг другу, ринулись туда.

Нашим глазам предстала картина, при виде которой мы буквально остолбенели. Стоя посреди комнаты на коленях перед Моникой, Каспер пытался целовать ее руки и душераздирающим голосом восклицал:

— Прости! Прости!

Моника, ну прямо разъяренная фурия, в бешенстве выдирала у него свои руки, а за ней стоял Кайтек, и было ясно видно, что он только что схлопотал по морде. Однако самый громкий шум производил Стефан. Потрясая кулаками над головой смертельно зареванной Веси, скорчившейся на своем табурете, он яростными воплями, не очень цензурными, выражал о ней свое мнение. Збигнев предпринимал тщетные и не совсем искренние попытки его утихомирить. Все, вместе взятое, создавало изумительную по силе выразительности сцену, единственными свидетелями которой стали мы трое.

— Во дают! — одобрительно проговорил Янек, первым придя в себя. Видимо, это помогло и Янушу обрести голос, которым он и рявкнул, перекрывая шум:

— А ну, тихо!

Так неожиданно это прозвучало, что присутствующие замерли каждый на своем месте и обратили взоры к источнику грозного окрика. Похоже, сам Януш не ожидал от себя такой прыти, ибо в смятении ретировался, но дело было сделано. Участники выразительной сцены сменили позу, шум затих.

— Что тут у вас происходит? — начала было допытываться я у присутствующих, но поняла, что все они находились в невменяемом состоянии. Ответить могла разве что одна Алиция. Но в данный момент она была занята Стефаном, состояние которого, похоже, внушало ей опасение.

— Того и гляди, его кондрашка хватит, — вместо ответа озабоченно произнесла Алиция. — Нет ли у кого глотка водки?

— Ты что, в эту пору? Если у кого с утра была, небось давно вылакали. Дай ему немного воды. И пусть глубоко дышит.

— А дышать зачем? Помогает?

— Нет, но он переключится на дыхание и перестанет психовать.

Алиция согласилась со мной, а я отложила на время расспросы и стала ей помогать. Сбегала за водой, принесла сразу несколько стаканов, и мы раздали их всем присутствующим, в том числе и Мареку, который только что вошел в комнату.

— Что это? — с недоумением спросил он. Понюхал, попробовал. — Вода? Это обязательно надо выпить?

— Не хочешь — не пей, прибереги на всякий случай. Неизвестно, что тут еще произойдет.

— А я уж было подумал, что обязательное питье воды входит в следственный ритуал, что это особый метод, ну, как тот самый осел с грязным брюхом…

В комнате постепенно воцарялась нормальная атмосфера, хотя очень непросто было привести их всех в спокойное состояние. Прошло немало времени, прежде чем мне удалось узнать, что же тут произошло.

Оказывается, сразу после меня на ковер вызвали Стефана, ближайшего коллегу покойного, он ведь тоже из сантехнического. Так получилось, что за Стефаном пришли в тот момент, когда Веся громким голосом выдавала свои сенсации. По ее глубокому убеждению, Тадеуша задушил Стефан из любви к ней, Весе, приревновав к несчастному, хотя возможен и второй вариант — прикончила беднягу Моника с целью скрыть факт своего сожительства сразу с Каспером и его сыном Кайтеком. Данный факт Тадеуш собирался обнародовать, вот Моника и заткнула ему рот самым радикальным образом. Навеки.

Все эти сенсационные открытия Веся провозглашала в сантехническом отделе, стоя спиной к двери, в которую как раз входил капитан, чтобы вызвать Стефана на допрос. С интересом выслушав Весины откровения, капитан увел Стефана, лишив его возможности прореагировать. Ничего, он это сделал сразу же по возвращении с допроса. Ворвавшись в среднюю комнату, куда в поисках спасения сбежала перепуганная Веся, Стефан чуть не убил эту дуру и устроил грандиозный скандал, в результате которого и разыгралась потрясающая сцена, свидетелями которой мы стали. Моника впала в ярость, Каспер ни с того ни с сего врезал по морде своему отпрыску и пал перед Моникой на колени с душераздирающим воплем: «Прости! Прости!» Вот этого никто не понимал, Каспер же, придя в себя, решительно отказался от дачи объяснений.

Избиению Кайтека я лично не удивилась, ибо знала воспитательные методы Каспера. Сыновей своих он держал в строгости, уму-разуму учил по старинке. Взрослые балбесы целовали папеньке ручку, с покорностью принимали отеческое поучение ремнем, что им совсем не мешало вместе со строгим родителем соображать на троих. Все на работе об этом знали, к такому положению вещей привыкли и уже не удивлялись.

Я еще обдумывала интересное происшествие, но тут вдруг разнеслась весть, что выносят тело, и это заставило нас вспомнить о покойном. Занятый животрепещущим событиями, коллектив мастерской как-то совсем забыл о первопричине событий. Ближе всех к Столяреку были Ярослав и Кайтек. Находясь под воздействием недавно принятой дозы спиртного, Ярослав не был в состоянии осмыслить во всей полноте печальное событие, Кайтек же молчал. Молчал всю дорогу, даже получив от отца пощечину. А все остальные, в общем, реагировали правильно, то есть: сначала были потрясены, потом на все лады обсуждали несчастье, а затем пришли к утешительному выводу, что слезами горю не поможешь, не стали демонстративно заламывать руки, а просто занялись текущими делами.

И все-таки покойник всегда покойник. Когда мы увидели на носилках неподвижное тело, прикрытое пластиковой накидкой, всем стало не по себе. Выносящие тело милиционеры еще не успели протиснуться сквозь дверь конференц-зала, как уже все сотрудники мастерской высыпали в коридор и выстроились в две шеренги по обе его стороны. Сопровождаемый мертвым молчанием, Тадеуш Столярек проделал свой последний путь по коридору родного учреждения и покинул навсегда его стены.

— Вот и все, — с горечью произнес Януш. — Был человек, и нет человека… Двери за Тадеушем давно захлопнулись, а мы все еще стояли вдоль коридора, в молчании переживая тяжелую сцену. И вдруг из наших рядов выступил Владя с вдохновенным бледно-зеленым лицом.

— Дорогие сотрудницы и сотрудники, — торжественно начал он.

— Нет! — нервно вскричала Алиция. — Еще и это! Не вынесу! Уберите этого болвана!

— Оставь, Владя, — устало обратился к нему Збышек, но тот не позволил сбить себя с толку и упорно продолжал завывать:

— Настала минута, которая… которая для нас… для нас…

— А тем более для покойника, — закончил Анджей, решительно схватил Владю за плечо и затолкал в его комнату.

— Слава богу! — с облегчением выдохнула Алиция. — Нашел время, кретин!

— Что ты хочешь, время самое подходящее. Когда ему еще представится такой случай? Трудно ожидать, что кто-нибудь из нас покончит жизнь самоубийством специально для того, чтобы Владя мог произнести речь, — пожал плечами Казимеж.

Мы разошлись по своим комнатам.

Короткий антракт закончился. Следствие наращивало темп. Теперь допросы велись сразу в двух кабинетах.

В результате этих допросов сравнительно спокойная дотоле обстановка в нашей мастерской стала то и дело нарушаться взрывами страстей, подобными сцене в средней комнате. Чтобы ничего не упустить, я покинула безопасную гавань нашей комнаты и заняла стратегически выгодный пост в коридоре, у зеркала рядом с раздевалкой. Раз уж я лишена возможности спокойно обдумать происходящее, надо постараться как можно больше увидеть и услышать. Разумеется, ко мне присоединилась Алиция. Последующие события подтвердили правильность выбранного нами наблюдательного пункта.

Сначала из конференц-зала, где теперь вела допрос вторая следственная бригада, вылетел жутко взволнованный Казимеж. А ведь он был одним из немногих сотрудников сохранявших в течение всего дня философское спокойствие, если не считать, конечно, глупостей, которые вырвались у него в самом начале. Куда девалось его философское спокойствие?

Мы с Алицией были первыми, на кого он наткнулся после допроса, и свое возмущение он излил на нас.

— Слушайте, что все это значит? — кричал он, не помня себя от злости. — Кто им мог наговорить такое? Просто свинство, и все! Кому какое дело до того, чем я месяц назад занимался в командировке? Какое это имеет отношение к убийству?

— Спокойно, пан Казимеж, — попыталась я его успокоить, — зачем так волноваться? А главное, кричать… Расскажите лучше спокойненько, о чем вас расспрашивали. Какие вопросы вам задавали?

— Идиотские! — продолжал бушевать Казимеж. — Caмые что ни на есть идиотские!

— Хорошо, пусть идиотские, — согласилась Алиция. — Уточни, в чем именно идиотские. Интересно, чем ты месяц назад занимался в командировке?

Казимеж не мог так скоро успокоиться, несмотря на наши уговоры, и поэтому его рассказ был несколько хаотичным. Тем не менее нам удалось понять, что представителям правопорядка очень не понравился разгульный образ жизни, который Казимеж вел во время служебной командировки.

— Нет, как вам понравится, они спрашивали меня, помню ли я ту блондинку из винного магазина во Вроцлаве, — с возмущением выкрикивал Казимеж, хотя лицо его несколько смягчилось при воспоминании о блондинке. — Ясное дело, помню, как не помнить. У нее такие ноги, что не забудешь. Кто знает, может, даже красивее ваших, пани Иоанна. Хотя нет, пожалуй, не красивее, но и не хуже.

— Благодарю вас, пан Казимеж, — с чувством произнесла я, но Алиции были чужды сантименты.

— Оставь пока ее ноги в покое. Что общего у блондинки с Тадеушем?

— А я откуда знаю? Сам их об этом спросил. А они вместо ответа: «По счету небось расплачивались командировочными?» Нет, какова наглость! А потом вдруг припомнили мне одно старое дельце, взялся я тогда за стройку, давно уже все быльем поросло, а они ни с того ни с сего припомнили мне! Ума не приложу, кто им мог донести? Покончили со стройкой, не успел я дух перевести — прицепились к одной такой брюнетке из Зелена-Гуры. Ничего не скажу, девка что надо, бюст как у Лоллобриджиды, но при чем тут она?

— Скажи пожалуйста, я и не знала, что ты у нас такой Казанова, — заметила Алиция, слушавшая его с большим интересом. Казимеж только рукой махнул, но гнев его немного смягчился.

— Не хватает только, чтобы дошло до Алинки, — вдруг забеспокоился он.

Я задумчиво смотрела на Казимежа, и кое-какие мысли пришли мне в голову. В порыве вдохновенья я решила уточнить:

— Кто тогда вместе с вами ездил в командировки? Припомните, пожалуйста.

— Кто ездил? Минутку… Во Вроцлав мы ездили с Владей и Стефаном. А в Зелена-Гуру… С кем же я туда ездил? Ага, вспомнил. Один раз с Владей и Каспером, а другой — с Тадеушем и тоже Каспером.

— А теперь, пан Казимеж, припомните, пожалуйста, еще такое обстоятельство. Тогда, во Вроцлаве, не ухлестывал ли Владя за той самой блондинкой?

— Еще как ухлестывал, а вы откуда знаете?

— Я же ясновидящая… И не волнуйтесь, если это не вы убили Тадеуша, ничего вам не будет, пан Казанова.

— А кто же его убил, как вы думаете? — спросил Казимеж, невольно бросив на себя взгляд в зеркало.

— Пока мы этого не знаем, — ответила Алиция. — Как только узнаем — скажем тебе.

— Откровенно говоря, мне важнее узнать, кто наболтал обо мне фараонам, — опять распалился Казимеж. — Попадись мне в руки эта свинья…

Тут, похоже, какое-то подозрение пришло ему в голову, и он, дыша местью, бросился к себе в отдел. Через минуту оттуда донеслись громкие гневные выкрики.

— Ты о чем подумала? — с любопытством спросила Алиция. — Почему ты стала расспрашивать о командировках?

Я не успела ответить — из кабинета выскочила Данка, красная, всклокоченная, со слезами на глазах. Она направилась в туалет, но мы ее перехватили. Данка тоже вся пылала гневом.

— Свинья! Какая свинья! Последняя свинья! — нервно выкрикивала она. Алиция прокомментировала:

— И эта о свиньях! Похоже, у нас тут настоящий свинарник, а не проектная мастерская…

Данке надо было выкричаться, и мы услышали много нелестных слов по адресу Ярослава, который, как утверждала Данка, самым свинским образом проинформировал следователей о ее личных делах. Она как-то совсем не принимала во внимание то обстоятельство, что Ярослава пока еще не успели допросить. Те туманные предположения, которые ранее зародились в моей голове, стали постепенно проясняться.

Не знаю, сколько времени Данута изливала бы нам душу, если бы случайно не глянула на себя в зеркало. С криком: «Езус-Мария!» — она скрылась в дамской комнате.

— Это становится любопытным, — заметила Алиция. — Так что ты собиралась сказать?

— Сейчас скажу, только ты сначала договори, что тебе хочется узнать.

— Как что? Я хотела услышать, о чем ты подумала.

— Да нет, ты только что сказала: «Это становится любопытным». Что именно?

— Иду в магазин под конвоем, — гордо заявил Лешек, появляясь в сопровождении сержанта. — Что вам купить?

— Все равно, — рассеянно бросила Алиция. — Хлеба и паштета.

— Мне то же самое. И пачку «Жегляжа». Так что же для тебя становится любопытным, черт возьми?!

И опять Алиции не дали ответить. Ну и контора! На сей раз представление устроил Рышард. Его могучий рев донесся из средней комнаты, но и здесь было прекрасно слышно. Нам, однако, хотелось и видеть.

— Никому не позволю меня шантажировать! — орал Рышард, изо всей силы колотя по столу «Черновым проектом кэмпинга» в твердом переплете. — Я не позволю меня шантажировать! Не позволю!! Хватит!

— Глупости! — Збышек пытался его перекричать — У вас мания преследования!

— И один! И второй! — выходил из себя Рышард. — Два сапога пара!

— Перестаньте психовать, — недовольно сказала Алиция и решительно вынула из руки Рышарда «Черновой проект». Не обращая на нее внимания, Рышард продолжал греметь.

Я ничего не понимала.

— Что с ним?

Марек вежливо пояснил:

— Расхождение в методах подхода к людям в служебной обстановке.

Гм. Вежливо, но непонятно.

— Я понимаю, — сказала Алиция. — Сейчас объясню, только пойдем отсюда, здесь слишком шумно.

Выйдя, мы опять заняли свой выгодный пост у зеркала в прихожей. Ну и дела, сплошные загадки!

Через прихожую проследовала Моника, хмурая, как дождевая осенняя туча, и скрылась в своей комнате. Мы проводили ее взглядом, потом посмотрели друг на дружку.

Я решительно потребовала от Алиции:

— Говори. Если нам и на этот раз помешают, я сама совершу убийство! События развиваются слишком быстро, слишком много выясняется новых вещей, у меня все перемешалось, и вместо того, чтобы приблизиться к разгадке преступления, я приближаюсь к сумасшествию. Немедленно говори, что именно кажется тебе любопытным!

— Минуту, — ответила Алиция и, воспользовавшись наличием зеркала, вытащила из глаза попавшую в него ресничку. — Вот что любопытно. Никогда в жизни не верила я ни в какие сверхъестественные силы, а тут то и дело испытываю такое чувство, будто они подключились к расследованию. Странное чувство. И подозрения появляются какие-то странные… Вроде они общаются с покойным…

Я кивнула головой, прекрасно понимая подругу. Точно такое же чувство испытывала и я сама. Разумеется, общение следователей с покойным исключалось, но развитие событий могло объясняться только этим. Действительно, спятить можно!

— Постарайся сосредоточиться, — сказала я. — Давай попытаемся разобраться. Дело непростое, в двух словах его не решить, надо подойти по-научному. Итак, действуем в хронологическом порядке. Что вызвало твое любопытство в самом начале?

— Может, мы присядем? — робко предложила Алиция. — Дело действительно не простое, затянется надолго, а я не умею разговаривать стоя.

— Где ты присядешь? Видишь же, везде столпотворение. Завтра отсидишься.

— Ну ладно, слушай. Еще перед смертью пошла я в туалет…

— А сейчас ты говоришь уже после смерти?

— Смерти Тадеуша, не притворяйся, что не понимаешь, и, пожалуйста, не сбивай меня. Пошла, значит, я в туалет, хотела руки вымыть. И услышала, как в комнате Ольгерда разговаривают. Причем такие разговорчики…

— Ольгерд приставал к Монике?

— Да нет, совсем наоборот…

— Что?! Она приставала к нему?

— Балда! Перестань перебивать, не то я никогда не кончу. Не было там ни Ольгерда, ни Моники, а были Збигнев и какая-то баба. И он очень вежливо с ней говорил.

Меня обдало жаром.

— Что именно он ей говорил?

— Погоди, дай вспомнить, как бы не напутать. Ага. «Кисонька, — говорил он, — не волнуйся, дорогая, я все устрою. Все будет хорошо, никто ничего не узнает». А потом еще несколько раз «коханая» с перерывами…

— Любимая с перерывами? Как это?

— Не любимая с перерывами, а говорил «любимая» и делал паузу. Между одной «коханой» и другой. Совершенно однозначные паузы. Да ты что, никак не поймешь? Сама, что ли, никогда в жизни не делала таких пауз?

— Я? А-а, понятно, делала, конечно.

— Ну так вот, сама понимаешь, как я удивилась. Збигнев, воплощенное целомудрие, кто бы мог подумать! И жутко хотелось знать, кто же она. Сначала я подумала — Моника, но, во-первых, к Монике совсем не подходила «кисонька», во-вторых, как я потом узнала, она все это время вместе с Ольгердом была в кабинете Зенона. Как ты думаешь, кто бы это мог быть?

Мне и думать не надо, я и так это знаю. Как знаю и то, что Алиция подозревает меня. Поэтому ответила, покачав головой:

— Не я, хотя ты именно так думаешь. Наши отношения со Збышеком уже давно отошли в область предания, да никогда и не доходили до стадии нежных поцелуев. Тем более в служебном помещении. Очень, очень интересно…

И я надолго задумалась, пытаясь свести концы с концами. Тщетно, концы не сходились, да и здорово мешали шум и дым коромыслом. Алиция терпеливо ждала.

— Давай сделаем так, — решилась я. — Попробую размышлять вслух, а ты подключайся в нужный момент. Может, что из этого получится. Тебя еще не экзаменовали?

— Нет.

— А меня уже, так что есть над чем подумать. Знаешь, такое чувство, что если подумаю, то вот-вот все пойму. Очень неприятное чувство, покою не дает. Значит, так, слушай…

— Да слушаю же!

— Ведь что удивительно: они слишком много знают о всех нас, намного больше, чем знаем мы сами. Лучшее доказательство тому — буря, все страсти, что бушуют вокруг. О, вот опять, слышишь? Естественно, первая мысль — все друг на дружку капают. В таком случае должно начаться с первого, а первым экзаменовали Януша. Тот о личных делах Данки, Каспера, Моники не имел ни малейшего понятия. Только обо мне знал, но клялся всеми святыми, что ни словечка не сказал, и я ему верю. Потом на допрос пошла я, и заявляю со всей ответственностью — они уже знали многое. Откуда?

— Именно поэтому у меня и создалось впечатление, что они общались с покойным. Идиотское впечатление, согласна…

— …боюсь, не такое уж идиотское. Попробуй сформулировать, почему оно у тебя создалось и когда именно ты его ощутила впервые?

— Когда впервые впечатление?

— Впечатление, впечатление. Когда?

— У меня такое впечатление, что мое впечатление… Тьфу! Запуталась. В общем связано оно с Каспером. Я сама слышала, как по пьяной лавочке Каспер плакался в жилетку Столяреку о своих чувствах к Монике. Впрочем, мне тоже плакался…

— Стоп! Похоже, я напала на след! Кто больше всех знал о Данке? Ярослав! А его допрашивают только сейчас. Ты в состоянии сосчитать, сколько раз Ярослав со Столяреком вместе выпивали?

— А что? Мне обязательно нужно сосчитать? — встревожилась Алиция.

— Не обязательно. Значит, Данка не сказала, Ярослав еще просто не успел. О моих финансовых взаимоотношениях со Столяреком кто знал? Янек, Януш и я. Ну и естественно, Тадеуш. Януш не сказал, я не сказала. Янек не сказал…

— Откуда ты знаешь, что Янек не проговорился?

— Его тогда еще не спрашивали. Кто остается? Покойник! Да помолчи, я сама прекрасно понимаю — абсурд, но ведь так получается! В этом что-то есть! Ну, теперь подключайся.

Наморщив лоб, Алиция подумала и неуверенно произнесла:

— А не обнаружила ли милиция среди вещей Тадеуша чего-нибудь такого…

И тут меня осенило. Ну конечно, как же я раньше об этом не вспомнила?!

— Алиция, ты гений! — с восторгом вскричала я. — Ты восьмое чудо света, Алиция!

— Ты полагаешь? — вежливо отозвалась Алиция, выжидательно глядя на меня.

У Тадеуша была записная книжка. Большой зеленый блокнот, весь исписанный. Ведь я же собственными глазами не раз его видела, как могла забыть? Туда он записал и мои деньги, взятые им в долг. А что же еще могли означать подслушанные мною в туалете слова: «Это надо как следует изучить»? Точно, следователь обнаружил в кармане пиджака покойника этот блокнот! Услышав о блокноте, Алиция засомневалась:

— Хорошо, допустим, милиция его действительно нашла, но ведь это же не дневник, где описывается личная жизнь друзей и знакомых. Деловые заметки, понятно, суммы, взятые в долг, понятно…

А мне уже понемногу становилась ясной вся картина. Неприглядная, но куда денешься? Туман постепенно рассеивался.

— Ты заметила, получается так, что Тадеуш знал о людях только плохое? Вот возьми Казимежа. От него мы больше всего узнали. И еще эти дикие вопли Рышарда… Почему, почему, собственно, мы все одалживали ему деньги?

Уставившись друг на дружку мы с Алицией какое-то время ошеломленно молчали, а потом она громко и торжественно произнесла.

— А теперь позволь и мне заявить со всей ответственностью — ты гений!

Наверняка не меньше часа мы с Алицией на все лады интенсивно обсуждали возникшую ситуацию. Самые сногсшибательные открытия были нами сделаны в начале обсуждения, а чем дальше, тем хуже работали наши мозги. Думаю, это напрямую было связано с состоянием наших ног, которые от долгого стояния вконец затекли.

— Ради бога, давай на что-нибудь сядем, — тоскливо оглядываясь, попросила Алиция. — Не могу больше.

— Сядем, но при условии, что и сидя ты не перестанешь думать, — сурово сказала я, хотя тоже ног под собой не чуяла.

— Сидя я могу все, что угодно! — горячо заверила меня Алиция. — А сейчас я уже ни слова не понимаю из того, что ты говоришь.

Естественно, я перестала говорить, но до стульев нам не дала добраться Ирэна. Она выскочила из комнаты с криком:

— Пану Владе плохо! Пан Владя потерял сознание! Где пани Глебова? У нее должна быть валерьянка.

— Валерьянка? — последним усилием воли произнесла Алиция. — Зачем валерьянка? На него прекрасно действует протухшая вода из-под цветов.

Известие о плохом самочувствии Влади неожиданно придало мне новые силы. Бодрость вступила как в ноги, так и в голову. На фоне того, о чем мы догадались и чего я пока еще не понимала, его выкаблучивание выглядело особенно мерзким. Бормоча себе под нос ругательства, я кинулась в комнату сантехников. Алиция, поколебавшись, бросилась следом.

Владя сидел на стуле, прислоненный к стенке, а лицо его еще сильнее позеленело. По остальным было видно, что только что здесь разыгралась неприятная сцена. Хмурые и взъерошенные, они не глядели друг на друга, только Анджей с философским спокойствием обмахивал Владю каким-то чертежом. Приглядевшись, я узнала собственный проект благоустройства микрорайона и вырвала его у Анджея из рук, а сама коршуном налетела на этого умирающего лебедя:

— Теперь в обморок падаем? Сознание теряем? А о блондинке из винного магазина нашел силы трепаться? Чтоб сию же секунду оклемался, не то, Богом клянусь, ты у меня получишь!

Ирэна с ужасом вскрикнула, а лебедь вдруг открыл глаза и слабым голосом произнес:

— Чего тебе надо, ведьма? Оставь меня в покое!

— С покойником водку пил?

— Пил, а что? Нельзя? Когда мы с ним пили, он еще не был покойником.

— И ты разболтал ему о своих похождениях с блондинкой из винного во Вроцлаве, с брюнеткой из Зелена-Гуры, с рыжей из Залесья, с этой, как ее, Манилой из Закопане…

— С Мануэлой! — вдруг рявкнул Владя, к изумлению собравшихся сразу приходя в себя. — Отвяжись! Чего пристала? Тебе что за дело?

Я узнала, что хотела, и, бросив Владю, подошла к Алиции, которая, как только мы вошли, свалилась на стул у двери.

— Видишь? Что я говорила?

Алиция молча кивнула головой. Наши предположения полностью подтвердились. Владя, единственный в нашей мастерской инженер-электрик, ездил практически во все командировки с проектировщиками других специальностей. А в служебных командировках мужчины, известное дело, чувствуют себя на свободе и многое позволяют. За рюмкой водки делятся друг с другом секретами, болтают о своих похождениях. Владя их выслушивал и потом, тоже за рюмкой водки, пересказывал пьяную болтовню Тадеушу, причем, в силу комплекса неполноценности, приписывал себе все победы коллег у прекрасного пола во всех городах и весях Народной Польши. Тадеуш знал Владю как облупленного, внимательно выслушивал пьяные излияния, и наматывал на ус, делая поправку на его самовосхваление. Подыгрывая этому мямле и неврастенику, он мог вытянуть из него все, что хотел. Именно Владя стал источником скандальной информации о Казимеже, Стефане и двух-трех других сотрудниках-собутыльниках, источником, откуда Тадеуш черпал множество полезных сведений, делая записи в блокноте.

Представление, которое он только что устроил, было вызвано, разумеется, не раскаянием в собственной словесной несдержанности, из-за которой теперь могли пострадать коллеги, а тревогой за свою судьбу. Ведь этот кретин разболтал Тадеушу и о единственной личной победе — связи с одной пани, которая и в самом деле питала к Владе сентиментальные чувства, введенная в заблуждение благородным выражением его невинных голубеньких глазок. Эти сантименты вызывали во Владе двойственное чувство: с одной стороны, его распирало от гордости — вот, и он не хуже других мужчин, с другой — он дрожал от страха перед Тадеушем, который грозился донести обо всем его жене. И милиция вполне могла подумать, что это он прикончил Тадеуша, чтобы навсегда заткнуть ему рот. Конечно, так мог подумать только тот, кто не знал Влади. Наши предположения подтвердил Анджей, только что вернувшийся с допроса. С интересом разглядывая зеленого Владю, он сказал нам с Алицией:

— Знаете, о чем меня только что спрашивали?

— Откуда нам знать?

— Правда ли, что Тадеуш несколько дней назад поссорился с Владей и грозился — вот расскажу обо всем твоей жене, так будешь знать…

— Стойте, пан Анджей, вот уже и вы несете бог знает что. Скажите толком, кто скажет, чьей жене?

— Тадеуш. Владиной жене. О какой-то встрече с женщиной в вечернее время…

— И это действительно так? Я имею в виду их ссору.

— Еще как действительно! Только я не все запомнил, о чем им и сказал. Помню только, что Владя отказался поставить пол-литра…

Да, такое Тадеуш вряд ли записал в своем блокноте, зашаталась наша концепция.

— Откуда милиция могла узнать о ссоре? — невольно вслух произнесла я, глядя на Алицию. Та, опять же молча, только плечами пожала — непонятно. — Кто им сказал?

— Я! — вдруг громко, вызывающе ответила Ирэна. — Когда меня спрашивают, я говорю правду. Мне скрывать нечего. А меня спросили, в каких отношениях с сотрудниками был покойный, не ссорился ли с кем. Я и вспомнила. Еще как ссорился! Такой крик стоял — на всю контору. Я там специально не подслушивала.

Все как-то примолкли, со страхом и уважением глядя на твердую духом Ирэну. Даже Владя, который только что метался по комнате, заламывая руки.

— А правду я говорила и всегда буду говорить! — воодушевленная всеобщим вниманием, еще раз со всей решимостью заявила Ирэна, нарушая молчание и вызывая неоднозначную реакцию сотрудников.

— Что делать, что делать? — рыдал Владя, ломая руки.

— Повеситься! — ехидно посоветовала я. — Ничего другого тебе не остается. Настучал на друзей, выдал полмастерской, а теперь, как запахло жареным, наложил в штаны. Еще бы, как минимум пожизненное! Хотя… может, и меньше дадут, ты ведь действовал в состоянии аффекта…

— По местам! — зычный крик Януша прервал мои мрачные прогнозы. И, сунув голову в дверь, еще раз проревел: — По местам!

Все вздрогнули, а Анджей недовольно сказал:

— Чего глотку дерешь? Люди тут нервные. Алиция же уточнила:

— По каким местам?

— По рабочим! Народная власть велела. Ну, быстро! Ирэна, домой! То есть, я хотел сказать, на место!

По дороге в свой отдел я заглянула в комнату к Монике. Она сидела за столом, глядя в окно и дымя сигаретой. Скрип двери заставил ее повернуться.

— Удались! — ледяным голосом произнесла Моника. — Немедленно скройся! Я сейчас кого-нибудь убью, и мне бы не хотелось, чтобы это оказалась ты.

Значит, им окажется Ольгерд, подумала я. Ведь ему придется сейчас вернуться на свое рабочее место, а оно рядом с Моникой. Я послушно выполнила повеление Моники и закрыла за собой дверь.

Усевшись за собственный стол, я наконец получила возможность подумать. Конференция у зеркала принесла плоды, очень продуктивными оказались наши изыскания. Так получилось, что всех сотрудников нашей проектной мастерской можно разделить на три группы в зависимости от того, в каких взаимоотношениях они находятся со мной и Алицией. Приблизительно треть персонала мастерской были моими хорошими знакомыми, вторая треть — знакомыми Алиции, а оставшаяся треть — мало знакомые нам обеим.

Очень удобно получалось с двумя третями, с последней — хуже, но наших суммарных данных было совершенно достаточно, чтобы догадаться об остальном.

В свете наших рассуждений образ безвременно ушедшего коллеги становился все менее светлым. Еще немного — и он окажется хуже неизвестного нам его убийцы… И хотя мы обе очень хорошо помнили известное изречение «De mortuis nil nisi bene» — «О мертвых или ничего, или хорошо», против истины не попрешь.

Нами было точно установлено, что Тадеуш прекрасно знал все мельчайшие обстоятельства личной жизни своих коллег по работе. Знал, например, о махинациях Казимежа. На пути к повышению жизненного благосостояния Казимежу не раз встречались препятствия, которые он очень искусно обходил с помощью разных средств. Нет, не таких, которые прямиком ведут на скамью подсудимых, но, во всяком случае, репутацию бы ему основательно подпортили, узнай о них на работе. А ведь Казимеж постоянно привлекался в качестве независимого эксперта на судебные разбирательства и очень дорожил своей незапятнанной репутацией.

Знал Тадеуш о безответной любви Каспера к Монике, как и об отношении жены Каспера к этому неуместному чувству. Мы тоже знали, что разгневанная супруга пригрозила Касперу разделом имущества — а оно в основном принадлежало ей, — если супруг не выкинет из головы всякую мысль об этой гетере. Каспер не раз торжественно клялся выкинуть и на другой же день клятву нарушал.

Знал Тадеуш о заветной мечте Рышарда уехать работать на Ближний Восток по линии Полсервиса. Выведенный из терпения постоянными проволочками, Рышард позволил себе неосторожно крепко выразиться об одной из шишек Полсервиса. Доведи Тадеуш эти выражения до упомянутой шишки, Рышард навсегда мог распрощаться с мечтой о выезде.

Знал Тадеуш и множество самых интимных тайн Моники, Данки, Кайтека, Стефана, Веси и прочих, не говоря уже обо мне. Знал и служебные секреты, раскрытие которых сильно подорвало бы позиции Ольгерда и Зенона. И наверняка знал еще многое, что нам с Алицией не было известно и о чем мы и догадываться не могли. Но одно знали твердо: обнародование любой информации из копилки Тадеуша могло обернуться для кого-то крупными неприятностями. Такова одна сторона медали. Другую представляли долги Тадеуша.

Тадеуш брал деньги в долг у всех сотрудников, о которых он имел компрометирующие сведения. Долгов этих не возвращал, напротив, со временем они только увеличивались. Если люди знали, что долгов он не возвращает, почему же все равно давали ему в долг? Ответ мог быть только один, во всяком случае правильный для двух третей персонала. Давая этому вымогателю безвозвратные ссуды, несчастные покупали его молчание. Может, кто в глубине души и надеялся, что он когда-нибудь отдаст, не знаю…

Вот к такому выводу пришли мы с Алицией в ходе совещания у зеркала. От него был один шаг к следующему, а именно: Тадеуша убил человек, больше других опасавшийся его информированности. Теперь оставалось как-нибудь подипломатичнее порасспросить коллег, чтобы выявить такого человека. Кто из них мог отмочить нечто такое, о чем мы пока не знаем, а для отмочившего сохранение тайны стало вопросом жизни и смерти? Ведь чем у человека больше на совести, тем больше причин опасаться доносчика.

С сожалением вспомнила я о безвозвратно прошедших временах Средневековья, когда самым обычным делом было отравить человека, знавшего слишком много. Ах, романтические времена! Тайны, покрытые мраком, закованные в кандалы скелеты в подземельях старинных замков. Прошли времена, когда на каждом шагу можно было встретить незнакомца в маске, с кинжалом в руке, когда неверных жен замуровывали в башни, а незаконнорожденных потомков топили под покровом ночной темноты. Мрачное, но романтическое время, куда нам до них! Кто из современных государственных служащих может скрывать в сердце смертоносные тайны? Смешно. Хотя какой смех, ведь Тадеуш погиб!

Кто из моих коллег способен на такое? Многих я знаю, многое о них знаю, хотя Тадеуш знал больше. Нет, нет, постараюсь сосредоточиться. Кому из них и чем именно была опасна излишняя реклама? Кому, каким образом и в какой степени она могла повредить?

Обстановка в мастерской отнюдь не способствовала размышлениям. Тут постоянно что-то происходило, причем интересное, так что имело смысл все это наблюдать. Вот и теперь зачем-то велено было всем занять свои места.

— Не знаете, зачем нас разогнали по отделам? — спросила я товарищей по комнате. — Что на этот раз придумала милиция?

— Да уж что-нибудь придумала, — рассеянно ответил Януш, ибо как раз в этот момент вернулся Лешек из магазина. Он сказал, сколько злотых потратил, мы быстренько рассчитали, сколько следует с носа, и принялись за еду.

Свои припасы Лешек разложил на столе отсутствующего Витольда. Оказывается, себе он купил рыбу горячего копчения, совершенно чудовищной величины, и теперь сам удивляется, глядя на нее.

— Как думаете, что это за рыба? Вроде не треска и не камбала…

— Пластуга, — со знанием дела бросил Януш.

— Да ведь пластуга и камбала — это одно и то же.

— Нет, пластуга — это северная камбала.

— А! Хочешь кусочек?

— Хочу, положи мне сюда, на хлеб.

— И что, будем есть всухомятку? Теперь и чаю нельзя заварить? — спросила я.

— О чае милиция ничего не говорила. Янек, рыба — чудо, попробуй!

Лешек понимал, что такую исполинскую рыбу ему одному и за неделю не съесть, вот он и делился охотно с товарищами, а сам возбужденно рассказывал, как в первый раз в жизни ходил в магазин под конвоем. Чувствовалось, его прямо-таки распирала гордость.

— Сколько живу, такого почета мне еще не оказывали! Как пришли в магазин, все сразу в сторонку, меня первым пропустили. Сержант с меня глаз не спускает, а все по стеночке, говорю вам!

Янек с бутербродом в руке протиснулся на балкон. Балконная дверь полностью не открывалась, мешал стол Витольда, поэтому балконом могли пользоваться только худощавые сотрудники. В комнату вошел Зенон и, подойдя к столу Януша, стал ему что-то говорить. Януш перестал жевать, чтобы лучше слышать. Дело в том, что Зенон и в нормальном состоянии говорил очень тихо, а когда нервничал, то и вовсе принимался шептать. Вот Януш и не жевал, чтобы не заглушить шепот начальства. И даже перестал моргать, слушая с величайшим напряжением.

Пребывая в благодушном настроении после оказанных ему почестей, Лешек готов был весь мир осчастливить. Он и к начальству обратился с великодушным предложением:

— Пан инженер, посмотрите, какая чудесная рыба. Не желаете ли попробовать? Будьте любезны, вот я вам положу кусочек на хлеб. Попробуйте, очень вкусно!

Зенон взглянул на рыбу, пытаясь скрыть отвращение, а Лешек гостеприимно настаивал:

— Пожалуйста, попробуйте.

И протянул ломтик рыбы на куске белого хлеба.

— Нет, благодарю вас, — измученным голосом ответил Зенон. — Видите ли, прием пищи я вообще считаю занятием сугубо интимным и позволяю себе есть лишь в укромных местах. То есть когда меня не видят.

Лешек замер с рукой, протянутой к Зенону, и глядел на него, сбитый с толку. Потом попытался исправить собственную бестактность.

— Конечно, вы правы. Совершенно с вами согласен. Я тоже как-то пытался есть в туалете, хотя там немного неудобно…

Зенон хотел что-то ответить, но раздумал и только махнул рукой. Взглянув на нас, он молча вышел со страдальческим видом. Янек протиснулся в комнату и недоверчиво переспросил:

— Он запрещает есть на рабочих местах? Только в туалете?

— Не только, — ответил Лешек. — Можно в шкафу, под столом, где угодно, лишь бы место было укромное. Чтобы люди не видели.

Януш, наморщив лоб, сосредоточенно жевал. Потом обратился к нам за помощью:

— Не знаете, что он мне сказал? Вроде дал какое-то поручение, но, разрази меня гром, я ничего не понял. Как ни старался, не расслышал.

— Ну! — обрадовался Лешек. — Ты тоже? Слава богу, а то я уж сомневаться начал — то ли со слухом у меня плохо, то ли с мозгами, никак не пойму, что он мне шепчет. А ведь стараюсь изо всех сил! — Януш мрачно покачал головой.

— Знаете, в этом что-то есть. Он и в самом деле отдает свои распоряжения так, будто боится — а вдруг их поймут! Поначалу еще можно было что-то разобрать, а теперь совсем плохо. Боюсь, это последствия его холостяцкого положения. Иоанна, тебе боевое задание — уговори его жениться!

— Как же, разбежалась, чуть ног не поломала! Да я никакой женщине такого не пожелаю!

— Не знаю, чего ты придираешься? Парень что надо. Ой, чуть костью не подавился! — Лешек вытащил кость из своей рыбы и продолжал: — А что у него с волосами не густо, так это…

— Да нет, к его красоте у меня нет претензий, он даже красивее, чем вы думаете. Вам случалось видеть Зенона голым?

— А вам случалось? — изумился Янек.

— Случалось. На парусной лодке, на Висле, — пояснила я. — И в бассейне видела. И будь у него такой характер, как фигура, я бы собственноручно чистила ему ботинки.

— А если бы его фигура была как характер…

— …тогда его только в клетке показывать. За большие деньги. Такого еще у нас на Земле не видели.

— Дай еще кусочек рыбы, — попросил Янек, протягивая Лешеку кусок хлеба.

Выполняя приказание следственных властей, мы послушно сидели на своих местах, используя свободное время для того, чтобы подкрепиться, и жаловались на отсутствие чая. Приглушенный голодом интерес к ходу следствия теперь возродился вновь, и мы все выжидающе посмотрели на капитана, когда он наконец пожаловал к нам в отдел.

Капитан пришел не один, его сопровождал милиционер в форме. Войдя и оглядевшись, они, к нашей неописуемой радости, начали самый настоящий, тщательный обыск, ну точно такой, каким он обычно предстает в детективах!

Начали они с первого от двери шкафа с эскизами. От предложенной нами помощи они имели глупость отказаться, не отдавая, по-видимому, себе отчета в том, что их ждет работа, по сравнению с которой подвиги Геракла ничто! В каждом из плоских ящиков лежало около двух десятков туго свернутых рулонов метровой длины. В каждом рулоне находилось не менее двух десятков эскизов и чертежей разных форматов и разной степени сохранности, иногда очень ветхих и разорванных, с которыми тем не менее следовало очень бережно обращаться, ибо это были служебные документы. Разворачивание чуть ли не каждого из них сопровождалось нашим нервным восклицанием — «Осторожно!»

Сержант, в обязанности которого входило разворачивать и сворачивать рулоны, наверняка проклял все на свете. У него явно тряслись руки, чертежи вываливались на пол, сворачивал он их криво и наконец взмолился:

— Гражданин капитан, может, все-таки…

Не знаю, чем руководствовался капитан — испытал ли он прилив жалости или пришел к выводу, что предоставленный сам себе сержант провозится до конца века, — но он бросил на нас неуверенный взгляд. Я не упустила возможности использовать обстоятельства:

— Панове, независимо от того, что вы ищете, просмотренная вами территория уже не представляет опасности, так ведь? Тогда, может, вы будете себе искать дальше, а мы за вами будем аккуратно сворачивать наши чертежи, они ведь нам для работы нужны.

Посомневавшись, капитан принял предложенную помощь, но доверие оказал лишь мне и Янеку. Думаю, только из тех соображений, что мы ближе всех сидели к обследуемому шкафу, да и не хотелось капитану, чтобы на подозреваемой местности толклось слишком много народу. Впрочем, и к нам он относился с недоверием, не спуская ни на минуту глаз. При обыске он почти не пользовался глазами, запускал руку в шкаф не глядя, после того как сержант освобождал ящики от рулонов. Из этого я сделала вывод, что ищут они довольно крупный предмет.

Покончив с ящиками шкафов, милиция решила поискать на шкафах. Нам самим было интересно, что они там найдут, потому что туда мы не заглядывали целую вечность. Начал сержант с того, что опрометчиво потянул за какой-то торчащий предмет, и, прежде чем мы успели ему крикнуть: «Осторожно!» — на голову бедолаге свалился старый гипсовый макет одного из проектируемых микрорайонов, а вслед за ним куча запыленных оттисков уже ненужного типового проекта. Учтя горький опыт сержанта, капитан с непроницаемым выражением лица влез на табуретку, с нее на один из выдвинутых ящиков и собственноручно принялся копаться в куче хлама, лежащего на шкафу. Когда он слез, обшлага его пиджака выглядели так, будто капитан чистил очень запущенный хлев. И похоже, другого результата поиски на шкафу не дали.

Обыск, должна признать, производился тщательно. Покончив со шкафами, капитан принялся за наши столы. Начал с меня.

— Будьте так любезны продемонстрировать ящики своего стола, — сказал он мне.

Я продемонстрировала не только охотно, но и с радостью. Пусть ищут, ящики — это пустяки. Дело в том, что основное свое имущество я держала под столом. Там я уже давно приколола большие листы использованного бристоля и в этом тайнике хранила много полезных вещей. Нет, нет, я не скрывала от следствия свой тайник, с готовностью выставив на обозрение капитану всю эту кучу мусора.

И представьте, он в ней наконец что-то нашел! Совершенно проигнорировав такие интересные предметы, как цепочка от настольной лампы, игральные карты, бутылочные пробки, он ухватился за невзрачный кусок тряпки, которым я вытирала перо от туши, да еще скомканный обрывок туалетной бумаги. Вышеупомянутые сокровища были аккуратно уложены в конверт, на котором капитан что-то надписал — что именно, я не разглядела, как ни старалась.

Затем сотрудники милиции подошли к столу Лешека, который, сидя за столом Витольда, все еще ел свою рыбу.

— Чей это стол?

— Мой. — Лешек обо что-то торопливо вытер руки и губы и поспешил к следователю. — Вы желаете посмотреть? Извольте.

Он выдвинул ящик своего стола, и тут в первый раз на непроницаемом до сих пор лице следователя проявились эмоции. Содержимое ящиков Лешека не только для него могло показаться неожиданным. Дно ящика покрывал слой уже давно прогорклого сливочного масла с налипшими на него огрызками окаменевшей колбасы, засохшими кусками булки, скомканной фольгой из-под плавленых сырков и еще какими-то предметами, которые из-за давности лет идентифицировать не представлялось возможным. По этому лунному пейзажу беззаботно перекатывалась пустая банка с остатками горчицы.

Лешек спокойно и благожелательно демонстрировал представителям властей свой ящик, но, видя реакцию следователя, счел себя обязанным дать пояснение:

— Запасы на черный-пречерный день. Перед получкой мы, как правило, несколько… гм… стеснены в средствах.

Капитан пристально посмотрел на него и двинулся дальше. У Янека был изъят обрывок старого носка, совсем затвердевший от туши, а у Януша — воротник от рубашки Казимежа, тоже служивший для вытирания перьев от туши. Казимеж своим гардеробом обслуживал как минимум полмастерской.

Когда из ящика стола Витольда извлекли манжеты Казимежа и тоже поместили в конверт, я не выдержала и громко выразила протест:

— Все отбирать нельзя! Ведь это же наши орудия труда. Теперь нам нечем вытирать наши перья, остановится производственный процесс!

— Ваши орудия труда будут вам возвращены, — холодно парировал капитан на полном серьезе.

Сотрудники милиции прочесали нашу комнату вдоль и поперек, раскрошили на мелкие кусочки большой шар из пластилина, который шел у Янека на изготовление макетов, разобрали радиоприемник и заглянули внутрь, внимательно ознакомились с содержимым мусорной корзины и наконец покинули комнату, выйдя на балкон.

Вот когда Янек оживился! До сих пор мы все сидели спокойно, доброжелательно, с интересом наблюдая за действиями следственных властей, и воздерживались от комментариев. Балкон заставил взволноваться не только Янека.

— Ведь они откроют наш вазон! — высказал Янек общую мысль. — Это надо видеть!

Сорвавшись с мест и подталкивая друг друга, мы столпились в балконной двери, выставив головы наружу.

Украшением (сомнительным) нашего балкона с давних пор служила отбитая гипсовая ваза необъятных размеров, мы же использовали ее как сосуд для химических опытов. Уже в течение нескольких месяцев мы бросали в нее всевозможные вещи, с интересом следя за ходом химических реакций и ожидая, что из этого выйдет. Вазу плотно закрывала аккуратно подогнанная древесностружечная плита. Внешне ваза выглядела очень пристойно, а вот внутри… Внутри чего только не было! Остатки молока, воды из-под цветов, огрызки яблок, гнилые помидоры, окурки, недоеденные остатки всевозможных продуктов в гораздо большем ассортименте, чем в столе у Лешека, кофейная гуща… Всего не перечислишь. Янек как-то специально для опыта принес вареную картошку, а Витольд не пожалел вареный горох, который заготовил для рыбной ловли. Я и сама… Нет, лучше не скажу, что я туда бросила. В общем, каждый внес свою лепту.

Неустанно пополняя содержимое нашего вазона, мы очень надеялись, что в нем в конце концов образуется взрывчатая смесь, которая, может, и взорвется. Или произойдет еще что-нибудь в том же духе, необыкновенное. Правда, последние несколько недель мы не прикасались к нашему вазону, не хватало мужества приподнять крышку. Уж очень давно стоял он на солнце…

И вот теперь, затаив дыхание, мы наблюдали за тем как сержант милиции протянул руку к плите, закрывающей вазон.

— Осторожно! — не выдержал Лешек. Милиционер отдернул руку и с удивлением взглянул на нас.

— Почему?

— Не обращайте внимания на нашего коллегу, у него нервы, — поспешил исправить положение Януш. — Делайте свое дело.

— Ну! — вырвалось у Янека.

Сержант с сомнением еще раз взглянул на нас, а потом на невозмутимого капитана и сразу перестал сомневаться. Приподняв крышку, он заглянул внутрь вазона, а потом взял палку и помешал его содержимое.

Ничего лучшего мы и желать не смели. Правда, не взорвалось, но и без этого эффект был впечатляющим. Жидкость в вазоне вскипела, и пенистая, невообразимо вонючая масса хлынула через край. Даже мы ощутили вонь, что же говорить о несчастном сержанте! Он отшатнулся с криком: «Что же это такое!» — и наверняка обратился бы в бегство, если бы не начальство. Суровый взгляд капитана заставил его, заткнув нос, исполнить свой служебный долг. Бедняга снова принялся копаться в вазоне. Понаблюдав за ним с минуту, капитан принял решение:

— Придется вылить.

— Тут?!

— Да нет, на помойке. Ничего не поделаешь. Ну, взяли!

Прикрыв вазон крышкой, они с трудом приподняли его и стали протискиваться через дверь в комнату. Исполненные самых дурных предчувствий, мы освободили им дорогу. Через балконную дверь с трудом протискивался человек сам по себе, тут же приходилось еще тащить жуткую тяжесть в чрезвычайно неудобном сосуде. Сначала задом протиснулся сержант. Капитан поддерживал вазон со стороны балкона. Споткнувшись о доску Витольда, сержант, чтобы не выронить вазон, сделал попытку прижать его к груди, зацепился за ручку двери, и вазон выскользнул у него из рук в тот момент, когда капитан ослабил бдительность, протискиваясь сам.

Из-под обломков гипса по всей комнате, шипя, расползалась густая, бурая, невообразимо смердящая жидкость. Нет, не такого результата ожидали мы от нашего опыта!

За месяцы гниения на балконе помидоры, окурки и многие другие ингредиенты превратились в однородную зловонную массу. Первоначальную форму сохранили только кости от свиной грудинки, стеклянная банка из-под майонеза и какой-то ключ, отлетевший при падении под стол Витольда.

Грозным окриком капитан приказал нам не двигаться, а мы и так не двигались, с искренним удовлетворением наблюдая за тем, как сержант с помощью еще одного кооптированного к следственной группе милиционера аккуратно собрали гадость с пола на разложенную рядом старую целлофановую клеенку, подобрав все до последнего катышка. И даже пол вытерли. Пани Глебова наверняка так аккуратно никогда бы не убрала.

Наконец милиционеры удалились, унося с собой бесценную клеенку, а мы получили возможность обменяться впечатлениями. В конечном счете вазон оправдал наши ожидания.

— Но не взорвался! — сожалел Лешек.

— Не требуй от него слишком много, — укротил его Януш. — И так неплохо получилось.

— А что же они все-таки искали, как вы думаете? — спросила я, стараясь не дышать, ибо, несмотря на открытые дверь и окно, в комнате было не продохнуть.

— Ты же видела — одежку Казимежа. Выходит, он для них самый подозрительный, вот они и собирают его вещи.

— По всей конторе, — дополнил Янека Лешек, выглянув в коридор. — Обыск, так сказать, на широкую ногу. Нет, серьезно, что они ищут?

И в самом деле, в поисках неизвестного предмета (предметов?) следственная труппа поставила с ног на голову всю мастерскую. Разведка донесла, что в других отделах тоже изымали все тряпки.

Я сидела на своем рабочем месте, но работать не могла. Голова была занята убийством. Взяв чистый лист бумаги, я записала все известные мне сведения о сотрудниках нашей многоотраслевой мастерской. И теперь, изучая их, пыталась сделать какой-то вывод.

Тадеуш нас шантажировал, это ясно. Всех? Почти всех. Только двое не попались в его сети, Алиция и Витольд. Остальные же… Остальные все как один могли подозреваться в убийстве!

В моем списке больше всего компрометирующих сведений числилось за Моникой и Каспером. Да они, по правде сказать, и без того представлялись мне наиболее подозрительными. Взять, например, Монику с ее чрезвычайно запутанной личной жизнью. Женщина интересная и темпераментная, она недавно вступила в романтическую связь с молодым, на редкость красивым и тоже чрезвычайно темпераментным представителем одного из наших инвесторов. И вот теперь изо всех сил пытается разорвать эту связь, поскольку неожиданно перед ней замаячила перспектива очень выгодного брака. Кандидат в мужья был человеком не только необычайно состоятельным, но и необычайно суровым в своих взглядах на моральный облик будущей супруги. Влюбленный молодой человек не желал покинуть поле боя, да и Монике наверняка тоже нелегко было с ним расстаться. Узнай добродетельный претендент на руку Моники о ее романе — все, на их браке можно ставить крест, а Моника давно мечтала устроить наконец свою личную жизнь, заполучить богатого, надежного мужа.

Вопрос: насколько Столярек был информирован о личной жизни Моники?

Теперь Каспер. Давний и верный обожатель Моники, уж он-то знал обо всех перипетиях личной жизни своего божества. А если он знал еще и о том, что Тадеуш шантажировал это божество, что ему стоило прикончить шантажиста, действуя, разумеется, в аффекте? Не говоря уже о том, что шантажист угрожал и ему самому…

С тихой грустью изучала я перечень ошибок и неудач своих коллег. Были среди них такие, о которых знала только я, кроме, разумеется, лиц, эти ошибки совершивших. Знал ли о них Тадеуш? И знали ли они, что он знает? Мне было ничего не известно о взаимоотношениях Тадеуша с Зеноном, с Янеком, со Збигневом и с Ядвигой. Из них больше всех меня интересовал, естественно, Збышек.

В отделе я сидела одна-одинешенька, ибо трое моих соседей по комнате вышли, и вот, как по заказу, ко мне заглянул Стефан. Из всех сотрудников мастерской он был ближе всех к Збигневу, я было обрадовалась возможности порасспросить его, но он с ходу напустился на меня.

— Чтобы вам вечно в аду гореть за эту идиотскую выдумку с Тадеушем! Неужели не могла пани придушить кого-нибудь другого? Что мне теперь делать? Придется тачку продать…

— Минутку, пан Стефан, не все сразу. Успокойтесь. Не угодно ли сигарету? Присядьте, пожалуйста, и расскажите, почему вы одалживали ему деньги?

Стефан придвинул себе стул, что-то ворча под нос, похлопал по карманам в поисках спичек, закурил, сел и гневно посмотрел на меня.

— Почему я одалживал Тадеушу деньги? Чтобы он оставил меня в покое! Вы представляете, что было бы, если бы он рассказал моей старухе об этой проклятой Веське? Она и так зудит, а тут вовсе сжила бы меня со свету. А я человек немолодой, у меня печень пошаливает, мне покой нужен. Этот ваш Тадеуш… Такого мерзавца поискать! Как только его земля носила? Вы думаете, он только в меня вцепился? Как бы не так! И в Каспера, и во Владю, и в Кайтека, чтоб вы знали! И в Збышека.

Я так и подскочила на стуле.

— Что вы говорите? И в Збышека тоже?

— И в него, и в него.

Сразу упало настроение. До сих пор я тайно надеялась, что Збышека миновала чаша сия. Выходит, не миновала.

— А Збышека он на что поймал? — сдавленным голосом спросила я. — Не знаете?

— Понятия не имею, — попыхивая сигаретой, ответил Стефан, не замечая моего волнения. — Вы Збышека знаете, слова из него не вытянешь. Один только раз правда, проговорился, что у него большие неприятности, но не лично его…

Черт побери! Этого мне было достаточно. О тайной любви Збышека я знала не хуже самого Збышека. Оправдались мои самые худшие опасения, и так тяжело стало на сердце…

Больше расспрашивать Стефана не было необходимости. Мы сидели и курили в мрачном молчании. Нарушила его народная власть, срочно вызвав меня на ковер.

По дороге в конференц-зал я отметила многочисленные признаки явной анархии, воцарившейся в нашей конторе. В углу у зеркала о чем-то яростно спорили Зенон и Казимеж. В средней комнате играли в бридж (Алиция, Анджей, Марек и Януш). Рышард продолжал спать сном праведника, пользуясь возможностью, а Анка угрюмо сидела над книгой, глядя на страницы невидящими глазами. В сантехническом отделе Лешек, Ярослав и Кайтек играли в спички. В кабинете начальства и в конференц-зале велся допрос сотрудников. У двери конференц-зала теперь сидел на табурете вооруженный милиционер в форме, что сразу придало недостающую нашей конторе солидность. Он же сообщил мне, что меня ждут не во вверенном ему объекте, а в кабинете Зенона. Я пошла туда.

Трое мужчин, занявших кабинет, мне очень напомнили гончих, взявших след. Я сразу ощутила нервную, накаленную атмосферу, царящую в этой комнате, и не только потому, что накурено было в ней, как на вокзале. У прокурора глаза прямо-таки горели, от чего он стал еще красивее.

— Решили побеседовать с автором представления, — ехидно начал капитан. — Надеюсь, вы не откажетесь сообщить нам кое-какую необходимую информацию.

— Возможно, и сообщу, — ответила я. — В свою очередь надеюсь и от вас узнать кое-что. Сами понимаете, меня, как автора, очень интересует, чем же кончится представление.

— И все-таки, уверен, мы в этом заинтересованы больше. А для начала будьте любезны ответить на один вопрос. Что было в той посудине на вашем балконе?

Я дала исчерпывающий ответ, вызвавший отвращение на лицах слушателей. Меня же проклятый вазон сразу сбил с толку, заставив забыть о предварительно продуманной тактике. Черт с ней, моей судьбой, сейчас главное — позаботиться о ни в чем не повинных коллегах, влипших из-за меня в глупейшую историю.

В конце концов, я до сих пор не была под судом и следствием, характеристика у меня что надо, большой срок не дадут.

Капитан уже задавал мне следующий вопрос, но невежливо его перебила.

— Постойте. Для начала давайте я вам кое-что скажу.

— Извольте…

— Панове, — торжественно начала я, — прежде всего довожу до вашего сведения, что я твердо верю народной власти. Наверняка вами уже установлено, что в течение часа, когда совершено убийство, я с места не двигалась. Значит, Столярека прикончила не я. Разумеется, вы вправе думать, что у меня был сообщник и это дело его рук, а я лишь задумала убийство и руководила всей операцией. Думать так вы вправе, но, как люди неглупые, наверняка не думаете, ибо я тоже не дура и не стала бы трубить на всю мастерскую о замышляемом убийстве. Более того. Могу привести очень веское доказательство моей невиновности, но предварительно мне бы хотелось заключить с вами соглашение…

Нет, не то я говорю. Какое соглашение, сначала надо доказать свою непричастность. Закрыв глаза, головой вперед я ринулась в пропасть.

По возможности кратко и убедительно выложила я перед следственными властями причины, в силу которых лично я желала Тадеушу долгой и счастливой жизни. Призналась чистосердечно, что в сообществе с Тадеушем провернула махинацию с нашей кассой взаимопомощи. Короче, совершила финансовое преступление. Подала заявление, что покупаю крупную вещь, и под этим предлогом получила в кассе крупную сумму. Вещи не купила, да и суммы, по правде сказать, не взяла.

— В чем же заключалась махинация?

— Мне нужны были деньги, а у Тадеуша в магазине знакомство, он взял подложную справку, что я купила крупную вещь, ну, мне и выдали деньги.

— Так выдали или нет?

— Выдали, но я их тут же одолжила Тадеушу.

— Давайте по порядку. Зачем вы пошли на обман кассы?

— Очень нужны были деньги, хоть в петлю…

— А из каких соображений Тадеуш взялся вам помогать?

— Я обещала дать ему в долг из взятых денег полтора куска. И он с радостью взялся мне помогать. А мне хоть в петлю…

— Об этом вы уже говорили.

— Да? В общем, Тадеуш обвел меня вокруг пальца.

— Значит, вы все-таки взяли в кассе деньги…

— …и тут же отдала их Тадеушу.

— Полтора куска, как вы выразились?

— Да нет, все пять тысяч.

— Непонятно. Вам хоть в петлю, а вы вместо обещанных сообщнику полутора тысяч отдаете пять.

— А что было делать? Он оказал мне большую любезность, пошел на риск, надо же было отблагодарить человека. Пригласить в ресторан? Так я водки не пью. Проценты он бы с меня не взял. Так что это был единственный выход.

— Ну, у женщины всегда найдется еще один выход… — на сей раз съехидничал прокурор.

— Верно, — парировала я, — но только если бы на месте Тадеуша были бы, например, вы…

Капитан вдруг закашлялся и отвернулся, а в голубых глазах прокурора опять промелькнуло что-то очень знакомое.

— Ну вот, панове, теперь вы все знаете, и я могу перейти к своему предложению. Если вы в состоянии поверить, что убила не я, в состоянии оказать мне немного доверия, то давайте заключим пакт о сотрудничестве. Уверяю вас, я очень вам пригожусь. Мне известно множество таких вещей, о которых вам вовек не узнать, как бы умно вы ни вели следствие. Если вы ко мне будете относиться с подозрением, то я вынуждена буду считать вас врагами, а если наоборот, то и я наоборот. Сотрудничество полезнее следствию, чем война, согласны? Вы и представить себе не можете, как важно для меня скорее выявить убийцу. По некоторым причинам…

В общем, речь я произнесла проникновенную и замолкла, ожидая ответа. У меня и в самом деле были очень важные причины подключиться к расследованию.

Трое мужчин переглянулись, и капитан кивнул головой.

— Вы правы. С нескольких человек, в том числе и с вас, мы можем снять подозрение. В конце концов, чудес не бывает, а убийце понадобилось некоторое время. Мы согласны оказать вам доверие и сотрудничать с вами.

— Ну слава богу! Спрашивайте!

— Прежде чем мы перейдем к нашей доверительной беседе, требуется выяснить еще одно обстоятельство. На доверительную беседу мы вскоре вас позовем, а пока, будьте добры, покажите свой носовой платок.

— Носовой платок? — удивилась я. — У меня его нет.

— Как нет? Ни одного носового платка нет?

— Ни одного. Я постоянно забываю их. Вот и сегодня не взяла с собой, но, если очень нужно, могу съездить домой и привезти.

— Нет, спасибо, не нужно. Но вы совершенно уверены, что его у вас сейчас нет?

— Слово даю.

— Как же можно обходиться без платка? — неодобрительно спросил прокурор. — А если у вас насморк? Или вдруг вы заплакали?

— Я уж и не помню, когда у меня последний раз был насморк. Лет десять назад, не меньше. А плакать… так я вообще не плачу. Женщины ведь чаще всего плачут из-за любимого мужчины, а у меня его нет, значит, нет причин плакать.

— Что же вы с ним сделали? — заинтересовался прокурор.

— Вы спрашиваете как прокурор или как частное лицо?

— Ох нет, извините. Это я так, как частное лицо. Снимаю вопрос.

— Ну почему же? Могу ответить, мне не жалко. Он оставил меня с носом.

— Вернемся к носовым платкам, — подхватил капитан. — Вы утверждаете, что у вас его нет. Очень, очень жаль. В таком случае пройдите, пожалуйста, туда.

И я прошла в конференц-зал, где уже застала Янека и Анджея.

— Вас тоже спрашивали насчет носовых платков? — спросила я.

Анджей пожаловался:

— У меня было два, и я вынужден был им оба отдать.

— А мой был немного… несвежий, я им утром почистил ботинки. У них какая-то мания насчет тряпок. Халаты наши тоже забрали.

Тут к нам присоединилась Алиция, а сразу следом за ней — Марек и Януш. Их четверка бриджистов опять оказалась в сборе. Алиция упрекнула партнеров:

— Эх вы, не догадались карты прихватить.

— Как это не догадались? Очень даже догадались. Вот в этом кармане твои, а это твои, держи, Анджей. Кто назвал бубны?

Нисколько не огорченная потерей носовых платков, теплая компания уселась за маленький столик секретарши и как ни в чем не бывало продолжила игру.

Из сказанного выше не стоит делать вывод о том, что в нашей проектной мастерской широкого профиля работают какие-то особенно черствые сердцем и равнодушные люди. Это, конечно, не так. Случись с кем-нибудь из них подобное несчастье при других обстоятельствах и в другом месте, его и восприняли бы иначе. Тут же, на рабочем месте, в привычной обстановке, где нам сообща приходилось уже выносить не один удар судьбы, оно и воспринято было соответственно — еще один удар, ничего, сообща выдюжим. Первоначальный шок, который мы все испытали при известии о гибели Столярека, объяснялся неожиданностью и тем обстоятельством, что с такой точностью сбылось мое предсказание, а не чувством горя, тем более что Тадеуша Столярека не очень-то любили в коллективе.

Я уже упоминала об ударах судьбы, которые закалили и сплотили наш коллектив. Совсем недавно Казимежу и Стефану пришлось провести несколько месяцев в больнице, ибо они попали в автомобильную катастрофу. Потом мы все переживали несчастный случай с сыном Збигнева. Долго болела и умерла мать Алиции. Получив серьезную травму позвоночника, легла в больницу дочка Стефана, и еще неизвестно, чем это закончится. Я сама чудом спаслась в автокатастрофу и долго лечилась. А неприятности меньшего масштаба и не перечислить.

Вдобавок ко всем этим личным несчастьям на мастерскую обрушилось общее — настоящий шквал нападок, придирок, контролей. Самый небольшой прокол вырастал вдруг до размеров чуть ли не государственного преступления, маленькая ошибка принимала размеры пирамиды, даже отсутствие ошибок казалось подозрительным, и с пристальным вниманием изучался каждый расчет, каждая смета. Бесконечные контрольные комиссии не только измотали нас, но и распугали наших заказчиков, в результате чего мы оказались на краю банкротства — явление беспрецедентное в социалистическом государстве.

И только царящая в нашем здоровом коллективе особая атмосфера, не изменяющее нам чувство юмора как-то помогали преодолеть все превратности судьбы, выдержать ее удары, выстоять. Столярека задушили? Что поделаешь, так, видно, ему на роду написано. Убийца один из нас? Ну так пусть милиция ищет, когда найдет, тогда и будем переживать, а пока, проше пана, шесть без козырей!

Через небольшие промежутки времени наша компания в конференц-зале пополнялась новым членом, который уже от двери громко выражал свое удивление и возмущение. Больше всех огорчена была Ядвига.

— Представьте себе, мой платок куда-то задевался. Могу поклясться, с утра он у меня был, а теперь нету! А они мне не верят!

— Работа у них такая — не верить. А кто из вас знает, почему они вдруг занялись платками? Пани Иоанна, скажите, ведь вы должны знать!

— Не знаю, носовые платки в моем проекте не фигурировали…

— Долго нас тут продержат? Холера, даже присесть не на что.

— Привыкай, в камере особых удобств не будет…

Нас выпустили после того, как был отобран носовой платок у последнего сотрудника, Моники. И сразу после этого меня вызвали в кабинет.

На сей раз наша беседа оказалась очень полезной, не знаю, для кого больше — для них или для меня.

Сначала вопросы задавала милиция, и я сразу поняла, какая сумятица царит в головах следователей. Имею в виду их представление обо всех нас. Просто невообразимая каша из фактов, лжи, сплетен и очень небольшого количества правды. Ее источник — разумеется, Веся и Владя, главные сплетники мастерской. Их совместными усилиями созданы легенды и мифы о коллегах. Истории, от которых кровь стынет в жилах. Ну, например, бурные романы Збигнева с той же Весей, а также с Данкой, Анкой, со мной и некой Нюней, недавно уволившейся от нас. Вот только неясно, со всеми сразу или по очереди.

Ядвига очень порадовалась, узнав от следователя о пламенных чувствах Зенона по отношению к ней, а главное, о тех материальных выгодах, которые она черпала из них. Оказывается, Зенон постоянно ездил к ней (а она проживала на окраине Варшавы), возил продукты, рубил дрова, топил печку и покупал обувь ей и ее дочери. Сам Зенон не столь радовался, узнав о своих горячих чувствах к Ядвиге, и только ломал голову, кто такое мог выдумать.

Ну и прочие истории в таком же духе, в основном сексуально-эротического характера. Одним из ведущих героев в этой области, согласно легендам, был Казимеж, который искренне смеялся, узнав от представителей милиции о своих бесчисленных победах в родном коллективе.

После того как мы всей мастерской отметили один из наших народных праздников, и головная организация, и заказчики, и поставщики уже не имели ни малейших сомнений в том, что в стенах нашей мастерской разыгрываются самые разнузданные оргии. К области легенд относится и порочащая моральный облик Моники информация о ее любовных связях одновременно с отцом и сыном, Каспером и Кайтеком. Это была очередная гнусная выдумка, частицей правды в которой была лишь безответная любовь к ней Каспера и пристрастие Моники к несовершеннолетним, хотя бы к уже упоминавшемуся красивому юноше инвестору.

Я сочла себя просто обязанной вывести следствие из заблуждения на наш счет, иначе им ни в жизнь не распутать убийство. Если нашу проектно-архитектурную мастерскую широкого профиля они станут отождествлять с публичным домом… По очереди, пространно и аргументированно развеивала я их заблуждения.

Начала я с Моники. Ее поведение после убийства Тадеуша не могло не привлечь внимания следователя, а если еще учесть душераздирающие вопли Каспера: «Прости! Прости!» — и если еще принять во внимание то, что следователи наверняка прочитали о Монике в записной книжке Столярека… Все это делало личность Моники чрезвычайно подозрительной. Пришлось посвятить следствие в матримониальные планы Моники и в историю безнадежной любви к ней Каспера.

— Значит, такая вот любовь, — задумчиво протянул капитан. — А этот ваш конструктор знает о ее намерении выйти замуж?

— Знает и одобряет — от этого зависит счастье любимой женщины. Сам же он женат. Хотя… Думаю, охотно расстроил бы ее матримониальные планы. Знаете, по принципу собаки на сене…

— Так почему не расстроит? Стоит ему намекнуть жениху о ее романе с молодым инвестором.

— Так он же о нем не знает!

— Вы так думаете? — каким-то особенным тоном просил капитан.

Я внимательно взглянула на него. Неспроста эти вопросы!

— А сама Моника призналась вам?… Моника рассказала вам об инвесторе?

— Пани Моника не рассказала нам абсолютно ничего. Что, по-вашему, пани Иоанна, могут означать инициалы «М. В.» применительно к пани Монике?

— Это наверняка инициалы ее будущего мужа, я знаю его имя и фамилию, — ляпнула я не подумав, и вздрогнула. Каспер этих инициалов не знал, Моника всячески старалась скрыть от поклонника фамилию кандидата в мужья. Моника все от следствия скрывает… А если они следствию известны, значит, были известны и Столяреку…

Мысль интересная, но додумать ее до конца у меня не было возможности, потому что мне задали следующий вопрос. Он касался Казимежа. Не один вопрос, пришлось рассказывать о его командировках и любовных увлечениях. Я никак не могла понять, что общего с постоянными любовными похождениями Казимежа имеет убийство Тадеуша, а также какие-то стройматериалы, о которых следствие знало, а я нет. И вдруг взорвалась бомба!

— Что вам известно о выступлении пана Казимежа в качестве эксперта на судебном процессе по делу о строительстве на Садыбе?

И я сразу поняла, в чем дело. Разумеется, о стройке на Садыбе я слышала. И знала подноготную о процессе, где Казимеж сказал свое веское слово в качестве эксперта. Казимеж был человеком честным, взяток никогда не брал и с чистой совестью решил спор в пользу инвестора. Никакой личной корысти от этого решения он не получил. Правда, благодарный инвестор организовал заказ на работу нашей мастерской на сумму в полтора миллиона злотых и тем самым отодвинул от нас призрак банкротства. Существовал, правда, маленький нюанс. Стройку, из-за которой разгорелся весь сыр-бор, Казимеж увидел всего месяц назад, а по правилам должен был видеть намного раньше, но этот нюанс был известен в нашей мастерской лишь мне и Алиции. Ну, может быть, еще Зенону. И что, неужели теперь я предам этого благородного человека?

Уж не знаю, как были поняты мои показания, я же постаралась напустить в них как можно больше тумана. А для меня стало ясно, из каких побуждений Казимеж был вынужден одалживать Столяреку деньги: незапятнанная репутация судебного эксперта нужна была ему как воздух.

Оставив наконец Казимежа в покое, следственные власти предъявили мне несколько накладных, снабженных печатями и датами. Радости мне это совсем не доставило.

— Заниженные суммы, — пришлось признаться. — Наша мастерская переживает нелегкое время. Счета еще прошлогодние, нам следует получить по ним большие суммы, чем здесь проставлено, по обоюдной договоренности мы отложили получение причитающихся сумм с прошлого года, когда жили безбедно, на этот, ибо уже тогда предвидели наступление тяжелых времен.

Прокурор неодобрительно покачал головой. Ясно, злоупотребления, неправильно оформленные финансовые документы. Все так, но лишь на первый взгляд. Только вот как объяснить это официальным властям? Ведь у них есть все основания полагать — наша мастерская только и делает, что занимается злоупотреблениями. А ее персонал в части морального облика не укладывается ни в какие рамки!

Теперь задала вопрос я — тихим, проникновенным голосом, с грустью и болью:

— Так все эти сведения вы почерпнули из записной книжки светлой памяти покойного подонка?

— Откуда вы знаете?!

В свою очередь я неодобрительно покачала головой:

— Догадываюсь. Хорошо помню его большой блокнот в зеленой обложке, в нем он записывал и взятое у меня в долг. Знаю, что всех шантажировал, только еще до конца не разобралась, кого чем. Хотя в общих чертах знаю.

— Вот именно это мне и непонятно, — недовольно сказал прокурор. — Как солидные, взрослые люди могли попасться на такой примитивный шантаж?

Я вступилась за честь вымогателя:

— О нет, он делал это гениально!

Перед глазами как живые возникли сцены в нашей конторе, свидетельницей которых мне приходилось быть и которым я до сих пор не придавала значения. Только теперь они стали мне понятны.

— Вы думаете, он нахально требовал от людей денег за молчание? Вовсе нет. Он вежливо, даже униженно просил одолжить ему очень нужную сумму, без которой ну прямо зарез! Выбирал подходящий момент, когда человек не мог отказать, зная, что это означает открытую войну с Тадеушем, а рисковать никому не хотелось. А так небольшой заем. Столярек и вправду не требовал слишком многого и обещал непременно вернуть. Человек, давал в долг, какое-то моральное оправдание. Впрочем, Столярек кое-кому действительно долги возвратил. Говорю вам, все делалось очень тонко, суммы в принципе не превышали наших финансовых возможностей.

Капитан со вздохом вытащил из ящика стола зеленый блокнот.

— Раз вы все равно знаете, нет смысла больше от вас скрывать. Эта записная книжка и в самом деле содержит много интересной информации. Давайте же с вашей помощью попробуем отделить напраслину, сплетни от действительности, фактов. А то заинтересованные лица так врут, так крутят, что нет никакой возможности…

Честно помогая следствию в расчистке этих авгиевых конюшен, я остановилась на Ядвиге. В записной книжке против ее фамилии был проставлен какой-то странный номер, а рядом дата и год. Подумав, я вычислила, что в том году Ядвига вновь вернулась к своему первому мужу. А вот номер мне ничего не говорил.

О Збигневе, меня, к счастью, не расспрашивали, зато заинтересовались неприятной историей, касающейся Зенона и Рышарда. Вопросы задавал прокурор:

— Из того, о чем мы тут наслушались, следует однозначный вывод: в вашей мастерской шантаж бурно процветал на всех фронтах. Расскажите, что вам известно о ссоре между руководителем мастерской и архитектором Рышардом М.

Об этой ссоре я знала от Алиции, но не собиралась просвещать следствие. Пусть Алиция сама им яму копает. А дело было в следующем. Зенон отказал Рышарду в выдаче справки о предоставлении ему длительного отпуска за свой счет. Справка нужна была Рышарду в связи с его планами длительной командировки на Ближний Восток. Зенон поступил некрасиво, что и говорить, потребовав от Рышарда за справку отдать ему работу над очень выгодным проектом роскошной гостиницы. А Рышард сам лично добился от инвестора заказа на этот проект и имел все основания лично же его разрабатывать. Естественно, вымогательство Зенона его возмутило, и он выскочил из начальственного кабинета с пеной на устах и с громкими криками: «Шантаж, шантаж!» К Зенону у меня было лояльное отношение, никаких личных причин ему вредить не имелось, ну я и умолчала об этом инциденте.

Под конец меня ошарашили вопросом о Янеке. Вот уж у кого я не могла предположить никаких жизненных осложнений, но теперь, в связи с вопросами прокурора, стала кое-что сопоставлять, кое о чем догадываться. Назвав конкретные даты, капитан велел мне припомнить, что я делала в эти дни. Припомнить было нетрудно, ибо даты приходились на конец прошлого года, а тогда я работала над очень срочным проектом, дни и ночи проводя в мастерской. Я тогда еще даже составила для себя нечто вроде графика работы, чтобы уложиться в сроки. График у меня сохранился. Такая уж у меня привычка — не выбрасываю свои бумаги, нужные и ненужные. Правда, раз в три года произвожу уборку, архив тоже разбираю, тогда и выбрасываю совершенно ненужное.

Вот и теперь я сбегала в отдел и принесла большой, исчерканный вдоль и поперек лист бумаги. Свободно расшифровывая собственные записи, я смогла доложить следователям:

— Вот, пожалуйста, весь ноябрь и декабрь, изо дня в день.

— Третьего ноября, — сказал капитан. — Посмотрите, в тот день пан Янек сидел в отделе? Вечером.

— Нет, — был решительный ответ. — Вот, у меня записано. Третьего я заканчивала проект слесарной мастерской, четвертого — видите? — я его отдала на кальку, а третьего до поздней ночи корпела над проектом и, как сейчас помню, шарила в ящике Янека в поисках технического справочника. Тогда только Рышард сидел.

— А седьмого и восьмого?

— Тоже нет. Всю неделю как проклятая сидела над работой, одна. Головы не поднимала, спины не разгибала…

— Двенадцатого?

— Минутку, чем я занималась двенадцатого? Ага, приканчивала столярку. С ней я запаздывала, ну и торопилась. Нервничала, приходилось гнать. Януш еще помог мне с дверями. Тогда в мастерской были Януш и Зенон, Янека не было, он появился позже.

— Шестнадцатое, семнадцатое, восемнадцатое?

— Ограждение. Девятнадцатого отдала его на светокопию… Да, тогда уже все трое были в комнате. Помню, сидели мы втроем, а тут погас свет. Работать нельзя, и я решила сварить нам кофе. Помню, Януш еще сказал: «Чудесный кофе получился, глядите, даже сахар не тонет», а потом выяснилось, что он насыпал сахарный песок на крышку. Янек сидел до поздней ночи.

— Так, значит… А десятого декабря?

— Не скажу. Первая половина декабря у меня прошла спокойно, поэтому не помню. А вот с пятнадцатого до двадцатого я занималась рабочими чертежами для Рышарда. Опять поджимали сроки, Рышард подвел, я кляла его на чем свет стоит.

— А шестнадцатое и семнадцатое декабря?

— В эти дни на работе ошивалось много сотрудников, но из нашего отдела — только я…

Тут я запнулась, потому как смутно припомнилось нечто очень нехорошее, относящееся как раз к тому периоду. Нечто странное, мрачное и до такой степени неприятное, что я постаралась скорее от него отделаться, чтобы как-нибудь случайно не проговориться…

— А теперь примемся за этот год, — потребовал капитан. — Возьмем январь…

— Увы, — с искренним сожалением ответила я. — На январь графика не было, и я ничего не помню.

Сложив такой полезный график, я с любопытством посмотрела на капитана:

— А в чем дело? Что такого Янек натворил в январе? Капитан невежливо ответил вопросом на вопрос:

— Что вам известно о его взаимоотношениях с женой?

— О боже, ничего решительно! Я считала, там все в порядке. Жена его очень симпатичная, сам же Янек не производит впечатления несчастливого в семейной жизни.

— Пока все, спасибо. Теперь можно и покурить. Пани желает?

Представители правосудия немного устали, но, судя по их виду, были по-прежнему полны энергии. Глаза прокурора светились ярким блеском, и, честно сознаюсь, он нравился мне все больше. До сих пор моим главным желанием было обнаружить убийцу. Теперь с ним стало соперничать второе главное желание — охмурить прокурора.

Поскольку с официальной частью мы, похоже, закончили, я сочла себя вправе задать неофициальный вопрос:

— Панове, зачем вам понадобились те тряпки, которые вы собирали со всей мастерской?

Мне неофициально ответили:

— После окончания следствия узнаете.

— После окончания следствия вы и вовсе не захотите говорить со мной, — обиделась я.

— Ну, в этом я не уверен, — буркнул капитан, покосившись на прокурора. Я, разумеется, не упустила шанс:

— Судя по вашему взгляду, этот пан и после окончания следствия имеет привычку поддерживать контакты с бывшими под подозрением?

— Не со всеми, уверяю пани, — галантно ответил прокурор.

— Какая жалость! Не знаю, смею ли я питать надежду…

— Смеете, — заверил капитан. — Это говорю вам я!

— А что скажете вы? — не отставала я от прокурора. Весь в черном, от ботинок до волос, он сидел на краешке стола и сиял красотой.

— Не знаю. В обществе женщин я испытываю робость, — улыбнулся он.

— Как пес в обществе сала, — припомнила я собравшимся известное изречение героя Сенкевича, пана Заглобы, вызвав спонтанную радость всей следственной группы.

Беседа с представителями органов правопорядка не только существенно обогатила мою копилку фактов, но и столь же существенно усилила сумятицу в голове.

Срочно требовалась консультация с Алицией. Честно признаюсь, особыми способностями в области логического мышления я никогда не отличалась, лишь обмен мнениями помогал прийти к гениальным выводам. К сожалению, в данный момент Алиция разыгрывала шесть треф при чрезвычайно неблагоприятных обстоятельствах, пришлось ждать. В этой же комнате Каспер решил заняться наведением порядка. В его представлении порядок заключался в том, что он раскручивал рулоны кальки, после чего с оглушительным треском комкал ее и бросал в корзину. Правда, некоторые рулоны рвал на куски. Не знаю, существует ли на свете другой материал, способный наделать столько же шуму, как техническая калька третьего сорта.

Збигнев, Анка и немного успокоившаяся Моника обменивались мнениями, пытаясь перекричать шум от уборки Каспера. Думаю, такого аккомпанемента Алиции вполне достаточно, вряд ли она отнесется с пониманием еще и к моему вмешательству. Пришлось отложить разговор.

Покинув их комнату, я отправилась в обход по мастерской. В отделе инженеров-сантехников бушевал какой-то грандиозный скандал с участием Кайтека, Ярослава, Стефана и Влади, а в нашей комнате злопыхательствовал Казимеж. В маленькой комнатке Ольгерда Зенон о чем-то конспиративно шептался с хозяином. Увидев меня, оба демонстративно замолчали. Веся, надутая и обиженная на весь мир, сидела на своем месте, повернувшись спиной к проходящим мимо.

С трудом отделавшись от Ядвиги, которая настоятельно требовала ей погадать, я уселась за свой стол. Пришлось думать самостоятельно, без Алиции. Я знала, ничего хорошего из этого не получится, и все равно того, что получилось, даже и предположить не могла!

Сидя на своем месте и отвернувшись от присутствующих, я уставилась невидящим взглядом в угол за столом отсутствующего Витольда. И вот из этого угла появился дьявол. Самый настоящий дьявол, весь покрытый черными космами бараньей шерсти, с рогами и хвостом, на козьих копытах. Обойдя стол Витольда по стенке — уж не знаю, каким образом, доска плотно прилегала к стене, — он уселся на стуле Витольда, лицом ко мне, заложил ногу на ногу и ехидно посмотрел на меня.

— Ну что? — мерзким голосом спросил он. — Дождалась?

Остатка здравого смысла хватило лишь на то, чтобы подумать — раз не могу пообщаться с Алицией, пообщаюсь с дьяволом. И реальность перестала для меня существовать.

— А что, — осторожно поинтересовалась я, — ты очень способствовал этому?

Дьявол презрительно фыркнул:

— Способствовать не было необходимости, уж ты поработала как следует. Заварила кашу, теперь пытаешься ее расхлебать? Гляжу я на тебя — ну прямо всполошенная ослица, сидишь тут с таким видом…

Я обиделась:

— А по-твоему, я должна стоять на голове?

— Считаешь, твоя голова только на то и годится? А думать не пробовала?

Не очень-то он был любезен, этот дьявол. И смотрел на меня тоже противно, с гнусной насмешкой. Одно слово — дьявол!

Я решила больше не обижаться и грустно покачала головой.

— Уж ты, разумеется, все знаешь. Вот интересно, как бы ты вел себя на моем месте?

Дьявол принял предложенный тон и перестал ехидничать.

— Ну ладно, — сказал он примирительно. — Давай уточним некоторые факты. Тадеуш знал инициалы будущего мужа Моники. Каспер знал о молодом любовнике Моники…

— Ну и что?

— Сопоставь факты. Неужели в твоей тупой башке никакого проблеска мысли?

Каков грубиян! Чтобы всякий черт так со мной разговаривал! Не позволю!

Гнев всегда сказывался положительно на моих мыслительных способностях. Вот и на сей раз мысль, действительно, сверкнула в голове.

— Выходит, Тадеуш знал все и мог разболтать будущему мужу об актуальном молодом любовнике?

— Значит, ты наконец-то поняла, почему Каспер на коленях кричал: «Прости!»

— Как? А-а, в самом деле! Поняла, конечно. Голову даю на отсечение, этот старый дурак по пьяной лавочке плакался Тадеушу, жаловался на любовные увлечения коварной обольстительницы, Тадеуш же не дурак, сразу скумекал, как с выгодой для себя использовать пьяные откровения.

Дьявол снисходительно похвалил меня:

— Правильно рассуждаешь. А теперь думай дальше. Только логично, логично! Если бы Каспер пришил Тадеуша, стал бы он на коленях выпрашивать прощения у возлюбленной?

Я постаралась думать логично и пришла к выводу:

— Нет, не стал бы. Ведь он как мог думать? Предал любимую женщину, под шантаж ее подвел, это правда, но потом сам же шантажиста и придушил. Реабилитировал себя в глазах любимой, зачем же вымаливать прощение?

— А значит…

— Значит, Каспер невиновен.

— Думай дальше!

— Перестань меня подгонять! Дальше… А дальше имел все основания думать, что это его пьяная болтовня заставила отчаявшуюся любимую совершить убийство.

— А не кажется тебе, что Каспер мог знать о Монике еще что-то — то, чего ты не знаешь?

— Если я не знаю, значит, не знаю, и никакие логичные рассуждения не помогут. Чего привязался, я же не нечистая сила…

— Но думать ты хоть способна? Можешь догадаться.

— Пошел ты к… Ох, прости. Ну не знаю я!

— Ладно, подскажу. У Моники есть…

— …темперамент? — догадалась я. — Знойная женщина…

— Дура! Я не о том. Ну, думай! У нее есть, у тебя есть, а у Алиции, например, ни одного.

— Дети! — озарило меня. — У Моники двое!

— Вот видишь, нетрудно догадаться. А все вы, бабы, на своих детях помешаны… Из-за них на все готовы. А ты знаешь, сколько денег у кандидата в мужья? То-то, вот и сопоставь…

— У Ядвиги тоже есть ребенок, — перебила я собеседника. — И уж она-то помешана на своей доченьке…

Дьявол не рассердился на то, что я его перебила.

— Вот хорошо, что напомнила о Ядвиге. Что ты там, дорогуша, плела в самом начале о ней? Семьдесят тысяч злотых? А ты, случайно, не заметила, как она похорошела в последнее время?

— Тоже мне открытие! Вся мастерская знает, что Ядвига кого-то подцепила, вот-вот пойдет к алтарю.

— Я попрошу, в моем присутствии никаких алтарей! И что, пойдет вот так, задаром?

— Какое задаром! Именно потому ей так и приспичило получить от бывшего мужа семьдесят кусков! Чтобы вложить в предприятие жениха, ведь он — частная инициатива. И тем самым Ядвига обеспечит будущее своей Лялюне. Неужели сам не понимаешь?

— Я-то понимаю, вот ты не сразу схватываешь. Ладно, пошли дальше. О накладных помнишь? Ведь главному бухгалтеру скоро на пенсию. Ну, схватила?

— Не дура! Если на свет божий… ох, извини. Если вскроются его махинации с накладными, может распрощаться с мечтами о спокойной старости, — мрачно признала я. — Освобождение от должности в дисциплинарном порядке, и никакой тебе пенсии.

Дьявол снисходительно покивал рогатой головой:

— А тебе главбух казался таким порядочным человеком, таким паинькой, мухи не обидит…

— Ты на что намекаешь? Но ведь за завышенные суммы в квитанциях ответственность несет в первую очередь сам заведующий, не главбух!

— А вот о заведующем ты, моя драгоценная, очень мало знаешь, очень мало… Ну да ладно, что ты можешь сказать о нашей Анночке?

— Ничего! — рявкнула я в раздражении.

— Ясно, о самой Анночке ничего, за нее потрудились другие, не так ли? Рыцарь без страха и упрека…

— Ну чего пристал? Отвяжись. Рыцари без страха и упрека давно вымерли…

— Один из них дожил до наших дней. А теперь собери в кучу все, что ты узнала сегодня, собери. «Кисонька, не волнуйся, дорогая, я все устрою. Все будет хорошо, никто ничего не узнает». Неплохо звучит, не правда ли?

— Говорят тебе, отстань! — вконец разозлилась я. — Не нервируй меня!

— Что, не нравится? Знаю, знаю, чего ради ты пытаешься примазаться к расследованию. Других можешь обмануть, но не меня. А ведь ты не знала, что покойная скотина шантажировала и Збигнева? Теперь знаешь, и чем именно его шантажировали — тоже знаешь.

— Не мели ерунду, — оборвала я зарвавшегося черта, — такой глупости Збышек не сделает. У него же ребенок…

— Что значит ребенок по сравнению с любимой женщиной? А любимой женщине грозит страшный скандал. Вспомни, как выглядела Анка, когда выходила замуж? Это было совсем недавно, вряд ли ты успела забыть. Когда она пришла на решающий разговор к Збигневу, ты же ее видела. Столярек тоже мог видеть… А у Анки денег нет, заплатить Столяреку за молчание нечем. Что в такой ситуации делает рыцарь без страха и упрека?

Я молчала потрясенная. Дьявол, ехидно посмеявшись, продолжал.

— Преступление надо совершать с умом, хорошенько замести все следы, хотя бы в интересах ребенка, ты права. А ваше преступление совершено очень, очень неглупо…

— Скотина! — завопила я, срываясь с места. — Сгинь, пропади! — И, схватив лежащую передо мной на столе коробку с циркулями, я изо всей силы запустила ею в искусителя.

— Ты что, спятила? — вскрикнул Януш, глядя на меня в неописуемом изумлении. Я опомнилась. Дьявол исчез. Янек, Казимеж, Лешек и Януш обступили меня, с опаской разглядывая. Они, по всей вероятности, слышали мою дискуссию с нечистой силой и решили… Что решили?

— Ты здорова? С каких это пор стала разговаривать сама с собой?

— Не сама с собой, а с дьяволом, — ответила я. — Мы обсуждали ход следствия.

— Ну, теперь у нее еще и галлюцинации! — с ужасом вскричал Лешек. — Теперь она нас всех прикончит!

А Янек с любопытством спросил:

— С каким дьяволом?

— Обыкновенным. С рогами и хвостом.

— И что он тебе сказал? — допытывался Янек.

— Что Каспер невиновен. Зато бросил подозрение на других лиц.

— Все это прекрасно, но зачем бросать в дьявола мои циркули? — выразил претензию Януш, собирая под столом Витольда свои циркули, и вдруг вскричал диким голосом: — А кронциркуль где? Твой черт забрал?

— Нет, это порядочный черт. Вот твой циркуль, под стулом.

А Казимеж удивлялся:

— Чего это дьявол в такую пору заявился? В полночь — я понимаю, а сейчас всего-навсего пол-одиннадцатого.

Придя в себя после разговоров со злым духом, я не знала, чем заняться. На помощь пришли следственные органы. Неожиданно от них поступило распоряжение всем сотрудникам собраться в одно место. Вернее, в два места: женщинам в кабинете начальства, мужчинам — в конференц-зале. Меня очень заинтриговало такое разделение нас по половому признаку.

Следуя распоряжению властей, я послушно направилась в кабинет начальства, как вдруг по дороге увидела, что прокурор с капитаном опять входят в кабинетик Ольгерда. Растревоженная инсинуациями дьявола, я отбросила излишнюю щепетильность и, воспользовавшись царящей в коридорах суматохой, незаметно юркнула в дамский туалет. Там заняла нужную позицию и замерла, стараясь по возможности не дышать.

Голос прокурора слышался отчетливо:

— Нет, придется все-таки составить график, иначе мы с этим народом спятим. Ведь полностью нельзя снять подозрения буквально ни с кого.

В этот момент я услышала, как кто-то вошел в мужскую часть туалета. И тут произошло непонятное — раздались какие-то странные стуки в мужской кабинке, после чего у нас, в дамской, вдруг полилась из бачка вода. Не было времени осмыслить это чудо, ибо у дверей в коридоре послышались голоса милиционеров, и я поспешила выйти из туалета. Не хватало еще, чтобы они что-то заподозрили!

«Они все-таки не дураки, — с одобрением подумала я о следователях. — Тоже до графика додумались. Наверняка речь шла о графике присутствия сотрудников на их рабочих местах и отсутствия на таковых».

В кабинет я заявилась последней. Оказывается, народная власть вызвала подкрепление в лице сотрудников милиции женского пола, и теперь в двух комнатах одновременно производился личный досмотр. Заняло это довольно много времени. Наряду с личным досмотром в помещении мастерской произвели еще и обыск. Результатов как первого, так и второго не сообщили.

Уже ближе к полуночи Ярослав наконец решился: его не было на работе в момент совершения убийства, в чем он и признался. После этого нас могли распустить по домам. Мы были так измучены, что отказались от первоначального намерения хватить по маленькой, и в два счета расхватали все машины с двух ближайших стоянок такси. Ни одного сотрудника мастерской милиция не задержала…

На следующее утро пунктуально к восьми на работу явился лишь один Витольд, который в этот день вышел из отпуска. До прихода пани Глебовой он тщетно ломал голову, гадая, что с нами всеми приключилось. Пани Глебова дала ему исчерпывающую информацию, и до нашего прихода Витольд просидел в полной прострации.

— Не знай я, что пани Глебова не способна на такие шуточки, ни за что бы ей не поверил! — возбужденно говорил он, когда мы постепенно подтянулись. — В голове не укладывается. И это в самом деле кто-то из нас?

— Если верить Ирэне, а ведь вы ее знаете… Клянется — чужого никого в мастерской не было.

— А не могла она на минутку отлучиться?

— Да милиция уж наверняка сто раз проверила. Сиднем сидела, чтоб ей… не вставая с места. Только один раз вышла в кабинет заведующего, да и то дверей не закрывала. Именно тогда смылся Ярослав, он долго выжидал подходящий момент. Но сделал это еще при жизни. Ну, чего уставилась, Тадеуш еще был жив тогда! А когда возвращался — когда Ярослав возвращался! — его уже все видели.

— Ну и дела! — не мог прийти в себя Витольд. — А кого же милиция подозревает?

— Всех, конечно. И мы друг дружку тоже. Черт знает…

Спохватившись, я не докончила фразу и покосилась в угол за столом Витольда. Дьявола не было, может, потому, что место занято. Витольд сидел на своей доске и никак не мог прийти в себя.

— Это же надо! А я еще принес пластик для абажура. Думал, займемся…

— Покажи! Где он у тебя?

— Вот кусочек, и вот еще, побольше.

За несколько дней до ухода Витольда в отпуск нас обуяла страсть к изготовлению торшеров. На абажуры шел любой материал. Каждый из нас старался придумать что-нибудь пооригинальнее, чего еще не было. Витольд тогда принес лист плотной бумаги, изогнутый каким-то хитрым способом, что давало совершенно необыкновенный световой эффект. И вот теперь мы были намерены точно так же изогнуть твердый ломкий пластик. Ко вчерашней трагедии мы уже немного привыкли, напереживались — и хватит, пора включаться в нормальную жизнь. Только Витольд все еще никак не мог переварить страшное известие, хотя покойника знал мало. Но вот и он успокоился, и все мы с энтузиазмом набросились на пластик. Работать как-то не хотелось, наверное, все-таки сказывались вчерашние переживания.

Отрезав кусочек пластика, Витольд с Янушем попытались изогнуть его, как нам хотелось, но это оказалось не так просто. Мы с интересом наблюдали за ними и давали ценные советы.

— Может, немного надрезать бритвой? — предложил Янек. — Вот тут, в нескольких местах по самому краю.

— Не выйдет, — ответил Януш. — Лопается, я пробовал.

— А ты подложи рейсшину.

— Погоди, рейсшина слишком толстая. Что бы такое, потоньше… Попробуй линейку. Держи!

— Прихвати с другой стороны, а то соскальзывает.

— Я буду держать пластик, а ты изгибай.

— Янек, как держишь линейку? Вот тут прихвати!

— Чем, ногой?

Вот уже все четверо при деле, в самых невероятных позах сгрудились они за столом Януша. Я их покинула и отправилась к Алиции обсудить план действий.

Мы тоже решили претворить в жизнь гениальную идею прокурора, тем более что составлять графики нам не впервой, а вычислить время отсутствия сотрудников в их комнатах мы сумеем не хуже следователя. Разделив мастерскую на секторы, мы поделили между собой эти секторы. До двенадцати часов каждая из нас должна была справиться с порученной ей работой, в двенадцать же за чашкой кофе обсудим полученные данные. Местом проведения конференции назначено маленькое кафе на первом этаже нашего здания.

Я тут же взялась за дело, как клещ впиваясь в коллег и изводя их расспросами. Делала я это дипломатично.

Известно, что каждый охотнее говорит о других, чем о себе, и такими окольными путями удалось узнать все, что хотелось.

После десяти прибыла следственная группа. Видимо, они решили продолжать расследование на месте, имея под рукой всех подозреваемых, а не вызывать их к себе в милицию. Они опять заняли конференц-зал. Предполагалось, что в остальных помещениях мастерской кипит работа, но это было не так. Наш коллектив чутко реагировал на каждый шаг следственных властей. Чем больше расспрашивали они, тем громче в разных концах мастерской вспыхивали горячие обсуждения, ссоры и громкие скандалы.

Действовали власти по тому же принципу, что и я. Вызвав человека на беседу, ему небрежно, мимоходом сообщали кое-что относящееся к нему, извлеченное из записной книжки покойного, не называя, разумеется, источник сведений. Человек, разумеется, приходил к выводу, что на него накапали дорогие сослуживцы, и в свою очередь принимался их разоблачать, а отпущенный на свободу, мчался разбираться с фискалами. Располагая достаточным количеством данных, следователи успели за ночь их переварить, систематизировать, сделать кое-какие выводы и теперь прицельно били в десятку, вытаскивая на свет божий самые темные наши инстинкты.

И получилось так, что смерть Тадеуша Столярека отступила куда-то на дальний план, а на первый выдвинулись ее неожиданные и неприятные последствия.

В нашей комнате еще было сравнительно спокойно, пластик вытеснил все прочие проблемы. Янушу с превеликим трудом удалось изогнуть крохотный кусочек пластика. Вытирая пот с лица, он с тихим ужасом глядел на дело рук своих и удивлялся:

— Каторжная работа! Такой маленький кусочек еще туда-сюда, а вот как справиться с большим? Что бы тут придумать?

— А если надрезать, то лопается, — вторил ему Витольд.

— А если без надрезания, тоже лопнет? Сколько раз можно изогнуть? Интересно! Давай попробуем. Вон тот, белый, дай!

И Януш, усевшись поудобней, принялся сгибать кусок пластика, вслух отсчитывая каждый сгиб.

— Три, — кряхтел он. — Четыре, пять…

— Не могу больше! — не выдержал Янек и, подойдя к приемнику, издававшему какой-то унылый вой — шла передача «Песни разных народов», — переключил его на средние волны.

— Наконец-то! — удовлетворенно прокомментировал Лешек, сидя без дела за столом. — Так я и знал — кто-нибудь не выдержит!

— А сами почему не выключили? — раздраженно поинтересовалась я, ибо погребальные песнопения и мне действовали на нервы.

— А я испытывал вашу впечатлительность, — был ответ.

— Девять, десять, одиннадцать, — уже быстрее считал Януш. — Двенадцать, тринадцать…

— Интересно, какую песню объявят «Песенкой недели»? — вслух раздумывал Янек. — Этот Лазука на лестнице у меня уже в печенках сидит.

— Полька-бабочка, — ответила я.

— Что?! — ужаснулся Витольд, на минутку отвлекаясь от пластика. — Вы это откуда знаете?

— Предчувствие у меня такое.

— Ох, а я подумал — и правда. От польки-бабочки можно с ума сойти.

— Добрый день! — раздался вдруг голос капитана. Мы и не заметили, как он вошел.

— А, добрый день, добрый! — откликнулись мы все трое. Януш, занятый пластиком, почувствовал, что надо как-то прореагировать и возвысил голос.

— Девятнадцать, двадцать, двадцать один! — веско произнес он.

Капитан замер на полпути. С уважением взглянув на Януша, он неуверенно обратился к нам:

— Мне бы надо поговорить с этим паном. Как вы думаете, можно его ненадолго оторвать от работы?

— Янушек, пан капитан к тебе! — громко крикнула я.

— Двадцать четыре! — так же громко ответил Януш. Теперь капитан уже вплотную заинтересовался работой нашей мастерской:

— Это какие-то испытания? И он должен их сам проводить?

— Януш, очнись! — кричали мы. — Пан Витольд, вы его втянули, сделайте же что-нибудь!

— Все равно сейчас лопнет! — ответил Витольд, не отрывая напряженного взгляда от куска пластика в руках Януша. Капитан подошел ближе.

Лопнуло на тридцати двух.

— Тридцать два! — торжествующе выкрикнул Януш. — Можно согнуть тридцать два раза! — И он принялся гордо размахивать лопнувшим куском пластика. Заметив капитана, Януш удивился: — Вы ко мне?

— Зайдите к нам, будьте любезны. Надо кое о чем спросить.

У Витольда успел остыть чай, и теперь он запивал завтрак остывшим. Я рассеянно наблюдала за ним, а сама гадала, на какой стадии находится следствие. Что касается меня, то я свое дело сделала. На листок бумаги занесла в хронологическом порядке расписанные по часам и минутам действия моих коллег и сейчас раздумывала над ними, готовясь к разговору с Алицией.

Отвлекал Витольд. Он тоже, похоже, о чем-то напряженно размышлял, потому что ел как-то очень странно. Вот он достал помидор, откусил. Судя по выражению его лица, помидор оказался невкусным. С отвращением посмотрев на него, Витольд бросил его в корзинку для бумаг, а потом взял солонку и, наклонившись к корзинке, старательно посолил помидор.

— Что вы делаете, пан Витольд? — тихо поинтересовалась я.

Тот взглянул на меня, потом на помидор в корзине и вдруг принялся дико хохотать.

Лешек занят был созданием очередного шедевра. Стоя за своей чертежной доской, он рисовал на кальке тушью следующую картину. На секунду оторвавшись от творческого процесса, он взглянул на Витольда.

— И этот готов! Последний нормальный человек. Говорю вам, у нас тут зараза в воздухе. Ни один не уцелеет!

И, обмакнув палочку в тушь, он размашистым жестом нанес на полотно еще один мазок мастера.

— Ну чего пристали! — сконфуженно оправдывался Витольд. — Просто помидор показался мне невкусным, а я просто забыл его посолить. Не выношу несоленые помидоры!

— Поэтому вы решили досолить его в корзине? И вы тут спятите, — вздохнула я.

— Да нет же, я просто задумался… Знаете, меня удивляет одна вещь. Как они в кабинете ничего не слышали? Ведь рядом с конференц-залом, к тому же дверь соединяет. И вообще не дает покоя что-то, связанное с кабинетом…

Янек не дал ему договорить:

— Кажется, Збигнев что-то слышал. Говорит, слышал, вроде разговаривали два мужских голоса, но он внимания не обратил, потому что уже выходил из кабинета.

— А Зенона при этом не было?

— Был, но недолго, он тоже вышел, еще раньше Збигнева… Тот не говорил, что слышал. Вернее, говорит, что не слышал.

— А Збигнев не понял по голосам, кто говорил?

— Нет, понял только, что оба мужские.

— А что было потом? — спросил Витольд. — Вы сказали, пани Иоанна, что как только Збигнев увидел мертвого Столярека, так и напустился на вас. А вы не обратили внимания, откуда он вошел в конференц-зал? Из коридора? А Зенон?

— Из коридора.

— А почему не прямо из кабинета?

Все трое очень неинтеллигентно смотрели на Витольда, озадаченные его простым вопросом.

— И в самом деле, — повторила я. — Ведь это же ближе! И дверь не заперта.

— А она не была заперта?

— Не имею понятия. А вы не знаете? Оказывается, никто из коллег не обратил внимания на дверь, соединяющую кабинет начальства с конференц-залом. Обычно она была открыта, и я даже не знала, запирается ли она и где ключ. Естественно, из кабинета проще всего попасть в конференц-зал именно через эту дверь. И когда, услышав о преступлении, народ кинулся в зал, почему Збигнев и Зенон не воспользовались ею, а дали кругаля?

— Смотрите-ка, вот и улика! — радовался Янек — Интересно, милиция это сообразила?

Витольд сомневался:

— Не знаю, улика ли… Мне и в самом деле непонятно это, но, может, они просто растерялись?

— Когда в конторе поднялся шум и народ помчался в зал, они еще не знали, в чем дело. С чего тогда растерялись?

— И что тут непонятного? — презрительно бросил Лешек, не отрываясь от картины. — Просто убийца запер дверь, чтобы ему не мешали.

— Янек, ты дольше всех работаешь в мастерской. Вспомни, была ли когда-нибудь та дверь заперта?

Янек добросовестно подумал и отрицательно покачал головой.

— Нет, не могу вспомнить, чтобы была заперта. И даже не знаю, есть ли от нее ключ. Ключ! Может, это тот самый?

Мы сразу вспомнили ключ из нашего вазона.

— О каком ключе вы говорите? — спросил Витольд. Пришлось коротко рассказать ему о происшествии с вазоном.

— А, вот в чем дело! А я с самого утра собираюсь спросить, чем это у вас так воняет. Вы думаете, действительно тот ключ?

— Не мешает нашим Холмсам намекнуть об улике, пусть поломают головы.

С допроса Януш вернулся явно встревоженный. Он закурил и набросился на меня:

— Надо же такое придумать с Тадеушем! Экстра-класс, ничего не скажешь! Целый час меня мурыжили, и теперь я уже не знаю, кто отдал концы — Тадеуш, Зенон или еще кто — и случайно не я ли убил. Совсем голову задурили. Я в таких условиях не могу работать! Без пол-литра не разберешься. Лешек, идешь?

Неожиданное предложение было встречено Лешеком с искренней радостью. Он тут же свернул свою творческую деятельность, и не успели мы оглянуться, как их уже не было.

Януш не сказал толком, о чем его спрашивали, но из его сумбурных претензий я поняла, что зерно, брошенное Мареком, попало на благодатную почву, и следственные власти действительно не исключают возможность ошибки. Не того убили, кого хотели… Тут и я почувствовала, как у меня ум заходит за разум, еще немного — и совсем спячу. Скорей, скорей поговорить с Алицией! Поэтому, не дождавшись двенадцати, я прихватила свои записи и Алицию, и мы отправились в кафе.

Делиться с подругой своими сомнениями я начала с конца.

— Глупости все это, — решительно заявила Алиция, выслушав сообщение о последних достижениях следовательской мысли. — Так могут думать они, но не мы! Глупости! Неужели ты серьезно думаешь, что кто-нибудь из нас не отличит Зенона от Тадеуша?

Теперь и я стала сомневаться.

— Но они вроде бы одного роста. Может, сзади…

— Со всех сторон! Зенон блондин, а Тадеуш черный. И даже лысели по-разному: Тадеуш сзади, а Зенон спереди. Разве что убийца был в дымину пьян, а вчера до такой степени пьяным я никого в мастерской не видела.

Подумав, я согласилась с ней. И предложила:

— А теперь постараемся отбросить глупости и станем рассуждать по-умному.

— Думаешь, сумеем?

— Во всяком случае, постараемся. Давай по порядку. Начнем с самого начала. Почему Тадеуш перед смертью вышел из комнаты и отправился в конференц-зал?

— Потому что после смерти это у него вряд ли бы получилось.

— Я серьезно спрашиваю!

— Наверное, хотел умереть в тишине и спокойствии. Знаешь, какой шум у них в отделе? Ладно, не сердись, давай серьезно. Только, знаешь, я путаю — что произошло на самом деле, а что ты придумала. Телефонный звонок ты придумала?

— В самую точку попала! Был телефонный звонок, чтоб его… Все получилось в точности так, как я придумала. Когда зазвонил телефон, в комнате сидели Анджей и Данка. Значит, эти двое точно отпадают, ни он, ни она позвонить не могли.

— Хорошо хоть две штуки отпали. Во сколько это было?

— Почти в двенадцать пятнадцать, это мы определили благодаря радиопередачам. И если уж мы по этому принципу определяем невиновность людей, придется признать невиновными также и Зенона, Ольгерда и Монику. Они заседали в кабинете.

— Какая жалость! — вздохнула Алиция. — А я все еще надеялась, может быть, это Зенон!

— Ничем не могу помочь. А в нашей комнате ручаюсь за Януша, сиднем сидел за своим столом, собственными глазами видела. Лешек и Янек тоже были, но они выходили из комнаты, поэтому не могу за них поручиться, они имели возможность позвонить откуда-нибудь. А как у тебя?

— Спасибо, все здоровы.

— Алиция, не серди меня! Давай серьезнее.

— Давай. Вот у меня записано. У нас в это время сидели Стефан, Казимеж, Рышард, Веська и Владя. И еще Каспер был.

— Ты уверена?

— Полностью. Орали во весь голос, потому что Каспер включил радиоприемник на всю катушку, вот они и старались его перекричать. Этот крик стоял у нас до полпервого.

— И никто не звонил по телефону?

— Звонил. Я звонила. Но слово даю, не Тадеушу.

— А когда ты подслушала из туалета разговор Збышека с дамой?

— Сразу после этого. Так с кем он был? Неужели с пани Глебовой?

Я не ответила. Алиция сейчас разгадает тайну Збигнева, ничего не поделаешь. Хорошо еще, что именно она, а не кто-нибудь другой. Алиция будет молчать, уж я знаю, но пусть догадывается сама, не стану ей в этом помогать. Алиция выжидательно смотрела на меня.

— Знаешь и не скажешь, да? И не надо, сейчас сама соображу. Мы уже установили, где наши бабы находились, ничего не известно лишь о местопребывании пани Глебовой, Ядвиги… и Анки. Анка?!

— Анка, Анка, догадалась — и успокойся. Именно тут зарыта собака, которая мне страшно не нравится, но пока оставим эту тему. Давай же наконец вычислим, кто звонил. А то, глядишь, всех исключим, и выходит, это сделало привидение.

— Совсем неплохо выходит, одно к одному: информацию милиции поставляет покойник, а по телефону звонил бесплотный дух. Погоди, я все еще никак в себя не приду. Неужели Анка? Значит, она вовсе не торчала в туалете, поправляя одежку, а ворковала со Збышеком? Потрясающе!

— Потряслась, и хватит, давай работать! Итак, у нас остаются: Янек, Лешек, Ядвига, воркующая пара и Кайтек.

— И еще пани Глебова.

— Да что ты привязалась к пани Глебовой? Оставь ее в покое. По просьбе Кайтека она варила ему у себя в каморке сардельки, а он все это время стоял у нее над душой. Впрочем, мог на минутку и отвлечься, позвонить.

—Итак, звонил кто-то из них, если сверхъестественные явления мы отбрасываем.

—А ты знаешь, что Тадеуша задушили не сразу?

— Что ты говоришь? Его душили постепенно? Какой садист!

— Да нет, сначала его оглушили. Ударили по голове нашим дыроколом.

— Так вот почему он не действует! — неизвестно отчего обрадовалась Алиция.

— Алиция, соображай, что говоришь! У нас испорчен не дырокол, а сшиватель, это разные вещи. Причем испорчен уже давно.

— Ну извини, перепутала. Но в таком случае мне надо перестроиться. До сих пор я считала, что убийцей может быть только сильный мужчина. Теперь же, в свете дырокола, можно представить в этой роли и слабую женщину…

— А теперь давай проверим алиби. У тебя расписано по минутам?

Алиция вытащила из кармана несколько листков блокнота, исписанных мелким почерком.

— Да, у меня все записано. Вот… нет, погоди, это список белья, которое я отдала в прачечную. Ага, вот… нет, здесь я набросала схему — тех, кто давал в долг и кто брал. Может, это? «Отдать чулки в мастерскую поднять петли, купить лампочки 60 ватт…» Опять не то! А ведь все записала. Где же оно?

— Может, на другой стороне? — подсказала я.

— О, и в самом деле! Ты права.

Мы принялись сводить воедино графики невиновности. Взяли листок бумаги в клетку и против каждой фамилии проставили условный знак. Трудились долго, вычисляли, сопоставляли, проверяли, вычеркивали и снова принимались вычислять и сопоставлять. И в результате каторжной работы пришли к потрясающему выводу: очень многие просто физически не могли совершить преступление между двенадцатью и тринадцатью часами.

Под подозрением остались только Зенон, Збигнев, Анка, Кайтек, Ядвига, Рышард, Каспер и Моника.

— Анку вообще-то тоже можно вычеркнуть, — пришла к заключению Алиция, задумчиво грызя карандаш. — Вот смотри, тут у меня записаны показания Моники. Она видела, как Анка шла из их отдела в наш, вошла и больше не выходила. Я проверила, ее слова подтверждаются показаниями Каспера и Казимежа. А войдя в нашу комнату, Анка переключила радиоприемник, при мне было. Время совпадает.

— Гляди-ка, кто бы мог подумать, что от этих приемников нам вдруг будет такая польза! Если бы не они, нам ни в жизнь не уточнить времени, ведь люди же не сидят с часами в руках…

— Ну так что решаем? По-моему, у Анки не было никаких шансов придушить Тадеуша.

— А это зависит от того, где Моника ее видела. Ведь по дороге из их отдела в ваш она могла свернуть в конференц-зал.

— Дудки! Анка вышла из их комнаты, и Моника в зеркале видела, как она прямиком направилась в нашу и вошла в дверь. Никаких сомнений!

Я внесла Анку в соответствующую рубрику. И с надеждой спросила:

— А Збышек? Уверена, что он уложился во времени? Ведь он первым покинул комнату, где они ворковали, ту самую, из которой потом вышла Анка. В принципе времени у него было достаточно… Хотя нет, смотри, вот показания Ирэны, она его видела вот тут, а сразу после этого он появился в нашем отделе. В его распоряжении было всего четыре минуты, так получается.

— По-твоему, мало?

— Не знаю… Если действовать в темпе… Давай прикинем. Стукнуть дыроколом — одна секунда, а вот осторожно уложить тело на полу сколько займет? Секунд пять?

— Дадим десять. Человек наверняка нервничал, руки дрожали. И пот от волнения выступил, надо смахнуть, а это тоже время.

— Смахни пот, а я по часам замечу, сколько на это уйдет. Макияж-то зачем по всей роже размазываешь, тебе велено только пот смахнуть! Ну, представь на минутку…

Поднапрягшись, Алиция довольно сносно вытерла воображаемый пот. Пришлось повторить несколько раз, я следила по часам. Сидящий за соседним столиком мужчина не отрывал от нас глаз, пришлось эксперимент свернуть. Пришли к выводу, что на пот хватит и четырех секунд.

— Значит, на все уйдет секунд десять. Теперь покойник лежит на полу, и его требуется додушить. Допустим, поясок эта скотина припасла заранее. Сколько времени преступник мог его душить?

— Как минимум две минуты, чтоб не воскрес.

— Теперь набросим еще двадцать секунд на поясок, он был очень аккуратно завязан. Сколько в сумме?

— Две с половиной минуты.

— Так, а теперь он вытирает дырокол, с него были стерты отпечатки пальцев, это я от милиции узнала. Вытаскивает, значит, носовой платок из кармана… О господи! Носовой платок! Вот зачем понадобилось отобрать у всех носовые платки и вообще все тряпье собрать! Ну конечно же, они искали тряпку, которой убийца вытер дырокол, как же сразу не догадалась? Какие мы все-таки все тупоголовые…

— Почему же все? — возразила Алиция. — О том, что с дырокола стерли все следы, знала только ты…

— Постараюсь реабилитировать себя. Вытирает, значит, дырокол… Как долго он этим занимается?

— Это зависит от натуры человека. Если аккуратный, мог поплевать на него и натирать до блеска…

— Даже с блеском не потребуется больше полминуты. При хорошей физической подготовке преступника, его умении действовать четко все убийство заняло бы у него минуты три. К сожалению, Збышек уложится…

Заглянув в чашку и убедившись, что кофе весь выпит, Алиция рассеянно поинтересовалась:

— И сколько у нас осталось потенциальных убийц?

— Не много, семь штук. А теперь проверим их на возможность вызвать Тадеуша по телефону. Кто из них мог позвонить?

— Посмотрим… Выходит, только трое. Ядвига, Збигнев и Кайтек.

Мы смотрели друг на дружку и молчали. До сих пор, пока личность преступника скрывалась в тумане домыслов и предположений, расследование воспринималось нами как чуть ли не развлечение. Теперь же… Теперь, когда туман постепенно рассеивался и сквозь него проступили четкие очертания конкретных фигур, шуточки кончились. Стало как-то не по себе…

— Слушай, — неуверенно сказала Алиция. — Ты серьезно думаешь, кто-то из них?

Уверенности у меня не было. Что я знала? Тадеуш шантажировал Збышека. Его роман с Анкой начался незадолго до того, как она вышла замуж. Помню, как она выходила. Выглядела как страшилище, никакой радости. Все говорило о том, что чувство ее к Збышеку не угасло, хотя их роман не имел будущего. Он ни за что не развелся бы с женой — из-за ребенка, она это понимала. Надо было на что-то решаться, жених не станет ждать вечно, к тому же у него как раз подошла очередь на кооперативную квартиру. Наверняка все это было известно и Тадеушу…

Всего этого Алиция не знала, но она достаточно умна и умеет делать правильные выводы и из того немногого, что знает. К тому же Стефан выболтал — Столярек и у Збышека одолжил деньги… Реакция Алиции была правильной.

— Ну нет, — горячо запротестовала она, — мне это совсем не нравится! Не хочу, чтобы это был Збышек!

— Знала бы ты, как я этого не хочу!

— Но у нас в запасе еще двое. Хорошо бы убийцей оказался Кайтек!

— Но ведь Тадеуш оплачивал его векселя! Сама подумай.

— А ты знаешь, сколько Кайтек ему задолжал?!

— Кому? Кто? Кайтек Тадеушу? А не наоборот? Ведь Кайтек расплатился с ним после того, как провернул аферу с продажей в рассрочку. И даже дал ему в долг!

— Фигушки! — отрезала Алиция. — Не расплатился, а только часть долга отдал. Он разбил чужой мотоцикл и ремонтировал его за деньги Тадеуша. Приходилось все делать втайне и в жуткой спешке, пока владелец не спохватился. Даже Каспер не знает об этом. А если еще учесть, что парень во что бы то ни стало задумал жениться… Каспер пригрозил, что в три шеи вытолкает дурака из дому

— Все это какие-то несерьезные причины.

— А сам Кайтек серьезный, по-твоему? Щенок безответственный, наверняка даже не отдавал себе отчета в том, что делает.

— Ну, не преувеличивай, нормальный парень, не идиот же он. Нет, я не утверждаю, что он не может быть убийцей, только не могу понять, зачем это ему. Живой Тадеуш был для Кайтека намного выгоднее, чем мертвый. Они все время придумывали какие-то комбинации.

— Не знаю, не знаю… Я и в самом деле ничего не знаю, только знаю одно — не хочу, чтобы убийцей был Збышек. Может, Ядвига?

— Если покойный чем-то угрожал ее жизненным планам, не дам за него и гроша ломаного. Но как она могла это сделать физически?

Мы надолго замолчали. Молчание прервала Алиция.

— Неужели и в самом деле Збышек? Вот уж никогда бы не подумала, что он способен на такое…

— А я все-таки надеюсь, что мы — глупые бабы и со своими выкладками не туда зашли. А на самом деле все выглядит по-другому, — сказала я, сама не веря своим словам. Ведь график мы составили очень тщательно, против фактов не попрешь, факты же коллеги сообщали нам намного охотнее и правдивее, чем милиции. А у Збышека и мотив имеется, и возможность была.

— А как же дверь? — прервала мои мысли Алиция. — Дверь между кабинетом и залом.

— О, и в самом деле! Чует мое сердце, с этой дверью что-то важное связано. Ты, случайно, не знаешь, где мог быть ключ от нее?

Алиция задумалась, потом медленно произнесла:

— Это было очень давно… Давно это было…

— Говори же, как давно? Еще до Первой мировой войны?

— Нет, года три назад. Еще когда у нас был директор. Тогда ключ лежал в ящике его стола. Он при мне как-то запер эту дверь. Ключ достал из ящика стола, самого нижнего. Думаю, потом опять туда его положил.

— Ох, боюсь, Лешек правду сказал, первый раз в жизни высказал здравую мысль: убийца запер эту дверь на ключ. Только вот зачем?

— Ясно зачем — дверь могла сама по себе распахнуться в самый неподходящий момент.

И в самом деле, ручка двери давно была испорчена, дверь прикрывалась неплотно и иногда сама по себе распахивалась.

— Ну предположим, ключ действительно был в ящике, он его взял, а куда дел потом? Нет, ужасно все это, ведь факты против Збышека…

— А может, Ядвига? Збышек сказал, что слышал два мужских голоса, а у Ядвиги бас…

Стечение улик против Збышека очень мне не нравилось. Збышек — единственный во всех отношениях порядочный человек не только у нас в мастерской, но и во всех проектно-архитектурных мастерских нашей страны! Умный, благородный, честный. Самая моя большая, самая горячая платоническая любовь…

Преисполненная беспокойством о судьбе Збышека, я никак не могла сосредоточиться на всех аспектах расследования, смутно отдавая себе отчет в том, что множество важных вещей мы с Алицией упустили. Мозг мучительно сверлила какая-то мысль, а я никак не могла вспомнить, какая именно.

— Наше с тобой частное расследование ведется в более выгодных условиях, чем официальное, — заметила Алиция. — Мы знаем своих коллег как облупленных, знаем, кто на что способен, знаем, какие у них проблемы.

Я согласилась с подругой:

— Вот именно. И не так уж глупо мы ведем дело. Взять, к примеру, Рышарда. Ведь и ты тоже не сомневаешься, для него выезд за рубеж — вопрос жизни и смерти, его и десять покойников не остановят. Или вот Моника…

— Моника слишком умна, чтобы пойти на такое. В конце концов, для нее главное — дети. Хотя кто знает? Может, ради детей она и не на такое пойдет.

— Вот и дьявол то же сказал, — буркнула я. — И не трогай тех, кого мы оправдали, а то вернемся на исходные позиции. Если следовать твоей логике, уж скорее убила Ядвига, тоже ради благополучия своего ребенка.

— Так я же и говорила — Ядвига!

— Фараоны вас обыскались! — вдруг раздался голос Янека над нашими головами. — А я догадался, где вы можете быть, вот и пришел за вами. Очень интересно знать, что они там новенького придумали. А ну марш на допрос!

Янек донес милиции о двери из кабинета в зал, в связи с чем и разыскивали Алицию, ведь она дольше других работает в нашей мастерской, почти столько же, сколько и Янек. По стажу работы ее превосходили только Зенон и Ирэна. Я пока следствию не требовалась.

В нашей комнате все было тихо и спокойно. Лешек отсутствовал, Януш с Витольдом трудились за столом Януша над очередным экспериментальным куском пластика. Место Витольда было свободно, и не успела я усесться за свой стол, как появился дьявол. Закрыв глаза, я потрясла головой, потом посмотрела еще раз. Дьявол устроился поудобнее.

— Ну и дура же ты, как я погляжу, — невежливо начал он. — Кто тебе сказал, что звонил убийца? Не могли Тадеушу позвонить по другому делу? Или по этому, но другой человек?

Умные мысли изрекала нечистая сила и уже не казалась мне такой противной.

— Ты не исключаешь сообщника? — спросила я с интересом.

— Разве что им будешь ты, — бросил он презрительно. — Скорее звонили по другим делам.

— Сам дурак! — я тоже с презрением поглядела на него. — Тогда бы человек сказал об этом. Ведь о телефонном звонке нам все уши прожужжали, милиция каждого на этот счет выпытывала, и если человек невиновен, признался бы.

— Не обязательно. Не хотел навлекать на себя подозрения, да мало ли из каких еще соображений молчал. Такие тут у вас скользкие дела с этим Столяреком, не всякому хочется, чтобы о них знали.

— Сомнительно. Кто-то телефонным звонком выманивает Столярека из комнаты, и через минуту его убивают в конференц-зале. Поразительное стечение обстоятельств!

— Нет, своей глупостью ты сведешь меня с ума! — рассердился дьявол. — Вот уж не думал, что ты до такой степени тупа! Кто сказал, что через минуту? Вызвали его в двенадцать пятнадцать, так? А убили во сколько, знаешь? Ничего ты не знаешь! Время смерти врач устанавливает с допуском в пятнадцать минут. А может, он дал дуба буквально за минуту до прихода Януша? Проверь, у тебя есть возможности.

— Какие такие возможности? — рассеянно поинтересовалась я, ибо замечание дьявола возродило во мне надежды и крайне меня взволновало.

— Со мной нечего играть в прятки, — ехидно заметила нечистая сила. — Мы оба прекрасно знаем, почему ты так горячо взялась за расследование. Не только Збигнев тебя волнует, не только Збигнев. Будь прокурор старым, кривым и плюгавым, не проявляла бы ты такой прыти.

— Не морочь голову, что толку, что я так горячо взялась…

— До чего же противно иметь дело с этими людьми! — философски заметил дьявол. — За что мне такое наказание? Слепая ты, что ли? Не видишь, что ты его тоже интересуешь? Ведь такие вещи баба должна чувствовать, если она не скотина бесчувственная!

— Ты так думаешь? — усомнилась я.

— Мне думать нечего, я знаю. Ну, мчись к нему, мчись, сообщи что-нибудь интересное, он тебе тоже сообщит, пообщаетесь друг с другом… Помни, про ключ знаешь только ты и убийца.

— Спятил? — возмутилась я. — С чего взял, что только я и убийца?

— Подумай сама, и поймешь, не стану я тебе помогать, не такие мои функции. А вот с прокурором согрешить — могу помочь, это дело по мне.

— Ну так помоги, если и в самом деле можешь, я не откажусь.

Обхватив обеими руками косматое колено, дьявол, ехидно хихикая, принялся раскачиваться на стуле. Вдоволь накачавшись, он наклонился ко мне, опершись локтями о мою чертежную доску.

— Ладно, так и быть, одну вещь я тебе открою, не люблю, когда у людей появляются надежды… Мне известно точное время смерти Столярека, и милицейский врач тоже пришел к этому же выводу. И время это в точности совпадает с прорехой в алиби Збигнева.

— Чтоб тебя гром разразил, нечистая сила! — в бешенстве вскричала я. — Сгинь с моих глаз, пошел ко всем чертям!

— Сгину, когда захочу, — фыркнул тот. — Так легко тебе от меня не отделаться.

Я и сама это знала. В моих битвах с воображением всегда побеждало воображение. Что бы я ни делала, оно оказывалось сильнее меня. Прищурившись, со злостью смотрела на эту образину и вдруг сообразила — ведь не прикована же я к этому месту. Если он не желает исчезнуть, я могу уйти. А этот пусть сидит тут хоть до Судного дня.

— Прощай, — холодно произнесла я. — Чтоб тебе лопнуть!

Встав со стула, я прихватила сигареты и покинула комнату, боясь оглянуться — а ну как этот нахал последует за мной? Обошлось.

Оставаться долее в неизвестности относительно Збышека я не могла и отправилась прямиком к нему в кабинет. Повезло, застала его одного, и вид у него был удрученный. Впрочем, это было обычное состояние Збышека в последнее время, вызванное не только неприятностями личного характера, но и катастрофой, грозившей нашей мастерской, — как главный инженер, он очень болезненно ее переживал. Я решила тут же немедленно все выяснить.

— Пан Збышек, — тихо начала я. — Вы меня знаете, мое отношение к вам тоже известно. Надеюсь, не сомневаетесь — передуши вы хоть полгорода, я вас осуждать не буду.

Подняв голову от каких-то бумаг, Збигнев с интересом посмотрел на меня.

— Я и в самом деле не сомневаюсь, уж очень извращенные у вас представления о том, что хорошо и что плохо. А к чему вы ведете?

— Я лично убийство Столярека считаю не преступлением, а общественно полезным делом, достойным всяческих похвал. Человек, совершивший такое деяние, достоин награды, а не кары. Он оказал обществу большую услугу, и вы это знаете так же хорошо, как и я. И хотя я лично терплю убытки в связи со смертью Тадеуша, считаю своим долгом сказать вам об этом прямо. Так что и вы скажите прямо — это вы его прикончили?

Збигнев нервно вздрогнул.

— Послушайте, пани Иоанна, — сердито сказал он. — У меня и без вас хватает неприятностей. Не морочьте мне голову.

— А вы не сердитесь, лучше послушайте меня внимательно. Из всех наших сотрудников только у трех человек были серьезные причины и физическая возможность задушить Тадеуша. Один из них — вы, причем против вас самые серьезные улики. В связи с этим хочу получить от вас правдивый ответ и надеюсь, вы его дадите. Вы убили или не вы? Потому как, если вы, я не только немедленно прекращаю помогать милиции, но и сделаю все от меня зависящее, чтобы дело как можно больше запутать.

Збигнев уже не сердился. Он смотрел на меня внимательно и грустно.

— На каком основании вы считаете меня самым подозрительным?

— Мы детально, шаг за шагом, проследили все действия всех лиц, находившихся в конторе, в тот короткий отрезок времени, когда задушили Тадеуша. Милиция тоже составляет такой график. И будет всех расспрашивать. А причины вашего, мягко говоря, неприязненного отношения к Тадеушу вы наверняка не захотите обнародовать. Но они начнут копаться и докопаются, будьте уверены. Если убили не вы, скажите прямо, я сброшу камень с сердца и переключусь на кого-нибудь другого. Ведь вы все понимаете, вам не надо растолковывать…

Уставившись куда-то невидящим взглядом, Збигнев долго молчал. Но вот он принял решение, глаза его блеснули. Мне вдруг стало жарко.

— А во всем виноваты вы! — сказал он резко. — Жил я без вас спокойно и сонно…

— …а я пробудила в вас человеческие чувства. Вы должны мне быть благодарны, пан Збышек!

— А я и благодарен. С одной стороны, благодарен, с другой — очень зол на вас. И знаю, большие неприятности мне еще только предстоят. Но одно могу сказать вам твердо: даю слово чести, не я убил Тадеуша. Этого вам достаточно?

— О, благодарю тебя, великий Боже! — только и произнесла я, чувствуя, как с сердца скатился не один камень, а целая гора. Збышека я знала слишком хорошо, чтобы усомниться в его правдивости. — В случае чего вы сумеете это доказать?

— Сумею, — холодно ответил он, делая вид, что опять погрузился в изучение своих бумаг. — У меня просто не было повода.

Ну зачем он так? Не хочет быть откровенным со мной, а без этого я не смогу оправдать его перед официальными властями.

— Кому вы это говорите, пан Збышек? Вы знаете, и я знаю, что вы знаете, что я знаю, — дело в Анке.

— Между мной и Анкой никогда не было ничего такого, что требовалось бы скрывать, — сказал Збигнев так убедительно, что я чуть было сама не поверила ему.

— Очень убедительно у вас это получается, наверняка все вам поверят, ведь у вас такая незапятнанная репутация, — покачала я головой. — Только не я. Ведь мне кое-что известно. Напомнить?

И я напомнила, стараясь делать это по возможности тихим, спокойным голосом. Даты, факты, события, свидетелями которых я была. Ну, может, не такие уж события, просто на первый взгляд ничего не говорящие сценки…

— Вы очень хорошо знаете — об этом я никому ни словечка не скажу. А если Тадеуш тоже знал об этом? Даже половину этого? Ведь следствие в состоянии установить, что знал Тадеуш…

Збигнев перестал притворяться и отложил в сторону бумаги. Встав с места, он подошел и уставился в окно, выходящее на глухую стену, — ничего интересного там наверняка не было. И, не оборачиваясь, произнес, тоже глухим голосом:

— Есть еще один факт, о котором вы не знаете. Откуда-то Тадеушу стало известно, что я водил Анку к врачу вскоре после того, как она вышла замуж. У нее были подозрения… Ну, словом, надо было убедиться, как обстоит дело. Каким образом стало известно об этом Тадеушу, понятия не имею, но он шантажировал меня до тех пор, пока не выяснилось, что подозрения напрасны. Слава богу! Доказательств у него никаких не было, теперь мы можем все отрицать, больше никому об этом не известно… — Он оборвал фразу и резко повернулся ко мне. — Кроме вас. И если бы я решился на убийство, мне имело бы смысл убить именно вас, пани Иоанна. Столько, сколько вы, никто обо мне не знает.

Меня как-то такое заявление не особенно огорчило, я раздумывала над новым поворотом дела.

— Выходит, для вас лично никакой пользы от смерти Тадеуша не было? Поздновато его придушили?

— Вот именно.

— Да, аргумент не ахти… Во-первых, даже с петлей на шее вы ни в чем не признаетесь, во-вторых, ведь именно это вы и пытаетесь любой ценой скрыть ото всех… И почему сразу мне не сказали? Я бы сама пошла с Анкой к врачу, и поди разберись, кто кого водил… А моя репутация меня не волнует. Ох, сколько же с вами хлопот, пан Збышек!

— Сам не рад. Не везет мне. Раз в жизни свернул с пути, и столько неприятностей…

— Что значит «свернул с пути»? Раз в жизни послушался веления сердца, и нечего жалеть. А теперь скажите, как обстояло дело с дверью?

Збышек тем временем обрел свое обычное хладнокровие, вернулся на место и, усаживаясь, с удивлением взглянул на меня:

— О какой двери вы говорите?

— А вот об этой, — ткнула я пальцем в дверь, соединяющую кабинет начальства с конференц-залом. — Вас еще милиция о ней не спрашивала? Почему, услышав шум в зале, вы не ринулись прямо туда через эту дверь, а бросились в обход, по коридору?

— Понятия не имею, — ответил Збышек, и было видно, как он старается вспомнить. — А, вспомнил! Просто эта дверь оказалась запертой.

— Почему вы так думаете?!

— Я не думаю, просто знаю. Услышав шум, я вскочил из-за стола и бросился, естественно, к этой двери, схватился за ручку — дверь оказалась запертой. Тогда я не обратил на это внимания, не раздумывал, не удивился, почему она вдруг заперта, вообще забыл об этом, вот только сейчас, как вы спросили, вспомнил. А тогда я просто бросился вслед за Зеноном вон из комнаты, в коридор, через другую дверь.

— Зенон выскочил первым? А он не пытался тоже прямо пройти в зал?

— Знаете, вроде бы нет… — Збышек замолчал, припоминая, как было дело, и уже уверенней докончил: — Да, выскочив из-за стола, Зенон прямиком кинулся в коридор, поэтому он первым и выбежал из кабинета, я же задержался на секунду именно из-за того, что сначала попытался пройти в ту дверь.

— Очень, очень интересно, — отчеканила я, и мы со Збышеком молча поглядели друг на друга. Потом он сказал, качая головой:

— Может, он по инерции выскочил в ту дверь, она к нему ближе. А мой стол ближе к двери в конференц-зал.

И добавил уже другим тоном:

— Пани Иоанна, как друг от души советую вам — бросьте вы копаться в этом деле. Уж очень оно неприятное, предоставьте все милиции. Делать вам больше нечего?

— Очень даже есть чего — сводную таблицу сантехнического оборудования, данные для которой должен был подготовить Тадеуш. Если вы, как главный инженер, в состоянии получить их от покойного…

Збигнев вздохнул:

— Уже договорились с новым инженером-сантехником, он займется этой работой. Вы даже не представляете, какой вред нашей мастерской нанесла скоропостижная смерть Столярека. А Зенон до сих пор не отдает себе в этом отчета. Неисправимый оптимист…

— Тобой интересовался прокурор, — ехидно проинформировал меня Януш, когда я вернулась к себе в отдел. — Видно, приглянулась ты ему. Велел сообщить, когда появишься.

— Так беги сообщай, — небрежно ответила я. — Ну как опыты с пластиком? — А сама подумала: «Прокурора взял на себя дьявол. Хорошо, когда подключаются сверхъестественные силы и можно самой ничего не предпринимать».

— С пластиком худо. Лешек изгибал его в разогретом виде. Полюбуйся, что получилось.

Лешек меланхолично продемонстрировал мне ни на что не похожий, причудливо выгнутый кусок пластика.

— Прелестно, — похвалила я. — Очень подходит по стилю к твоей картине.

— Пани Иоанна, — вмешался в разговор Витольд, — по-дружески советую заняться прокурором со всей серьезностью, а то Моника уведет его у вас из-под носа. Она уже сделала на него стойку и глазки строит.

— Пусть строит, она мне не опасна, прокурор ее невзлюбил, так как она лгала на допросах.

— Да, заходил Зенон, — вдруг вспомнил Януш, — и велел тебе навести порядок у себя. Мы все должны привести в порядок бумаги после обыска.

Зенон был прав, достаточно посмотреть на наши столы. Такого разгрома я не припомню, поскольку наш обычный беспорядок теперь был значительно дополнен стараниями милиции. Тяжело вздохнув, я залезла под стол и принялась сворачивать в трубку кальки, стараясь складывать нужные по порядку, а ненужные выбрасывать. Желая сбагрить как можно больше ненужных мне бумаг, я вернула Янушу взятые у него год назад матрицы, попыталась сделать то же с урбанистическими проектами Янека, а когда последний отказался взять их обратно, просто выбросила в корзину. А это что еще такое? Незнакомый рулон валялся под кучей других.

— А это еще что такое? — громко спросила я. — Отель туристического класса, Залесье-Гурне. Проект. Никому не нужно? Выбросить?

— Что?! — страшным голосом вскричал Витольд. — Что вы сказали?

— Проект гостиницы для Залесья. Ваш?

— Езус-Мария! — С диким криком Витольд подскочил ко мне, вырвал у меня из рук рулон, бросил на него взгляд, отшвырнул рулон и схватился за голову. — Езус-Мария! — еще более страшным голосом вскричал он.

Ничего не понимая, я смотрела на него во все глаза. Оставив голову в покое, Витольд опять схватил рулон и все с тем же диким криком выскочил из комнаты. Я повернулась к коллегам, вопросительно глядя на них. Мне еще не приходилось видеть, чтобы проект гостиницы туристического класса вызывал такую реакцию.

— Это и в самом деле проект отеля в Залесье-Гурне? — взволнованно спросил Януш.

— Он самый. А в чем дело? Что такое с Витольдом?

— Неужели ты ничего не знаешь? Ведь это же тот проект Рышарда, который пропал полгода назад. Две недели мы искали его по всей мастерской, без толку и Витольду ничего не оставалось, как делать проект по новой на общественных началах, потому что все сроки вышли. На чем свет стоит проклинал он и проект, и Рышарда, и общественную работу. Выходит, все это время он у тебя валялся? Спятить можно!

— Я попрошу! — недовольно ответила я. — Первый раз слышу об этом и вообще никакого отношения к проекту не имею! Не украла же я его.

— Рышард не впервые откалывает такие номера, — примирительно заметил Янек. — Наверное, он заканчивал его за твоим столом, а потом спрятал и забыл. Он же в последнее время совсем невменяемый.

— А почему же ты его не отдала тогда, когда искали? Мы все искали.

— А я тогда и не знала, что вы ищете, думала, меня это не касается. И смотрите, как хорошо спрятал! В самом низу лежал.

— А Витольду пришлось отдуваться. Я еще удивляюсь, как он тебя не убил на месте.

— Еще ничего не потеряно, — утешил нас Лешек, — убьет, когда вернется.

— Как вы думаете, где он сейчас? Бежит по улицам с рулоном и все кричит не переставая: «Езус-Мария»?

— Как бы не попал под машину! — встревожился Лешек.

— Ну и работка у нас! — с восторгом произнес Янек — Дня не проходит без идиотских происшествий.

— Вот-вот, а вчера так и вовсе был побит рекорд…

— Да выключите же кто-нибудь это проклятое радио! Неужели кому-то интересно слушать о севообороте?

— Пойди причешись, — крикнула мне Алиция, заглядывая в дверь. — Прокурор по тебе соскучился, давно не видел.

Выскочив из-за стола, Лешек кинулся ко мне, хотел пасть на колени, но раздумал и ограничился тем, что с мольбой протянул ко мне руки.

— Теперь вся надежда на вас! — возопил он. — Только вы способны довести органы правопорядка до такого же состояния, как и Витольда, леди Макбет, Цирцея! Разрешите недостойному поцеловать вашу ручку…

Со злостью выдернула я свою руку у этого шута горохового.

— Идите ко всем чертям! Ну как я могу в таких условиях охмурять человека.

На сей раз прокурор был в костюме, белоснежной рубашке и при черном галстуке. Поднося горящую зажигалку к моей сигарете, он согнулся в вежливом поклоне, совершенно непроизвольном, ибо для него я прежде всего была женщина, а потом уже подследственная. Лицо его выражало служебную невозмутимость, в глазах горел огонек личного порядка. Подумалось, что дьявол, пожалуй, прав.

Капитан выглядел уставшим. Поздоровавшись, он раздраженно произнес:

— Что у вас за люди! Я уж и не знаю, как с ними говорить!

— Очень симпатичные люди, — возразила я. — Может, немного оригиналы, но ведь это не является недостатком. Слушаю вас, панове.

Панове переглянулись, а потом оба уставились на меня. Чего это с ними? Капитан пожал плечами, а прокурор вроде бы колебался. И решился:

— Как бы вы отнеслись к предложению побеседовать где-нибудь в другом месте, так сказать на нейтральной почве? Скажем, за чашкой кофе. Чтобы это был не официальный допрос, а просто неофициальный обмен мнениями. Поговорили бы на разные интересные темы…

Я тут же почувствовала что-то неладное, хотя само по себе предложение было приятным и очень меня устраивало. Ну да ладно, справлюсь. С моими-то умственными способностями и дипломатическими талантами… Итак, я выразила согласие на неофициальную встречу. Мы договорились о месте и времени. Капитан слушал, не проронив больше ни слова, с каким-то безнадежно отрешенным выражением лица.

Через полчаса я уже сидела за тем же столиком, за которым мы недавно совещались с Алицией. Нетипичный прокурор обходился со мной как с женщиной, в расположении которой очень заинтересован. Без дьявола тут не обошлось, это уж точно.

Он закурил — прокурор, разумеется, а не дьявол, — взглянул на меня своими удивительно светлыми, блестящими глазами и, не меняя каменного выражения лица, сказал:

— Мы пришли к выводу, что самим нам не справиться. Нельзя же примириться с тем, что у нас семеро подозреваемых! Это все равно что ни одного. Хуже всего иметь дело с большим коллективом хорошо знакомых друг с другом людей. Вот почему мы вынуждены обратиться за помощью к человеку, который хорошо знает и людей, и обстоятельства трагедии. Наш выбор пал на вас. Естественно, мы исходим из предпосылки вашей невиновности…

— А если и сомневаетесь в такой предпосылке, в ходе нашего дружеского сотрудничества как раз и проверите ее, — подхватила я. — Что ж, идет. Так в чем там у вас трудности?

— Да практически во всем. Вот послушайте. Убийцу можно искать двумя путями: или с помощью оставленных им следов, или путем исключения одного за другим подозреваемых, пока не останется тот самый, единственный. В нашем случае не оправдал себя ни первый, ни второй метод. Следов практически не обнаружено, убийца оказался очень неглупым человеком. Что же касается пути методом исключения, мы по нему движемся через пень-колоду, трудности на каждом шагу. И как раз по причине… в силу специфических черт вашего коллектива. Если говорить о мотивах и возможностях совершить убийство, то можно подозревать практически всех. В моей практике это первый случай, когда столь весомые косвенные улики свидетельствуют против такого большого числа людей. И при этом в показаниях каждый крутит, каждый старается что-то скрыть от следствия, причем неизвестно, имеет ли это отношение к убийству. Никакого желания помочь правосудию, никаких чистосердечных признаний. Вот сегодня всплыл вопрос с закрытой дверью. Почему сразу не сказать нам о ней? И кто знает, сколько еще таких открытий может возникнуть — или они так и не станут нам известны? У капитана опускаются руки, а я… Для меня, по некоторым причинам, скажу вам честно, очень важно разобраться в этом деле. Так что вся моя надежда на вас.

— А моя — на вас, — ответила я. Прокурор удивился.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы человек неглупый и наверняка уже догадались, что мы тоже своими силами расследуем преступление, совершенное в стенах нашего родного учреждения. И если бы я до того не раструбила коллегам о выдуманном мною убийстве, если бы настоящее не совпало в мельчайших деталях с выдуманным, мы еще до прибытия милиции во многом бы разобрались. А так… Люди были потрясены и огорошены совпадением и не могли отличить правду от вымысла. Обратите внимание на такую деталь: в своей идиотской выдумке я опиралась на определенные мотивы. Вроде бы шутка, но в ней было много правды, ведь нашу контору и ее обитателей я знаю навылет. А все это невероятное столпотворение, в котором вам так трудно разобраться, объясняется именно растерянностью людей, им трудно понять, где правда, где ложь, они боятся неосторожным словом навлечь на себя напрасные подозрения, вот и молчат или пытаются по мере сил выкрутиться…

— Так вы ведете расследование…

— …и собранные в ходе нашего расследования улики указывают на совершенно невиновного человека. Нам самим трудно понять, в чем тут дело, и я очень рассчитываю на вашу помощь. Мы очень заинтересованы в раскрытии настоящего убийцы, тогда будет оправдан этот невиновный человек.

— Во-первых, кто это «мы», а во-вторых, кто этот невиновный?

— «Мы» — это Алиция и я. Сейчас я вам все расскажу, но обещаете ли вы со своей стороны…

— Обещаю, обещаю, — нетерпеливо перебил он. — Раз прошу помощи от вас, понятно, со своей стороны тоже предоставлю вам информацию.

Я кивнула и, признавая главенство государственных властей, стала знакомить их представителя с выводами, к которым пришли мы с Алицией. Вспомнив инсинуации дьявола, я позволила высказать сомнения насчет телефонного звонка, которым Тадеуш был вызван якобы в конференц-зал. Каменное выражение на лице прокурора постепенно сменялось живой заинтересованностью.

— Мы тоже пришли к такому выводу, — сказал он. — Нельзя исключить возможность случайного звонка, и это обстоятельство, естественно, усложняет нашу работу. Ведь сами понимаете, очень заманчиво сузить круг подозреваемых до четырех человек.

— Стойте, почему четырех? У нас получилось трое. Да, скажите сначала, во сколько точно погиб Тадеуш?

— Как официально заявил врач, между двенадцатью тридцатью и двенадцатью сорока пятью.

Хотя я и ожидала чего-то в этом роде, сердце все равно болезненно сжалось. Именно на эту четверть часа приходились те самые злополучные четыре минуты Збышека.

— Ну ладно, а кто этот четвертый человек? Выяснилось, что в своих расчетах мы допустили ошибку, и этим четвертым оказался Янек. Ошибка была единственной, во всем остальном наши расчеты тютелька в тютельку совпадали с результатами, полученными в ходе официального расследования.

Янек меня несказанно удивил, и я потребовала объяснений. Прокурор беспрекословно их предоставил.

— В его распоряжении было ровно пять минут. Такого времени достаточно, чтобы задушить человека вы согласны? — Поняв, что не убедил меня, прокурор извлек из кармана то, что я бы назвала выдержкой из их графика отсутствия. Разложив его на столе, я достала наш и сравнила оба документа.

— Ну ладно, а если допустить, что звонил один человек, убил же совсем другой… и эти два факта разделяет ровно четверть часа… что тогда?

— Тогда прикончить коллегу имели полную возможность аж девять сотрудников. С ума сойти! Вот я и хотел обсудить с вами все девять кандидатур.

Легко сказать! Обсуждать людей, с которыми провела несколько лет в одной мастерской, каждый день встречалась, не одну чашку кофе вместе выпила, не одну сигарету выкурила. Один из них убийца, и я должна помочь его вычислить!

Начали мы с Каспера. Поскольку я уже раньше рассматривала его кандидатуру со всех сторон, причем с помощью дьявольских подсказок, то теперь могла свои соображения изложить коротко и ясно. Прокурор в принципе со мной согласился.

— И в самом деле, рассуждая логично, следует принять, что он не сам убил, а подозревал пани Монику в совершении этого злодеяния. А не мог он устроить представление специально для того, чтобы отвести от себя подозрения?

— Мог, но тогда устроил бы его раньше. А раньше он вел себя как раз так, чтобы самые сильные подозрения навлечь на себя.

— И все-таки полностью нельзя снять с него подозрения. Поехали дальше. Пани Моника.

Черные, горящие яростью глаза Моники опять предстали передо мной. Да, у этой женщины есть и характер, и темперамент. И двое детей, ради которых она собиралась выйти замуж за солидного, состоятельного человека, в чем ей мог помешать Тадеуш… Да, но она женщина умная и сто раз бы подумала, прежде чем идти на это крайнее средство. Опять же из-за детей. Поискала бы другой выход.

— Тогда давайте и мы поищем этот другой выход, — предложил прокурор.

Я согласилась и принялась размышлять вслух. Какой же выход? Стиснув зубы, платить вымогателю за молчание? Чем? Порвать с молодым любовником (тоже стиснув зубы) и утверждать, что сделала это задолго до знакомства с солидным женихом? Кто его знает, этого целомудренного жениха, он мог ревновать и к прошлому.

— Я лично ревновал бы, — заметил прокурор.

— В самом деле? — удивилась я. — А у вас самого, что же, нет прошлого?

— Ну, это совсем другое дело…

— Вот, значит, как! Женщину обольщают, ей отводится роль только невольной жертвы, инициативу же имеет право проявлять только мужчина?

— Действительно, пани Моника очень походит на безвольную жертву…

— Да и вы…

— Давайте вернемся к нашим баранам, если не возражаете. Какой выход еще могла найти пани Моника?

— Какой еще выход? Не дожидаясь, пока Тадеуш наябедничает, самой рассказать обо всем будущему супругу? Вряд ли, слишком многое понадобилось бы объяснить, слишком большому испытанию подвергать добродетель кандидата в мужья. Гораздо проще задушить вымогателя — и делу конец!

— Ну вот, сами видите, сложная у нас работа, — раздраженно бросил прокурор. — Если бы все дела были такими, давно сменил бы профессию. Следующий!

Следующим был Рышард. Ну, этот способен на все! Горячий, несдержанный, неуправляемый, Рышард был способен передушить половину мастерской, если бы от этого зависел его выезд за границу. Но Рышард сделал бы это по-другому. Будучи уверен в правильности своего поступка, он не стал бы заметать следы, напротив, в бешенстве бегал бы по конторе и громовым криком извещал всех вокруг о своем героическом поступке. Да и сам поступок совершил бы с шумом и грохотом, не позаботясь заранее об удобном месте и моменте. И разговор, который он вел бы со своей жертвой, слышала бы не только вся мастерская, но и прохожие на улице. Да и покойник выглядел бы по-другому…

И я живо представила, как разъяренный Рышард с воплем и грохотом душит Тадеуша, потом глядит на дело рук своих, приходит в ужас и с еще более громким воплем выскакивает из зала, где валяется труп жертвы в ужасном состоянии. К счастью, от этой картины мне помог оторваться деловой вопрос прокурора:

— Так, говорите, он спал?

— Мертвым сном! Я понимаю, человек систематически не высыпается, потому что работает день и ночь, но мне никогда не приходилось слышать о том, что люди спят мертвым сном на нервной почве.

— Мне тоже.

— Погодите, что-то в связи с этим вспоминается…

Вспомнив спящего Рышарда, я вспомнила и его товарищей по комнате, ожидающих прибытия милиции. И как наяву увидела лицо Моники, когда она обернулась ко мне. Да, точно, наряду с другими чувствами на нем выражалась благодарность мне! Да, да, я совершенно отчетливо вспомнила! Как и многие другие, Моника подозревала меня в совершении преступного акта и была мне за это благодарна!

— За то, что вы избавили ее от шантажиста? Очень ценное наблюдение, это может снять с нее подозрения.

— И я так считаю, пан прокурор!

— Это ужасно! Что я вам говорил?

Перешли к Кайтеку. Тут я одно знала наверняка — Тадеуш гораздо нужнее был ему живой, чем мертвый. Никакие долги не заставили бы его убить человека, который обеспечил ему крупный заем и постоянно участвовал вместе с ним в различных махинациях. Не исключено, конечно, что могло быть еще что-то, о чем я не знала. Выяснилось, прокурор тоже не знал.

С Анкой я покончила в три счета, решительно заявив прокурору:

— А вот ее оставьте в покое. Мы знаем, где она находилась в тот момент, когда ее нигде не было, и трое свидетелей могут это подтвердить. И придется поверить мне на слово, потому как вам эти свидетели ничего не скажут. Мне сказали, и этого достаточно. Поверьте, у нее не было никакой возможности совершить убийство, даже если бы для этого потребовались четыре секунды, а не четыре минуты.

После Анки мы перешли к Збигневу. О нем у меня уже сложилось твердое мнение, с которым я не замедлила ознакомить прокурора. Тот недовольно заметил:

— Не понимаю, откуда такая уверенность в его невиновности?

— Придется, пан прокурор, поверить мне на слово: для него убийство запоздало. Вот несколько недель назад смерть Тадеуша была ему очень желательна, теперь же совершенно бессмысленна. Нет, это сделал не он!

— Таково ваше личное убеждение…

— …основанное на фактах. А обнародовать их как пана Збигнева, так и меня заставит только суд. Оставим его, едем дальше.

Следующей была Ядвига. Вот когда настало время и следствию предоставить мне информацию, ведь не все я им. Они выяснили, что означает номер рядом с ее фамилией на странице записной книжки Тадеуша. Оказалось, это регистрационный номер личной автомашины. Номер устаревшего образца, такие давно уже не существуют, поэтому никто сначала и не понял, что это номер автомашины. Я задумалась. Какая связь между номером старой автомашины и смертью Тадеуша? У Ядвиги машины никогда не было, это я знала. Какое-то неизвестное мне автопроисшествие? У первого мужа Ядвиги машина была, даже была автомастерская, частная лавочка…

Сказала об этом прокурору, и теперь мы задумались вдвоем.

— А не мог ее бывший муж допустить какое-нибудь злоупотребление, и Тадеуш стал Ядвигу этим шантажировать?

— Что вы! Случись такое, она только обрадовалась бы, озолотила бы Тадеуша за добрую весть. Она с незапамятных времен ведет с бывшим мужем войну из-за алиментов, и ей очень пригодились бы гадости о противнике.

— Семьдесят тысяч злотых?

— А, вы знаете об этом? Да, именно семьдесят тысяч злотых. И если бы покойник поставлял ей негативную информацию о бывшем муже, Ядвига кормила бы его ананасами, а не душила. Так что ерунда!

— А способна ли она вообще на убийство?

— Только в одном случае — если бы речь шла о благополучии ее ребенка. О, тогда Ядвига способна на все! Вот если Столярек был чем-то опасен ее дочке, если от него зависела судьба ее девочки, Ядвига не моргнув глазом убрала бы его с ее пути. И далее сам способ убийства очень ей подходит.

О Зеноне я могла сказать немного и прямо в этом призналась. Была ли у него причина убивать Тадеуша? С одной стороны, вроде его Столярек не шантажировал, в записной книжке записей о Зеноне не нашли. С другой стороны, какие-то общие дела у них были, Януш ведь нам рассказывал, как видел их в неурочное время. Мои же личные домыслы на этот счет были столь туманны и столь неприятны, что я предпочитала о них не упоминать. Опять вспомнилась виденная когда-то мрачная картина, и я поспешила прогнать ее.

— Итак, повода у него вроде не было. Или нам о нем не известно. А какой мог бы быть повод, как вы думаете?

Тут и думать нечего! Я без запинки выпалила:

— Карьера! У Зенона колоссальные амбиции и никаких сдерживающих моральных начал. Не задумываясь, по трупам полезет на вершину власти. И характер соответствующий. Достаточно умен, выдержан, хладнокровен, в состоянии запланировать и осуществить хоть двадцать таких преступлений, когда все чисто-гладко и ни малейших следов. Я не сомневаюсь, ради карьеры он пойдет на все, в ней — смысл его жизни. И если бы я знала, что у него есть мотив, — без колебаний поставила бы на Зенона! Но ведь о нем Тадеуш ничего не знал…

— А вы что-то знаете?

Я молчала. На что решиться? Нет, спрятать подальше, в самую глубину сознания, мои смутные подозрения. И без того я уже наделала дел, хватит молоть глупости, должна же я сохранять объективность… И я дала честный и вполне объективный ответ:

— Я знаю, что одним из важнейших элементов упомянутой мной жизненной карьеры для него является наша мастерская. А смерть инженера-сантехника, боюсь, ее прикончит…

Убедила ли я прокурора? Во всяком случае, по лицу его не поймешь. Помолчав, он сказал:

— Вот чего я не понимаю. Почему убийца, придушив Столярека, не прихватил его записной книжки?

— Так у него не было времени. Я об этом и сама думала, но еще не успела обсудить с Алицией. По-моему, убийце пришлось выбирать — самому смываться или вытаскивать блокнот. Он предпочел, естественно, первое. Да вы и сами видите — если руководствоваться записями в блокноте, подозреваемых наберется больше двадцати. Убийца мог себе позволить…

— Может, так оно и было. У нас остался последний кандидат.

— Да, Янек. И я голову ломаю, ему-то зачем понадобилось убивать Столярека? Возможность физическая была, но вот мотивы?

— И мотивы были, — с недоброй улыбкой заметил прокурор. Откуда я знаю эту улыбку? Подумаю об этом потом, сейчас главное — Янек.

— Какие же у Янека были мотивы? Его вроде бы ничто не связывало с Тадеушем.

— Есть у пана Яна секрет, о котором, кроме него, знали лишь заведующий мастерской да Столярек. Мы раскопали его, и позвольте, пока о нем вам не скажу, секрет очень деликатного свойства. Намекну лишь, что желать смерти Столяреку пана Яна заставляли причины того же порядка, что и пани Монику, и пана Каспера. А коль скоро мы принимаем последних в расчет, приходится принимать и пана Яна.

Совершенно неожиданным оказалось для меня такое заявление. Янек? Вот уж о ком никогда бы не подумала! Что он такое выкинул? Знали Зенон и Тадеуш… Очень весомая улика против Янека, ведь он имел возможность не только совершить убийство, но и вызвать Тадеуша по телефону. И вот еще один аспект дела — возможная ошибка… Янек хотел устранить Зенона, ошибся, придушил Тадеуша, тоже неплохо, потому как тот знал его тайну, и что дальше? Попытается завершить свое черное дело и возьмется теперь за Зенона? Вот ведь куда меня занесло! Глупости. Полнейшая чепуха!

— Итак, — резюмировал прокурор, — из восьми подозреваемых четверо могли не только убить, но и позвонить своей жертве. Из этих четверых двух вы считаете абсолютно невиновными. Остаются Янек и пани Ядвига. Скажу вам откровенно, не нравится мне это.

— Мне тоже не нравится. И Янека я тоже не подозреваю. Впрочем, и Ядвигу оправдываю.

— Перестаньте, иначе я спячу! Ведь убийство — реальный факт. Хоть с этим вы согласны?

— Согласна.

— Ну и значит…

— А вот что это значит — не знаю.

Вконец расстроенная, разом потерявшая всю свою энергию, я сидела молча, тупо уставившись на красавца прокурора. Выжидательно помолчав и ничего не дождавшись, тот тяжело вздохнул, закурил новую сигарету и подошел к делу с другого конца.

— Давайте теперь поговорим о двери между кабинетом и залом. Дверь была заперта… или нет? Не может свидетель сказать неправду?

— Этот свидетель соврать не может, уж поверьте мне. Этот свидетель — человек трезвый, уравновешенный, не истерик, не выдумщик, не безответственный шутник. Если он сказал, что дверь была заперта, значит, так оно и было.

— Поскольку никто из опрошенных не признался в том, что запер он, следует предположить — дверь запер убийца. Зачем?

— Чтобы не распахнулась в неподходящий момент или чтобы ему не помешали. Кто-нибудь мог нечаянно войти.

— Чем запер?

— Ключом. Когда-то он постоянно лежал в ящике стола директора, это мы выяснили. А тот ключ, что капитан обнаружил в нашем вазоне…

— Он как раз от этой двери, — подтвердил прокурор.

Вот как! А ведь Янек выходил на балкон, когда Лешек ел свою рыбу… Ну и что? Мало ли зачем человек мог выйти? Ни за что не поверю, чтобы Янек…

Мы помолчали.

— На ключе могли остаться отпечатки, — робко начала я. — Он был такой… весь осклизлый…

— И даже очень. В вазоне он находился не один месяц.

— Тогда убийце пришлось бы сначала вытащить его из этой пакости.

— Правильно. Вытащить, осторожно, не очищая, воспользоваться им и опять бросить в вазу. Очень неглупо!

Я совсем пала духом. Помолчав, спросила:

— А что Зенон говорит о ключе? Его вы спрашивали?

— Категорически отрицает какую-либо к нему причастность. Ничего не знает, ключом никогда не пользовался, ему неизвестно, где был ключ раньше и где находится сейчас.

Дьявол утверждал, что о ключе знаю только я и убийца. До сих пор дьявол был во всем прав. Этот ключ видели все, сейчас он в распоряжении следственных властей… Что-то тут не так. Зенон утверждает, что ему ничего не известно? Минутку, что-то такое мне вспоминается…

— Погодите немного, пан прокурор, позвольте мне сосредоточиться. Было что-то, связанное с ключом…

Опершись локтями о стол, закрыв лицо руками, я попыталась вспомнить, что же такое когда-то было, из-за чего я сомневаюсь в правдивости слов Зенона? Что-то такое было…

— Нет, — я опустила руки. — Не могу вспомнить. Склероз, знаете ли… Поспрашиваю коллег, может, они припомнят. Но одно могу вам твердо сказать — Зенон о ключе знал!

— Это опять ваша личная убежденность?

— А разве мы, черт побери, пришли сюда не для того, чтобы побеседовать о моих личных убеждениях?

— Ну хорошо, хорошо, не сердитесь. Запер, значит, убийца дверь.

— С какой стороны он ее запер? — перебила я прокурора. — Это очень важно. Мне надо представить, как все происходило. Так с какой стороны убийца запер дверь?

Странно как-то посмотрев на меня, прокурор вежливо ответил:

— А вот этого мы не знаем, к сожалению. По ключу этого не определишь.

До меня дошел смысл странного взгляда. Если убийца запирал дверь со стороны кабинета, ему надо было бы остаться в кабинете одному, выждать подходящую минуту, когда не было ни Зенона, ни Збышека. Разве что… Разве что запер один из них. Но и им тоже удобнее было бы пройти через дверь и запереть ее уже потом, а значит, со стороны зала. Если же это сделал кто-то другой, то ему… то ему тоже удобнее было запереть из зала, там ведь всегда практически пусто. Я почувствовала, что начинаю путаться.

— Да помогите же мне, черт возьми! — гневно потребовала я. — Видите же, что у меня в голове все перепуталось!

— Очень правильно путается. Секретарша показала, что, кроме двух хозяев кабинета, никто другой не оставался там в одиночестве.

— Значит, дверь была заперта со стороны зала, другого ничего не остается. Запер, значит, убийца дверь… Наверняка собирался потом отпереть ее, но не отпер. Почему?

— Не торопитесь. Итак, вы пришли к выводу, что кто бы ни запер дверь — один из двух хозяев кабинета или кто-то другой, — дверь была заперта со стороны зала?

— Да. Вы сами сказали, в кабинете, кроме Зенона и Збышека, никто не оставался в одиночестве, так что вряд ли это сделал кто-нибудь из посторонних.

— И все-таки такое исключить нельзя. Не так уж сложно вытащить ключ из ящика, если знать о нем. А если из вазона…

— Если из вазона, преступник еще долго вонял бы на всю мастерскую, даже если сделал это заранее и имел возможность тщательно отмыться дома. Но мне кажется, этот вариант можно исключить, ведь состояние помоев в вазоне говорит само за себя. Видели бы вы, как они вспенились, чуть не взорвались! У вас наверняка найдется под рукой какой-нибудь специалист-эксперт, так спросите его, возможен ли такой же эффект, если помои недавно потревожили? Эх, жаль, вас там не было, это надо было видеть!

— Потревожить помои могли и раньше, ведь неизвестно, когда именно заперли дверь.

— Ну, не знаю… тогда вряд ли в вазоне развелось бы столько мошек. Многие улетели бы… Не знаю, с какой скоростью они размножаются.

— Оставим помои, мы этим займемся позже. Сейчас предположим, что убийца вынул ключ из ящика стола. Что он делает потом?

— Потом выбирает подходящий момент… Нет, сначала звонит по телефону.

Стараясь сосредоточиться, я напряженно смотрела на прокурора. Он тоже напряженно смотрел на меня, стараясь представить действия преступника, затем вроде бы позабыл о преступнике и смотрел просто так, но тут же одернул себя и опять сосредоточился на преступнике.

— О чем вы думаете, пани Иоанна?

— Телефон зазвонил в двенадцать пятнадцать. Задушили Тадеуша самое раннее через пятнадцать минут. Что это может означать?

— Это может означать, что убийца говорил с ним целых пятнадцать минут.

— Вот это мне и не нравится. Очень рискованно. На целых пятнадцать минут убийца скрывается с глаз сослуживцев и сразу после этого совершает убийство. Верх неосторожности!

— Мы не можем исключить верха неосторожности. Каждое преступление само по себе уже представляет рискованное предприятие. Действительно, разумнее предположить, что звонил ему один человек, а убил другой. Мы немного позже вернемся к этому моменту, а пока не отвлекайтесь, пожалуйста. Итак, преступник позвонил, поговорил, давайте займемся самим убийством.

— Ладно, займемся. Преступник выбирает момент, когда в прихожей никого нет. Если бы это была Ядвига, для нее достаточно отсутствия Веси. Мы знаем, что Веся полдня проторчала в средней комнате, тем самым весьма облегчив преступнику его задачу. Ну вот, дождался, в прихожей никого нет. Он входит в конференц-зал и запирает дверь на ключ.

— Ну сами подумайте, что вы такое говорите, пани Иоанна! Представьте себя на месте жертвы. Разве вас не удивило бы, если кто-то, войдя к вам в комнату, запер бы дверь на ключ?

— Удивило бы, ну и что? Во-первых, только одну дверь, а во-вторых, даже удивившись, я не умчалась бы вон из комнаты с криком ужаса, а подождала, что он еще сделает. И тут он мог спокойно пристукнуть меня дыроколом.

— Предварительно вежливо попросив повернуться к нему спиной?

— О господи, опять вы не знаете очень важной вещи! Со мной такой номер не прошел бы, но с Тадеушем… Из окна нашего конференц-зала открываемая прекрасный вид на окно поликлиники, где работает поразительной красоты медсестра. Ни один мужик в нашей мастерской не усидит спокойно, если кто-нибудь крикнет: «О, вон красотка Зося в окошке!»

— Вот как? — явно заинтересовался прокурор. — И что же, она действительно так хороша?

— Еще как хороша! — с жаром подтвердила я. — Рост метр семьдесят, фигура статная, сама черноволосая, ну вылитая Юнона!

— А-а… — разочарованно произнес прокурор, сразу теряя интерес к медсестре. — Юнона отпадает.

— Не в вашем вкусе? Возможно, но уверена, вы бы тоже глаз не отвели. А Тадеуш так просто с ума сходил.

— Что ж, очень правдоподобная версия… Видите, как полезно с вами беседовать, интересно, какие еще открытия меня ждут? Надо будет проверить, не заметил ли кто-нибудь из поликлиники чего интересного в вашем конференц-зале.

— Исключено, ведь окно поликлиники намного ниже нашего, от нас прекрасно видно, что делается у них в помещении, а от них ничего не видать, разве что кто-нибудь выглянет из нашего окна.

— Вернемся к моменту убийства. Тадеуш Столярек не испугался, когда при нем убийца запер дверь, повернулся к окну, чтобы полюбоваться медсестрой, и получил удар дыроколом по голове. Упал. Что теперь делает преступник?

— Теперь ему нужно поскорее отпереть дверь, ведущую в кабинет, и самому выйти из зала так, чтобы его никто не увидел. Двери не отпер. Или от волнения забыл, или ему помешали. Может, услышал, что в кабинет кто-то вошел, и не стал вставлять в замок ключ, чтобы не привлекать внимания?

Прокурор опять обратился к своим записям.

— Давайте по секундам проверим эти решающие пятнадцать минут. Что происходило между двенадцатью тридцатью и двенадцатью сорока пятью?

Я уткнулась в наш график.

Зенон был у себя в кабинете, это подтверждает Ирэна, входившая к нему. У него были Ольгерд с Моникой, которые сразу же вышли. Через минуту в кабинет вернулся Збигнев, и именно тогда он услышал голоса в конференц-зале. Зенон вышел. Збигнев вышел. Зенон вернулся. И тут в кабинет опять заглянула Ирэна, чтоб ей пусто было, как будто нарочно для подтверждения его алиби. По какому-то пустяковому делу заглянула. Збигнев из средней комнаты отправился к сантехникам. Сколько туда шел — не удалось уточнить окончательно, кое-какие расхождения в минутах остались. Ну и кретины мои коллеги, не могли такой малости запомнить! Одни утверждают — еще не кончился полонез, а другие — началась передача о ланолиновом мыле. Не могли слушать на одной волне, идиоты! Все это время Ядвиги нигде не было, то есть никто не знал, где именно она была в эти минуты. По ее собственным словам, сначала в туалете, а потом готовила себе чай. Янек вышел из нашей комнаты почти в тот самый момент, когда Збигнев входил к сантехникам. Рышард до этого выходил, Каспер пришел почти вслед за ним. Прямо какое-то вселенское переселение! Столько народу моталось по коридорам, как они там друг на друга не налетали?

Интересно, а как обстоят дела у прокурора? Я вопросительно посмотрела на него.

Прокурор ознакомил меня с их графиком.

Кабинет действительно какое-то время был пустым, но очень недолго. А потом там все время кто-то находился, так что у преступника и в самом деле не было возможности отпереть дверь. А вот когда он ее запер? Логично предположить — когда в кабинете никого не было. Вряд ли он случайно попал на такой момент…

— Значит, Зенон или Збигнев?

— Заведующего видела секретарша. Конечно, он мог бы пройти в зал из кабинета и так же вернуться, но не хотел рисковать, ведь кто-нибудь из сотрудников, находящихся в прихожей, мог засвидетельствовать, что за это время никто в кабинет не проходил. Значит, кто-то прошел прямо из зала, и это был бы конец. Нет, так он не мог поступить. Да и секретарша могла в любой момент войти по делу в кабинет и очень удивилась бы, обнаружив, что он пуст, — ведь мимо нее заведующий не проходил. А второй подозреваемый, главный инженер, тоже имел возможность, оставшись один, запереть дверь, выйти, увидеть, что в прихожей никого нет… Мог и ключ взять свободно в отличие от других сотрудников.

Ну вот, теперь он вцепился в Збышека. Что за человек! И я кинулась на помощь Збышеку.

— Я же уже вам говорила! Этот человек вне подозрений, официально вам заявляю еще раз!

— С чего вы это взяли? Какие у вас основания так утверждать?

— Я это знаю! Знаю совершенно точно! Вы мне не дали договорить, а я хотела сказать, что если он слышал, как в конференц-зале убийца говорил со своей жертвой, то, естественно, Збышек убийцей не мог быть!

— Да кто подтвердит, что он и в самом деле слышал? У вас есть доказательства? К тому же говорить могли совсем другие люди.

— Не знаю, о господи, какое это имеет значение? Головой ручаюсь, что Збышек не преступник! И учтите, на вас моя надежда. Сделайте что-нибудь, снимите с него подозрение, он невиновен! Найдите тряпку, которой протерли дырокол! Прижмите к стенке Зенона, что-то он крутит с ключом! Да сделайте же что-нибудь!

— Уж очень горячо защищаете вы нашего главного подозреваемого! — насмешливо заметил прокурор.

— Потому что он единственный порядочный человек в нашей конторе! И он не совершал преступления, я это точно знаю! Боже милостивый, неужели мне придется в конце концов самой взяться за это проклятое расследование?

— Счастливчик этот ваш главный! Вон как женщина за него ратует!

— Перестаньте меня дразнить!

Гнев плохой советчик. Потеряв способность рассуждать хладнокровно, я принялась сыпать подозрения на всех сотрудников нашей мастерской, в том числе на тех, которые априори считались вне подозрений. Не помня себя, выдумывала несусветные глупости, лишь бы от Збышека отвести подозрения. Естественно, тем самым добилась прямо противоположного. Не теряя хладнокровия, все с той же ядовитой улыбочкой прокурор без труда разбивал мои аргументы, выдвигая против Збышека все новые обвинения.

— Не иначе как вас с этим человеком связывает что-то личное, — с издевательской вежливостью заметил он, склонив голову набок и внимательно разглядывая меня, как какое-нибудь интересное насекомое.

Должно быть, я и в самом деле выглядела забавно — растрепанная, красная от ярости, с размазанным макияжем, изрекающая одну глупость за другой, ибо в таком состоянии просто неспособна трезво мыслить. Я уже открыла рот, чтобы ответить на гнусные инсинуации коротким и очень выразительным словечком, но сдержалась, зато выпалила Збышекову тайну:

— Так ведь он смертельно влюблен!

Вот дура! Какое я имею право выбалтывать чужие тайны представителям правопорядка! Лояльность по отношению к Збышеку оказалась сильнее ярости, и я захлопнула рот, чтобы всего не выкричать.

А представитель, не будь дурак, сразу же подхватил:

— В кого?

Я уже немного остыла и мрачно ответила:

— В одну женщину. Не в меня, клянусь. У них уже давно любовь, а я им покровительствую. С ним меня связывает только платоническая симпатия и взаимное доверие.

Прокурор выразил сомнение:

— Он любит другую женщину, а вы его так горячо защищаете? Извините, мне это непонятно.

— Ну и не понимайте на здоровье. Чужды вам, похоже, чисто человеческие чувства.

— Напротив, мне очень хорошо знакомы чисто человеческие чувства, это-то и заставляет меня сомневаться в ваших.

— Значит, такая уж я нетипичная. А что, нельзя? Вы меня за это в тюрьму посадите?

— Вас нет, а вот его…

Сказано это было с такой обаятельной улыбкой, с таким пониманием глубин женской души, что я вмиг перестала сердиться, успокоилась и могла по-деловому вновь заняться нашей проблемой. Мы кратко подвели итоги проделанной работы. Под подозрением оставалось восемь человек, двух из которых я исключала из этого круга по психологическим соображениям, следующих двух — на основе собственных тонких наблюдений, а еще одного — по причине отсутствия повода. Восьмая кандидатура в лице Янека никак не вписывалась в мою концепцию.

В мастерскую я вернулась с полной сумятицей в голове. С одной стороны, мне основательно подпортили настроение некоторые выводы следственной группы, с которыми ознакомил меня прокурор, с другой — очень воодушевил он сам, его явный интерес ко мне.

Я угодила прямо на летучку, которую Зенон проводил в средней комнате. Уселась на стул рядом с Алицией и не успела перевести дух, как она меня ошарашила:

— Я осчастливила фараонов информацией. Теперь копаются в унитазе.

Сказано это было таким тоном, будто она совершила благородное дело. Я ничего не понимала.

— Они что, спятили? Зачем им это?

— В ответ на глупые вопросы имею право давать глупые ответы.

Пришлось по частям вытягивать из нее информацию. Из ее рассказа я поняла, что капитан, отчаявшись, видимо, в своих поисках, задал ей на свою голову вопрос. Ему, видите ли, захотелось узнать, не случилось ли в нашей мастерской чего-нибудь необычного уже после убийства.

— Ничего, — небрежно бросила Алиция, — если не считать того, что забился унитаз в дамской комнате.

В ответ на настойчивые расспросы представителя власти ей пришлось пояснить, что такое событие не является чем-то из ряда вон выходящим, такое событие скорее можно отнести к постоянным, ибо наш унитаз имеет дурную привычку забиваться от всякой малости. Ну, например, бросит кто-нибудь в него огрызок яблока — и конец удобствам.

Выслушав чистосердечные показания Алиции, капитан неожиданно очень оживился, вызвал подкрепление и под присмотром пани Глебовой приступил к приведению в порядок нашей сантехники. Пани Глебова была в восторге — в кои-то веки родная милиция делает за нее неприятную работу

— А чего еще добилась милиция в ходе сантехнических работ? — спросила я. — Что они осчастливили пани Глебову, я уже поняла. Другие результаты есть?

Алиция не успела ответить, не дал Зенон.

— Я вам, случайно, не помешал? — ядовито поинтересовался он, вынужденный из-за нас прервать свою речь.

— Нет, нет, ни в коей мере, — вежливо ответили мы с Алицией, но разговор пришлось прекратить.

Заведующий держал речь. Драматическим шепотом вскрывал он наши ошибки в работе и нарушения трудовой дисциплины. Последние, с горечью констатировал он, особенно возросли после совершенного в этих стенах преступления, что уже ни в какие ворота не лезет. В рядах персонала послышался ропот. Кто-то столь же драматическим шепотом поинтересовался:

— А он рассчитывал, что убийство вызовет у нас трудовой энтузиазм? Да еще в присутствии милиции?

А Зенон продолжал с горечью шептать:

— Вам известно, в каком положении находится мастерская. Сейчас появляются реальные шансы ее спасти, поступили заказы почти на три миллиона злотых…

— Что он нам заливает? — возмутился Стефан, сидящий рядом. — Никаких заказов не будет.

А Зенон все шептал, и конца его речи не предвиделось. Причем говорил какую-то ерунду, ловко уклоняясь от обсуждения действительно важных проблем, таких, как постоянные задержки из-за плохой работы лаборатории светокопий и переплетной мастерской, как постоянная необходимость делать работу за других, вечные сложности с подрядными строительными организациями и тому подобное. Слушали мы и никак не могли понять, к чему он ведет.

Речь свою Зенон закончил неожиданно:

— А теперь послушаем предложения, но только действительно творческие.

За этим дело не стало, творческие предложения посыпались как из рога изобилия. Для повышения трудовой дисциплины предлагалось приковать весь персонал цепями к их рабочим местам, обязать Стефана и Януша, у которых были собаки, пожертвовать последними для их постоянного пребывания на страже у входа и выхода, запретить людям даже ночью покидать служебные помещения и т. п. Зенон слушал и страдал.

Наши легкомысленные предложения не помешали начальству принять суровые меры: категорически запрещалось сотрудникам выходить в город в рабочее время независимо от причин выхода, категорически запрещалось пить кофе группами, превышающими одного человека, категорически запрещалось во время работы расхаживать из комнаты в комнату. Как в таких условиях начальство представляло себе координацию действий наших отделов — один бог знает.

— Он прав, — меланхолически заметил Казимеж, глубокомысленно покачивая головой. — Ошивались мы в коридорах и чужих отделах, и вот что из этого получилось! Если будем и впредь ошиваться, ни один из нас не уцелеет!

А главное, сказал Зенон, теперь никто из нас, архитекторов, не имеет права быть главным проектировщиком объектов. Он сам будет главным проектировщиком всех наших объектов! Вот это уже совершенно непонятно, ведь главный проектировщик — несчастнейший человек, жертва, ибо отвечает абсолютно за все. Помимо того что в обязанности бедолаги входило подготовить архитектурный проект, он отвечал еще за миллион всяких других вещей. Подготовка соглашения, предварительные сметы, согласование тысячи проблем с инвесторами и поставщиками, согласование действий всех служб — архитекторов, сантехников, электриков, дорожников, озеленителей, — постоянные ссоры со всеми подсобными мастерскими и, наконец, персональная финансовая ответственность за весь проект. Кошмар!

Подметая как-то пол в мастерской во время болезни пани Глебовой, Алиция заметила, что ее нисколько не удивляет еще и эта дополнительная обязанность главного проектировщика. А сколько раз мне самой приходилось давать взятки из личных денег для лаборатории светокопий, так как лично я, главный проектировщик, отвечала за выполнение заказа в срок А чего стоило уговорить вышестоящие организации утвердить мой проект за два часа, а не за две недели! А Рышарду как-то пришлось лично заняться бурением скважины для определения свойств грунта под строительство.

Вот почему невозможно одному человеку быть главным проектировщиком всех наших проектов. Решение Зенона несказанно удивило всех нас, но мы промолчали. Говорить начали уже после собрания, разбившись на теплые компании. В ходе обмена мнениями пришли к выводу, вернее, к двум выводам: во-первых, Зенон сошел с ума, а во-вторых, теперь совершенно ясно, что это не он прикончил Тадеуша.

Первый вывод в объяснениях не нуждался, второй Стефан объяснил:

— Нас действительно могут спасти заказы, о которых Зенон говорил на собрании. Но они не придут.

— А ты откуда знаешь? И почему не придут?

— Не придут, потому что какой-то идиот задушил Тадеуша. Мне кореш из главка звякнул. Была у них милиция, интересовалась нашими накладными, теми самыми, заниженными. Ну они, естественно, сдрейфили и сразу в кусты. Поручение уже было составлено, но они не послали, не хотят с нами иметь дело.

— А заказ на микрорайоны? Он обещал быть самым крупным.

— На микрорайоны тоже не придет. И до них добралась милиция. Если бы мы с ними закончили все расчеты в прошлом году, тогда все бы обошлось, но Зенон перенес последние накладные на этот год, ну и фараоны пронюхали. В самый неподходящий момент убили Тадеуша!

— Ты прав. Вот если бы через месяц, после того как подпишем договоры…

— Именно поэтому я и говорю — убил не Зенон, для него это равносильно самоубийству.

— Так, может, это кто сделал специально для того, чтобы с Зеноном покончить? А ну-ка признавайтесь, кто из вас до такой степени не любит Зенона?

— Я! — призналась Алиция. — Но, говорят, у меня алиби.

— Да, плохо наше дело. Даже если сегодня найдут наконец душителя, нас уже ничто не спасет. Можем справлять поминки по себе.

— Правильно! Надо обязательно устроить поминки, после похорон.

Итоги поисков в нашей сантехнике милиция не обнародовала. Стоя в прихожей, я тщетно пыталась припомнить то, что вертелось в голове в связи с высказыванием Зенона о ключе. Вокруг сновали коллеги. Алиция перебирала пустые банки и коробки, оставленные на маленьком столике у двери.

— Не найдется ли чего поесть? — с тоской спросила она. — Хоть что-нибудь пожевать, до дома не доеду…

— Кусок лепешки хотите, у меня остался? — спросила Ядвига, запирая свой стол. Она уже совсем была готова к выходу.

— Лепешки? — слегка поморщилась Алиция. — Мне бы кусок селедки… Ну да пусть будет лепешка. Это из той вашей святой муки?

— Конечно. У меня осталось еще с полтонны, так что я пеку и пеку…

Их разговор услышала проходящая мимо Моника и остановилась.

— Что за святая мука?

— А ты разве не знаешь? У пани Ядвиги хранится дома несколько вагонов кукурузной муки, полученной в дар от нашей общественности. Неужели ты ничего об этом не слышала?

— Так ведь пани Моники тогда еще у нас не было, — пояснила хозяйка муки. — Вы представления не имеете, как я с ней намучилась…

И тут у меня в голове словно молния сверкнула. Все прояснилось. Ну конечно же, это было связано с кукурузной мукой.

Года два назад единственная дочка Ядвиги внезапно заболела, что-то серьезное с желудком. Врачи категорически потребовали, чтобы больного ребенка кормили только продуктами из кукурузной муки, всякими кашками и прочими печеными изделиями. Ядвига была в отчаянии. Ради своей единственной дочери она горы была готова своротить, но где раздобыть кукурузную муку? Бедная мать дала объявление в газету, что для тяжелобольного ребенка требуется кукурузная мука. С согласия Зенона в объявлении она указала номер нашего служебного телефона.

И разразилась буря. Объявление нашло отклик в сердцах наших сограждан. И не только наших. Телефон начал трезвонить уже на следующее утро. Сначала звонили варшавяне, предлагая Ядвиге кукурузную муку и крупу в килограммах. Потом призыв дошел до провинции, и мука пошла тоннами. А потом откликнулась и заграница. Звонили частные лица и организации, предлагая уже вагоны муки. Некоторые не звонили, а сразу присылали на адрес редакции газеты, поместившей объявление. Приходили такие посылки, что и двум сильным мужикам с трудом поднять. Засыпанная горами кукурузной муки и крупы несчастная Ядвига уже не знала, что и делать, как отказаться от приема все поступающих доброхотных даяний. Имеющихся у нее запасов с избытком хватило бы на ближайшие несколько сотен лет.

Дело осложнялось тем, что хозяйкой телефона, по которому звонили, была наша секретарша Ирэна. На первые звонки она с готовностью и благодарностью отвечала, потом несколько охладела, потом стала отвечать невежливо, а на третий день ее нервы окончательно не выдержали. На всю жизнь бедная женщина возненавидела кукурузную муку, а на Ядвигу и смотреть не могла, с истерическими воплями отказываясь вообще поднимать трубку телефона, что уже грозило серьезными осложнениями в нашей работе, ибо это был наш единственный городской телефон. У телефона посадили Ядвигу Но работать Ирэне надо было, и вот она, воспользовавшись отсутствием начальства, изгнала Ядвигу с ее кукурузными разговорами со своего стола и отправила в кабинет Зенона, переключив на нее городской телефонный аппарат. Остаток дня Ядвига просидела за столом Зенона, а уходя домой, забыла там часть содержимого своей сумки, в том числе и ключи от квартиры.

Вспомнила она о них только у двери своей квартиры. Дома никого не было, ребенок находился в больнице, Ядвига позвонила от соседей на работу. К счастью, там еще был Рышард, который в это время как раз засиживался с работой до глубокой ночи. Ядвига примчалась на работу, но ее ожидало глубокое разочарование — кабинет начальства оказался заперт. Заперты были обе двери. И та, что выходит в коридор, и та, что соединяет кабинет с конференц-залом. Так в тот день Ядвига и не смогла попасть домой, и ей пришлось ночевать у своей домработницы, которая располагала комнаткой на чердаке их дома.

И вот сейчас, глядя на Алицию, грызущую зачерствелую лепешку, я пыталась припомнить все обстоятельства той истории с ключом. Тогда мне это было ни к чему, а вот теперь вдруг приобрело особый смысл. Когда точно это было? И кто запер кабинет?

— Пани Ядвига, а когда разразилась эта история с кукурузной мукой? — спросила я. — Если, конечно, помните.

— Такое не забывается! В первой половине ноября, как сейчас помню.

Ну вот, теперь и я вспомнила. Именно в то время Зенон готовился к конкурсу, им с Янушем приходилось работать даже по ночам, иногда к ним присоединялся и Янек А все конкурсные материалы Зенон держал у себя в кабинете, запирая его на всякий случай. Значит, ключ у него был! Не пальцем же он запирал двери. И значит, неправду он сказал, что не имеет понятия, где может быть ключ!

Минутку, а не Збышек ли тогда запирал кабинет? Нет, в то время Збышек еще сидел в первой комнате, в кабинет он переселился только с нового года, это я точно помню. Значит, Зенон… Зачем же он лжет?

— Ну чего ты ждешь? — удивилась Алиция. — Вчера до ночи проторчали в мастерской, сегодня тоже собираешься? Понравились тебе сверхурочные? Пошли домой!

Дома на столе меня ожидала работа — небольшая временная котельная на три котла. Усевшись за чертежную доску, я принялась чертить фасад. Работа не требовала особенного умственного напряжения, так что я могла, работая, размышлять над своими проблемами. Теперь главным камнем преткновения для меня стал Зенон.

Был, был у Зенона повод избавиться от Столярека, но при условии, что сам Столярек знал об этом поводе. Если же не знал, то Зенон заслонил бы инженера-сантехника собственной грудью, поскольку смерть последнего наносила смертельный удар мастерской. Мастерской, которую Зенон не только возглавлял, но с которой связывал все свои далеко идущие планы на будущее. Других возможностей сделать карьеру у него не было. Убивая Тадеуша, Зенон совершил бы просто самоубийство.

Все это правильно, но Зенон солгал о ключе. Он знал, где находился ключ. А второй ключ, который оказался в вазоне?

Не выдержав, я оставила свою котельную и позвонила знакомой химичке. Та удивилась, но тем не менее дала консультацию. По ее словам, нашим помоям хватило бы нескольких дней, чтобы отстояться и, когда их вновь потревожат, прореагировать столь впечатляюще, как я ей описала. Выходит, ключ из вазона могли вынуть немного раньше, а после убийства опять осторожненько бросить обратно. Приоткрыть немного крышку — бульк — и с концами.

Неужели Янек? Нет, в такое невозможно поверить.

Но если не Янек и не Зенон, тогда Збышек. Каспера, Рышарда и Монику я считаю вне подозрений. Збышека тоже. Господи, голова идет кругом!

С тоской уставилась я в угол. Хоть бы дьявол появился, он умел заставить меня рассуждать логично. Но как ни всматривалась я пристально во все углы, дьявол так и не появился. Зато позвонил телефон.

— Постойте, — сказала я, с трудом уразумев, что в трубке голос красавца прокурора. — Это и в самом деле вы или мне только представляется? Я уже запуталась.

— И в самом деле я, — ответил он. — На работе мне не удалось с вами поговорить, вы были на собрании, надеюсь, есть новости?

— Есть, а как же, вот из-за них у меня в голове и полный ералаш. Боюсь, если в ближайшее время мы с вами их не обсудим, я спячу окончательно. У вас есть желание встретиться со мной?

Это не я сказала, дьявол меня заставил, клянусь!

В голосе прокурора слышалось сомнение:

— В принципе мне не следовало бы с вами встречаться до окончания следствия… Мое положение меня обязывает…

— Зато мое ни к чему не обязывает, — заявила я явно по наущению дьявола. — И если не можете приехать вы, может, мне к вам приехать?

— Ни в коем случае! — вырвалось у прокурора, но, спохватившись, он поспешил добавить: — То есть того… я хотел сказать: может, встретимся в кафе отеля «Европейский»?

Кафе закрывалось в десять, а мы и половины проблем не обсудили. Прокурор уже почти не колебался:

— Собственно, теперь мне уже терять нечего, я все равно допустил нарушение по службе, встретившись на нейтральной почве, в неофициальной обстановке с одним из подозреваемых. Одна надежда, в «Каменоломнях» не встретится никто из знакомых…

— Учитывая кризисное положение с мастерской, Зенон — последний в очереди на скамью подсудимых, — закончила я свой отчет.

— Вы уверены, что тогда, в ноябре, дверь запер именно он, а не… другой человек?

Я взглянула на излишне проницательного представителя властей сквозь рюмку с золотистым «яжембяком». Алкоголь всегда очень положительно сказывался на моих умственных способностях.

— Во-первых, тогда работал только он. Во-вторых, бесценные конкурсные материалы он бы никому не доверил. А в-третьих, он всегда последним покидает мастерскую и приходит на работу с самого утра, сразу после Ирэны. Она же в свою очередь с работы, как правило, уходит задолго до того, как все разойдутся. Зенон никак не мог не знать о существовании ключа, не мог не поинтересоваться, где он.

— Человек мог забыть…

— …так, может, ему напомнить?

— Не вздумайте это сделать, пани Иоанна! Вы и без того наделали дел, не хватает еще, чтобы стали действовать на свой страх и риск! Обещаете?

Ничего я не обещаю! Спиртное привело меня в расчудесное состояние, я сидела довольная и беззаботная, кокетливо покачивала головой и никаких обещаний давать не собиралась. Прокурор же был столь безукоризненно официален, что у меня не осталось ни малейших сомнений — дьявол действовал, охмурение прокурора шло на всех парах!

Поинтересовавшись результатами поисков милиции в наших унитазах, я услышала в ответ подробнейший обзор последних театральных премьер. О, значит, наверняка нашли там нечто чрезвычайно интересное! Естественно, я вцепилась в унитазы, как репей в собачий хвост, и не без пользы — оказалось, представитель правопорядка великолепно танцует.

Начиная с этого момента я работала не головой, а преимущественно ногами, ибо в ответ на каждый мой вопрос об успехах следствия прокурор срывался с места, застегивая среднюю пуговицу пиджака, и склонялся в вежливом поклоне. «Рыжий, рыжий, рыжий гриб, а попросту рыжик», — кричала в микрофон певица, и мы бодро отплясывали. «Не плачь, когда уеду», — умоляла певица, и мы кружились в сентиментальном вальсе. Я таяла, а прокурор вдруг недовольно пробурчал:

— Не выношу вальсы.

— Так зачем же тогда танцуете?

— Чтобы вы перестали спрашивать…

Из этого я сделала вывод, что представители правопорядка просто обязаны быть всесторонне образованными.

Может быть, я и не опоздала бы на следующий день на работу, если бы случайно не взглянула на сделанный мной вечером чертеж фасада котельной. Вот когда я поняла, что со мной явно не все в порядке! Занятая всецело своим личным расследованием, я совершила то, что нормальному человеку не под силу. Сделанный мной эскиз представлял одновременно вид спереди и сзади, а чтобы понять это, понадобилось не менее четверти часа. С подобным идиотизмом мне еще не приходилось сталкиваться. Это уникальное творение архитектурной мысли я прихватила с собой на работу, чтобы и коллеги порадовались.

Стоя у стола Ирэны, я копалась в куче бумаг, выискивая нужные, когда появилась Ядвига, опоздавшая еще больше меня, и прямиком проследовала в кабинет Зенона, чтобы представить начальству уважительные причины своего опоздания. Дверей за собой она не закрыла, все было слышно и видно.

— Пан инженер, у меня на ноге вскочил волдырь, — произнесла Ядвига проникновенным басом и сделала попытку сунуть под нос начальству свою костлявую ногу. — Вот он, видите?

С той поры, когда Веся распускала невероятные сплетни о якобы горячем платоническом чувстве, которое Зенон питал к Ядвиге, у последней сохранилась слабая тень надежды — а вдруг это правда? Поэтому, соблюдая в целом дистанцию, отделяющую начальство от подчиненных, Ядвига в то же время потихоньку кокетничала с заведующим.

Сидевший за столом Зенон машинально бросил взгляд на ногу и поспешил признать причину опоздания уважительной, лишь бы избавиться от Ядвиги, стоявшей перед ним в позе аиста и стучавшей пальцем по ноге. Свидетели выразительной сцены — мы с Ирэной и Збышек, сидящий в одной комнате с Зеноном, — были огорчены, что она так скоро закончилась.

Волдырь, выдуманный или настоящий, не помешает мне поговорить с Ядвигой. Надо расспросить ее о машине, номер которой был записан покойником. Взяв со стола Ирэны свои бумаги, я пошла следом за Ядвигой. К делу я приступила не сразу, а дипломатично начала со служебных вопросов:

— Как обстоит дело со светокопиями, пани Ядвига? Технические описания уже перепечатаны, можно отдавать в переплетную.

— А я откуда знаю? — благодушно отозвалась Ядвига. — Когда вы мне их давали?

— Да уже две недели назад. Позавчера истек срок.

— Так, может, и готовы. Ладно, как пойду туда, узнаю. Но не сейчас, позже. А если торопитесь, то сами сходите.

Америку открыла! Всем известно, если торопишься — сходи сам. И вообще, проще самому все сделать, чем сто раз напоминать тем, кто обязан это делать по должности. Я-то как раз не торопилась, но ведь надо же о чем-то говорить.

— Никуда я не пойду, светокопии входят в ваши обязанности, так что будьте любезны… И вообще, если вы и к домашним своим обязанностям так же относились, не удивляюсь, что ваш бывший муж не платит вам алименты.

— Ну и глупости говорите, — по-прежнему благодушно ответила Ядвига, видимо очень довольная, что так здорово уладила вопрос с опозданием. — Не платит, потому как негодяй и подлец, но я этого так не оставлю.

Дипломатия себя оправдала, теперь можно отбросить ее и приступить непосредственно к интересующему меня вопросу.

— Сколько же должен вам этот подлец и негодяй?

— Семьдесят восемь тысяч двести злотых, — удовлетворенно произнесла Ядвига. — И отдаст до последнего гроша!

— Откуда же столько набежало? — удивилась я, быстренько прикинув в уме: в соответствии с существующими ставками такая сумма наберется не меньше чем за десять лет, а девочке Ядвиги было не больше трех.

— И набежало! — с вызовом произнесла Ядвига. — Включая мое приданое и…

Она не успела докончить, так как в дверь просунулась Веся и велела ей немедленно идти к Ольгерду.

— Что этому старому хрычу от меня понадобилось? Приготовьте ваши технические описания, прихвачу, когда пойду в лабораторию.

И она отправилась к главбуху, оставив меня в состоянии величайшего изумления. Чего угодно можно было ожидать от этой женщины, но никак не приданого.

Вынужденная временно прекратить розыскную деятельность, я решила взяться за работу. Простой в работе, вызванный смертью Тадеуша, нанес большой вред нашей мастерской, и теперь Зенон свирепствовал. Приходилось отрабатывать два потерянных дня. В нашем отделе дым стоял коромыслом.

— Ну куда ты суешь свой дымоход, куда? — ворчал Януш. — Мне что же, для твоего удовольствия умывальник за окно вывесить?

— Глядите на него, только на свет народился! — яростно наступал Стефан. — Не знает, что в котельной должен быть дымоход! Я что, носом буду дым выпускать?

— А хоть бы и ушами! У меня и без того метраж ниже нормы. Даже не надейся, и одного сантиметра не отдам! Можешь выехать на лестничную клетку!

— Ни в коем случае! — встрял Владя. — У меня там распределительный щит, на первом этаже. Придется тебе выходить через верх.

— Нет, совсем спятили! — вопил Стефан вне себя. — По-твоему, мне лестницу в дымоходе устроить? И ленточкой перевязать?

— Теперь я с ума сошел, а как сам занял единственное свободное место между зданиями, так молчал? А мне куда теперь прикажешь деваться с проводами? А когда свою паршивую вентиляцию в мою коммутаторную впихнул, так это ничего?

— Ты ко мне с претензиями, ко мне? — не уступал Стефан. — Вон к кому цепляйся! — указал он на Януша. — Этот тип отвечал за внутреннюю планировку, а ему до лампочки, что там внутри, даже не посмотрит! Ему все едино, лампа на шнуре висит или унитаз! На вентиляционной вытяжке шкаф встроенный присобачил, холера!

— Ну ладно, тихо! — рявкнул Януш, в котором, кажется, заговорила совесть. — Ладно, найду я тебе место для твоей трубы. Ишь какую трубу размахал, слон, а не дымоход!

— А мне надо гнездо! — напомнил Владя.

— Так свей себе! — огрызнулся Януш. — Дайте мне минутку покоя, может, что и придумаю.

Каждый из нас попытался заняться своей работой, но разве у нас можно спокойно работать? На сей раз помешал Януш. Сначала он согнал с места Янека и его стол придвинул вплотную к столу Лешека. Смерил расстояние, подумал и немного отодвинул. Янек стоял рядом, с интересом наблюдая за его действиями.

Потом наступила моя очередь.

— Встань! — потребовал Януш.

Я послушно встала, предполагая, что и с моим столом будут экспериментировать, но Януша интересовал не мой стол, а я сама. Обойдя меня кругом, Януш что-то пробормотал себе под нос, а мне бросил:

— Не пойдет! Садись!

Выйдя из отдела, он вскоре вернулся с Моникой.

— Понюхай! — велел он ей, указав пальцем на стоящую на столе Янека баночку с заплесневелой краской.

— Ты для этого меня привел? — возмутилась Моника. — Сам нюхай! Развели тут плесень…

Януш подумал, отодвинул краску и, положив на ее место ластик, повторил:

— Ну, теперь нюхай!

— Что с ним? — спросила нас Моника. — Он не в себе?

— Нам самим интересно. Понюхай, что тебе стоит? Может, скажет, в чем дело.

Пожав плечами, Моника наклонилась и понюхала ластик. Януш внимательно наблюдал за ней. Выпрямившись, Моника сказала:

— Не воняет. А в чем дело?

— Пятьдесят пять сантиметров, — пояснил довольный Януш, — И даже до пятидесяти трех можно ужать. Вот для Стефана и нашлось восемь сантиметров!

— Немедленно объясни, что все это значит!

— Да все очень просто, я эмпирическим путем определил минимальное расстояние между плитой и мойкой. Сколько нужно места, чтобы баба могла нагнуться. А ты самая толстая в нашей мастерской…

— Скотина! — только и смогла произнести Моника, придя в себя.

Увлеченная экспериментами Януша, я совсем забыла о Ядвиге. Поспешила к ней, но, оказалось, ее как раз терзают следственные власти, вызвав в конференц-зал. Пришлось вернуться в отдел.

— Знаете, я уже как-то к ним привык, — сказал Лешек. — Боюсь, мне будет их не хватать, когда следствие закончится…

— Больше всего тебе будет не хватать того, кого они уведут с собой, — верно заметил Януш.

— А больше всех пани Иоанне будет не хватать прокурора! — высказался Витольд, подмигивая Янушу. Всё, паразиты, знают!

— Не хватать? Как бы его в избытке не было! — самоуверенно огрызнулась я, опять, видно, в недобрый час пророча…

Коллеги помолчали. Похоже, все мы думали об одном. Первым высказался Лешек:

— Интересно, кто же это сделал? Если честно признаться, то никто в нашей мастерской, по-моему, на убийцу не тянет. Или его прикончили сверхъестественные силы, или это самоубийство. Кстати, кто одолжит сто злотых?

— Ох, я бы на твоем месте воздержался. Покойник брал в долг, и видишь, чем дело кончилось? — предостерег Януш.

— Может, ты и прав, — подумав, согласился Лешек. Вытащив ящик стола, он с грустью принялся изучать свои запасы, вслух размышляя: — Все-таки предусмотрительно откладывать на черный день. Что б я теперь делал? А тут — пожалуйста, и хлебушек, и маслице, и колбаска, и даже горчица…

Вытащив банку с закаменевшими на ее стенках остатками горчицы, Лешек вздохнул и честно признал:

— Правда, не много ее…

Насладившись видом своих запасов, Лешек подумал и о коллегах.

— До первого целых пять дней! Затянуть пояса! Экономнее с едой, экономнее! — заботливо предупредил он. — Не переедать!

— Пани Иоанна, вас просит милиция, — заглядывая в дверь, сказала Ядвига. Выходит, ее уже выпустили. — А когда освободитесь, мне с вами обязательно надо поговорить.

Вид у Ядвиги был крайне взволнованный, но не было времени ее расспрашивать. Я поспешила в зал.

— Кто выходил на ваш балкон? — с места в карьер набросился на меня капитан.

Смысл вопроса для меня был ясен, и я в мгновение ока разволновалась не меньше Ядвиги. Но отступать некуда, пришлось признаться, что выходил Янек, когда ел рыбу.

— Но это еще ни о чем не говорит, — добавила я, хотя меня не просили делать комментарии. — Я видела Янека, но выходить могли толпы людей, я же не сидела сиднем в отделе.

Сама того не желая, я обращалась не к капитану, который задал вопрос, а к прокурору. Тот сразу меня понял и, вздохнув, сказал:

— Что же делать, придется опросить всех. Кто-то же в вашей комнате оставался.

— Не все время. Например, перед тем как вы принялись у всех отбирать носовые платки, комната оставалась пустой. Януш играл в бридж, Лешек куда-то выходил, Янека вы мурыжили, а я сразу после него пришла на допрос. Последними в отделе оставались мы со Стефаном, поспрашивайте его, может, кто-то при нем выходил на балкон.

— Вы и его защищаете? — недовольно поинтересовался прокурор.

— А что же, обвинять, что ли? Это ваша обязанность!

— Хотел бы обратить внимание уважаемой пани на тот факт, что к тому времени, когда мы отбирали носовые платки, ваш вазон уже давно был в мелких дребезгах, — холодно заметил капитан. — Естественно, уважаемая пани прекрасно понимает, почему для нас важно установить личность человека, выходившего на балкон.

Что делать? Ведь я никого другого не видела. Ну, порасспрашивают коллег, что они смогут сказать? Лешек невероятно рассеян, никакой наблюдательности, Януш все еще в себя не пришел после потрясения, а показаний Янека милиция в расчет не примет. Что делать?

— Экспертизу! — вслух вырвалось у меня.

— Что за экспертиза?

— Вы должны сделать экспертизу! Насколько я знаю, всегда положено проводить экспертизу! На заплесневелом ключе наверняка останутся отпечатки пальцев, есть же у вас эксперты! И в замке может оказаться плесень.

— Разрешите нам самим решать, что следует нам делать. Пока же извольте ответить на вопрос — кто выходил на балкон?

Я честно попыталась вспомнить все, что происходило в мастерской после того, как был обнаружен труп Тадеуша. Было столпотворение, это помню. В таком столпотворении у каждого была возможность… Лешека и Янека я застала уже в средней комнате, Януш сидел в нашем отделе, но совершенно невменяемый, он ничего бы не заметил. Даже если бы на балкон вышло стадо слонов!..

Оказывается, я рассуждала вслух. Следователи с интересом слушали. Капитан пожал плечами.

— Разумеется, сейчас окажется, что все они в это время ослепли и оглохли! — сердито бросил он. — Или у них начисто отшибло память. Ну и народ!

— А вы поднажмите! Знаете, допрос с пристрастием. Невозможно, чтобы Янек…

— Поднажмем, будьте покойны!

Взвинченная не меньше Ядвиги, я вернулась в отдел. На улице играл оркестр. Лешек смотрел на него с проклятого балкона, а Януш сидел за своим столом со странным выражением лица. Витольд и Янек покатывались со смеху.

— Ну, знаете ли, — наконец выговорил Януш, — это уже превосходит всякое понятие!

— А что случилось? — недовольно поинтересовалась я. Надоели вечные сюрпризы, ничего хорошего от них не жди.

— Выцыганил у меня последние двадцать злотых! — пожаловался Януш на Лешека. Клянчил и клянчил, ну я и не выдержал, думал, помрет человек с голоду. А он взял да и выкинул мои деньги за окно!

— За балкон, — уточнил Янек. — Хотел, чтобы ему «Рамону» сыграли.

— Слышите? Третий раз играют! — вне себя рявкнул Януш.

— За такие деньги и четвертый сыграют. Лешек сегодня в романтическом настроении.

Насладиться «Рамоной» мне помешала Ядвига, которая с нетерпением дожидалась моего возвращения с допроса. Как всегда распространяя вокруг себя сильный запах валерьянки, она вызвала меня из отдела и заволокла в уголок под лестницей.

— Послушайте, — нервно начала она, сопровождая свои слова громким стуком зубов. — Я должна с вами посоветоваться, а вы должны мне помочь, нравится вам это или нет. Но сначала дайте сигарету.

Получив сигарету, она зачем-то старательно затолкала ее в портсигар. Я приготовилась выслушать исповедь.

— Вы знаете, о чем они меня спрашивали?

— Что за глупый вопрос, я ведь не подслушивала!

— Об автомашине моего мужа!

Выпалив эту сенсацию, Ядвига замолчала, ожидая от меня, видимо, какой-то потрясающей реакций.

Ничего не дождавшись, она решила дополнить информацию:

— Придется мне рассказать вам обо всем с самого начала по порядку. Как они это раскрыли — понятия не имею, но у меня никогда в жизни не было тех самых семидесяти тысяч злотых, в том-то и дело!

Тут уж я не могла не прореагировать, информация в самом деле неожиданная.

— Как это — не было? А что же было?

— Как раз тот самый автомобиль! Ведь у него была частная лавочка…

— У автомобиля?!

— Да нет же, у моего мужа! А когда организуешь частное предприятие, неизбежны финансовые сложности, знаете, всякие налоги… Не буду морочить вам голову, скажу только, что ему срочно требовалась сумма, как раз семьдесят тысяч. И надо было их так оформить, что вроде они не его, а другого человека, ну, вроде компаньона. Вот он и надумал — якобы продал мне машину за семьдесят кусков, а мне дал расписку в том, что получил эти деньги от меня в виде моего приданого. Так что, если говорить откровенно, никаких прав у меня на эти деньги нет.

— А бывшему мужу невозможно признаться, что он тогда смошенничал, вот он и не может послать вас с вашими претензиями к черту?

Ядвига кивнула. И, помолчав, добавила:

— Пожалуйста, не говорите мне, что с моей стороны это свинство, сама знаю. И все равно буду добиваться денег, хоть лопну! Не хочу, чтобы мой ребенок рос в такой нищете, как я. Кроватки нет, столика нет… Ведь он все отобрал у нас, до последней тряпки! Нет уж, я из него выколочу эти денежки до последнего гроша, и у моей девочки будет все необходимое!

— Погодите, пани Ядвига, мне не все понятно. Вернее, вы не все мне говорите. А тот человек, за которого вы собрались замуж? Не для него ли вы стараетесь? Ведь он все ваши рупии в момент спустит…

Ядвига снисходительно посмотрела на меня:

— Неужели вы думаете, что я допущу его до этих денег? Дура я, что ли? Ему деньги нужны, он ищет, где бы взять кредит, ну, я ему и дам их в долг под очень солидный процент. Не волнуйтесь, эти денежки я из рук не выпущу!

Глядя на полную решимости Ядвигу, на жесткую складку губ и суровое выражение глаз, я поверила — ради ребенка она сделает все! Нет, я не осуждала ее, хотя действия Ядвиги, возможно, и классифицировались как вымогательство. Всей душой я была на стороне этой женщины и желала ей успеха.

Итак, кое-что касательно Ядвиги прояснилось. Теперь мне стали понятны и некоторые другие аспекты дела. Интересно, что она еще скажет?

— А теперь мне нужна ваша помощь, — продолжала Ядвига. — Об этом никто не должен знать…

— Так отопритесь от всего!

Ядвига пренебрежительно махнула рукой:

— Не в этом дело! Вот скажите, откуда они узнали о машине?

Выдать тайну следствия я не имела права, ведь ее доверили только мне. Пришлось подумать.

— А кто мог знать о машине? Покойник, случайно, не знал?

— Значит, вы догадались, — совсем не удивившись, мрачно произнесла Ядвига. — У него оказалась копия документов купли-продажи. Все знал, паразит! И шантажировал меня!

— А где же эта копия?

— Понятия не имею, и это больше всего меня беспокоит. Что, если она у милиции?

У милиции ее не было, это я знала. Может, и у Тадеуша ее тоже не было?

— Пани Ядвига, а вы уверены, что копия у Тадеуша была?

— Я ее видела собственными глазами, иначе бы он не смог вымогать у меня деньги. Пять тысяч требовал, мерзавец!

— И вы ему их дали?!

— Откуда у меня такие деньги?

— И правильно сделали! Мог продать вам копию за пять кусков, а потом столько же потребовать за следующую…

Ядвига покачала головой.

— Не так все просто, подумайте, сколько лет прошло с тех пор. О продаже машины Столярек узнал случайно: просто человек, который ее купил, оказался его знакомым. Ну, Столярек постепенно и вычислил все… Думаю, милиции теперь все известно. Посоветуйте, что же мне делать?

— Повеситься! — разозлилась я. — Да черт с ней, с машиной, не понятно разве, что вы теперь стали подозреваемой номер один? Я бы не очень удивилась, узнав, что это вы его придушили.

— Я бы тоже не удивилась, — еще более мрачно сказала Ядвига. — Но я его не душила. А у вас с ними знакомство, сделайте же что-нибудь! Помогите мне!

Господи, и чего это все обращаются ко мне за помощью? Накопившийся гнев обрушился на голову и без того несчастной Ядвиги:

— Что вы все ко мне привязались! Господь Бог я, что ли! Что за банда кретинов! Каждый из кожи вон лезет, чтобы угодить под подозрение, а я их спасай! Не знаю, что вам делать, молиться и желать милиции успехов в поимке преступника!

Ядвигу совсем не испугал такой взрыв негодования.

— Пани Иоанна, не будьте подлой мегерой, помогите человеку, вся надежда на вас! — сказала она решительно, и я поняла, что так просто мне от нее не отделаться.

— Плевать мне на ваши надежды! У меня и без вас голова идет кругом, теперь еще и вашу невиновность доказывай! Оставьте меня в покое!

И сбежала от Ядвиги к себе в отдел. Еще один сюрприз, а самое неприятное, что все откровения Ядвиги я должна оставить при себе, никакое официальное лицо ни за что ей не поверит. При сложившихся обстоятельствах поди докажи ее невиновность…

Впрочем, если она и убила, то очень правильно сделала, я ее не выдам и не намерена облегчить милиции сбор доказательств против нее. А если не Ядвига, тогда кто? Збышек? Янек? Зенон? Рышард, Каспер, Моника?

В отделе я застала очередной аврал. Пока я разговаривала с Ядвигой, Януш получил приказ не позднее чем через два часа вручить Анке уже переплетенными наши архитектурные проекты семи зданий для представления на экспертизу. Светокопии были еще в лаборатории.

К моему приходу Януш уже успел принести из подкупленной в кредит лаборатории часть копий, распространяющих крепкий запах аммиака, и теперь отдел в полном составе лихорадочно обрезал их. Мое прибытие было встречено коллегами с энтузиазмом. Оказывается, меня разыскивали по всей мастерской, но под лестницу заглянуть не догадались.

— Садись! — крикнул Януш, не прерывая своего занятия. — И пиши! Бутылку поставлю! Краковяк для тебя станцую, но чтобы через два часа было готово! Мы тебе приготовили и бумагу, и кальку, и машинку, давай скорее!

— Сумасшедший дом! — крикнула я, кидаясь к машинке. — Пятнадцать страниц за два часа! Издеваешься?

И, не вдаваясь в дальнейшие изыскания относительно его умственных способностей, я, не теряя драгоценного времени, быстро заправила бумагу в машинку, зная, что мои технические характеристики, как составная часть проекта, должны быть переплетены вместе с остальными материалами. Быстрее меня на машинке печатала только Ирэна, но всем известно, уговорить ее — себе дороже.

Работа кипела. Я отчаянно стучала по клавишам машинки, Янек складывал по порядку эскизы. Витольд подшивал, с грохотом ударяя по неисправному скоросшивателю, Януш промазывал клеем переплет, Лешек трудился над наклейками. Анка нервно вырывала у него из рук каждый готовый экземпляр и спешно просматривала его. Содом и Гоморра!

Я стучала как пулемет, но все равно не успевала. Первый экземпляр был уже переплетен, а для второго я успела отпечатать только половину. Ох, не успею! Одна надежда — эксперт не станет слишком тщательно проверять.

Через три часа каторжной работы мы отдали Анке последнее здание и перевели дух.

Вытирая с лица пот и одновременно размазывая грязные полосы клея, Януш бормотал:

— Ну и задали нам жару, черт бы их всех побрал! Янек пришел к выводу, что мы наработались на три дня вперед, и поклялся сегодня больше и пальцем не шевельнуть. Вот почему он и не дрогнул, когда явился Зенон и велел ему отыскать матрицы застройки откоса в Плоцке. Зенон вышел, а Янек, чрезвычайно довольный, похвастался:

— Я прекрасно знаю, где эти матрицы. Зенон сам их туда сунул, а потом забыл. После отдам, пусть думает, что я их усиленно ищу.

Я тоже устала — и от постоянных сенсаций, и от бешеного темпа перепечатки на машинке. Отдыхая, я глядела на Янека, вспоминала — у него есть тайна, и гадала, что он такое отмочил. Прокурор не говорит, а мне самой не догадаться. Выходит, Янек не такой уж бесхитростный, каким кажется.

Витольд решил уйти домой. Работать больше он не мог — совершенно отбил руку на проклятом сшивателе, да и стол завален мусором. А сидеть без дела Витольд в отличие от нас не мог.

Собрав свои вещи, он ушел, а я имела неосторожность уставиться в угол за его столом. Естественно, дьявол не замедлил материализоваться. Развернув поудобнее стул Витольда, он уселся лицом ко мне, вынул из-за уха очень длинную сигарету и закурил ее, воспользовавшись моими спичками. Я недовольно смотрела на него и ждала, что он скажет. Он тоже молчал.

Не стану я первая заговаривать со всякими чертями! А дьявол, похоже, не торопился, внимательно осматривал комнату и наконец задержался взглядом на Янеке. Смотрел и смотрел на парня, а тот сидел себе спокойно, не подозревая, что является предметом наблюдений нечистой силы.

Естественно, я не выдержала.

— Джентльмен при встрече с дамой говорит ей «здравствуйте», — наставительно заметила я.

— С чего это? — удивился дьявол, соизволив наконец взглянуть на меня. — Да я эту даму целый день вижу.

И в самом деле, эта скотина может ошиваться рядом со мной, а я об этом не знаю! Мне стало нехорошо.

— И вчера ты тоже торчал рядом? — встревожилась я.

— А ты что думала? Разве можно оставить такую идиотку без присмотра?

— Не собираешься ли ты утверждать, что всю жизнь опекаешь меня? А ведь до сих пор я как-то без тебя обходилась!

— Оно и видно, как ты обходилась! Двое детей, муж бросил, и хахаль бросил, вкалываешь как лошадь… И в самом деле, позавидовать можно! А когда подвернулась возможность устроить жизнь, ты что выкинула?

Благородная она, видите ли! Морально устойчивая! Честная! Дура набитая! Ничто меня так не раздражает, как это твое благородство! Погоди, допрыгаешься, не доведет оно тебя до добра!

— Чего привязался? Ты зачем сюда пришел, мораль мне читать?

— Это в мои обязанности не входит. Давай о деле. Чего ты на сей раз не знаешь?

— И в самом деле! — вскинулась я, стараясь упорядочить одолевавшие меня неясности. — Куда подевалась бумага Ядвиги?

— Не все сразу, — ехидно ухмыльнулся дьявол, явно наслаждаясь своей властью. — Об этом мы успеем поговорить. Вот ты считаешь, у преступника не было времени искать записную книжку покойника. Допустим, правильно считаешь. А если допустить, что преступник совсем и не фигурировал в этой записной книжке? Что тогда?

— Тогда блокнот не опасен для убийцы.

— Вот теперь и пораскинь мозгами. Решился бы преступник удавить Столярека, если у того не было никаких опасных для него документов?

— Решился бы, — съязвила я, — решился, если бы ты вмешался в это дело.

— Не пытайся казаться остроумной, все равно не получится. Лучше думай.

— У Тадеуша должно было быть какое-то вещественное доказательство.

— И куда оно делось?

— Дьявол, а задаешь идиотские вопросы. Если милиция не нашла его на покойнике, выходит, преступник его забрал.

— И прихватил заодно бумагу Ядвиги?

— Мог и прихватить в спешке или… Или ошибся и вместо своей унес Ядвигин акт купли-продажи.

Дьявол выпустил густое облако дыма.

— Иногда ты что-то соображаешь. Ну, поднапрягись и еще подумай. Итак, есть две возможности…

И он выжидающе посмотрел на меня. Я подхватила:

— Первая. Убила Ядвига. Где в таком случае ее бумага? Вторая. Убил кто-то другой. Где в таком случае то, что он искал? А почему ты предусматриваешь только две возможности? Ведь можно допустить и третью — и бумага Ядвиги, и его документ находятся где-то вместе.

— А это уже не важно. Ведь главное — не число возможностей, а место, где могут находиться нужные вещи.

Больше подсказывать не буду, сама вспомнишь, не такая уж ты дура, какой на первый взгляд кажешься. Но перед этим я посоветую тебе еще немного подумать о вашем заведующем.

— А зачем? Ведь ты же сам сказал — я о нем слишком мало знаю.

— Тем более стоит подумать. Пригодится.

Я молча смотрела на дьявола. Странное, может быть, в данной ситуации чувство солидарности по отношению к коллеге не позволяло мне высказать свои сомнения перед какой-то нечистой силой. А может, он меня провоцирует? Хочет от меня узнать то, что самому неизвестно?

Дьявол потерял терпение.

— Ну что сидишь, как усватанная? Забыла, как обстояло дело с иранским конкурсом? Или твоя дурная голова не в состоянии понять, какие последствия грозят вашему заведующему, если его махинации будут обнародованы?

— Сам дурак, — с достоинством парировала я. — Намекаешь, что Зенон убил Тадеуша, боясь огласки? Тогда ему следовало бы убить в первую очередь меня!

— Ну и имей после этого дело с бабами! — схватился дьявол за свою рогатую голову. — Где логика? Тогда землю рыла, лишь бы ни одна собака не узнала о твоих связях с тем человеком, добилась своего, а теперь вдруг без всяких на то оснований считаешь, что весь свет о них знает! Он может и не знать о тебе.

Оказывается, дьяволу все известно, и, что самое противное, он прав. Об иранском конкурсе я узнала от человека очень мне близкого, о чем никто не знал. Подробности конкурса мне до сих пор неизвестны, известна только суть.

— Перестань меня третировать. Лучше скажи, откуда Тадеушу стало известно о конкурсе? Ведь о нем знали всего несколько человек.

Дьявол молча глядел на меня блестящими глазами, словно хотел загипнотизировать. И в самом деле, в голове завертелись какие-то обрывки картин, свидетелем которых я когда-то была.

— Ну, ну, думай, думай, вспоминай. Новый год… Помнишь, что говорила Ирэна?

Дьявол вдруг исчез, а на его месте я увидела Ирэну, которая, запинаясь от смущения, говорила мне: «Понятия не имею, куда оно задевалось. Не иначе как кто-то по ошибке взял. Только что лежало здесь, и нету! Не знаю от кого, адреса отправителя не было…»

Образ Ирэны потускнел и исчез, а на ее месте опять четко проявился дьявол. Сидел и смотрел на меня своими блестящими глазами.

— Боже мой! Ты прав. Тогда пропало какое-то письмо, я так его и не получила. Неужели?…

— Я бы советовал воздержаться от бестактных выкриков! — вздрогнул дьявол. — Ты до сих пор не знаешь, что это было за письмо и кто его забрал? А если как раз от того человека с подробным описанием конкурса?

— Погоди, дай подумать… Да нет, не может быть! Если бы письмо украл Тадеуш, уж он бы не упустил такой прекрасной возможности шантажировать меня.

— Ну, во-первых, Тадеуш и без того тебя уже шантажировал той самой ссудой и имел неплохой доход. А во-вторых, ведь письмо было без отправителя. Он как подписывался?

— Нечитабельной закорючкой…

— Вот то-то. Столярек не знал, от кого письмо, но очень хорошо понял, кого можно прижать, располагая полным описанием аферы с конкурсом.

— Ты прав, черт. Только Зенона.

— Наконец-то! — выдохнул дьявол. Расслабившись, он откинулся на спинку стула, вытянул из-за другого уха вторую, еще более длинную сигарету, закурил и выпустил затейливое кольцо дыма. — А теперь делай выводы.

— Попробую: если письмо было от того человека и Тадеуш его украл, он узнал об иранском конкурсе. Значит, у Зенона были веские причины устранить Столярека. И возможности тоже были. Не мешает проверить. Напишу этому человеку и спрошу. Хотя куда я напишу? Понятия не имею, где он сейчас находится.

— К счастью, следствие ведешь не одна ты. Милиция обнаружила весьма нечто любопытное в вашем унитазе…

— О! Что же?

— В свое время узнаешь. Сейчас они проводят экспертизу ключа…

— Погоди! — перебила я. — Ты почему говорил, что о ключе знаю только я и убийца?

— Потому что оно так и есть, и скоро ты в этом убедишься. Вернее, так было до недавнего времени, пока ты любезно не сообщила о ключе прокурору. Нет, я ничего не говорю, ключ очень важная деталь. Погоди, не перебивай, я хочу сказать о прокуроре…

— Не уклоняйся от темы, а то у меня в голове все перепутается.

— Куда уж больше! Так вот насчет прокурора…

И перед глазами сразу предстали красивое асимметричное лицо и светлые проницательные глаза.

— А с кодексом даже ты не совладаешь! — с торжеством крикнула я дьяволу. — До окончания следствия закон запрещает ему вступать в личные контакты с подследственными.

— И ты веришь в эту муру? — снисходительно бросил дьявол, глядя на меня с нескрываемым презрением. Налюбовавшись, он вернулся к первоначальной теме разговора: — Как видишь, дело с убийством вашего сотрудника очень непростое, сложное дело…

— …и ты его все усложняешь! Сначала подсовывал мне в качестве убийцы Збышека, потом Монику, потом Ядвигу, а вот теперь вытащил Зенона. Ты бы уж на ком-нибудь одном остановился!

— Еще чего! Не собираюсь делать работу за тебя, у меня и своей достаточно. Тебе я только подбрасываю идеи, а уж думать будь любезна сама. Теперь вот подумай над тем, где могут быть те самые документы…

— В канализацию спущены, может, сейчас уже плывут по Висле, если их забрал убийца. А если спрятал Тадеуш, мне ни в жизнь не догадаться где. Знаешь, — теперь я уже обратилась к дьяволу как к обычному собеседнику, — второе предположение мне больше по вкусу. Вряд ли опытный шантажист все материалы, приносящие ему такие прибыли, держал только в своей записной книжке. В ней были только рабочие заметки, а главные материалы он где-то как следует спрятал.

Дьявол изобразил нечто вроде издевательского поклона.

— Примите, и прочее! Если так дальше пойдет, может, ты до чего-нибудь и додумаешься. Так где же?

— А ты сам знаешь где?

— Я-то знаю! Ну думай, думай, шевели мозгами!

— У себя дома? — предположила я неуверенно.

— А если не дома, то где?

— Вряд ли в мастерской, — вслух раздумывала я. — Тут милиция перевернула все вверх дном… У кого-нибудь из родственников или знакомых? Слишком сложно. Нет, пожалуй, у себя дома.

— А если у себя дома, то где?

— Откуда мне знать? Не под подушкой же… Осторожный человек, он должен был хорошенько запрятать тайные документы. И от своих домашних, и на тот случай, если кто из жертв проникнет в его дом и примется искать. Значит, так, чтобы жена не обнаружила… чтобы ребенок случайно не нашел… чтобы разъяренная жертва искала и не нашла… Куда же он запрятал?

— Ты такая безнадежная дура, что нервы не выдерживают. Так и быть, подскажу тебе. Кем был Тадеуш по профессии?

— Инженером-сантехником.

— И это тебе ни о чем не говорит?

— Спрятал в своей домашней сантехнике? — усомнилась я. — А впрочем, кто знает, может, ты и прав.

Дьявол наклонился ко мне и опять уставился в глаза взглядом гипнотизера:

— А ну-ка, сосредоточься! И смотри…

Он сделал последнюю затяжку из окурка своей сигареты и выпустил целое облако дыма. Густой темный дым полностью скрыл косматую фигуру дьявола, заслонив все вокруг, какое-то время хаотично клубился и принял форму раковины для мытья посуды. Внимательно осмотрев кухонную раковину, я присела на корточки и открыла сифон внизу. Вытекло немного грязной воды, и все.

Оглядевшись, я поняла, что нахожусь в квартире покойника. В кухне, кроме раковины, ничего подходящего больше не было. Я перешла в ванную. Открутила сифон под раковиной и не обнаружила ничего постороннего, если не считать маленькой запонки. Я положила ее на стиральную машину, предварительно заглянув внутрь машины. Ничего. В ванне тоже ничего не оказалось. Ванна была обложена кирпичом и облицована кафелем. Я поискала — вроде никакого тайника. Взобравшись на ванну, я заглянула в резервуар. Ничего.

Жена Тадеуша, видно, была хорошей хозяйкой, все сантехнические устройства просто сияли чистотой. Это побудило меня заняться унитазом, правда уже без особой веры в успех. Я попыталась покрутить там все, что только можно, зная, что удобства только в том случае действуют идеально, если в них все прилажено и ничего не шатается. В унитазе тоже был сифон. Да, но через него проходит вода. Я подлезла к унитазу сзади и ухватилась за крышку, прикрученную пониже входного отверстия водопроводной трубы. Крышка немного сдвинулась! Странно, уж она-то должна быть прикручена намертво! Я стала откручивать ее до тех пор, пока она не вывинтилась полностью. Просунув пальцы в трубу, я нащупала там круглую металлическую коробочку. Явно постороннее тело, в трубах ничего подобного не помещают.

Вытащив пустую баночку из-под какао, я обнаружила за ней плотно забитый в трубу пакет в целлофане. Вот он, тайник Тадеуша!

И замерла, сидя на корточках рядом с унитазом, ибо явственно услышала, как поворачивается ключ в замке входной двери. Кто-то пришел!

Не помня себя от страха, я сунула обратно в трубу баночку из-под какао, прикрутила крышку на место и выскочила из ванной. Я находилась в пустой квартире Тадеуша, судя по солнцу, было около полудня, жене Тадеуша положено быть на работе, ребенку — в школе, самому Тадеушу — в морге. Значит, двери пытается открыть убийца, который пришел за своими бумагами!

В том, что это убийца, я ни секунды не сомневалась. И для меня сейчас самое важное — увидеть наконец, кто же убийца. Не важно, что это опасно, что я могу расстаться с жизнью. Главное — узнать!

Дрожа от волнения и страха, я успела выскочить в прихожую и залезла под низкую скамейку, прикрытую какой-то декоративной тканью. Поместилась я там с трудом и в очень неудобной позе — спиной к входной двери, лицом к ванной.

Убийца вошел в квартиру и, не давая себе труда искать по всей квартире, прямиком направился к уже упомянутому унитазу. Двери в ванную он оставил открытыми, и я из моего укрытия отчетливо видела, как он присел рядом с унитазом, точь-в-точь как это сделала я, открутил сзади крышку, вытащил баночку из-под какао… Вот сейчас он вытащит документы, выпрямится и повернется…

— Иоанна! — заорал кто-то над самым ухом. Я вскочила, не соображая, что со мной и где я нахожусь, глядя вытаращенными глазами на Алицию.

Та удивилась.

— Ты что на меня так уставилась? Я же не выходец с того света. Идем домой?

— Побойся бога! — пролепетала я. — Разве так можно?

— А что? — заинтересовалась Алиция. — Ты была чем-то занята? А с виду так просто сидела без дела.

— Вот именно, занята! Следила за убийцей. Еще секунда — и я бы знала, кто убийца. Ты крикнула как раз в тот момент, когда он должен был повернуться ко мне передом!

— А был повернут задом? Я несколько раз тебя окликала, пришлось крикнуть погромче.

— В том-то и дело, что задом! Буквально, можно сказать. А в такой позиции человека нелегко опознать, согласись.

— А почему он принял такую позу? Хотел тебя оскорбить?

— Нет, копался в сантехнике на квартире покойника. Погоди, я быстренько соберусь, и идем.

Естественно, Алицию очень заинтересовало мое сообщение об убийце. Я ей вкратце рассказала, что видела.

— И даже не знаешь, мужчина это был или женщина?

В самом деле, я так и не поняла. На нем было что-то напоминающее голубой комбинезон свободного покроя. Я так настроилась увидеть лицо преступника, что не обратила внимания на все прочее.

Выйдя с работы, мы взяли такси и, уже приехав на Мокотов, сообразили, что, собственно, спешить некуда. Ничто не мешало зайти в кафе и за чашкой кофе продолжить консультации, прерванные Янеком.

За это время накопилось порядочно новой информации, среди которой для меня самой интересной была относящаяся к Янеку, что бы там дьявол ни говорил. Всеми новинками поделилась я теперь с Алицией, которую совсем не удивило сенсационное для меня сообщение о том, что у Янека тоже был мотив.

— Мне его тайна известна, — как ни в чем не бывало сказала Алиция.

— Что?!

— Случайно узнала. Ты, разумеется, никому не скажешь?

— За кого ты меня принимаешь!

— У Янека есть ребенок.

— Это как понимать? Не мог же он его сам себе родить?

— Моя Ганя… знаешь, о ком я говорю? Ну, та знакомая, которая нигде не работает. Так вот, она живет дверь в дверь с тайной Янека. Ганя мне и рассказала, что соседка ее — одинокая молодая женщина с маленьким ребенком, отец ребенка женат и приходит к соседке украдкой. Немного странная история, потому что с этой девушкой он гулял еще до свадьбы. Гулял… тоже мне словечко! Как по-твоему, это можно назвать гуляньем?

— Алиция, не отвлекайся! Назови как хочешь.

— А потом они разошлись, он женился на другой, а у прежней родился ребенок. Она о ребенке не говорила из гордости, он вернулся к ней из-за ребенка. Он, Янек.

— Откуда ты знаешь, что Янек? Ганя его знает?

— Нет, но я знаю. Случайно увидела, когда была у Гани. Тогда она мне все и рассказала.

Вот оно, значит, как обстоит дело. Ничего странного, что Янек вечно сидит без денег. Но вряд ли эта причина достаточно уважительна для того, чтобы задушить человека. В конце концов, не уголовное же преступление — иметь внебрачного ребенка. Правда, Янек женат, но, думаю, в случае необходимости он уж скорее признался бы жене…

А Алиция продолжала свой рассказ. Узнав в соседкином хахале Янека, она принялась выспрашивать Ганю, и та много чего порассказала. Оказывается, Янек женился на дочери очень состоятельных родителей, жена его еще учится, а он может сдать на магистра благодаря материальной помощи тестя, вскоре молодоженам обещают интересную поездку по приглашению то ли во Францию, то ли в США… Семья обеспеченная, но очень уж старорежимная, строгих нравственных правил. Если узнают, что у молодого зятя на стороне есть ребенок, развод неминуем.

И все равно, не думаю, чтобы из-за каких-то материальных стимулов Янек пошел бы на убийство. Жена бы наверняка его простила.

Все это так, но Янек выходил на балкон, а ключ оказался в вазоне.

— Знаешь что, — сказала я подруге, — с меня достаточно, вот как сыта всем этим, больше не желаю ни слышать, ни думать о преступлении. Алиция, сменим тему!

— С удовольствием, — оживилась Алиция. — Как у тебя дела с прокурором? Интересный парень, ничего не скажешь. Не пойму только, кто из вас кого охмуряет — он тебя или наоборот? Правда, на мой вкус, он слишком молод.

— На мой — в самый раз, — пробурчала я, не очень понимая, сменили мы тему или нет. — Не знаю, кто кого, но похоже, активнее всех действует дьявол. Вот если прокурор и сегодня позвонит, сославшись на интересы следствия, — значит, это он за мной ухлестывает!

Прокурор все-таки позвонил вечером, и мы чудесно провели время в «Бристоле». Домой я вернулась поздно, не выспалась и, вероятно, по этой причине не сразу поняла, что на работе что-то не в порядке. Уж слишком было тихо и спокойно.

Ирэна вызвала меня к руководству. Оказывается, Зенону потребовались материалы по высотному жилому дому. Когда я была в кабинете, туда заглянул капитан. Поздоровавшись с ним, я отправилась за материалами в конференц-зал, пройдя в него из кабинета через внутреннюю дверь, а к начальству возвратилась прежним путем, через секретаршу, и почему-то при виде меня Ирэна… не знаю, то ли чрезвычайно удивилась, то ли очень испугалась. Во всяком случае, уставилась на меня, как на привидение, моргая глазами. Я не стала спрашивать, что это так ее поразило, отдала Зенону требуемое и вернулась в отдел.

Блаженное спокойствие удержалось до полудня, а затем произошли события, которые его начисто смели.

Началось с того, что в нашу комнату ворвались прокурор, капитан и поручик, и все трое накинулись на картину Лешека, все еще стоящую у стены. Мы не понимали, чем вызван такой интерес к этому шедевру, ведь они уже несколько дней могли наслаждаться его лицезрением. Сейчас они с пристрастием изучали только один фрагмент шедевра — физиономию жуткой бабы, тыкаясь в нее носами и рассматривая сквозь лупу. Наглядевшись, выпрямились, и капитан сказал, обращаясь к прокурору:

— И в самом деле! Вы оказались правы. Примите мои поздравления.

Ничего не понимая, мы только молча смотрели на них. Капитан обратился к художнику:

— Не скажете ли, чем вы рисовали?

— Плакатной краской, — честно признался Лешек и испуганно добавил: — А что, запрещается?

— Всю картину плакатной? И это тоже?

Лешек подошел к своему произведению, чтобы вблизи увидеть то место, куда тыкал пальцем капитан. Увидев, сначала ошалело огляделся, потом так же ошалело уставился на нас. Вид у него был… неинтеллигентный.

— А что это? — только и произнес он.

— Вот мы и хотели бы у вас узнать — что это.

— Нет, это не плакатная краска, — все так же неинтеллигентно заявил Лешек.

— А что?

В голосе капитана звучал металл, и Лешек совсем потерялся.

— Лопнуть мне на этом месте, не знаю! Я рисовал плакатной!

Капитан обратился к нам:

— Не поможете ли определить, чем это нарисовано? И кто рисовал?

Нас не надо было долго просить, мы и так были вне себя от любопытства. Вскочив с мест, мы столпились у картины.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, чем вызван такой интерес следователей к Лешекову шедевру. Губы кошмарной бабы покрывал толстый слой губной помады цвета яркой киновари. Янек хохотал, держась руками за живот, а Витольд, удивленный не меньше автора, только и произнес:

— Да ведь это же губная помада.

— Вот именно! — припечатал капитан. — Кто рисовал?

— Я! — сквозь смех признался Янек, сразу же становясь главным объектом внимания.

Оказалось, что, как только пребывающий в меланхолии автор картины покинул комнату, Янек позволил себе немного усовершенствовать картину, восполнив макияж дамы, с полного согласия Януша и моего. Странно, что до сих пор автор этого не заметил, уж очень выделялись губы на общем фоне картины. Но это, в конце концов, дело художника, почему вдруг милиция занялась вопросами колористики?

А те продолжали интересоваться.

— Чем же вы красили? — мягко спросил капитан.

— Помадой, ясное дело, — ответил Янек.

— Вы пользуетесь помадой?

— Бог с вами!

— Тогда откуда вы ее взяли?

— Взял у Иоанны.

Простые слова произвели впечатление разорвавшейся бомбы. Все три следователя, вздрогнув, повернулись ко мне с немым вопросом на лицах. Чего это они?

В конце концов, нет ничего необычного в том, что женщина пользуется помадой, пусть даже и цвета яркой киновари.

— Это правда? — спросил прокурор, как мне показалось, с укором.

— Правда, — ответила я, все еще не понимая их волнения. — Я одолжила ее Янеку специально для этой цели. Пускай, мне не жалко, хотя помада импортная, французская, но уж очень цвет у нее глупый, так что мне не жалко. Я очень редко ею пользуюсь.

— Можете ее показать?

— Пожалуйста, даже отдать. Мне не жалко…

Изъяв помаду, следственная группа удалилась, оставив нас в состоянии полного недоумения. Мы переглянулись, ничего не понимая.

— В чем дело? — не выдержал Януш. — Признавайтесь, что вы схимичили с этой помадой?

— Так вам и надо! Нечего было портить картину! — мстительно радовался автор.

Витольд только задумчиво качал головой, возвращаясь на свое место.

— Не нравится мне это, — бормотал он. — Ох не нравится. Что-то у них на уме…

Через минуту меня вызвали в конференц-зал. Трое мужчин сидели за столом и осуждающе глядели на меня.

— Может ли уважаемая пани сказать, что это? — спросил капитан, указывая на лежащий на столе предмет.

Предмет явно был большим носовым платком, мужским, в голубую и белую клетку. Нашли носовой платок убийцы?

— Если меня не обманывают глаза, это мужской носовой платок, — осторожно ответила я.

— Чей?

— Не знаю. Вижу его первый раз. Наверное, это тот самый платок, который вы искали.

После моего благодушного ответа воцарилось отнюдь не благодушное молчание. Затем последовал новый вопрос:

— Когда вы последний раз пользовались своей помадой?

— Трудно сказать, давно. Вероятнее всего, ранней весной. Из всех моих одежек к этой помаде подходит только одна-единственная рыжая кофта, которую я могла надеть где-то в начале весны.

— А случайно не три дня назад?

— Исключено, кофту надеваю, когда холодно. А просто так красить губы в этот цвет я не стану, не хочу выглядеть как пугало.

— Останетесь здесь. Сядьте вон на тот стул.

Чрезвычайно заинтригованная и немного встревоженная, я уселась на указанное место. Прокурор явно избегал моего взгляда.

В зал вошла Алиция. Ага, и ее вызвали! Наконец-то я смогу подслушать, что на допросах говорят другие.

Алиция, войдя, равнодушно взглянула на меня и села на предложенный ей стул. Платок от нее спрятали.

С Алицией беседовали на косметические темы. Показав ей помаду, прокурор поинтересовался, чья она. Алиция со вниманием осмотрела помаду мазнула себя по руке и задумалась.

— Трудно сказать, цвет уж больно того… У Анки похожий, но вроде посветлее. Моника? Нет. — И, с сомнением посмотрев на меня, неуверенно произнесла: — Может, Иоанны?

— Когда пани Иоанна пользовалась ею последний раз?

— Предпоследний, — поправила капитана Алиция. — Последний будет перед смертью. Не помню, на такие мелочи не обращаю внимания.

— Может, неделю назад?

— Может, — согласилась Алиция, а у меня холодная дрожь пробежала по телу.

— А может, месяц?

— Может, — так же легко согласилась Алиция.

— А может, год? — В голосе прокурора появились какие-то опасные нотки.

— Тоже возможно. У меня нет чувства времени.

— Алиция, ради бога, сосредоточься! — простонала я из своего угла, испытывая все большее беспокойство.

— Вам нельзя говорить! — прикрикнул на меня капитан, а Алиция словно очнулась.

— А, это нужно тебе?

Перебивая ее, прокурор веско произнес:

— Постарайтесь припомнить, это очень важно. Уставившись в стену, Алиция стала сосредоточиваться.

— Кажется мне, что она этот цвет использует в большой массе…

Капитан гневно хмыкнул, но прокурор не терял терпения:

— Что вы хотите этим сказать? Пани Иоанна мажется помадой с ног до головы?

— Да нет, она была одета в такой же цвет. Ведь эта помада ни с чем не сочетается, а еще не было случая, чтобы Иоанна позволила себе кричащие сочетания.

Вот это подруга! Я преисполнилась благодарностью к Алиции как за всенародно высказанный комплимент, так и за то, что она все-таки вспомнила, что надо.

— А теперь не мешало бы вспомнить, когда это было, — настаивал прокурор.

— Давно. Думаю, одежда была зимняя.

— Благодарим вас.

Потом на допрос вызвали Анку. Та категорически отказалась от какой-либо причастности к моей губной помаде, в доказательство продемонстрировав свою, и в самом деле гораздо более светлую.

За Анкой одну за другой вызывали других сотрудниц нашей мастерской, но все они проявили полное отсутствие памяти в том, что касается моего макияжа. Покончив с последней, господа следователи какое-то время сидели в угрюмом молчании. Внезапно решившись, прокурор извлек из ящика злополучный платок и развернул его у меня перед носом.

— В таком случае, будьте любезны пояснить, каким образом это здесь оказалось?

Сонливость слетела с меня в мгновенье ока, а неясное беспокойство сменилось острой тревогой. На бело-голубой клетке отчетливо выделялись следы моей киноварной помады!

Я уставилась на платок. Мне попеременно становилось то жарко, то холодно. Я поняла, откуда взялись следы помады на платке. А главное, поняла, кто убийца!

Я могла сказать это следователям. Я могла продолжать отпираться, утверждая, что ничего не понимаю, я могла сделать множество вещей, но я ничего не сделала, продолжая сидеть с вытаращенными глазами. И молчала.

Следователи долго и терпеливо ждали. Поняв, что, предоставленная самой себе, я буду так молчать до скончания века, прокурор повторил вопрос:

— Как на этом платке могли появиться следы от вашей губной помады?

— Не скажу! — неожиданно для самой себя выпалила я.

— Что вы сказали? — удивился прокурор.

— Не скажу, — упрямо повторила я.

— Как это не скажете? Вы вспомнили?

— Вспомнила. И официально заявляю, что больше ничего вам не скажу.

— Почему?

— Потому! Отказываюсь давать показания, и все! По лицам членов следственной группы было видно, что они озадачены и растерянны. Они переглянулись, не зная, что предпринять, потом капитан сурово произнес:

— Не знаю, отдаете ли вы себе отчет в том, что ставите нас в очень неприятное положение. А себя тем более. Если это ваша помада, на вас падает подозрение.

— Пусть падает! Все равно не скажу!

— Придется вас задержать.

— А хоть и в кандалы заковать! Признаюсь только перед судом, обвиненная в убийстве.

Я отдавала себе отчет в том, что мое поведение внесло смятение в ряды следственной группы. Еще бы! Ведь, по их представлениям, я была вне подозрений, у меня есть железное алиби, я сама вызвалась помочь им в расследовании убийства и вдруг сама же оказалась под подозрением. Попалась под тяжестью улик. А еще с прокурором флиртовала! Два вечера провели вместе…

Закусив удила, я сидела злая и растерянная, не зная, что предпринять. Если бы меня хоть ненадолго выпустили из зала… Я знала, кто убийца, и это мне чертовски не нравилось, ибо им оказался человек, которого в свое время я и предназначила на эту роль. Вот и опять мое воображение выкинуло со мной идиотскую штучку. Не думала я, что вымышленное мною осуществится с такой точностью. Что делать, что делать?

Следственные власти, немного успокоившись, принялись осторожно уговаривать меня все-таки дать показания. Уговаривали, просили, дипломатично угрожали — все без толку, я уперлась — и ни в какую! У меня были свои причины…

Не добившись от меня толку следователи опять принялись вызывать на допрос персонал, преимущественно женского пола. Мужской был не в комплекте — Зенон, Збигнев, Рышард, Каспер и Владя уехали в управление. Первой опять вызвали Алицию.

Алиция знала. Сидя в своем углу, не решаясь произнести ни слова, я уставилась на нее диким взглядом. Алиции предъявили платок. Долго и молча рассматривала она платок с помадой, что было верным признаком — она все вспомнила. Подняв голову, Алиция взглянула на меня. Плевать мне на то, что подумает милиция! Я встретилась с ней глазами. Подруга все поняла.

— Не знаю, — решительно заявила она властям. — Понятия не имею.

Разумеется, они ей не поверили, ее поведение в их глазах только подтверждало мою вину.

— Неужели у вас нет никакой своей версии о том, как могла помада оказаться на этом платке? Разве не логично предположить, что хозяйка помады стерла ее платком с губ?

— Говорю вам, не знаю. Предположить можно что угодно — ну, например, она писала разные слова на стекле, а потом их стирала. А вы, если не ошибаюсь, ведете расследование, для вас важны факты, а не предположения.

Анка и Моника для меня не были опасны, они ничего не знали. Тогда их не было на работе. Потом в зал вызвали Весю. Мне стало плохо при виде ее. Эта скажет, с радостью, с наслаждением выложит все, что знает. Если, конечно, помнит. Дай бог, чтобы не помнила!

— Ну как же! — От радостной готовности насолить ближнему Веся чуть не подавилась слюной. — Ведь это же Ядвига…

Как коршуны на падаль, набросились следственные власти на Весю. Преисполненная чувством собственной значимости, Веся торопилась выложить все, что знала, а я не могла убить ее взглядом.

Случилось это за день до гибели Тадеуша. Зайдя к нам в отдел, Ядвига потребовала выдать ей все имеющиеся у меня с собой тюбики губной помады, чтобы установить, какая ей больше всего к лицу. С собой у меня было всего две — одной я постоянно пользовалась, да и Ядвига неоднократно уже примеряла ее, а второй оказалась вот эта самая киноварная пакость. Ядвига тут же толстым слоем намазала губы и принялась рассматривать себя в зеркальце. Мы все трое — я, Алиция и Веся — внимательно следили за ходом эксперимента. С ненавистью глядя на Ядвигу, Веся с удовлетворением произнесла:

— Сотри скорее, выглядишь как страшилище.

На сей раз она говорила правду, цвет моей помады и в самом деле красивее Ядвигу не делал. Послушно вытащив из сумки большой носовой платок в бело-голубую клетку, она старательно стерла с губ помаду.

И вот теперь этот платок в качестве вещественного доказательства лежал перед нами на столе. Веся разливалась соловьем, приводила все новые факты, подтверждающие ее изумительную память, и теперь уже ничто не могло спасти Ядвигу. И в самом деле, у нее был очень веский мотив, полная возможность осуществить преступное деяние, а также твердый характер. И она клялась всеми святыми, что невиновна, заклинала меня помочь ей!

А вдобавок я с самого начала сделала ее убийцей в своей дурацкой выдумке. Роль убийцы я предназначила Ядвиге из тех соображений, что Ядвига более, чем кто-либо другой, могла рассчитывать на смягчающие вину обстоятельства…

Сидя в углу, я кляла на чем свет себя, Весю, Ядвигу, покойника, прокурора и вообще всех и вся. И страстно желала, чтобы что-то произошло, чтобы, несмотря ни на что, Ядвига оказалась невиновной! Чтобы убийцей оказался кто-то другой.

Усадив Весю в другом углу, власти вызвали Ядвигу. Платок во всей красе лежал на столе. Ядвига вошла, взглянула на вещественное доказательство, потом на меня, потом на Весю. Потом опять посмотрела на платок и обратилась ко мне:

— Я поступила неправильно, надо было вам все рассказать. Теперь вы думаете, что это сделала я, а я думаю, что спасти меня можете только вы.

— Холера! — вырвалось у меня. И хорошо, что вырвалось, а то бы я просто задохнулась от переполнявших меня противоречивых чувств.

Строго призвав меня к порядку, капитан обратился к Ядвиге:

— Прошу воздерживаться от переговоров с посторонними особами и отвечать на вопросы. Вы признаете, что это ваш платок?

— Признаю, а что мне еще остается? Головой ручаюсь, что это трепло уже все выболтало, — невежливо ответила Ядвига, презрительным движением подбородка указав на Весю. Оскорбленная Веся издала какой-то неопределенный звук, но не успела отреагировать со всей решительностью. Капитан укротил ее, произнеся совершенно железным голосом:

— Благодарим вас. Можете быть свободны. Смертельно обиженной Весе не оставалось ничего другого, как только встать и выйти.

Ядвига сидела, обреченно глядя на свой платок.

— Этим платком убийца вытер дырокол после того, как нанес своей жертве удар по голове, — сказал капитан. — Данное обстоятельство установлено следствием со всей очевидностью. Признаетесь ли вы…

— Ни в чем я не признаюсь, — перебила капитана Ядвига. — Этот платок пропал у меня в день убийства. Я не задушила Столярека и сейчас все объясню. Пани Иоанна, даю вам честное благородное слово, что скажу правду!

Я уже знала — поверю всему, что бы она ни сказала. Капитан сделал попытку вышвырнуть меня за дверь, но Ядвига решительно воспротивилась, заявив, что показания даст только в моем присутствии. А если меня не будет, так она ни слова не вымолвит! Следователи, видимо, уже так от всего этого устали, что согласились с ее желанием.

И Ядвига стала давать показания. Честно и подробно описала она все свои перипетии с бывшим мужем, его злоупотребления, свои махинации, участие Тадеуша во всем этом, эпизод с губной помадой. И вот добралась до рокового дня.

— Тадеуш мне все нервы истрепал, — говорила Ядвига. — Я хотела его упросить, чтобы не давил так на меня, чтобы подождал, пока я выдою денежки из своего бывшенького, тогда смогу и ему заплатить за молчание. И даже пять тысяч уже согласна была заплатить, лишь бы он меня оставил в покое. Уж очень я боялась, что он эту проклятую бумагу кому не надо покажет и все мной задуманное — псу под хвост. Я хотела с ним серьезно поговорить, позвонила по телефону. Да, это я звонила. Мы договорились, что он придет в конференц-зал.

— Так почему же вы сразу нам этого не сказали?

— Я ведь не дура! Вы бы сразу меня заподозрили в убийстве, а так я надеялась, что успеете найти убийцу до того, как все это раскроется. И тогда никто меня подозревать не станет, и не придется всякие такие вещи про себя рассказывать.

— Хорошо, продолжайте. Вы ему позвонили, и что было дальше?

— Он, конечно, пришел, думал, я позвала его для того, чтобы деньги дать. Веськи в прихожей не было, никто меня не видел. Как я эту скотину просила, как умоляла! А он только смеялся. Я, дура, даже разревелась и вот этим платком сопли вытирала. Смотрю, он — ноль внимания, ну я и разозлилась. «Ладно, — говорю, — Бог тебя накажет за все мои слезы». И вышла из зала. А он остался. И платок я, наверное, там уронила. Прямиком пошла в умывалку, потому что зареванная вся, там вымыла лицо и вытерлась полотенцем. А про платок вспомнила только тогда, когда вы принялись искать.

— А откуда у вас взялся дырокол?

— Как откуда? Он всегда стоял на моем столе в прихожей. Я его и не брала. Наверное, когда я села на место, его уже не было, только я этого наверняка не знаю, не думала я тогда о дыроколе.

— Какая на вас была одежда?

— Обычная, рабочий халат. Но без пояса, поясок я уже давно где-то посеяла.

Я была твердо убеждена — Ядвига говорит правду. Это ее голос слышал Збышек, сидя в кабинете. Уговаривала она подлеца Столярека почти пятнадцать минут. Нет, она не убивала. Задумывая убийство, она запаслась бы заранее необходимыми аксессуарами — дыроколом и пояском. А убила бы сразу не стала бы предварительно пятнадцать минут с ним трепаться. И откуда у нее ключ от двери в кабинет? Нет, Ядвига говорит правду.

Капитан будто подслушал мои мысли:

— Вы заперли дверь в кабинет?

— Чем? И зачем? Даже если бы кто вошел — мне не страшно, разговаривать ведь не запрещается!

Прокурор поддержал коллегу:

— Вы знали, что дверь между кабинетом и залом запирается, вам случалось в этом убедиться. Значит, вы знали, что имеется ключ?…

И зачем я выболтала ему историю с кукурузной кашкой? Вот теперь есть улики против Ядвиги. Неужели все, что я ни сделаю, оборачивается своей плохой стороной?

Долго мурыжили они Ядвигу, но та держалась твердо. Нет, она была очень взволнована, руки у нее тряслись, на меня бросала отчаянные взгляды, но от первоначальной версии не отступила ни на йоту. Невиновна, и все тут!

— Что ж, — сказал вконец измученный капитан. — Пройдемте…

Ядвига вскочила со стула и вскричала душераздирающим голосом:

— А моя девочка! На кого я ее оставлю? Подумайте о моем ребенке! Пани Иоанна, вы должны меня спасти!

И вот опять в нашей тихой конторе разразилась буря. Вопли и рыдания Ядвиги, крики и плач Данки, которой поручалось заняться ребенком, ведь они с Ядвигой дружили, переполох во всех отделах, беготня и возгласы удивления, недоверия, ужаса. Одна я камнем сидела на месте, лихорадочно соображая, что же предпринять. Независимо от того, сделала ли это Ядвига или нет, я просто должна помочь этой идиотке! Этой женщине действительно больше не на кого было надеяться. А мне ее просто жаль, я же видела — доведена до границ отчаяния. Прожила нелегкую жизнь, ничего хорошего не видела, кроме нужды и вечных неприятностей. Единственный свет в окошке — маленькая дочка. И вот девочка останется одна, больная и беззащитная. Я должна помочь им, должна спасти несчастную, порядочную женщину. Но как это сделать? Единственный выход — срочно бросить подозрения на кого-то другого. Будет два преступника — и дело застопорится. Нельзя же осудить двух, если убийца был один.

До самого вечера кипели страсти в нашей мастерской. Сотрудники разделились: половина встала на сторону Ядвиги, половина была против. И те и другие громко доказывали свою правоту. Напрасно Зенон пытался навести порядок и заставить свой персонал заняться работой. До работы ли тут! Особенно громкий крик стоял в прихожей, где Данка с Ирэной трясли Весю.

И тут пришел Марек. Этому человеку везло, приходил в самые драматические моменты. Вспомнив выданную ему Алицией характеристику — умный и невиновный, я затащила их обоих в угол за столом Алиции и велела срочно придумать, как спасти Ядвигу. Оба они знали и любили Ядвигу и охотно подключились к плану спасения.

Сначала я подробно проинформировала Марека о последних событиях, и он огорчился сильнее, чем я думала. Ему явно что-то не понравилось.

— Получается, — вслух рассуждал он, — получается такая картина убийства: Ядвига в зале беседует с Тадеушем. Тадеуш глух к ее мольбам. Ядвига хватает дырокол… погодите, не перебивайте, подробности потом!.. хватает дырокол, бьет его по черепу, душит пояском… погодите, я же сказал, предположим, это все было ею запасено. Душит, удаляется в туалет, смывает следы волнения с лица, топит платок в унитазе…

— Не уверена, что она тогда его утопила, ведь унитаз забился только на следующий день, а он имеет привычку моментально… — все-таки перебила Алиция, и тут я вспомнила!

— Стойте! — не своим голосом заорала я. — Стойте!

— Чего еще? — недовольно спросил Марек. Он и Алиция с удивлением смотрели на меня, а я внезапно вспомнила то непонятное явление, свидетелем которого стала в дамском туалете как раз перед самым личным досмотром персонала мастерской. Ничего не объясняя коллегам, я сорвалась с места и помчалась в конференц-зал, где все еще пребывала следственная группа. Без стука ворвалась я в зал, нарушив какие-то их секретные дела.

— Знаю! — крикнула я. — Все знаю!.. Нет, не все, но кое-что знаю!

Должно быть, прокурор все-таки принимал близко к сердцу все связанное со мной, при виде меня он совсем не официально воскликнул:

— Как вы могли! А я верил вам!

— Нет, правда! — продолжала выкрикивать я. — Знаю точно — это не Ядвига! Она не виновата!

— Вашими невиновными я сыт по горло! — огрызнулся прокурор.

Капитан ошалело переводил глаза с меня на прокурора и теперь не выдержал. Трахнув кулаком по столу, он рявкнул:

— Тихо! — И добавил уже нормальным голосом: — Извините, пан прокурор.

— Нет, нет, это я должен извиниться, — тоже нормальным голосом сказал прокурор и повернулся ко мне: — Если я правильно понял, вы желаете нам что-то сообщить? Наверняка о какой-нибудь маловажной детали, ибо, когда речь заходит о вещах важных, вы отказываетесь давать показания?

У меня дрогнуло сердце, так как в чем-то он, без сомнения, был прав, но сейчас не до личных ощущений. И я холодно, кратко, по-деловому описала им то самое непонятное явление.

Меня выслушали внимательно, не перебивая. Вопрос задали потом:

— И вы не знаете, кто это был?

— Не знаю, когда я вышла из туалета, уже никого не увидела. Знаю лишь — этот человек должен был прийти в конференц-зал последним, сразу передо мной. Я шла в кабинет, там собирали женщин, и заметила, что в конторе было пусто, всех уже согнали на личный досмотр.

Капитан поморщился.

— Разве теперь выяснить, кто пришел последним? Столько времени прошло.

— Но попробовать можно! Ведь если собираетесь осудить Ядвигу, должны выяснить все сомнительные моменты. А не выясните, я суду все скажу! Стану свидетелем защиты!

— Да постойте вы! — отмахнулся прокурор от моих угроз. — Расскажите лучше, как, по-вашему, это могло быть сделано практически.

— Да очень просто. Ведь оба туалета, наш и мужской, разделяет стена в полкирпича, не доходящая до потолка, на ней по обе стороны висят бачки с водой. Он влез на унитаз, перебросил платок через стенку, ну, бросил вертикально вниз, может, в платок что завернул для тяжести и сверху нажал на спуск воды. И смыл то, что бросил в дамский унитаз.

Не очень понятно я объясняла, но меня оправдывало то, что я себя не помнила от волнения. И без зазрения совести выдавала убийцу, да и какая может быть к нему жалость, если он беззастенчиво подставил ни в чем не повинную Ядвигу?!

Надо отдать должное представителям власти — они не отмахнулись от очередных сенсационных показаний вздорной бабы, а решили их проверить на практике. Я пошла с ними. Плевать мне на то, что подумают сотрудники! Прокурор лично взобрался на мужской унитаз и произвел описанные мною действия, пожертвовав для этой цели какой-то тряпкой, измазанной тушью. Выскочив из мужского туалета, я бросилась в дамский, чтобы проверить результат, а капитан бросился за мной. Все получилось так, как я рассказывала! Прокурор нажимал на спуск воды в бачке, а мы с капитаном громко информировали его о результатах. Ну и главным результатом, разумеется, стало то, что дамский туалет опять забило.

— Вроде получилось, — рассуждал прокурор, когда мы опять засели в конференц-зале. — Но я с трудом достал до спуска, а, судя по вашему описанию, пани Иоанна, преступник сделал это свободно. Во мне метр семьдесят девять, это должен быть очень высокий мужчина.

— А вы видели кого-нибудь низкого в нашей мастерской? — вежливо поинтересовалась я.

Представители власти переглянулись.

И только теперь до меня дошло — они что-то знают. Ведь не уехали вместе с Ядвигой, остались в мастерской, чем-то занимались, охотно пошли на новый следственный эксперимент… Мне всего не говорят, это понятно. Я так и не знаю, где пропавший документ Ядвиги, проводилась ли экспертиза ключа…

По их лицам ничего не прочтешь, вон какие, прямо каменные… Так ничего и не узнав, я вернулась к Алиции и Мареку, терпеливо ожидающим моего возвращения. А вокруг бурлили дискуссии. Оказалось, сотрудникам очень многое известно. Ничего удивительного, люди интеллигентные, могли сопоставить собственные наблюдения с теми вопросами, что им задавали следственные власти, сделать выводы, умозаключения. Сейчас в основном на все лады обсуждалась проблема ключа, который ни с какого конца не подходил к Ядвиге.

Меня пытались втянуть в эти дискуссии, но я отмахнулась и вернулась в угол к Алиции. Втроем мы пришли к выводу, что Ядвига говорит правду, кто-то после ее ухода из зала убил Тадеуша, хотя и остается много неясностей.

— Очень не хотелось бы осложнять дело и бросать на человека, может быть, напрасные подозрения, но, боюсь, придется поделиться с нашими обожаемыми властями моими сомнениями, — неуверенно произнес Марек.

— Ты о чем? — с интересом взглянула на него Алиция.

Марек все так же неуверенно ответил:

— Не знаю, не знаю… Нет, пожалуй, подожду. Ядвигу пока еще не вешают. Может, сами разберутся, все прояснится. Уж очень не люблю вмешиваться в такого рода дела…

Алиция молчала, я тоже. Уж не об одном и том же мы все трое думаем?

Ладно, пока ограничимся тем, что удалось в головах следователей посеять сомнения сантехнического порядка. Поскольку Марек отказался прокомментировать свое заявление, я вернулась в отдел. Настроение там царило погребальное. Никто не работал, все высказывали самые мрачные прогнозы относительно будущего нашей мастерской.

— Не выбраться нам из этой ямы, ох не выбраться, — тяжко вздыхал Януш. — И без того еле тянули, а теперь, когда лопнули надежды на новые заказы, и вовсе. Пропали мы, проше паньства, совсем пропали… Плохи наши дела, совсем плохи…

На этот раз я сама позвонила прокурору.

— Вы на меня сердитесь? — спросила я. — По-вашему, мне надо было бросить подозрения на своего сослуживца, которого я к тому же считаю невиновным?

— А вы вообще хоть кого-нибудь считаете виновным? — рассердился прокурор. — Вас послушать, так преступление совершили какие-то сверхъестественные силы. Вечно протестуете…

— Теперь уже не буду протестовать. При условии, конечно, что вина человека будет доказана. Пока же у вас были только подозрения, согласитесь, никаких веских доказательств. И еще у меня такое ощущение, что вы мне о многом не рассказали.

— И вы на меня за это сердитесь? — передразнил он меня. — Можете заверить, положа руку на сердце, что вы нам сообщили абсолютно все?

Нет, в этом я его не могла заверить. Похоже, он на меня обиделся, ибо в тот вечер я пошла спать рано…

На следующий день все началось с самого утра. Хотя Ядвигу и арестовали, капитан с прокурором не покидали нашей конторы. Опять изводили персонал расспросами, вызывая всех по порядку в конференц-зал. Расспросы ни о чем не говорили, и мы напрасно ломали головы, пытаясь понять, чего они добиваются. Ясно было одно — опять по минутам выяснялось местонахождение каждого из нас, только уже не в день убийства Тадеуша, а на вчерашний день.

— Черт знает что! — ворчал Януш, возвратившись с допроса. — Не иначе как кого-нибудь придушили в городе!

— Да, наверняка что-то произошло, — задумчиво процедил Лешек. — Пошел я вчера, как всегда, выпить кружку пива, так пришлось свидетелей искать. Хорошо, киоскер меня знает.

— А ко мне привязались из-за того, что я вчера из управления вернулся на трамвае, — жаловался смертельно обиженный Владя, который пришел к нам в отдел искать сочувствия. — Интересно, на чем, по-ихнему, должен был возвратиться? На воздушном шаре?

— А разве ты не вернулся вместе с Зеноном на его машине? — удивился Януш. — Мне показалось, вы вместе приехали.

— Ну вот, и ты о том же! — взорвался Владя. — В точности как фараоны рассуждаешь! Да не вернулся я с ним, не вернулся! Нет такого закона, чтобы обязательно возвращаться с начальством! Зенону надо было заехать в авторемонтную мастерскую.

Янека другое волновало.

— Видели бы вы, как они удивились, выяснив, что я весь день проторчал в конторе! — громко радовался он тому, что так удивил следственные органы. — Кого ни спрашивали обо мне, все отвечали, что я сиднем сидел на месте. И чего это их так интересует?

Бесхитростные высказывания Янека подтолкнули мои мысли в нужном направлении. Янека подозревали… Выяснение у всех сотрудников алиби на вчерашний день было только предлогом… Милицию интересовали те, кто ездил в управление, был в городе. Кто ездил? Зенон, Збышек, Рышард, Каспер и Владя… Может, кто-то из них что-то отмочил?

Через полчаса я уже знала, что Каспер чист. Из управления он вернулся на такси вместе с коллегой из соседней организации. Зенон на своей машине отправился в какую-то мастерскую. Збигнев задержался где-то в городе, никто не знает где, и вернулся к концу дня. Рышард вообще не вернулся.

После моего нехорошего поведения по делу Ядвиги я не могла рассчитывать больше на сотрудничество со следственными органами. Значит, от прокурора я ничего не узнаю. А жаль… Хотелось бы наладить с ним отношения. Вот если бы у меня в запасе была еще какая-нибудь сенсация, но увы! Плохое настроение усугубляла еще необходимость отправляться на похороны Тадеуша.

В угрюмом молчании весь персонал мастерской, как один человек, следовал за гробом Тадеуша. И не было никакой надежды на то, что дело когда-нибудь прояснится.

Утром на работу мы вышли все в том же похоронном настроении. Напрасно Зенон пытался заставить нас заняться работой, все валилось из рук. Ядвига сидела за решеткой, прокурор с капитаном в конференц-зале. Занимались они тем, что пытались выяснить подкинутую мною проблему.

Своими силами разрешить ее я не смогла. Попробовала, но не получилось, потому что мнения были самые разные. По мнению Влади, в конференц-зал на личный досмотр последним пришел Рышард, Анджей утверждал — Зенон, Януш ставил на Збигнева, а Казимеж на Янека. Стефан со своей стороны пытался втравить Анджея. В общем, одна сплошная неразбериха. Мои частные расследования привели лишь к одному неопровержимому выводу — первым на личный досмотр явился Каспер. Этот факт подтвердили абсолютно все, в связи с чем пришлось мне Каспера раз и навсегда исключить из числа подозреваемых.

Витольду, единственному из нас, кто попытался работать, Зенон велел отправиться за нашим проектом к районному архитектору. Освободившееся место немедленно занял дьявол, чему я совсем не обрадовалась.

— Явился не запылился! — фыркнула я при виде его. — Надоел! Ничего путного из общения с тобой не получается.

— Из-за твоей собственной глупости, — не остался в долгу дьявол. Устроившись поудобнее на стуле Витольда, он поинтересовался: — А почему ты не скажешь милиции о тайнике Столярека?

— Почему, почему… Да потому, что этот тайник только плод моего воображения, как, впрочем, и ты сам… Не могу же я без конца делать из себя идиотку.

— Будь последовательна! Ведь все, что создано твоим воображением в этом деле, оказывалось реальным. Неужели в твою дурацкую голову не закралась мысль, что это неспроста?

— Ты думаешь, были какие-то предпосылки в действительности? — неуверенно поинтересовалась я. — В мастерской у нас что-то назревало, а я подсознательно почувствовала это?

— Разумеется! Но не только это. Ведь с плодами своего воображения ты познакомила всех, кого надо и не надо, всем уши прожужжала. Может, убийца не стал бы душить жертву пояском от женского халата, не подскажи ты ему такую возможность, а просто толкнул бы его под поезд? Может, он бы и не подумал о том, что практически у всех сотрудников были причины желать смерти покойнику, это уж ты постаралась. Вот он и решил сделать свое черное дело в помещении мастерской. Персонал конторы почти на сто процентов состоит из подозреваемых, чего еще желать преступнику? Глядишь, и затеряется среди них.

— Если не ошибаюсь, даешь понять, что я во всем виновата? Вот утешил, большое спасибо!

— Только мне и делать, что тебя утешать! Разбежался! Своим дурацким поведением ты мне все нервы измотала. Вот и прокурора обидела…

— Вот что, мой дорогой! — холодно и высокомерно процедила я. — Даже ради ста красавцев прокуроров я не намерена менять своего характера. Свиньей никогда не была и не собираюсь быть! И если бы сейчас я знала, кто настоящий убийца, пошла бы к нему и уговорила признаться во всем. Но ябедничать властям не помчалась бы.

— А помогать властям хочешь?

— Да, хочу, потому как вот он, убийца, по-свински ведет себя по отношению к Ядвиге. Что убил Тадеуша — правильно сделал, а что позволил посадить Ядвигу — подло!

— Ну так вот, если хочешь помочь — пойди и расскажи о тайнике. Очень советую, расскажи.

Сидел, скотина, и искушал, искушал, как и свойственно злому духу, и я в конце концов не выдержала.

Когда я зашла в конференц-зал, там никого из подследственных как раз не было, сидели только официальные лица. Увидев меня, они не прогнали с проклятьями настырную бабу, напротив, предложили войти и сесть. Оба неважно выглядели, похоже, не все у них шло, как бы им хотелось. На вопрос, желают ли они еще раз выслушать меня, ответили утвердительно. А я подумала — если и делать из себя идиотку, то уж в хорошей компании.

— Надеюсь, вы помните, господа, с чего все началось, — начала я официальным тоном.

— Помним, — официально же ответил прокурор. — С вашего ясновидения.

Я кинула на него взгляд, может быть несколько излишне завлекающий, официальность с него немного слетела, а в глазах зажглись огоньки.

— Так вот, имею вам сообщить, что мое ясновидение продолжается. Я пришла к выводу, что записная книжка не исчерпывала всех сокровищ Тадеуша, что он располагал еще кое-какими материалами, которые где-то припрятал.

— Очень, очень интересно, — сквозь зубы процедил прокурор, когда я сделала паузу, чтобы набрать в легкие воздуха, а на лице ясно читалось: «Америку открыла», но я проигнорировала его замечание и, не вдаваясь в подробности, не разграничивая вымысла и действительности, рассказала все о своем видении, включая и завершающий его вопль Алиции.

Оба представителя власти сидели молча, с очень странными лицами, и ждали, не скажу ли я еще чего-нибудь. Я молчала.

— Гхм… — откашлялся капитан. — Не будете ли столь любезны сообщить нам, милостивая пани, откуда вам известно о тайнике покойного?

— Мне кажется, — холодно ответила я, — в самом начале разговора я сказала об этом достаточно ясно.

Не отвечая, они продолжали странно смотреть на меня. И тут я поняла!

— Не хотите ли вы сказать, — сорвавшись с места, воскликнула я, — что это и в самом деле правда?

— Что вы! — возразил прокурор. — Ведь это же только ваше ясновидение? Я правильно понял?

— Правильно. — Сразу потеряв остатки бодрости, я бессильно опустилась на стул. — Очень надеюсь, что только мое воображение.

— Что ж, благодарим вас, — заторопился капитан. — Это все? Или еще имеете в запасе информацию?

Я только отрицательно покачала головой, не в силах ни слова произнести. Потом до меня дошло, что они ждут, когда я уйду. И я ушла, на чем свет стоит проклиная дьявола с его дьявольским советом.

Гнусное настроение персонала мастерской продержалось до ухода Зенона. Следственные власти ушли еще раньше, сразу после моих откровений, наверное переполнивших их чашу терпения. Кто первый поставил поллитра — не помню. Кто предложил немедленно устроить поминки — не знаю. Все получилось как-то само собой, наверное, люди уже просто не могли выдержать. Мы узнали о поминках от Стефана.

— А вы чего ждете? — крикнул он, открыв дверь в наш отдел. — Там уже пьют за здоровье покойника.

Угощенье состояло из французской булки, килограмма зельца и кошмарного количества водки. А запас кофе у нас всегда был порядочный. Не все сотрудники мастерской остались, кое-кому надо было обязательно уйти, но большинство приняло участие в поминках.

Первый литр мы распили в очень грустном настроении, чинно и сдержанно рассуждая о постигшей нас утрате и делая мрачные прогнозы о будущем мастерской.

И о печальной судьбе Ядвиги поговорили, поделились своими соображениями о других подозреваемых, и все это чинно, благородно.

После второго литра большинство моих коллег пришло к выводу, что жить, собственно, можно, работать тоже, а вообще надо больше пользоваться маленькими радостями жизни, ну вот как эта наша пирушка.

После третьего литра настроение изменилось радикально. Кто-то включил радио, как раз передавали танцевальную музыку. Владя принялся ей подыгрывать на губной гармошке, сначала меланхолически, а потом изменил темп и стал наяривать любо-дорого. Сколько там было литров еще, не знаю, водка вперемежку с кофе текла рекой. Первым пустился в пляс Лешек, бодро восклицая:

— Эх, была не была, только раз живем! Братья-панове, спляшем на вулкане!

У меня побаливало сердце, по этой причине я, к сожалению, не могла пить, как остальные, и была, кажется, самая трезвая из всей нашей братии, что не мешало мне присоединиться к общему настроению. И все-таки только я услышала, как в соседней комнате звонит телефон.

На проводе оказался Зенон. У него была милая привычка проверять, что делается во вверенном ему учреждении в его отсутствие. С трудом удалось убедить начальство, что в мастерской остались несколько самых добросовестных сотрудников, которые трудятся в поте лица. Вернувшись в большую комнату, я застала поминки в полном разгаре.

Особенно безумствовал Лешек Он носился дикими прыжками по всей комнате, налетая на столы и шкафы, что означало — он танцует чарльстон.

— Уберите эту мебель! — хрипел он. — Она мне мешает! Нет того полету! Я орел! Орел!

Непонятно, почему звуки чарльстона превратили его именно в орла, внешне эта метафора никак не проявлялась. Моника с Янеком танцевали твист. Янек умел, а Моника нет. Было весело, непринужденно.

Ни с того ни с сего Лешек вдруг пришел к выводу, что он вовсе не орел, а умирающий лебедь, и в соответствии с новым образом изменил характер танца. Томно изгибаясь и припадая к полу, он выплыл в коридор, добрался до стола Ирэны, где и помер, свесившись со стула, издавая постепенно замирающее хриплое завывание, что, несомненно, означало лебединую песню.

Сидя на шкафу с нашими проектами, Владя доблестно соперничал с Польским радио, оглушительно наяривая краковяк Здорово поддавшая Алиция требовала сыграть для нее польку, единственное, что она умела танцевать. Я солидарно поддержала подругу, но Владя умудрился, не прерывая краковяка, объяснить нам, что это по техническим причинам невозможно, ибо в его гармонике отсутствует до-диез, без которого польки никак не сыграть. Нас это не убедило.

— Играй польку! Не то разобью башку! — пригрозила я, взяв в руки стакан с остатками кофе. Владя сделал вид, что не слышит угрозы, и продолжал играть свое. Пришлось привести угрозу в действие, и я плеснула в музыканта остатками кофе.

— Мегера! — сказал Владя, стряхнул с себя кофейную гущу и продолжал играть. Алиция с интересом наблюдала за происходящим.

— Я тоже хочу! — заявила она и, схватив со стола большую вазу с цветами, вылила ее содержимое на Владю, смывая оставшуюся кофейную гущу. Музыкант обиделся, слез со шкафа и выбросил гармонику за окно.

Стоя у стола, Стефан раздраженно выковыривал из зельца куски поаппетитнее, а остальное бросал через плечо. Анка с Анджеем и Моника с Янеком танцевали твист под любую музыку, льющуюся из радиоприемника. Алиции пришлось от польки отказаться. Она вытащила Каспера в коридор, и они принялись отплясывать мазурку под собственный аккомпанемент, громкий и фальшивый. Услышав звуки мазурки, Рышард, до сих пор сидящий в глубокой меланхолии, встрепенулся, как боевой конь при звуках трубы, выволок меня из комнаты, и мы пустились следом за первой парой.

Первая пара уже добралась до входной двери, мы следовали за ними по пятам. Умирающий лебедь Лешек вдруг ожил и, вскочив со стула, оказался в самом центре огненной мазурки. Он рванулся, пытаясь выбраться, но на него с налету наскочил Рышард. Лешек отлетел к первой паре, и все трое свалились на стол Ирэны. Хилое произведение столярного искусства на тонких ножках не выдержало напора, зашаталось и рухнуло на пол. Грохот привлек внимание пирующих. Высыпав в коридор, они имели удовольствие наблюдать копошащуюся на полу живописную группу. Куча мала с хохотом и шутками разобралась, и на полу остался лишь Лешек да бренные остатки со стола. Впрочем, он оказался крепче, чем можно было подумать, судя по его хлипкой внешности, — отлетела лишь одна ножка, да разбилось стекло, все же остальное выдержало удар. Замки держали крепко, ни один ящик не вылетел, все остались на месте. Только откуда-то выскочил ключ и теперь лежал посередине коридора.

Про ключ знали все. На все лады обсуждалась в мастерской проблема дверей, соединяющих кабинет с конференц-залом. Только сегодня дискутировался вопрос о причастности или непричастности к ключу Ядвиги. Ключ стал не только важной уликой в расследовании преступления, но и своего рода символом преступления. И вот теперь на полу коридора лежал непонятно откуда взявшийся ключ. Все замерли, глядя на него. Сразу стихли шутки и смех. Неизвестно, как долго продолжалась бы немая сцена, но тут входная дверь открылась, и вошел капитан.

Вошел и тоже застыл, ошарашенный немой сценой. Взглянул на нас, Лешека — и увидел ключ. Вздрогнув, он вынул из кармана носовой платок и, подойдя к ключу, осторожно поднял его с пола.

— Откуда он взялся? — строго спросил капитан.

— О, с-с-сокол! — вскричал Лешек, почему-то в этот вечер испытывая явную склонность к орнитологии. — О сокол! — Лешек с трудом поднялся и докончил: — Провидение послало!

Немая сцена закончилась.

— Вылетел из стола? — предположил Янек, почему-то обращаясь ко мне.

— А может, у кого из кармана? — высказала предположение Моника.

— Я жду! — так же строго напомнил капитан. — Что тут у вас происходит?

— Поминки, — вежливо ответила Алиция. — У нас поминки.

Капитан посмотрел на нас осуждающе. Он явно сомневался, что может быть хоть какой-нибудь толк от разговора с этой толпой пьяных свидетелей. Но с другой стороны, вряд ли хоть один из них, протрезвев, вспомнит, что произошло. Пришлось действовать.

— Не двигаться! — приказал он и, обойдя нас, прошел в кабинет, поднял трубку телефона и набрал номер, стараясь одновременно не спускать с нас глаз. Позвонить по аппарату Ирэны было невозможно, он валялся на полу в виде мелких осколков.

Вызвав подкрепление, капитан вернулся к нам. Внимательно осмотрев всех, он остановился на мне.

— Вы тоже пьяны?

— Нет, — с сожалением призналась я, — увы, совершенно трезвая. Не могу пить водку, сердце…

— Слава богу! — вздохнул капитан. — Опишите, что тут произошло.

— Мы танцевали мазурку двумя парами. Лешек в качестве лебедя умирал на стуле и ожил в неподходящий момент, так что все налетели друг на друга, свалились на Ирэнин стол, и получилась куча мала. Последствия вы застали.

— Что это за ключ и откуда он взялся?

— Думаю, это ключ от какой-нибудь из дверей нашей мастерской, вы ведь знаете, какие тут замки.

Первый директор нашей мастерской большое внимание уделял оформлению ее интерьера. Мебель делалась по специальному заказу, лампы изготовили по специальным чертежам во Вроцлаве, замки и ключи тоже были нетипичные. Головка наших ключей была не круглая с дыркой, как обычно, а плоская, восьмиугольная, а часть с зубчиками не плоская, а, напротив, треугольная. Все наоборот. Никаких сомнений, это был ключ от какой-то из дверей в мастерской.

— А вот откуда он взялся — не скажу. Существуют две возможности, — предположила я. — Или он вылетел из стола Ирэны, когда тот рухнул на пол, или у кого-то из кармана, когда рухнули мы. Да, еще мог быть спрятан в телефонном аппарате, но это сомнительно.

— А если из кармана, то у кого?

— Пятеро нас тут околачивалось — Алиция, Каспер, Рышард, Лешек и я. Остальные набежали уже потом.

Взгляд капитана, скользнув по нашим лицам, остановился на Рышарде. Все правильно; в своих изысканиях они шли по тому же пути, что и я. Каспера исключили, из возможных обладателей ключа остался один Рышард…

Стоявший до сих пор неподвижно Рышард вдруг принялся шарить по карманам и вытащил из них связку ключей. Внимательно осмотрев их, он спрятал ключи обратно в карман и решительно заявил:

— Никаких ключей у меня нет.

Очень странное заявление, ведь только что сам же продемонстрировал нам ключи.

— Посмотрим! — свирепствовал капитан. — А сейчас все марш в комнату! Тут ни к чему не прикасаться!

— В чем дело? — возмутилась Моника. — Ядвигу арестовали, и все вам мало? Хотите доказать, что Тадеуша душили сразу несколько человек?

— Нет, нам хватит одного. Немедленно в комнату, я сказал!

Через пятнадцать минут прибыла следственная бригада и прокурор. Они занялись своим делом, мы тоже. Закрывшись в средней комнате, приканчивали остатки спиртного.

Вскоре меня вызвали в прихожую. У разбитого стола Ирэны в растерянности топталась следственная бригада. Стол был основательно выпотрошен. Ящики вытащили и сложили у стены, находящиеся в них документы кучей лежали у другой стены.

— Что вы сделали! — в ужасе вскричала я. — Вы отдаете себе отчет, что станет теперь с Ирэной? Да она просто помрет на месте!

Капитан проигнорировал мой вопрос и задал свой:

— Что вы можете нам сказать об этом столе?

— О столе? Что же я могу о нем сказать?

— Все, что знаете. Откуда взялся этот предмет меблировки, сколько за него заплатили, что с ним происходило… Не знаю, что еще. Ну, в общем, все, что можно о нем сказать.

Я удивилась, но послушно постаралась изложить известную мне историю письменного стола:

— Делали его на заказ, как и всю мебель, сколько стоил — понятия не имею, наверное, где-то сохранились счета, можно уточнить. По чертежам, которые собственноручно сделал наш прежний директор с помощью Зенона, он тогда еще не был заведующим. Стол уникальный, второго такого нет. Задуман был так, чтобы его можно было соединить со столиком от пишущей машинки, который в связи с этим сделан только с двумя ножками. Когда не нужно, столик можно отцепить, сложить и спрятать. Сейчас он лежит на шкафу в кабинете, тут тесно. Вот тут, сбоку, — видите? — сделаны специальные петли, чтобы прикреплять столик с машинкой. На письменном столе лежало стекло, да, это самое, разбилось… Ящики своего стола Ирэна всегда держала запертыми, чтобы мы ничего не стащили. Кто делал стол? Не знаю, это вам может сказать Зенон.

— Все?

— Больше вроде ничего не знаю.

— Как по-вашему, откуда мог вылететь ключ? Из ящика?

— Вы проверили, они были заперты? Значит, не из ящика. Ящики запираются плотно, это мы давно заметили. Сколько раз в отсутствие Ирэны пытались извлечь канцтовары.

— И мы пришли к этому же выводу. Тогда откуда?

— Не знаю.

— Придется разобрать стол, — угрюмо заметил прокурор. — Ничего другого не остается.

Я обрадовалась. Скажем Ирэне, что ее стол разобрала милиция в расследовательских целях, а мы ни при чем. И я принялась с интересом наблюдать за разборкой стола на мелкие части.

Весь стол не было необходимости разбирать. Когда сняли верхнюю доску, между ней и верхним ящиком стола обнаружилась ложбинка, очень небольшая, но вполне достаточная для того, чтобы в ней поместился ключ. Сверху эта ложбинка была совсем незаметна.

Единственным человеком, который мог знать об этой особенности стола, была его хозяйка. Ирэна! Но ведь у нее с самого начала было железное алиби, ее не принимали во внимание ни следователи, ни я.

— Отпечатки пальцев! — тихо сказал капитан прокурору, — Наконец-то у нас ключ, с которого можно будет снять отпечатки пальцев!

— Если его держали за плоскую головку! — усомнился прокурор. — А вот если наоборот…

— Да нельзя наоборот, иначе не всунешь в замок. Ну, слава богу, можем считать, дело в шляпе, остается подождать результатов дактилоскопии.

И тут они вспомнили обо мне:

— У нас к вам дело, пани Хмелевская. Пройдемте в зал.

— Откуда вы взялись здесь в эту пору? — по дороге спросила я. — Ведь вроде бы уже уехали отсюда.

— Вернулись из-за вас. Мы звонили вам домой, потом позвонили сюда, и кто-то сказал, что вы еще здесь, но отказался попросить вас к телефону.

— Вы же видите, люди немного выпили.

В конференц-зале по привычке прокурор с капитаном сели за стол, а я скромно в свой угол. Разговор начали не сразу, сначала долго смотрели на меня. Потом капитан сказал:

— Может, вы все-таки скажете нам правду? Откуда вам известно о тайнике в квартире покойника?

— Да клянусь, я сказала вам правду! Видела я его только в своем воображении, чтоб ему пусто было! Ну, может быть, воображение исходило из того, что по специальности хозяин квартиры инженер-сантехник. Как выглядит сантехника в современных квартирах, я знаю, что же тут необыкновенного? Скажите же мне наконец, неужели я угадала?!

— Угадали, — холодно признался прокурор. — Чистейший абсурд, в жизни бы не поверил, расскажи мне кто о таком, но все было так, как вы описали. С одной только разницей — никакой кофейной банки не было, одни бумаги в целлофановом пакете.

— Я видела банку из-под какао. Ну а теперь…

— А теперь у нас уже нет сомнений, осталось лишь прояснить кое-какие детали. Кто занял первое место на проходящем в вашей мастерской конкурсе красоты для лиц мужского пола?

Я ожидала разных вопросов, но такого… От неожиданности не сразу смогла ответить. Издеваются надо мной, как пить дать!

— Панове! — пролепетала я с отчаянием. — Понимаю, иметь дело со мной — удовольствие маленькое, но ваша месть слишком жестока! Зачем вы так?

— Не понимаю вашей реакции. Ответьте на вопрос — кто занял первое место на конкурсе красоты для мужчин?

— Марек, — ответила я, так и не поняв, шутят они или говорят серьезно. — Но какое это имеет значение?

— А вот эта подпись вам знакома?

И подали мне обрывок бумаги с какой-то закорючкой. Я похолодела и едва смогла пролепетать:

— Знакома.

— Так чья же?

— Это не имеет значения. Более полугода человека уже нет в Польше.

— А кому он писал?

— Мне.

— Так мы и думали. У нас тоже бывают моменты ясновидения. Сродни тому, когда вы на расстоянии обнаруживаете тайники в квартирах ваших погибших сотрудников.

Ну вот и все. Моя помощь обратилась против меня. Следствие пришло к потрясающему открытию: я была сообщницей Тадеуша, я дала ему это письмо, чтобы тот смог шантажировать невинную жертву. Зная это, я сочинила свою криминальную историю, где предугадала смерть Столярека. Ага, еще знала о тайнике. Интересно, что еще я сделала? Надеюсь, не убила его?

Прокурор теперь для меня навсегда потерян. Не поможет и все пекло, сто тысяч самых талантливых дьяволов ничего не смогут сделать! И что бы я теперь ни говорила, мне уже ни в чем не поверят.

Я все-таки попыталась:

— У меня имеется свидетель. Может, Ирэна вспомнит, что под Новый год пришло письмо на мое имя, которое непонятным образом пропало?

— Вам известна описанная в письме афера?

— Не известна. Известна. Нет, не так. Кое-что знаю, но очень мало. А что написано в письме — не знаю, потому что не читала его.

— Вам известно, что покрывать преступника — тоже преступление?

— Ну так отдайте меня под суд, только перед этим все-таки скажите, кто же преступник?

Разговору помешал дикий грохот и громкие крики, раздавшиеся в соседней комнате. Разъяренный капитан вылетел из зала. Прокурор, смотревший до этого в окно, повернулся и сказал:

— Заклинаю вас, скажите же наконец правду.

— Я сказала правду, даю честное слово. Можете спросить Ирэну Что за глупости, никакого преступника я не покрываю! И я не хочу, чтобы вы так думали. Вы считаете меня сообщницей убийцы? Нет, вы не имеете права так думать!

— Но ведь все факты свидетельствуют об этом!

— Так ведь я же сама один за другим подсовываю вам эти факты! — в отчаянии выкрикнула я. — Будь я причастна к убийству, разве бы я так поступала? Сидела бы себе тихо…

Вернулся капитан, еще более разъяренный, если это только возможно. Оба представителя власти быстро собрались и ушли, совершенно не замечая меня. А я еще долго сидела, кляня последними словами свое проклятое воображение…

Поздним вечером мне домой позвонил прокурор.

— Простите меня, — только и сказал он.

Первыми на работу пришли Стефан и Владя. Они помогли ворчащей пани Глебовой навести порядок. Остальные сотрудники подтягивались постепенно, сонные и вялые после вчерашнего разгула. Каспер и вовсе не пришел. Не было и Зенона, чему мы были очень рады. Нам вполне хватило взбучки от Збигнева, который еще застал следы поминок. Ирэна не устроила скандала из-за своего стола, вообще ни словом не упомянула о нем, сидела какая-то подавленная, как в воду опущенная.

Около полудня явились следственные власти и попросили всех собраться в большой комнате.

— Чего еще им надо? — хватался за раскалывающуюся голову Лешек. — Сегодня я не в состоянии им помочь!

Когда все собрались в средней комнате, капитан обратился к нам с речью.

— Проше паньства, — сказал он, — считаю необходимым сделать следующее заявление, несколько нарушая уголовно-процессуальный кодекс, но поскольку сказанное ниже, безусловно, самым непосредственным образом связано с вопросами служебного порядка, в которых заинтересованы все сотрудники мастерской…

— Что он говорит? — недовольно пробурчала Моника. — Ни слова не понимаю. Совсем как Зенон.

— Сейчас поясню, — отозвался капитан, который услышал ее слова. — Вашу сотрудницу освободили из-под ареста. Задержан заведующий мастерской. Ход расследования с полной очевидностью доказал его виновность в убийстве. Это все. Благодарю за внимание.

Персонал мастерской сидел ошарашенный, вытаращив глаза и уставившись на дверь, за которой скрылся представитель власти, сделав свое сенсационное сообщение. Потом разразилась буря.

— Как он мог! Как он мог? — рычал Стефан. — Теперь на всех можно поставить крест!

— Но почему? — кричала Моника, хватая коллег за рукава и безуспешно добиваясь ответа.

Лешек стонал, держась за голову:

— Заведующий убийца! Заведующий убийца! Вот до чего мы докатились!

— Не может быть! — вторил ему Януш. — Такого просто не может быть!

— А как они это узнали? — теребил меня Янек. — Какие доказательства?

Я подошла к Ирэне, безучастно сидевшей в стороне.

— Пани Ирэна, они вчера были у вас?

— Были, — твердо сказала Ирэна. — Я всегда говорю правду!

И вдруг, не выдержав своей роли твердокаменного борца за правду, в голос разрыдалась:

— Какой стыд, пани Иоанна! Какой позор! Заведующий мастерской! Можно сказать, наш директор!

Вслед за Янеком и другие вспомнили, что среди них находится человек, заваривший всю эту кашу, автор представления. Окружив тесным кольцом меня и рыдающую Ирэну, они потребовали объяснений.

— Отвяжитесь! — кричала я. — Я знаю не больше вас!

Хотя знала все-таки немного больше, ведь я была сообщницей Столярека, убийцы и еще неизвестно кого.

— Почему вы плачете, пани Ирэна? — допытывались мои коллеги. — Вы знали? Иоанна, ну, отвечай же, не будь свиньей!

Януш догадался.

— Иранский конкурс? — спросил он. Я кивнула головой.

— Мне сказал Марек. Марек знал. Тадеуш тоже…

Я не стала говорить Янушу о потерянном письме, ведь это тайна, о ней никто не должен знать. Лучше самой расспрашивать, и я вцепилась в Ирэну:

— Они уже всё знали и от вас потребовали только подтвердить их догадки? О чем они спрашивали?

Рыдающая Ирэна честно попыталась передать содержание вчерашнего разговора с властями. Пересказ получился, к счастью, сумбурный, так что поняла только я.

— Сначала о вас выспрашивали, пани Иоанна, ну, вы помните, а я ведь так тогда расстроилась, ну, когда пропало ваше письмо… Пришли они вчера вечером… очень поздно… А потом мне сказали, что и так всё знают, вот я и вынуждена была им сказать… Ох, до чего же я напереживалась!.. Все время голову ломала, когда вы прошли мимо меня два раза в одну и ту же сторону… Ведь он тоже так прошел, а у меня и из головы вон… только как вы прошли, я и вспомнила…

— После того, как убил? Или до того? Он услышал голоса в зале…

— Конечно слышал! — подтвердил Збигнев. Оказывается, он стоял рядом. Уж он-то все понял! — Теперь нечего скрывать. Ведь Зенон тоже был в кабинете, раз я слышал, то и он.

С помощью безостановочно рыдающей Ирэны нам удалось восстановить действия Зенона в те решающие минуты. Я сбегала в отдел за нашим графиком отсутствия.

Збигнев и Зенон находились у себя в кабинете, они слышали доносящиеся из конференц-зала голоса Тадеуша и умоляющей его Ядвиги. Зенон вышел первым, Збигнев вскоре после него. Зенон тут же вернулся, должно быть прихватив дырокол. Заглянув в кабинет, Ирэна увидела его сидящим за своим столом. А потом Зенон опять прошел мимо нее в свой кабинет, хотя только что там был и не выходил. Во всяком случае, мимо нее не проходил!

А вскоре разнеслась весть об убийстве Тадеуша, в мастерской началось столпотворение, Ирэна, как и все, была потрясена случившимся и насмерть забыла об этой мелочи. И только потом, когда я точно так же прошла два раза около ее стола в одну сторону, поскольку, как и Зенон, вышла из кабинета прямо в конференц-зал, ей все вспомнилось.

— Но ведь вы вспомнили не вчера, а еще раньше! — возмутилась я. — Почему же не сказали следователям тогда, когда арестовали Ядвигу?

— Так я же не была уверена! — рыдала Ирэна. — Все думала, вспоминала, а может, мне привиделось? Нельзя же обвинять человека, когда не уверен! Да к тому же не знала, так ли это важно. А бросать подозрения на своего начальника…

И она с рыданиями сбежала от нас, чтобы спокойно выплакаться.

Да, для законопослушной Ирэны пережить такой удар… Начальник для нее всегда был этаким Зевсом Олимпийским.

— А почему же Зенон не вернулся из зала прямо в кабинет? — недоумевал Казимеж.

Я заглянула в наш график.

— А потому, что вы уже вернулись за свой стол, пан Збигнев. Он услышал. Теперь, сопоставив имеющиеся данные, можно предположить, что вы вернулись в кабинет в тот момент, когда он протирал дырокол. Ему не оставалось ничего другого, как быстро покинуть место преступления и пройти к себе через прихожую. А как он догадался, что вы уже в кабинете? Шумели там?

— И в самом деле, — вспомнил Збышек. — Я принес стопку папок и, кладя ее на стол, уронил коробку с карандашами.

— Ну и нервы у него, — восхищенно проговорил Януш. — Я бы так не смог.

— Да скажите же мне наконец, — громко попросила Моника, — зачем он это сделал? Ведь для него же это равносильно самоубийству.

— Так оно и получилось, — пробурчал кто-то.

— Я же говорил, что на личный досмотр он пришел последним, — напомнил Анджей. — Я это прекрасно помнил, так и сказал, а мне не верили.

— Я тоже помнил, что он пришел последним, — подтвердил Збигнев.

— Так почему же вы этого не сказали? — упрекнула я его. — Ладно милиции, но мне почему не сказали?

— Потому что мне все это не нравилось. С самого начала не нравилось. И если бы не освободили Ядвигу, сказал бы…

— Что же теперь будет? — озабоченно спросил Стефан.

— Да ничего хорошего, — ответил Збигнев. — Закроют нашу мастерскую. Об одном прошу вас — давайте все приведем в порядок, чтобы после нас не оставалось бардака.

Воспользовавшись тем, что следственная группа что-то еще делала у нас, я отвела капитана в сторону и робко поинтересовалась:

— А нельзя мне все-таки ознакомиться с письмом? Как-никак оно же мне было адресовано. Понимаю, письмо представляет собой вещественное доказательство, но сделайте так, чтобы я смогла его прочитать!

Обратиться с просьбой к прокурору я не отважилась.

— Если уж вам так хочется, сделаем копию, и я вам ее дам, — снизошел капитан. — Хотя в письме ничего особенного не было. Так, всего несколько слов по интересующему нас вопросу. Пришлось узнавать другим путем…

— Знаю, от Марека.

Хотя капитан уже на меня не сердился, тем не менее не собирался открывать мне тайны следствия, а потому промолчал. Нет, с этим согласиться я не могла.

— Панове, будьте же людьми, скажите что-нибудь! — взмолилась я. И капитан дрогнул.

— Ну что ж, не скрою, вы нам помогли. И даже очень. Знаете, у меня ощущение, что вам помогает… нечистая сила, что ли, или другие какие сверхъестественные силы, ибо нормальными логическими причинами трудно объяснить, как некоторые обстоятельства дела стали вам известны. Так что же вам угодно знать?

Мне так много хотелось знать, что из кучи неясностей я не сразу выбрала главное.

— Ключ! — решилась я. — О ключе расскажите.

— В соответствии с вашим решением мы провели экспертизу ключа, выловленного из вазы на балконе. Эксперты утверждают — он с незапамятных времен лежал в вазе и обрастал плесенью. Им не пользовались.

— А второй, что из стола выпал?

— На нем сохранился отпечаток пальца. Сегодня утром мы получили заключение эксперта.

— А теперь о тайнике в квартире Тадеуша!

Капитан тяжело вздохнул.

— Вот с этим вы нас больше всего запутали. Удалось установить, что в квартиру покойного проник неизвестный, и как раз в то время, когда на работе отсутствовало несколько человек. Хорошо, что о тайнике вы сказали нам, а не убийце, он ничего не нашел. Алиби у него нет. Обвинение будет построено на основании косвенных улик, ничего не поделаешь, главного доказательства у нас нет, но улики весьма весомые. Разве что сам признается…

Я покачала головой.

— Могу поклясться — ни за что не признается. И хорошо, что на основании косвенных улик…

Прокурор все время рылся в бумагах, делая вид, что жутко занят. И только когда я уже уходила, посмотрел на меня и улыбнулся, вроде извиняясь и в то же время насмешливо. Откуда мне знакома эта насмешливая улыбка?…

Вернувшись в отдел, я застала коллег за работой. Призыв Збигнева нашел отклик в коллективе — в отличие от Зенона его любили. И в самом деле, если уж обанкротимся, то с честью!

Я тоже с жаром взялась за работу и даже осталась на сверхурочные, чтобы закончить свою документацию. Закончив, я сложила ее аккуратно, откинулась в кресле и закурила. Поскольку Витольд, как всегда, ушел с работы в положенное время, его место было пустым, и дьявол появился там как раз в тот момент, когда я подумала, что теперь он уже не станет появляться.

— Только тебя не хватало! — приветствовала я его. — Так и будешь меня всю жизнь преследовать?

Дьявол дьявольски захохотал.

— Нет, не всю жизнь, а только до тех пор, пока меня не сменит мой хороший друг и лучший ученик. Уж его ты прогонять не станешь. Он придет мне на смену, правда немного в другом виде…

— В каком еще виде? — ужаснулась я. — Что ты придумал?

— Да не пугайся, в самом что ни на есть человеческом. И он останется с тобой до конца дней твоих, о безголовая баба, беспросветно глупая, как все бабы на свете.

Он насмешливо и зло улыбнулся, и я вдруг поняла, кого мне напомнила улыбка красавца прокурора. Похож как две капли воды! Убрать рога и кудлы, смягчить черты лица, заменить черные глаза на светло-голубые — и вылитый прокурор!

С ужасом смотрела я на эту адскую креатуру, а дьявол, очень довольный, только ухмылялся и раскачивался на стуле.

— Ну так как? Догадалась?

— Что тебе от меня надо, нечистая сила? Что я тебе сделала?

— О, вот, вот! Хорошенько запомни этот вопрос, тебе придется задавать его много, много раз…

— Ну уж нет! — в ярости крикнула я. — Ты меня еще не знаешь! Это мы еще посмотрим, кто кому станет задавать вопрос!

— Я же говорю — все бабы дуры! — злорадствовал дьявол. — Ты ведь будешь работать, так? Тебе надо деньги зарабатывать, детей растить. Да мало ли чего тебе надо! А у него — никаких обязанностей, только отравлять тебе жизнь.

— Но зачем? Какого черта?

— Вот именно, черти на то и существуют, чтобы отравлять людям жизнь. Люди состоят из мужчин и женщин, он специализируется по женщинам. Знала бы ты, сколько вашей сестры уже у него на совести! Сколько из них отдали нам души, лишь бы он к ним вернулся.

— Со мной такой номер не пройдет, и не надейся. Душа — это все, что у меня осталось, и вы ее не получите!

— Нам не отдашь, а вот ему… Все вы, дуры бабы, отдаете таким души. И ты отдашь!

Дьявол наклонился ко мне, горящие злобной радостью глаза пронизывали насквозь.

— Отдашь, как миленькая отдашь! Он вынет из тебя душу, так как своей у него нет!

— Что ты сказал?

— То, что слышала. Своей души у него нет, он из тебя вытрясет.

— Ну это мы еще посмотрим!

— Слушай, что я тебе скажу. Так и быть, дам один совет, хотя ты и не заслуживаешь жалости. Можешь отдать ему только половину души, половина останется тебе. Но для этого надо… Для этого надо…

— Что надо, черт тебя побери?!

— Для этого надо вывести его из себя!

— И только-то? — не поверила я, ожидая бог знает каких сложностей.

— Да, такое никому не удавалось.

— Что за глупости ты говоришь! Нет на свете человека, который бы никогда в жизни не выходил из себя.

— Так то человек!

— ?!

— Да, да, он наш представитель. А на тебя мы его напустили потому, что интересно завладеть душой такой уникальной бабы. Мне еще не приходилось встречать представителя рода человеческого, буквально переполненного самыми идиотскими помыслами. Не волнуйся, тебя он не покинет, с такой останется до конца дней…

— Сгинь, пропади, нечистая сила! Пошел вон! Да я тебя…

Злорадно хихикая, дьявол встал со стула и согнулся передо мной в издевательском изящном поклоне. И в таком согнутом положении он стал понемногу таять в воздухе, пока не исчез совсем…

На следующий день я получила от капитана копию моего нашедшегося письма. И когда прочла его, поняла смысл вопроса о победителе конкурса на самого красивого мужчину. Мой друг писал мне: «А если хочешь знать все в подробностях, расспроси того, кто занял первое место на вашем дурацком конкурсе красоты».

Мы сидели за кофе втроем — Алиция, Марек и я. Неторопливо попивали кофе и подводили итоги.

— А я уже начинала серьезно беспокоиться, — сказала Алиция, затягиваясь сигаретой. — Против него не было ни одной улики.

— Нас вводило в заблуждение тяжелое положение мастерской. Все знали, как он в ней заинтересован, а смерть Тадеуша означала катастрофу.

— Зенону пришлось выбирать между потерей мастерской и потерей… чего?

— Да всего! — печально ответил Марек. — Если бы всплыла история с иранским конкурсом, его жизненным планам — конец. Не только блестящей карьере, и с мастерской пришлось бы распрощаться. Представляю, каким ударом явилось для него заявление Тадеуша, что он все знает.

— Так что же он такое выкинул с конкурсом? Теперь можете сказать? — спросила Алиция.

— Неприятная история, — поморщился Марек. — Не хочется о ней и вспоминать. Если в двух словах… Использовал чужие чертежи, то ли подкупил их автора, то ли еще как договорился, главное, представил на конкурсе не наши чертежи.

— Чертежи… — задумчиво протянула я. — Случайно я оказалась свидетелем…

И опять вспомнилась картина, которую я упорно отгоняла. Поздняя ночь, замусоренная мастерская, небритый, усталый Януш, Зенон висит на телефоне… Потом, уже в два часа ночи, вижу их обоих склонившимися над кучей чертежей, которые Зенон только что привез. Зенону и в голову не пришло, что я могу сообразить, что к чему, ведь он не знал о моем знакомстве с человеком, который позже написал мне то самое злополучное письмо. С человеком, который и был автором чертежей, оказавшихся у Зенона. К счастью, на суде свидетелем будет не письмо, а Марек.

— И представил на конкурс чертежи под своей фамилией, — закончил Марек. — На конкурсе получил вторую премию, но до сих пор неизвестно, чей проект будет принят.

— Тогда понятно. Лучше потерять мастерскую, чем доброе имя, — пришла к выводу Алиция. — А строительство в Иране объекта по его проекту стоит и двадцати покойников…

— Знаете, что я вам скажу, мои дорогие, — задумчиво протянула я. — Думаю, в своем расследовании они уделяли ему гораздо больше внимания, чем мы в своем. И Ядвигу арестовали специально…

— Потому что в отличие от нас не знали, как важно для Зенона сохранить мастерскую, вот и относились к нему без всяких скидок, как к обыкновенному подозреваемому А мы знали и исключили его.

— К тому же мы не догадывались, что Тадеуш знал о конкурсе, — поддержала я подругу

— Боюсь, дело не столько в проницательности следственных властей, сколько во мне, — вздохнул Марек. — Помните, я сказал: маловероятно, чтобы заведующий наш был убийцей, мне он скорее кажется похожим на жертву? И они принялись искать его врагов. И нашли. У милиции свои методы, широко раскинув сеть, они вышли на людей, которые знали нашего заведующего не с наилучшей стороны… Иранский конкурс был лишь последним гвоздем, забитым в его гроб.

— Так чего же ты молчал? — накинулась на Марека Алиция. — Позволил им арестовать Ядвигу!

— Никаких оснований подозревать Зенона у меня не было. Мало ли чем он занимался раньше. Ну не нравился он мне, так это еще не значит, что он убийца. О том, что его шантажировал Тадеуш, я узнал от самих следователей только позавчера вечером. Помолчав, Марек добавил:

— И знаете, чем-то этот человек мне импонирует. Такая целеустремленность, твердо идет к намеченной цели. Я бы не смог…

— Да и устранить такого человека, как Тадеуш, — благородное дело, — заметила Алиция. — Может, Зенона еще оправдают. Ведь только косвенные доказательства.

— Не уверена, — вмешалась я. — Ошибок он совершил немало. Хотя бы с носовым платком.

— Откуда было знать бедняге, что в самый решающий момент ты торчала в туалете? А сама идея гениальная. Согласись, не будь там тебя, Ядвиге было бы очень трудно оправдаться.

— Мог бы утопить платок в мужском унитазе, тот не так забивается.

— Точно так же, как и наш. Нет, я считаю, ошибку Зенон допустил тогда, когда не стер отпечатки пальцев с ключа. И какого черта он вообще сунул в стол ключ?

— Наверняка не было другого выхода. Сунул в первое попавшееся место, идя на личный досмотр, а потом уже не было удобного случая вынуть. Ведь там весь день, весь рабочий день кто-то из сотрудников обязательно ошивался, не говоря уже об Ирэне, а на ночь оставляли дежурного милиционера. Да и ключи от мастерской у него наверняка отобрали.

— Знал, куда совать, ведь сам и запроектировал мебель для мастерской, сам же и следил за исполнением работ.

— Не повезло бедняге. На его промах обратили внимание как раз те из сотрудников, кому нельзя не верить. Ирэна заметила, как он прошел мимо нее два раза в одну и ту же сторону. Такое может заметить только она одна, я иногда думаю, не иначе как у нее в мозгу действует фотоэлемент… А Збигнев и Анджей, самые наблюдательные и серьезные из всех нас, обратили внимание на тот факт, что на личный досмотр Зенон пришел последним.

— Правильно, заяви об этом Владя, ему бы не поверили, тот ничего не в состоянии заметить, зато что угодно способен выдумать.

— А дырокол забрал, проходя мимо, со стола Ядвиги… Так обсуждали мы все подробности печального происшествия, а я с замиранием сердца ждала, когда кто-нибудь из моих умных и наблюдательных собеседников поднимет щекотливый вопрос. Сделал это Марек.

— Одна вещь так и остается для меня непонятной, — сказал он. — Каким образом Тадеуш узнал об иранском конкурсе и махинациях Зенона? Дорого бы я дал, чтобы узнать это…

Я промолчала. Независимо от того, сколько именно он бы дал, надеюсь, никогда этого не узнает. Я очень рассчитывала на деликатность следственных властей и их обещание сохранить тайну. Впрочем, не только я. Столько неприятных личных тайн связывалось с личностью покойника, что надежду на сохранение тайны питали чуть ли не все сотрудники мастерской. Мы теряли ее, мастерскую, и уже это само по себе было для нас большим несчастьем. Не хватало еще, чтобы разошлись нежелательные слухи о моральном облике ее сотрудников.

— Жалко мастерской, — вздохнула Алиция, поднимаясь с места. — Хорошо нам здесь работалось.

Я согласилась с подругой:

— И подумать только, если бы Зенон задушил Тадеуша всего на какой-то месяц позже, ее еще можно было бы спасти. Такие заказы намечались!

— Ничего не поделаешь, мои дорогие, рок! А с судьбой не поспоришь, — завершил нашу беседу Марек.

Эпилог

— Ну ты даешь! — сказал Янек. Он первым закончил читать мою повесть. Я приложила палец к губам, кивнув на тех, кто еще продолжал читать, и Янек замолк, только в восторге покачивая головой.

В бараке на склоне горы, где на вершине возвышалась Крепость, уцелевшие остатки здорового коллектива нашей бывшей мастерской читали по страничкам повесть, которую мне наконец-то удалось написать. В бараке размещалась контора, приютившая часть сотрудников бывшей мастерской, в том числе и меня. Кроме них удалось собрать кое-кого из бывших коллег, работающих теперь в других учреждениях.

Наша мастерская после известных событий приказала долго жить. С любовью отделанные нашим бывшим директором помещения перешли в ведение другой конторы, сделанная на заказ мебель разбрелась по городу, а нас судьба раскидала кого куда. Витольд, Янек, Януш, Моника и Каспер работали на склоне уже упомянутой горы, у подножия Крепости. Стефана, Збигнева, Анджея и Владю пригласила на работу одна почтенная организация сходного профиля. Марек, Казимеж и Анка отбыли за границу, каждый сам по себе. Ирэна вышла на пенсию, а Ольгерд возглавил контору, в которой теперь работала и я. Лешек не стал больше служить, и ничего удивительного — он сделал блестящую карьеру как художник-экспрессионист. Рышарду все еще никак не удавалось осуществить свою голубую мечту с выездом в арабские страны, и он пока активно участвовал в конкурсах. Алиции тоже надоело подчиняться трудовой дисциплине, и она перешла на чертежные работы на дому. Данка вкалывала в каком-то почтовом ящике, Ядвига лежала в больнице, Столярек на кладбище, а Зенон сидел в тюрьме.

Со времени убийства уже прошло около полугода, и все ожидали результатов рассмотрения жалобы Зенона на судебный приговор. Пока же я собрала кого могла из своих бывших сотрудников и дала им прочесть машинописный вариант моей книги, повествующей об их собственных делах. Я не ошиблась — читали с большим интересом, выдирая друг у друга из рук отдельные странички.

Итак, первым кончил читать Янек, после него Алиция, за ней Моника, Владя, Стефан… Хорошо, что не все сразу, а то бы все сразу и набросились на меня.

— Если ты собираешься это напечатать… — зловеще начала Моника. — Если напечатаешь без предисловия, в котором черным по белому напишешь, что все нижеследующее — вымысел, что герои книги тобой выдуманы, что никаких реальных прототипов не существовало, если всего этого не напишешь — твои наследники смогут сами написать продолжение, где уже в качестве покойника будешь фигурировать ты сама. Я лично тебя прикончу.

— Я-то сам ничего не сделаю, — не менее зловеще подхватил Стефан, — но за свою жену не ручаюсь.

— Разве дело только в твоей жене? — закричали все разом. — А жена Збигнева? А Каспера? А…

— Погоди, вот выйдет на свободу Зенон!

— Когда он еще выйдет!

— Может, скорей, чем мы думаем. Ведь он подал апелляцию. Посмотрите, его еще оправдают.

— Глупости говоришь! За убийство не оправдывают.

Ну прямо как в старые добрые времена — все принялись кричать, не слушая друг друга, поднялось обычное в нашей мастерской столпотворение. Прямо слезы на глаза навернулись…

Владя пристал как с ножом к горлу

— Все у тебя люди как люди, один я не пойми кто. Зачем сделала из меня такого идиота?

— Да мне не было необходимости что-то делать, это ведь зарисовки с натуры…

— Нет, ты соврала! Мануэла в самом деле была!

— Хорошо, припишу. Вот твоя жена обрадуется! — пообещала я и рявкнула: — Тихо!

А когда все затихли, сделала объявление:

— По желанию трудящихся внесу любые исправления в машинописный экземпляр моей повести. Такса — от полутора тысяч злотых и выше, в зависимости от характера исправлений.

Поднялся оживленный шум.

— А кто из нас напишет следующую повесть — о том, как задушили Иоанну?

Януш, который пришел позже всех, только сейчас кончил читать.

— Ну-ну, впечатляет, — сказал он. — Как только Зенон выйдет, обязательно тебя придушит. За наших жен и мужей я тоже не ручаюсь. Впрочем, это дело прошлое, а что со второй сюжетной линией?

Все замолчали и озадаченно уставились на Януша.

— Какая такая вторая линия?

— Ну, о дьяволе. То есть, я хотел сказать, о прокуроре. Полгода прошло, наверное, что-то успело проясниться?

Хочешь не хочешь, надо давать ответ.

— Дьявол оказался прав, — неохотно признала я. — Вот только не понимаю, за что пекло так на меня взъелось? Если я такая уж грешница, то покарать меня должны силы небесные, а не адские. Или я, сама того не подозревая, слишком благочестива? Ведь все получилось именно так, как предсказал проклятый дьявол. Но очень надеюсь, что до загса им меня довести не удастся.

— Что ты говоришь? — удивлялись бывшие коллеги. — А у него и в самом деле нет души?

— Да ничего у него нет! — фыркнула я. — Ничего человеческого! Ни души, ни сердца, ни нервов, ни имени даже! Знали, кого направить!

— И что же, он все еще при тебе?

— Да, и даже говорит, что любит. Вот так, любя, и сживает со свету. Но не на ту напал! Раз уж адские силы объявили мне войну, я не отступлю. Помните, что сказал мне дьявол?

— Что ты должна вывести его из себя.

— Вот именно! И я буду не я, если не выведу. Или я выиграю поединок с дьяволом, или меня удар хватит.

— Или дьявола хватит удар! — радостно подхватил Янек.

— Мне ее жалко, — сказала Моника.

— Ты за нее не беспокойся, — успокоил Монику Януш. — Насколько я ее знаю, с дьяволом справиться для нее раз плюнуть. Да что с одним дьяволом, все они, вместе взятые, против нее — ничто.

Взглянув на часы, я поднялась с места.

— Вынуждена покинуть вас, мои дорогие, уж вы как-нибудь держитесь, и избави вас Бог совершить какое-нибудь преступление без меня. Я этого не переживу. А сейчас пожелайте мне сил и терпения, ибо меня ждут нелегкие дни.

— Держись! — сказал Януш. — Мы в тебя верим.

— Постараюсь оправдать ваше доверие.

И я распрощалась с бывшими сослуживцами, которые столь неоднозначно восприняли тот факт, что попали на страницы истории.

Выйдя из барака, я с трудом пробралась по узкой грязной тропинке к разрушенной лестнице, по которой осторожно спустилась, стараясь не свернуть каблуки.

Внизу, на дороге, меня ждал в машине посланник ада…

Content

Иоанна Хмелевская
Подозреваются все

Действующие лица многоотраслевой архитектурно-проектной мастерской

Как я НЕ НАПИСАЛА повести

Эпилог