Загадка о тигрином следе

Экспедиция в логово оборотня

Антон Павлович Кротков

© Антон Павлович Кротков, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пролог

Никакого дурного предчувствия, как об этом любят писать в романах, молодой человек не испытывал. Правда, настроение у парня действительно было препаршивейшее. И всё из-за грозящих отвалиться в любой момент обувных подмёток.

О предстоящем ему задании штаба фронта красный авиатор Сергей Ванеев почти не думал, куда больше его теперь заботили собственные разваливающиеся ботинки. Только ими была занята голова. Эти старенькие боты давно исчерпали все возможности для ремонта. Подошвы их были стёрты до крайности и держались на честном слове, а точнее на кусочках проволоки. Через дыры были видны пальцы. Сиюминутный риск навсегда потерять в переполненном трамвае наспех прикрученную проволокой подошву одной из штиблет, страшил молодого человека сейчас куда больше, чем предстоящие ему через несколько часов вероятные опасности полёта над дикими горами.

Эти ботинки Ванеев получил полтора года назад при поступлении в Московскую Аэросъемочную фотограмметрическую школу, что располагалась на Кузнецком мосту. Тогда пятнадцатилетний красный курсант (при поступлении Ванеев соврал приёмной комиссии и прибавил себе почти год) был им очень рад, ибо ботинки были ещё довольно крепкими, хотя и не новыми. Но с тех пор они сильно поизносились.

Жалованье Ванеев не получал несколько месяцев, да и не купить на него было приличную обувку у спекулянтов с восточного базара. К тому же половину денег Сергей отсылал матери в далёкую рязанскую деревушку. Попросить же себе замену у начальства Серёжа в силу своего характера и зелёного возраста как-то стеснялся, ибо знал насколько тяжёлая ситуация сложилась в армии со снабжением: многие красноармейцы маршевых рот вынуждены были по двадцать-тридцать километров ежедневно топать в самодельных лаптях, мастеря себе чуни из любого подручного материала. Он же по роду своей службы большую часть служебного времени проводил в фотолаборатории, сидя за столом; или в кабине аэроплана, так что вроде как мог и подождать.

И всё же существование в отвратительной обуви очень утомляло не только тело, но и дух молодого человека. Ванееву было неприятно чувствовать на себе жалостливые, а иногда и презрительные взгляды хорошо одетых штабных машинисток. Он завидовал военспецам, щеголяющим в поскрипывающих глянцевой крепкой кожей отличных английских башмаках. Конечно, можно было попытаться выхлопотать себе обновку, да только комсомольская совесть не позволяла Сергею использовать в личных целях свою близость к штабным учреждениям.

Прибыв на аэродром, Ванеев подошёл к старенькому «Вуазену», на котором должен был сегодня лететь в качестве лётчика-наблюдателя. На его борту была видна замазанная белой краской трёхцветная кокарда – напоминание, что ещё полгода назад данная машина воевала за белых. Но теперь в качестве эмблемы революции её украшали большие красные круги, напоминающие японские эмблемы восходящего солнца.

Этот видавший виды, утлый аэроплан был сродни несчастным штиблетам Ванеева. Свою боевую службу он начал ещё во Франции в 1915 году, затем успел повоевать два года на русско-германском фронте. К 1917 году самолёт пришёл в такое состояние, что его было решено списать – обтянутые полотном деревянные каркасы фюзеляжи и плоскостей боевых аэропланов, их несовершенные моторы не отличались долговечностью даже в благоприятном южноевропейском климате, что уж говорить о России с её холодами и сыростью!

Однако с началом гражданской войны, едва не отправленого на слом ветерана вновь вернули на службу – в условиях промышленного коллапса любой пригодный к использованию «мотор» стал ценится буквально на вес золота.

Несколько раз самолёт становился трофеем противоборствующих армий, пока не оказался на задворках бывшей царской империи – на маленьком азиатском аэродроме. Здесь крылатому долгожителю, судя по всему, и предстояло закончить свой необыкновенно длинный век. Тяжёлый азиатский климат быстро «убивал» любую технику. Всепроникающая пыль забивала карбюраторы и приводила к быстрому износу уже далеко не новых моторов, а от жары, доходящей в летние месяцы до 60 градусов, рассыхалась и трескалась резина амортизаторов и приводных ремней.

Таким образом неумолимое время и почти полное отсутствие запчастей стремительно приближали тот печальный день, когда «Вуазен» уже не сможет подняться в небо. Собственно, эта машина уже имела мало общего с выпущенным французской фирмой оригиналом. Она была собрана из деталей и узлов разных списанных аппаратов. По образному выражению одного аэродромного умельца: «к пуговице мы пришиваем пальто». Отслуживший своё аэроплан много раз возвращали к жизни механики и мотористы, нередко проявляя чудеса изобретательности. Техники «перекидывали» на ещё сохранивший способность подниматься в небо аппарат моторы с других угробившихся крылатых «гробов», меняли постоянно ломавшееся шасси, полностью перетягивали обшивку. Замена такой «мелочи» как винты, колёса и хвостовые костыли, вообще не считалась серьёзным ремонтом.

В результате после многочисленных латаний от прежней конструкции самолёта почти ничего не осталось, кроме отдельных элементов и таблички с заводским номером. Даже приводы к свечам в моторе «Вуазена» были самодельные, сделанные из железной проволоки.

От невесёлых мыслей молодого человека отвлёк показавшийся вдали лётчик Розенфельд. С ним Сергей должен был лететь сегодня в качестве наблюдателя. Это был мужчина лет 47-ми. Фигурой он походил на длинную жердь, то есть был очень высок и тощ. При этом сильно сутулился, словно стесняясь своего громадного роста. Лицо Розенфельда было худым с выступающими острыми скулами, всё изъедено шрамами от ожогов. Бывший фронтовик дважды горел в небе в своём истребителе. На голове его лихо сидела складная шапка-пилотка или как её называли в авиации «залётка». Причём на пилотке оригинальным образом «уживались» золотистый двуглавый орёл военного лётчика бывших царских ВВС с неспиленными как у других бывших офицеров коронами и императорскими вензелями, с прикреплённой поверх него самодёльной жестяной красной звёздочкой.

Розенфельд был в свитере из верблюжьей шерсти и офицерских галифе. На ногах ботинки с кожаными крагами, надетыми для дополнительной защиты голеней поверх высоких шерстяных чулок.

В одной руке лётчик держал коричневый пробковый авиационный шлем французского производства с прикреплёнными к нему очками и переговорным устройством, другой же поигрывал увесистой тростью.

Своей аристократичной внешностью, подчёркнутой аккуратностью в одежде и «белогвардейской» фразой «берегите честь русского офицера, господа», которую бывший штабс-капитан любил повторять в разговорах с коллегами-лётчиками, а в особенности этой тростью, Розенфельд постоянно мозолил глаза сознательным комсомольцам и большевикам. Однако лётчиков в Красной армии катастрофически не хватало, поэтому комиссару авиаотряда постоянно приходилось объяснять особо ретивым и бдительным, что их жалобы в Турчека и ревтрибунал Туркестанского фронта могут нанести делу революции гораздо больше вреда, чем пользы.

Розенфельд подошёл к самолёту твёрдой, хозяйской поступью. Поздоровался с ним, словно с человеком, нежно погладил по обтекателю мотора. После этого перебросился несколькими деловитыми фразами с авиамеханиками и лично обошёл машину, проверяя на прочность важные узлы корпуса, заглядывая в кабину и под крылья.

Помимо основного снаряжения, механики уже загрузили на борт полтора пуда пропагандисткой литературы. Листовки полагалось сбрасывать над всеми населёнными пунктами, над которыми будет пролетать экипаж. Вот только отдавший этот идиотский приказ штабной работник почему-то не подумал о том, что подавляющее число жителей туркменских кишлаков неграмотны. По-русски же умеет читать ещё меньше народу. Впрочем, крестьяне вне всяких сомнений найдут применение хорошей бумаге, на которой были отпечатаны прокламации.

Также на самолёт было загружено 19 бомб разного калибра общим весом 9 пудов на случай встречи с басмаческой кавалерией.

Закончив осмотр, лётчик сделал несколько замечаний техникам, и подошёл к Ванееву.

– Ну как, летим? – по-отцовски покровительственно и приветливо осведомился старый авиатор, с весёлым прищуром глядя на юношу своими лишёнными бровей и ресниц добрыми глазами. Розенфельд явно пребывал в приподнятом настроении. Конечно, свою роль сыграла стопка виноградного спирта, которую лётчикам, согласно особому приказу Реввоенсовета Южфронта выдавали перед каждым вылетом – для «подъёма боевого духа». Но дело было не только в этих двухстах граммах «тонизирующего». По лицу и тону Розенфельда чувствовалось, что, не смотря на тысячи проведённых в небе часов, ветеран не утратил юношескую страсть к полётам. В предвкушении очередного воздушного приключения он молодел.

Встретившись взглядом с искрящимися весёлыми огоньками глазами пилота, Сергей невольно тоже улыбнулся, впервые с сегодняшнего утра забыв о своих приземлённых проблемах. Ему передалось радостное нетерпение пожилого романтика. Словно тяжёлый камень свалился с души Ванеева.

Серёжа открыл планшет с картой и стал показывать пилоту маршрут запланированного полёта. Им предстояло разведать пригодный для наземного путешествия путь через перевалы Памиро-Алайского хребта. Это был приказ из самой Москвы.

Лётчики забрались в утлую кабину. Процедура взлёта выглядела довольно оригинально. Сперва старый аэроплан вытащили на стартовую позицию с помощью упряжки верблюдов. Затем с взлётной полосы отогнали стадо овец.

Розенфельд деловито взглянул на часы, натянул на глаза большие круглые очки-консервы, и махнул механику рукой. Техник крутанул находящийся за спинами лётчиков толкающий винт, и отскочил прочь. Взревел мотор, машина страшно затряслась, потом загудела более ровно и басовито, и тронулась с места, постепенно набирая скорость. Прыгая на кочках и сильно раскачиваясь, аэроплан всё бежал и бежал по пространству аэродрома. Каждый раз в такие секунды разбега Ванееву начинало казаться, что они не смогут оторваться от земли и всё закончится в канаве на противоположной стороне лётного поля. Но примерно за тридцать саженей до грозящего крушением рва вдруг пришло радостное ощущение свободного парения. Только что казавшаяся неуклюжей машина, обретала лёгкость птицы и неожиданно проворно набирала высоту. Аэродром быстро скрылся вдали. Вокруг насколько доставал взгляд, расстилалось ровное, как стол, пространство азиатской степи. Под крылом проплывали небольшие крестьянские поля, нарезанные строгими линиями арыков и отороченные жидкой зеленью лесополос.

Минут через десять они оказались над крупным селением. Распугивая рёвом двигателя собак и торговцев, лётчик снизил машину над центральной площадью кишлака. По приказу Розенфельда Ванеев высыпал за борт часть листовок.

Точно такую же процедуру лётчики проделали и над вторым селением. На выходе из третьего кишлака авиаторы заметили отряд красной кавалерии численностью до полка. Во главе колонны вслед за командиром и знаменосцем следовали верхами музыканты духового оркестра. Они исполняли революционный марш. Замыкал колонну бронеавтомобиль. Это парадное шествие имело важное пропагандистское значение. Запуганное бандитами всех мастей местное население должно было проникнуться уважением к Красной армии и увидеть в ней серьёзную регулярную силу, способную их защитить от басмачей. Розенфельд приветственно покачал крыльями конникам и продолжил полёт.

Вскоре ровное пространство внизу сменилось желтоватым бугристым рельефом предгорий. На горизонте уже темнели величественные и грозные очертания гор, на самых вершинах своих увенчанные снежными шапками.

Но вот лётчики заметили справа впереди столб пыли. Розенфельд направил туда машину и вскоре догнал ещё одну большую группу всадников. На этот раз трудно было точно определить принадлежность отряда. Одетые по местным обычаям – в пёстрые халаты – всадники не были похожи на красноармейцев. Но это могла оказаться какая-нибудь нерегулярная часть, созданная из местных активистов для борьбы с бандитами.

Розенфельд снизился и сделал несколько кругов над всадниками. В конце концов, у басмачей не выдержали нервы и вместо того, чтобы притвориться дружественной кавалерией, они открыли ураганный огонь по аэроплану.

Ванеев услышал в переговорном устройстве взволнованный крик командира:

– Вот этот человек! Это он! Он! Джунаид-бек!

Розенфельд энергично показывал напарнику рукой в перчатке-краге на восседающего на красивом белом скакуне человека в зелёной чалме.

Сергей много слышал об этом головорезе. Имя его было окутано мрачными легендами. Он был одним из самых кровожадных басмачей Средней Азии. На совести Джунаид-бека числились сотни жестоких преступлений. Именно он был виновником недавней гибели двух советских летчиков. Его шайка обстреляла самолёт эскадрильи и подбила его, летчики были принуждены совершить вынужденную посадку, и попали в плен. После мучительного допроса и всевозможных пыток их по приказу этого чудовищ зверски убили, а трупы сожгли вместе с самолетом.

Сергея охватило волнение – теперь он сможет отмстить за замученных товарищей! Не дожидаясь приказа, он азартно стал строчить из пулемёта «Льюис» и швырять за борт лёгкие пяти– и десятифунтовые авиабомбы. Делать это приходилось вручную, прицеливаясь на глазок. Естественно ни о какой точности бомбометания говорить не приходилось. Но если физический ущерб противнику пока был минимален, то психологический эффект оказался весьма впечатляющий. Искать спасения от аэроплана на открытой равнине было негде. Испуганные лошади носились по степи, сбрасывая седоков и топча упавших. Некоторые всадники похоже впервые в жизни видели железную птицу. Задирая полы халата на голову, они сами валились с коней. Другие, спешившись, вставали на колени и молили крылатых шайтанов о пощаде…

Встревоженный и заинтересованный, предводитель басмачей Джунаид-бек вглядывался в лазоревое летнее небо, в котором, словно мифический дракон, раскинув широкие двойные крылья, кружила огромная костлявая птица. Джунаид-бек не впервые видел аэроплан и знал, сколько от него может быть неприятностей. Сотворенные из холста, фанеры и деревянных реек, разболтанные и перелатанные, прошедшие через горнило мировой и гражданской войн, изжившие все свои рабочие сроки красные «Фарманы» и «Сопвичи» тем не менее могли преследовать неуловимых партизан везде. Однажды аэропланы неожиданно появились над тайной горной базой повстанцев. И тогда чёрными гирьками с них начали падать двадцатифунтовые бомбы и обычные пехотные гранаты. Начался ад: везде что-то взрывалось, горело, пространство лагеря заволокло густым дымом и пылью. Бомбы разрывали на куски ещё толком не проснувшихся, перепуганных моджахедов, а сидящие в кабине аэроплана лётчики начинали выкашивать мечущихся по земле раздетых людей из пулемётов. Уничтожив большую часть его людей, аэропланы спокойненько улетели… За эту безнаказанность Джунаид-бек люто ненавидел русских авиаторов и если те попадали к нему ещё живыми придумывал для них особо жестокие виды казни…

Немного потрепав противника, Розенфельд взял курс на находящийся неподалёку отряд советской конницы. Оказалось, что эскадроны кавполка уже спешат рысью на грохот взрывающихся авиабомб. Аэроплан снизился до 50 метров над колонной красных всадников, и Ванеев, высунувшись по пояс из кабины, и рискуя свалиться за борт, прокричал, что противник близко. Он также сбросил записку, в которой округлым гимназическим почерком торопливо написал: «Следуйте по направлению к старой мельнице. Красной коннице ура! Даёшь Джунаид-бека!».

Сбросив вымпел, самолёт вернулся к преследованию банды, которая теперь уходила в сторону гор. Погром продолжился. Когда закончились бомбы в ход пошли прихваченные с собой пустые бутылки и консервные банки с продырявленным дном. В условиях хронического дефицита любого военного имущества красные авиаторы частенько использовали подобные «психические боеприпасы». При падении эти посудины издавали адский вой, лишь усиливая панику среди суеверных джигитов.

И, наконец «на сладкое» Сергей вытащил из-под своего сиденья ящик с «гостинцами» особого рода.

– А это вам, шакалы, от рабочих ташкентского локомотивного депо! – злорадно объявил Ванеев, «сея» на головы басмачей «пучки» острых аэропланных стрел. Каждый такой тонкий стальной стержень длиною 10—15 сантиметров был снабжён лопастями у заднего конца для стабилизации полёта. Благодаря особому расположению центра тяжести падали эти стрелы вертикально и при удачном попадании могли насквозь прошить всадника вместе с конём.

Изготовили стрелы в своих мастерских железнодорожные рабочие. Дело в том, что одним из недавно зверски убитых Джунаид-беком лётчиков был их товарищ – молодой рабочий, добровольно поступивший авиатехником в Красный воздушный флот, и уговоривший пилота взять его в тот роковой вылет. Парень тоже мечтал стать пилотом…

Воздействие «стального дождя» окончательно деморализовало басмачей. Вскоре банда была почти полностью рассеяна по степи, и только небольшое ядро всадников общим количеством сабель в тридцать не более во главе с самим неуловимым Джунаид-беком держалось монолитной группой. Именно на них красные военлёты теперь и сосредоточились, стремясь уничтожить главаря бандитов и его приближённых курбашей[1].

Увлёкшись преследованием противника, лётчики в какой-то момент утратили чувство опасности. Они проносились над самыми головами врагов, не обращая внимания на ружейный огонь. А между тем среди телохранителей «чёрного хана» немало было первоклассных стрелков, вооружённых новыми английскими 11-зарядными карабинами системы Ли-Энфилда.

В какой-то момент вдруг наступила странная тишина. Воздушный винт безжизненно повис на полуобороте. По неизвестной причине замолк старый «движок». Возможно в него попала пуля. Впрочем, старый мотор вполне мог скончаться и по «естественной причине». В этом случае его смерть никак нельзя было назвать внезапной, ибо мотор давно уже выработал все возможные ресурсы и летал исключительно по божьей милости (хотя большевики и решительно отвергали существование Бога, поступившие к ним на службу пилоты и механики продолжали креститься перед каждым полётом и перекрещивать свои крылатые гробы). На фронтах гражданской войны аэропланы регулярно падали из-за технической изношенности и некачественного топлива.

Только благодаря мастерству опытного аса, самолёт не рухнул сразу камнем вниз, а плавно заскользил по нисходящей траектории. Вначале лётчик попытался развернуть «Вуазен», чтобы спланировать в сторону идущего следом красного отряда, но не смог. Тогда он направил машину к горам, надеясь скрыться там от бандитов, которые наверняка уже сообразили, что из дичи превратились в охотников.

Сергей чувствовал, как по спине его сбегают крупные капли пота. В сложившейся ситуации нельзя было просто сидеть и безучастно ждать конца. Поэтому пока пилот изо всех сил старался удержать ставшую неуклюжей машину от сваливания в гибельное падение, Ванеев перелез через борт и оказался стоящим на крыле. Набегающий воздушный поток тугой струей бил его в лицо и в грудь, норовил сбросить в пропасть. Намертво вцепившись в стальные тросы межкрыльевых расчалок, молодой человек некоторое время боролся с жестоким ветром, затем развернулся к нему спиной, и стал осторожно подбираться к мотору. В запасе оставались считанные минуты на то, чтобы попытаться обнаружить неисправность и постараться перезапустить заглохший двигатель.

– Немедленно возвращайся! – вдруг услышал сквозь шум ветра Ванеев. Он оглянулся и увидел обращённое к нему перекошенное в наивысшем волнении и страхе лицо старого авиатора.

– Назад, мальчишка! Сейчас вмажемся в планету! Я приказываю!

Сергею пришлось подчиниться. Он вернулся в кабину и сгруппировался, готовясь к жёсткой посадке. Сделал он это очень вовремя. Возле земли самолёт попал во внезапный порыв бокового ветра и лётчик «уронил» аэроплан на каменистое поле. Перед глазами Сергея всё замелькало. На какое-то время он потерял сознание, а когда очнулся, то первое что увидел, это склонившегося над ним Розенфельда. Лицо лётчика было в крови. На лбу его болтался изрядный лоскут кожи, один глаз был закрыт, видимо, повреждён осколками разбившихся лётных очков.

– Ну, как вы, юноша? – участливо осведомился пилот, похоже, больше заботясь о состоянии своего подчинённого, чем о собственных травмах.

Сергей пошевелил конечностями и с изумлением отметил, что отделался на удивление легко. Видимо, в момент крушения его швырнуло на пилота.

Метрах в десяти от них находилось то, что недавно было аэропланом. Теперь «Вуазен» представлял собой груду искореженного дерева и железа.

Сергей догадался, что это пилот вытащил его из-под обломков и поблагодарил его.

– Сейчас не время обмениваться любезностями, – буркнул Розенфельд, тревожно глядя на скачущих к ним всадников. Бегите! А я прикрою вас из пулемёта.

Сергей был до глубины души возмущён таким предложением. Старый солдат прочитал на лице напарника обуревающие его чувства. Он положил Ванееву руку на плечо, попытался мягко уговорить не понимающего своего счастья юнца:

– Не терзайтесь муками совести, юнкер. Двоим нам всё равно не уйти. У туземцев отличные кони. К тому же моя нога сломана. К чему погибать обоим. Поверьте, сударь, жизнь совсем не плохая штука.

– Тогда я понесу вас! – едва не плача от обиды, запальчиво воскликнул паренёк, понимая всю глупость своего предложения.

– А ну извольте выполнять приказание, истеричка! – неожиданно для Ванеева рявкнул на него мужчина. – Это армия, а не частная гимназия. Размазня!

Мальчишка испуганно втянул голову в плечи, будто и в самом деле оказался в качестве провинившегося гимназиста перед суровым учителем. Перед тем, как скрыться в высокой траве, Серёжка оглянулся: Розенфельд отползал к густому кустарнику, подволакивая покалеченную ногу и подтягивая за собой тяжёлую трубу пулемёта «Льюис» и сумку с запасными дисками к нему. Сердце Серёжки сжалось от собственного бессилья и жалости к человеку, который ценою своей жизни собирался спасти его. Через минуту за спиной паренька загремели пулемётные очереди. Впрочем, бой продолжался недолго, вскоре пулемёт смолк. Послышались несколько одиночных револьверных выстрелов. И всё. Через какое-то время в той стороне, где остался лётчик, в небо поднялся густой столб чёрного дыма.

Сергей не смог бы точно сказать, как долго он бежал, а затем, выбившись из сил, устало плёлся, не разбирая дороги.

Местность вокруг напоминала африканский буш из гимназического учебника, то есть заросла густой высокой травой вперемешку с кустарником и невысокими деревцами. В такой высокой траве наверняка водились змеи. Но ещё опасней, что земля была буквально усеяна всевозможными колючками и острыми камешками. А беглец потерял подошву одного ботинка. Вскоре Сергей с трудом мог наступать на израненную ступню.

Между тем наступили сумерки, сделав окружающий пейзаж ещё более зловещим и враждебным.

Внезапно юноша почувствовал, что ему грозит новая опасность. Чувство это трудно было объяснить. Словно чей-то голос, напоминающий лёгкий шелест ветра, стал нашёптывать Ванееву, что рядом появился некто или нечто, чьего преследования стоит опасаться даже больше, чем кривых сабель жаждущих мести басмачей. Парень остановился и взвёл предохранитель револьвера. Сергей превратился в слух. Несколько минут он простоял совершенно неподвижно, боясь произвести малейшее движение и тем привлечь к себе внимание. Одновременно пытался заметить признаки какого-либо движения. Он вслушивался в каждый шорох. Однако, не было слышно ни единого тревожного крика зверя или птицы. Странная тишина сгустилась вокруг.

Гнетущее ощущение, будто чьи-то холодные злые глаза тайно наблюдают за ним, не проходило. Сергей почувствовал такой страх, что у него задрожали ноги. Некоторое время он боролся с собой, пытаясь взять себя в руки. Но ужас оказался сильнее. Не на шутку перетрусивший мальчишка уже опрометью понёсся во все лопатки по наметившейся в зарослях петляющей звериной тропе, не обращая внимания на боль в израненной ступне и хлещущие по лицу ветки.

Эта тропа вывела его к руинам какого-то заброшенного строения. Запыхавшийся паренёк остановился, как вкопанный, тревожно всматриваясь в мрачное здание. Крыша его частично обвалилась, кирпичная кладка стен местами осыпалась. И вообще оно представляла собой довольно мрачное зрелище, особенно теперь – в сумерках. Впритирку к развалинам стояло высокое дерево. Его ветви на уровне второго этажа протянулись, словно костлявые руки, в чёрные провалы окон.

Сергею стало ещё больше не по себе. Он бы с удовольствием убежал подальше отсюда, но ступня его превратилась в сплошную кровоточащую рану, и наступать на неё стало почти невозможно. Только эти стены могли дать ему временное укрытие.

Неожиданно где-то не так уж далеко послышалось дружное «ура!». Это пошла в атаку на остатки басмаческой банды подоспевшая красная конница. Однако пока нечего было и думать о том, чтобы доковылять до своих. Сергей проклинал собственную робость, которая не позволила ему выпросить у начальства новые башмаки. Впрочем, что толку корить себя. Словами делу не поможешь! Нужно было поскорее заняться ногой – постараться извлечь впившиеся в кожу занозы, затем разорвать нижнюю рубашку, чтобы сделать перевязку. Затем придумать, из чего можно соорудить что-нибудь вроде чуни. И заниматься этим удобнее и спокойней не на ночной звериной тропе, а под крышей, пусть даже дырявой.

Юноша уже догадался, что это за развалины перед ним. Данный объект был отмечен на авиационной карте. Так совпало, что Сергей кое-что знал о нём от знакомого по авиаотряду, который был родом из этих мест. Правда, воочию Ванеев видел это место впервые. Но сослуживец рассказывал, что будто бы до революции в этом двухэтажном здании функционировала паровая мельница, а хозяин её являлся, чуть ли не самым зажиточным человеком в округе. Однако потом с мельником произошла какая-то скверная история: его обвинили в ужасном преступлении и осудили на каторжные работы. Наследники попытались взять дело в свои руки, но у них ничего путного не вышло. Мельница будто была проклята. Гражданская война окончательно доконала некогда преуспевающее предприятие…

Странный звук, похожий на приглушённое звериное дыхание, мгновенно вернул Сергея в текущую минуту. Сквозь густые заросли кто-то подкрадывался к нему. Складывалось впечатление, будто этот некто не спешит, получая садистское удовольствие от игры в кошки мышки с будущей жертвой, доводя её страх до безумия.

Постоянно оглядываясь, юноша бросился к входу в мельницу. Тяжёлая дверь была сорвана с петель и лежала одним концом на пороге, а другим на земле. Ванеев вбежал по ней в здание, словно по трапу. Внутри царила могильная тишина. За толстые стены почти не проникали отголоски происходящего неподалёку боя. Было видно, что человеческая нога не ступала здесь уже несколько лет. Никакого имущества от прежнего хозяйства не осталось. Только на полу лежали два каких-то тяжёлых, покрытых рыжей ржавчиной механизма. Они или не заинтересовали несомненно не раз наведывавшихся сюда грабителей, либо те сочли многопудовые «железяки» слишком тяжёлыми для перевозки. За одной такой чугунной конструкцией Ванеев и укрылся, присев на пол. Вход он держал под прицелом и с ужасом ожидал появления своего загадочного преследователя.

Так прошло, наверное, около часа. Обливаясь потом, с пальцем, застывшим на спусковом крючке «Нагана», Сергей не сводил глаз с проема двери. Но постепенно сильное нервное напряжение стало спадать, его начало клонить ко сну. Вдруг кусты напротив входа зашевелились. Некоторое время юноша, словно затравленный зверь, наблюдал из своего убежища за странной вознёй, боясь пошевелиться. Рука с револьвером затекла от напряжения. В конце концов, нервы у парня не выдержали, он вскочил на ноги, выбежал из-за своего укрытия и начал палить по зарослям. Движение в кустах сразу прекратилось. Но Сергей прекратил стрелять лишь когда в револьверном барабане закончились патроны. Странно, но слух стрелка не уловил ни единого звука, который бы указывал на то, что он в кого-то попал – ни вскрика, ни стона. Ванеев уже не сомневался, – кто-то забавляется с ним, прежде чем прикончить. Страх начал парализовывать молодого человека, лишая его воли к сопротивлению.

Прошло ещё минуты три и над головой парня стали тихо поскрипывать доски перекрытия второго этажа. Сергей поднял глаза. Это выглядело так, будто кто-то достаточно тяжеловесный, но при этом по-кошачьи ловкий и стремительный двигается там на мягких лапах. Юноша повернул голову, ожидая увидеть очертания зверя на вершине лестницы, ведущей на второй этаж. Но, как ему показалось, заметил промелькнувший двуногий силуэт. Мальчишка был так испуган, что даже забыл перезарядить оружие. Теперь у него не хватило бы духу заглянуть в глаза своего мучителя. Он покорился своей участи. Зажмурившись, Ванеев стоял и покорно ждал, слыша, как убийца неторопливо спускается по ступеням и приближается к нему…

Глава 1

Зима 1919 года выдалась в Москве холодной, голодной и кровавой. В начале февраля двадцатитрёхлетний доцент кафедры восточных языков Московского университета Одиссей Луков был арестован ЧК за то, что вместе с другими преподавателями и студентами-«кадетами» активно поддержал старую профессуру, которая выступала за сохранение прежних университетских вольностей. Во главе «мятежа», как это значилось в протоколах ЧК, стоял бывший член кадетской партии ректор университета профессор Михаил Михайлович Новиков, который не раз публично выступал против радикальной ломки основ университетского самоуправления, проводимой Наркоматом просвещения во главе с Луначарским.

Руководство большевиков считало университетскую автономию буржуазным пережитком, недопустимым при диктатуре пролетариата. Новая власть взяла курс на коренное переустройство учебных заведений. Многие бывшие преподаватели в обновлённую систему не вписывались и от них избавлялись.

Доцент Одиссей Луков, как и другие его коллеги, был возмущён увольнением многих уважаемых в студенческой среде профессоров и самоуправством присланного советской властью уполномоченного. В сентября 1918 года в университет назначили правительственного комиссара, который без ведома ректора стал увольнять заслуженных стариков и творить прочее самоуправство. Но закон был на его стороне. С 1 января 1919 года по специальному правительственному указу должны были освобождаться от работы все профессора и преподаватели, у которых заканчивался 10-летний срок пребывания в данном вузе. Затем было официально введено положение о том, что нельзя более 15 лет работать в одном университете на преподавательской работе, а следует переходить на другую работу или выдержать конкурс. То есть в университетах вводились выборные «Советы» по типу армейских, которые уже разогнали кадровый офицерский корпус. Это распоряжение большевистского правительства использовалось для увольнения в первую очередь лиц дворянского звания, а также всех, кто не желал переходить на марксистские позиции. И выгнать таких неугодных стало проще простого, ведь большинство университетских корифеев отдали родной Альма-матер по двадцать-тридцать лет. В результате в Московском университете 90 из 99 профессоров должны были пройти через конкурсные выборы, проводившиеся под контролем партийных ячеек и присланного властями комиссара.

Взамен, на освободившиеся места в преподавательском корпусе университетскими партийными и комсомольскими ячейками проталкивались сомнительные субъекты. Зачастую это были невежественные типы, авантюристы и мошенники, использующие благоприятный момент для карьерного прыжка.

Для уравнивания старого профессорско-преподавательского состава с новой красной профессурой были отменены все «старорежимные» ученые степени и звания. Теперь любой желающий мог занять профессорскую кафедру, если он готов был читать свои лекции в правильном ключе.

Социально классовый признак ставился во главу угла и при зачислении в вуз новых студентов. Советская власть прилагала титанические усилия для того, чтобы вытравить из университетов интеллигентско-либеральный дух, сделать их кузницами рабоче-крестьянскими кадров. Для этого специальным постановлением большевистского правительства в 1918 г были отменены вступительные экзамены в вузах. Одновременно создавались рабочие факультеты (рабфаки) для подготовки малообразованных фабричных рабочих, крестьянской молодёжи и вчерашних солдат к зачислению в университет. Таким образом, в студенты стали попадать не по качеству знаний, а по решению политически ангажированных приёмно-мандатных комиссий.

Правда, в начале реформы многие преподаватели с пониманием отнеслись к инициативе властей помочь представителям низшего сословия получить льготный доступ к высшему образованию. В конце концов веками дети кухарок и плотников практически не имели шансов стать по-настоящему образованными людьми. Либерально настроенным приват-доцентам и академикам виделась в новых порядках христианская попытка восстановления исторической справедливости. И Одиссей Луков был из этих идеалистов-романтиков. Однако вскоре пришло недоумение и разочарование. Попав в студенты, едва умеющие считать и писать «новые Ломоносовы», в отличие от знаменитого архангельского мужика не слишком рвались учиться. Куда интересней им было рвать горло на митингах. Невежественные рабфаковцы вели себя в университетских коридорах и аудиториях, как полноправные хозяева. Они третировали студентов из дворянских и буржуазных классов, выживали неугодных преподавателей. Ведь за ними стояла власть!

Имея за спиной большой опыт подрывной работы против царской власти, руководство большевиков сделало ставку на создание в университетах своих политических структур. Именно они должны были стать той «пятой колонной», которая разложит изнутри бастионы прежней культуры, сломит сопротивление противников советской власти и поведёт за собой колеблющихся. Первая комсомольская ячейка в Московском университете появилась на Рабфаке. Как метастазы раковой опухоли, уничтожающие ещё недавно здоровый организм, возникшие внутри учебного заведения комсомольские и партийные комитеты активно вмешиваться во все университетские дела, сеяли внутренний разлад и даже стремились подчинить себе ректора.

Противостоять нашествию этих вандалов было трудно не только психологически, но и чисто физически, так как они были сильнее. Все студенты рабфаков получали стипендии, им выдавались красноармейские пайки. Студенты же из интеллигентских семей хронически недоедали. Нередко среди них случались голодные обмороки. Только за 1918 год в результате голода и холода умерли не менее тридцати преподавателей и студентов, в том числе несколько всемирноизвестных ученых.

Но, не смотря на столь беспрецедентное давление, защитники святых университетских свобод не сдавались. Это вызывало бешенство местного комиссара и его комсомольцев. С их стороны не прекращались попытки сломить сопротивление недовольных. Большевики попытались расколоть оппозицию и перетянуть часть её членов на свою сторону с помощью разных посулов.

Одиссей Луков был одним из тех, кого попытались подкупить. Правда он был сыном старорежимного профессора-востоковеда, но ему объяснили, что если молодой преподаватель не станет сориться с новой властью, то не только останется в университете, но и получит хороший паёк и должность профессора.

Заикаясь от возмущения, Луков ответил, что он не Иуда. И уже на следующий день представители так называемых «нетрудовых элементов» образовали свой собственный Совет, и Луков был избран в него. Новый орган университетского самоуправления сразу постановил: бойкотировать неправомерные решения местных большевистских ячеек, а также постановления Комиссариата народного просвещения. Таким образом, все декреты Советской власти на территории университета признавались не имеющими силу. В самом центре столицы советской республики образовался вольный университетский град! Это было уже слишком. Через полторы недели Луков вместе с некоторыми другими активными «мятежниками» оказался в подвале лубянской тюрьмы ВЧК (а)[2].

Однажды Одиссей серьёзно поспорил с отцом о том, каким должен быть Ад, если он конечно действительно существует. Теперь молодой учёный воочию мог наблюдать Преисподнюю изнутри. Правда во время ареста у Одиссея отобрали очки, так что он мог сносно различать только близко расположенные предметы. Кроме того, в камере всегда царил полумрак. Но кое-какие мрачные детали Луков всё же мог разглядеть.

При слабом свете, льющемся из маленького зарешёченного оконца, вповалку на полу, на своих мешках, шубах, чемоданчиках, а то и просто подложив под голову шапку, спят тревожным сном около 100 человек. Это арестованные. Тела покрывают все пространство. Негде ступить ногой. В тюремную камеру, рассчитанную максимум на тридцать заключённых, набито народу в три раза больше. Душный, смрадный воздух стоит в подвале неподвижно. Тяжело дышать.

Но ещё страшнее, что многие часы приходиться проводить почти в полной неподвижности на выделенном тебе крохотном пятачке холодного каменного пола. Стоит среди ночи пошевелить рукой или ногой, как ты непременно кого-то задеваешь. Далеко не все обитатели камеры люди интеллигентные, поэтому часто ты слышишь в свой адрес грубую брань или даже угрозы.

Одиссей не может спать. Он лежит с открытыми глазами, устремив тоскливый взгляд в толстые каменные своды. Временами на него накатывает липкая волна ужаса. Молодой мужчина вспоминает состоявшийся несколько дней назад допрос. Борясь с приступами ужаса, Луков старается думать о чём-то другом или просто вслушивается в окружающие звуки. Однако, снаружи через маленькое оконце не слышно окружающего тюрьму города. Тишину каземата нарушают лишь тяжелые вздохи и бормотание во сне спящих. Ещё иногда можно услышать за тяжелой железной дверью мерные шаги проходящего по коридору надзирателя.

Последний допрос показался Лукову невыносимо долгим – настоящей пыткой. Правда, пока ещё его не били, но вид заляпанного кровью пола кабинета следователя, вещей оставшихся от «оконченных» людей, чрезвычайно давил на психику. Там было много всяких простонародных узелков и интеллигентских чемоданчиков – на полу по углам, на шкафах. Целые кучи.

Да, Одиссея ещё ни разу не били, хотя шёл уже четвёртый месяц его заточения. Прошлый раз следователь в который раз долго уговаривал с виду некрепкого интеллигентика подписать грязный пасквиль на своих коллег-преподавателей и университетское начальство. Но снова получил твёрдый отказ. Страшно разозлённый чекист на прощение бросил фразу, что, мол, несговорчивый дурак сам подписал себе смертный приговор. После этого Одиссея перестали таскать на допросы. Наступила странная зловещая пауза, которая вряд ли предвещала что-то хорошее. Но таков уж человек, что даже в самой мрачной ситуации продолжает цепляться за призрачную надежду.

«Нет, не стоит воспринимать его слова буквально, – уговаривал себя молодой человек. – Он просто пугал меня. Конечно же! Следователь специально сказал мне эти слова, чтобы сломить мою волю».

Однако какой-то всезнающий внутренний голос безжалостно подсказывал Лукову, что следователь вовсе не шутил, и участь его решена. Правда в таких случаях полагается быть суду, во власти которого выносить приговор. Но Луков слышал, что большевики, ликвидировав юридические факультеты в университетах, отказались и от бывшей системы судопроизводства с её честной состязательностью адвокатов и прокуроров. Теперь судьбу человека решает не коллегия из 12 независимых присяжных, а всего трое чекистов. По рассказам, начальник «тройки» держит в одной руке пурпурный колокольчик, а в другой – песочные часы, чтобы тратить на каждого подсудимого не более десяти минут.

За мрачными раздумьями Одиссей и не заметил, как уснул. Его разбудил лязг отпираемого замка. В зарешётченом окошке едва забрезжил рассвет, коридор наполнился грохотом солдатских сапог. Все в камере немедленно вскочили, точно и не спали. У каждого мысль: это пришли за мной и сейчас поведут убивать. Из освещённого ярким электрическим светом коридора дежурный комендант, не отрывая глаз от списка, стал выкрикивать фамилии тех, кому на выход.

Одиссей услышал свою фамилию. От ужаса у него подкосились ноги. Он повалился на руки стоящих рядом товарищей по несчастью, но равнодушные к чужой участи сокамерники вытолкнули его навстречу гибели.

Глава 2

Десяток выхваченных из камеры людей долго ведут по лестницам и коридорам в окружении вооружённых конвоиров. Наконец, их заводят в длинное помещение с низким потолком, похожее на раздевалку в бане. На узких скамьях лежит чья-то второпях сброшенная одежда, по полу – оставленные хозяевами чемоданы, мешки, свёртки.

Ничего не объясняя, комендант велит всем раздеваться до нижнего белья. Парализованные страхом люди безропотно подчиняются. Но тут где-то неподалёку за стеной гремят выстрелы. Интеллигентный господин в треснувшем пенсне сразу выходит из состояния покорного оцепенения.

– По какому праву! – неожиданно высоким женским голосом взвивается он. – Я поэт! Художник революции! Сборник моих стихов будет опубликован в издательстве Пролеткульта. Меня сам Горький знает.

Однако лицо коменданта остаётся каменным. Только когда обезумевший от страха литератор подскакивает к одному из красноармейцев и пытается вырвать из его рук винтовку, комендант быстро подаётся вперёд и коротко бьёт слева несчастного по скуле. Удар получается страшный, так как литератор подлетает в воздух и отлетает метра на три. При падении он сильно бьётся затылком о пол и замирает неподвижный. Конвоиры быстро стаскивают с нокаутированного одежду. Затем, взяв за ноги, волокут вместе с остальными, словно тушу оглушённого бычка, по лестнице наверх. При этом голова несчастного с глухим деревянным стуком бьётся о каждую ступеньку лестницы.

Босых, дрожащих от холода людей выводят на тёмный двор и гонят к каменной стене. Возле неё в лужах крови в разных позах застыли почти обнажённые трупы только что убитых людей. Чуть в сторонке в ожидании новой партии смертников покуривают палачи.

Происходящее напоминает конвейер смерти. Приговоренным к казни велят выстроиться вдоль стены. Луков, щурясь подслеповатыми глазами, ищет себе место, боясь нечаянно наступить на руку или на ногу лежащих повсюду покойников, словно способен причинить им боль, и будто ему самому через несколько минут не умирать.

Побросав окурки, стрелки достают из кобур револьверы и тоже выстраиваются в линию. Одиссей вдруг открывает для себя, что палачей тоже десять, как и их. Каждый из стрелков берёт на мушку своего. Стоящая рядом с Луковым девушка тоненьким дрожащим голоском затягивает «Марсельезу». Мужчина слева начинает грубо материться. Бородатый старик торопливой скороговоркой читает слова молитвы. Тихо поскуливает простоволосая баба.

Одиссей на удивление хорошо видит своего персонального убийцу. Тот хладнокровно целится в него и вряд ли даст промаха…

Звучат скупые слова приговора: «По врагам революции!..»

«Значит, рассказы про суды «троек» тоже неправда – проносится в голове Лукова. Он изумлён: «Как у них, оказывается, всё просто!».

В последний момент из окна третьего этажа ближнего здания высовывается по пояс какой-то человек и начальственным тоном кричит распорядителю казни:

– Эй, Игнат, погодь-ка пока вон того парня шмылять! Ну того – второго слева. Его к себе начальство срочно затребовало.

Ничего не понимающего Лукова вытаскивают из строя и ведут в здание. За его спиной гремят выстрелы. Он вздрагивает и втягивает голову в плечи. И следом после паузы ещё несколько одиночных выстрелов, которыми добивают раненных…

Глава 3

Покойная матушка любила рассказывать ему в детстве, как однажды повезла его в дальний монастырь – показать старцу, о котором ходила молва, что он святой. Немного переговорив с мальчиком, старик заявил, что отрока ждёт беспокойная, но интересная жизнь, и что вместо одного ангела-хранителя, как у обычных людей, у него их аж целых одинадцать. У Одиссея и в самом деле было такое чувство, словно невидимые крылатые заступники в последний момент подхватили его и отнесли подальше от щербатой, избитой пулями кирпичной стены.

Впрочем, как говорят мудрые люди: «у Бога нет иных рук, кроме человеческих». Правда чекист, которому Одиссей был обязан отсрочкой смертного приговора, абсолютно не походил на ангельское существо, скорее наоборот – как и большинство его сослуживцев, он был облачён в чёрную, поскрипывающую при ходьбе кожу. Он него несло табачищем и сапожной ваксой. По пути спаситель не обмолвился с Луковым ни единым словом. Поглядывал недружелюбно, впрочем и без откровенной вражды. Скорее всего ему было всё равно, он просто выполнял чей-то приказ.

Провожатый вёл молодого человека за собой в недра ЧК. Они долго шли длинными коридорами, где звук шагов разносился гулким эхом. Поднимались по лестницам. Снова шли коридорами. Пока не оказались перед дверью, на которой был закреплён яркий плакат. Из-за двери доносились оживлённые голоса. Но стоило Лукову и сопровождающему его чекисту войти в прокуренную комнату, как все разговоры прекратились. Новичка с интересом рассматривали. От волнения и плавающего в комнате густого табачного дыма у Одиссея начали слезиться глаза и першить в горле.

– Вот, возьмите, – один из обитателей кабинета протянул Лукову отобранный у него при аресте драгоценный футляр с очками из черепашьего панциря.

Одиссей почувствовал прилив радостного волнения – уже во второй раз за последние полчаса – сперва ему вернули, пусть даже ненадолго, почти отобранную жизнь, теперь вот возвращали полноту красок окружающего мира!

Луков с любопытством огляделся. Просторное помещение, напоминающее аспирантскую комнату в университете, было обставлено с деловой практичностью канцелярского учреждения. Тут стояло пять или шесть столов и несколько американское бюро. Народу же толпилось гораздо больше, чем имелось столов. Стены обклеены прокламациями, воззваниями и эмблемами советской республики. И всюду вперемешку с кипами бумаг, папками и письменными приборами лежали револьверы, пачки с патронами.

В комнате стоял густой чад от накуренного табака. Маленькая открытая форточка была не в силах вытянуть плавающие в ярком свете электрической лампочки густые клубы дыма, и воздух в комнате были сизо-синим.

Одеты присутствующие были по разному: некоторые на военный манер – в перетянутых ремнями гимнастёрках и галифе, другие в штатском. Выражение лиц тоже разное – от любопытно-добродушного, до подозрительного и окровенено недоверчивого. И все взоры были обращены на долговязого чудака с копной кудрявых каштановых волос на голове.

– Скажите, каковы ваши политические убеждения? – подступил к Лукову коренастый невысокий блондин, слегка кривоногий – похожий на матроса. «Морячок» сверлил «счастливчика» испытующим взглядом. Его прямолинейный интерес попытался смягчить необычно изящно выглядящий для данного учреждения и вообще для нынешней суровой Москвы худощавый молодой денди:

– Подожди, Матвей. Дай молодому человеку отдышаться.

Одет он был со вкусом – в клетчатый костюм явно от хорошего портного. Продолговатое бледное лицо его с тщательно подстриженными усиками и аккуратными бакенбардами казалось очень выразительным. Этот красивый чекист сидел на подоконнике, закинув нога на ногу, и обхватив тонкими длинными пальцами острое колено.

Неожиданно за окнами снова грянули выстрелы, слившиеся с предсмертными криками убиваемых. Одиссей вздрогнул и полными ужаса, широко открытыми глазами посмотрел в сторону окна. Там валил снег, который ещё не шёл, когда его тоже хотели убивать там внизу во дворе.

Красивый чекист досадливо поморщился на так некстати возобновившуюся казнь, после чего ободряюще ласково улыбнулся Лукову.

– Да вы не бойтесь. Можете быть с нами совершенно откровенным. Вы не будете расстреляны. В отношении вас допущена ошибка, которая к счастью вовремя исправлена. Вы умный, и вероятно знающий своё дело специалист. Советская власть нуждается в таких людях, как вы. Ну так как же?… Хотите закурить?

«Красавчик» изящным театральным жестом протянул Лукову открытую пачку папирос «Зефир».

После всего пережитого за последний год Луков не слишком верил в великодушие новой власти. Но и врать, да изворачиваться неумел, даже если от этого зависела его жизнь.

– Я уже много раз говорил вашему следователю, что по своим убеждениям не являюсь ни монархистом, ни анархистом, – тихо, с лёгкой картавинкой заговорил Луков. И вдруг гордо вскинул голову, с вызовом взглянул на чекиста.

– Впрочем, большевиком тоже. Политика меня вообще мало волнует. Я закончил исторический факультет и занимаюсь восточными языками и восточной культурой. В то же время меня не может не волновать, то, что вы делаете в университете, где я имею честь служить! К сему мне более добавить нечего.

Такой ответ не озлобил красивого чекиста, он даже не поспешил захлопнуть коробку «Зефира».

– Мы большевики за свободу мысли, – пояснил он вкрадчиво.

Дрожащими пальцами Одиссей взял папиросу и закурил, благодарно кивнув в ответ на подставленную ему зажженную спичку. Но после первой же затяжки зашёлся в жестоком кашле. Наблюдающие за ним чекисты иронично переглянулись. Однако, переборов себя, Луков сделал следующую затяжку, потом ещё и ещё одну. Вот уже два дня у него во рту не было ни единой хлебной крошки. Страх смерти на время притупил чувство голода. Но теперь ему снова страшно захотелось есть. То и дело накатывала тошнота, в ногах ощущалась ватная слабость. Никотин же, как он слышал, имеет свойство притуплять голод и способствует психологическому расслаблению. Что жь, это как раз то, в чём он сейчас нуждался более всего. Вполне вероятно, что в обмен на его простодушную откровенность из этого кабинета его отведут обратно во двор, в таком случае эта папироса станет ему последним удовольствием в этой жизни.

– Значит, вы не считаете себя нашим принципиальным противником? – неожиданно вывел из сказанного Луковым «красавчик».

Одиссея озадачило, что его слова были повёрнуты таким образом. Он не знал, что ответить. И решил, что самым мудрым будет выбрать приемлемый в сложившихся обстоятельствах компромисс с собственными убеждениями и совестью, то есть промолчать.

– Очень хорошо, – немного подождав, «красавчик» удовлетворённо слегка откинулся всем корпусом назад, и ещё шире и приятней улыбнулся арестанту.

– Вы не пожалеете о своём выборе, уважаемый товарищ Луков.

Из кабинета Одиссей вышел в сопровождении всё того же молчаливого спасителя в кожаном обмундировании, который доставил его сюда. Велев арестанту минутку обождать, сопровождающий по какому-то срочному делу зашёл в соседнюю дверь.

Неожиданно для себя Луков остался в коридоре один. Пришло осознание того удивительного факта, что в его положении бесправного узника, которого либо держат под замком, либо водят под бдительной охраной конвойных, произошла важная перемена. Пусть на несколько минут и внутри тюрьмы, но его предоставили самому себе!

Между тем за дверью, возле которой стоял Одиссей, возник оживлённый спор. Кто-то сердитый с кавказским акцентом запальчиво сказал, не догадываясь, что тот, о ком он говорит, всё ещё находится поблизости:

– Напрасно ты ему веришь, Глеб. Ясно же, что он контрик и морочит нам голову лишь для того, чтобы спасти собственную шкуру.

Луков предположил, что голос принадлежит брюнету с болезненным одутловатым лицом, то ли армянину, то ли азербайджанцу. Пока Одиссей был в кабинете, кавказец не спускал с него недоверчивых прищуренных глаз.

– Брось к нему придираться, Нубар – мягко отозвался благородный баритон «красавчика». – Он нам нужен для дела.

– Глеб, прав, – вступил третий голос. – Мы должны переступать через свою классовую ненависть, когда дело касается высших интересов революции. Сыграть ему свадьбу мы всегда успеем. А пока, раз представилась такая возможность, надо использовать его знания. Но если только попробует вилять, будет ему венчание.

Окончания разговора Луков не дослушал, так как вернулся сопровождающий его чекист. Они снова куда-то зашагали длинными гулкими коридорами и лестницами. По пути Одиссей пытался понять, что означает странная реплика неизвестного чекиста про какую-то свадьбу. Он не догадывался, что на циничном сленге местных сотрудников так принято именовать расстрел, который иногда ещё называют «венчанием со смертью».

Глава 4

Кабинет, в который теперь попал Луков, по контрасту с прежним был просторный и светлый. Здесь царил образцовый порядок: кресла в белых чехлах, у одной стены стоит большой книжный шкаф. В ближнем правом углу кабинета на журнальном столике необычная шахматная доска. С каждой из её четырёх сторон выстроились армии – две белые и две чёрные – всё готово к началу бескомпромиссного сражения, ведь просто поставить мат вражескому королю в древнеиндийских шахматах недостаточно. В эту игру – прародительницу современных шахмат играют до полного уничтожения неприятельских армий, пока не будет повержена последняя вражеская пешка.

В центре комнаты покрытый зелёным сукном длинный совещательный стол, за которым расположились несколько начальственного вида чекистов. Все сидят молча. Слышно только как ходит маятник за крышкой больших напольных часов и поскрипывает перо в руке сухощавого человека лет сорока в военном френче. Он сидит у дальней стены кабинета за отдельным массивным столом. Этот человек быстро просматривает какие-то бумаги и делает в них пометки. У него узкое бледное лицо с выразительными острыми чертами и ввалившимися щеками: верхнюю губу прикрывают достаточно пышные усы, подбородок венчает козлиная бородка-эспаньолка, зачёсанные назад волосы открывают широкий умный лоб. Из-за этой бороды Луков про себя назвал хозяина кабинета «козлебородым», ибо пока не знал его имени и должности. Однако сразу стало понятно – козлебородный здесь главный.

Когда Одиссей только вошёл, хозяин кабинета поднял не него внимательные уставшие глаза.

– А, товарищ Луков. Здравствуйте, – голос у козлебородого ровный и немного усталый. – Проходите, садитесь. Прошу меня извинить, необходимо завершить безотлагательное дело. Это не терпит.

Наблюдая, как хозяин кабинета медленно, вдумчиво и спокойно просматривает документы, как почтительно ждут, когда он закончит свою работу, начальственного вида чекисты, Луков проникался опасливым почтением к обладателю маленькой козлиной бородки. Чувствовалась, что в руках этого спокойного человека с негромким вежливым голосом сосредоточена огромная власть карать и миловать.

Наконец, закончив просмотр бумаг, хозяин кабинета нажал кнопку звонка и передал несколько папок вошедшему секретарю.

Теперь его ясные внимательные глаза всерьёз обратились на только что вошедшего посетителя. С минуту он задумчиво рассматривал Лукова, затем неожиданно спросил с появившейся ироничной лукавинкой в глазах:

– Родители назвали вас Одиссеем в честь героя Гомера?

– Да, мой отец в молодости очень интересовался античной историей, в особенности древнегреческими эпосами. В юности он тоже мечтал отыскать Трою, как Генрих Шлиман, – ответил Луков. – Незадолго до смерти Шлимана они познакомились во время публичных лекций немца в Лондоне.

– Вот как! – живо отреагировал «козлебородый». На лице его появилось нечто вроде улыбки.

– Кстати, вы даже немного похожи на знаменитого царя Итаки. Во всяком случае, у вас классический греческий профиль, – заметил он. – В тюрьмах и ссылках я частенько коротал время за чтением античных авторов. Жаль, давно уже нет времени взять в руки хорошую книгу. Но кое-что из прочитанного в памяти ещё осталось.

Поднявшись из-за стола, козлебородый быстро прошёлся по кабинету. И вдруг вдохновенно процитировал небольшой кусок из «Илиады». Говорил он с сильным польским акцентом, иногда ошибаясь с ударениями. Но всё компенсировалось страстностью его речи.

– Хотите чаю? – закончив декламацию, осведомился козлебородый, и, не дожидаясь ответа, снова вызвал секретаря и велел принести из буфета «чего-нибудь пожевать».

После этого козлебородый перешёл к главному, ради чего Лукова доставили в его кабинет. У хозяина кабинета были манеры человека дела, не привыкшего растрачивать время на долгие предисловия.

– Вот что я хотел у вас спросить… – лицо его снова сделалось серьёзным, на исчерченном прямыми и косыми морщинами лбу меж бровей залегла глубокая вертикальная морщина внутренней сосредоточенности.

– Вам, как востоковеду, конечно известна нынешняя обстановка в Афганистане. Новый молодой король этой страны Аманулла-хан, несмотря на то, что лишь недавно занял эмирский трон, уже ясно дал понять британским колонизаторам, что намерен избавить свою страну от их влияния. Но названные джентльмены вряд ли уйдут из страны по-английски – без боя. Таким образом назревает третья по счёту англо-афганская война. По нашим сведениям, антиправительственный мятеж хостинцев на юге Афганистана активно поддерживается англичанами, которые снабжают повстанцев оружием. Сложилась ситуация при которой другого серьёзного союзника кроме Советской России у Амануллы-хана нет. Только у нас Аманулла-хан может получить оружие и деньги для укрепления независимости Афганистана.

Луков был заинтригован и впечатлён уверенностью собеседника в силе и долговечности своей власти. И это в то время, когда Красная армия вела жестокие бои на многочисленных фронтах – от Охотского моря на Востоке и до Балтики на Западе; от Каспия на Юге и до Баренцева моря на Севере! Когда ей противостояли такие харизматичные лидеры далеко не разгромленного белого движения, как адмирал Колчак и генерал Деникин, которых активно поддерживали союзники бывшей императорской армии по Антанте. Когда в тылу Красной армии постоянно возникали очаги крестьянских восстаний. И в этой сложнейшей ситуации большевики, как следовало со слов козлебородого, находили время и ресурсы думать о глобальной геополитике.

– Мы готовы поддержать любое освободительное антиколониальное движение на Востоке, – подчеркнул козлебородый. – Уже готовится отправка нашего посольства в Кабул. Однако мы ясно отдаём себе отчёт в том, что политика – дело тонкое, требующее большого, я бы сказал ювелирного мастерства. А вести политику на Востоке – искусство вдвойне. «Афганский Пётр первый», как уже успели остроумно окрестить нового эмира некоторые наши дипломаты из Комиссариата по иностранным делам, по своему происхождению и воспитанию – есть суть аристократ. Лишь крайние обстоятельства заставили нового афганского короля искать поддержки у нашей рабоче-крестьянской республики. Тем не менее, природно англичане ему конечно же гораздо ближе, чем мы. Поэтому надо быть готовым к тому, что Аманулла-хан в любой момент может начать за нашими спинами переговоры с британцами…

Тут вернулся посланный в буфет порученец. Он поставил перед Луковым стакан дымящегося рубинового чая в металлическом подстаканнике с символикой знаменитого страхового общества «Якорь», которое владело этим зданием до 1917 года. Также порученец принёс тарелку с бутербродами. Весь мир для Одиссея сразу сузился до этой тарелки. Он даже не услышал, как спохватившийся хозяин представился ему, назвав своё имя и должность.

Шок от едва не состоявшегося расстрела у молодого человека прошёл, и он снова почувствовал, что ничего не ел за последние сутки. Арестантов в камере кормили только раз в день, причём еду выдавали лишь рано утром. Это могла быть миска бурой водянистой баланды отвратительного вкуса с несколькими кусочками плесневелого хлеба, либо порция гнилой капусты. Легче приходилось тем, кто получал продукты от родственников. Хотя полученную с воли передачу ещё нужно было защитить от уголовников и просто тех, кто посильней и понаглей. Первый месяц после ареста Луков периодически получал от отца передачи. Но затем посылки перестали приходить. Они и до ареста то жили с отцом впроголодь. Всё, что было в квартире ценного – коллекции редких марок и китайского фарфора, одежда, картины, бесценные книги – всё давно было отдано за бесценок спекулянтам в обмен на продукты. Видимо, у отца просто не осталось больше ничего, что имело ценность в глазах барышников.

Смертникам же еда вообще не полагалась. Так что Луков, как завороженный смотрел на предложенную ему еду, и не мог отвести глаз. Он не видел таких деликатесов, наверное, уже больше года. Иногда роскошные продукты из довоенной жизни грезились ему во сне. Но после пробуждения голод становился только острее.

Со временем ему даже стало казаться, что такие экзотические изобретения человечества, как колбаса, масло, сыр, настоящий кофе и белый хлеб существуют только в книгах и далёких странах, навроде Североамериканских Соединённых Штатов, которые вроде и обозначены на картах, только увидеть их своими глазами обычному москвичу вряд ли доведётся.

И вдруг вся эта фантастическая кулинарная роскошь самым захватывающим образом «материализовалась» перед ним на тарелке, которая по удивительному совпадению обладала голубой каёмочкой, как в известном выражении!

При виде аппетитных кусочков колбасы и тонко нарезанных ломтиков сыра Одиссей едва сумел удержать себя от того, чтобы волком не наброситься на еду. Огромного труда стоило молодому человеку справиться с охватившим его волнением. Однако это ему всё же удалось. Да, он был истощён и подавлен, но не сломлен духовно!

Чтобы сохранить чувство собственного достоинства, арестант постарался сделать вид, что не голоден. Тогда хозяин кабинета произнёс с понимающей интонацией старого политкаторжанина:

– Да вы ешьте, Одиссей Гекторович. Не стесняйтесь. Я сам не раз сидел в тюрьмах и знаю, что заключённым не дают колбасу и сыр. Правда, то были царские тюрьмы…

«Можно подумать, что в ваших – большевистских тюрьмах, несчастных узников ими потчуют» – горько усмехнулся про себя Луков.

По настоянию козлебородого Одиссей всё же взял бутерброд. Борясь с искушением сразу проглотить его целиком, – не жуя, он деликатно откусил маленький кусочек, запил несколькими глотками чая. После чего заставил себя положить вожделенную колбасу обратно на тарелочку. Нельзя было давать повод подумать, что его можно купить, пусть даже за масло и ветчину.

Хозяин кабинета продолжил:

– Буду с вами откровенен, товарищ Луков. Молодая советская республика сейчас очень нуждаемся в таких людях как вы. Ведь ваш отец является крупным востоковедом, не так ли? С третьего курса университета вы избрали предметом своего научного интереса, именно тот регион, который нас сейчас очень интересует. Всё верно?

Луков должен был также утвердительно кивнуть, когда козлебородый поинтересовался: действительно ли он свободно говорит на фарси и пенджабском языке.

– Да, ещё я немного владею урду, – скромно добавил Одиссей.

Козлебородый продолжал демонстрировать свою осведомлённость относительно биографии молодого учёного:

– Вы ведь окончили университет с дипломом 1-й степени за научную работу по истории Афганистана. Я очень внимательно прочёл ваши публикации в университетском вестнике за 1912, 1913 и 1914 годы, в них вы даёте очень толковые прогнозы относительно возможного развития событий в Центральной Азии, Афганистане и Индии. Одним словом, вы со своими знаниями и блестящим пониманием ситуации можете принести большую пользу нашему делу. Но прежде чем мы перейдём к сути вопроса, мне необходимо получить ваше принципиальное согласие встать под наши знамёна.

Луков опасливо глядел на козлебородого – тот стоял в полный рост над ним, в то время как Одиссей сидел на стуле, и от этого неравенства позиций, ощущение исходящей от чекиста опасности только усиливалось.

– Видите ли… – немного запинаясь от волнения и от этого злясь на себя, начал Одиссей после некоторого раздумья. – Я кабинетный учёный. Теоретик. А у вас, как я понимаю, организация, которая занимается сугубо практическими делами…

Вторую часть своего ответа арестант закончил уже более уверенно, полностью овладев собой:

– И вообще, я человек не военный. Меня даже в армию не взяли из-за плохого зрения.

Козлебородый язвительно парировал, по-прежнему демонстрируя удивительную осведомленность:

– И всё же в августе 1915 года плохое зрение не помешало вам записаться в кружок военной подготовки, организованный при университете кем-то из ваших патриотически-настроенных коллег. И исправно посещать его почти четыре месяца. Так что не говорите, Христа ради, что ни разу в жизни не держали в руках оружие. Ложь – есть грех.

Одиссей понял, что сам загнал себя в ловушку. Далее юлить и изворачиваться становилось смертельно опасно. Тем не менее, душа его протестовала против того, чтобы идти на службу к власти, чьи верные опричники без санкции прокурора хватают по ночам законопослушных граждан, держат их сколько им вздумается в подвалах своих тюрем, после чего десятками без суда и следствия расстреливают, предварительно по-бандитски заставив раздеться почти донага.

– Неужели из всех светил востоковедческой науки и многоопытных чиновников Министерства иностранных дел вы не нашли никого более опытного, кто согласился бы служить вам? – не удержавшись, съязвил Пётр, хотя и понимал, что жизнь его висит на волоске, и шутить подобным образом в его положении равносильно самоубийству.

Хозяин кабинета потемнел лицом. Он как-то странно посмотрел на молодого человека и, сутулясь, отошел к окну. Некоторое время молча простоял там, наблюдая за кружащей над заснеженными крышами стаей голубей. Было странно, как этих птах ещё не изловили и не съели в голодной Москве.

Луков не отрывал взгляда от немного сгорбленной узкой спины козлебородого. Чувствовалось что при своём надломленном суровыми жизненными испытаниями здоровье, этот человек обладает колоссальной внутренней духовной силой.

Между тем присутствующие в кабинете высокопоставленные чины ВЧК (а), которые до этого момента не вмешивались в разговор, стали давить на несговорчивого арестанта:

– Напрасно, вы отказываетесь служить нам. Лучше подумайте о себе и своей семье. Человеку вашего происхождения и ремесла сейчас очень не просто выжить в голодном и холодном городе. А у нас вы будете получать хороший паёк и ещё весьма недурственное денежное содержание. Вам и вашему отцу будет оставлена пятикомнатная квартира в бывшем доходном доме в Серебряном переулке, которую вы сейчас занимаете незаконно, ибо тысячи рабочих с семьями мёрзнут в своих жалких каморках.

Несмотря на вежливый тон, в словах некоторых подручных козлебородого чувствовалась плохо скрываемая угроза:

– Гражданин похоже не совсем понимает, зачем его сюда пригласили.

– Советская власть – справедливая власть, но и наше терпение не беспредельно.

– Может вам евангелие не позволяет? – вкрадчиво поинтересовался у Лукова чекист с чёрными матовыми, лишенными какого бы то ни было выражения глазами.

Но вот главный в этой компании человек развернулся от окна и снова заговорил с ним:

– Я ведь понимаю истинную причину вашего нежелания, товарищ Луков, служить нам. В вас сейчас говорит типичная интеллигентская брезгливость по отношению ко всякой власти, тем более к той, которая проливает людскую кровь.

– Зря вы тратите своё время, Феликс Эдмундович! – неприязненно глядя на Лукова, заявил толстый чекист с бычьей шеей и совершенно голым, похожим на бильярдный шар черепом. – Господин толстовец наверняка исповедует такие поповские истины, как непротивление злу насилием, всепрощение, всеобщую любовь. Мы для него готы, варвары. По-моему здесь не о чем более говорить.

Но хозяин кабинета не согласился с соратником:

– Нет, Лев Яковлевич, товарищу надо объяснить принципиальную позицию нашей партии.

Козлебородый снова обратился к Лукову:

– Значит, вы видите в нас лишь кровавых убийц? Однако как культурный человек, тем паче профессиональный историк, вы должны понимать, что любая революция, которая выступает за кардинальное реформирование изжившей своё государственной системы, в первые годы своего существования вынуждена прибегать к жёстким, порой даже жестоким мерам, чтобы защитить свои завоевания. Иначе она обречена на гибель. И тут трагические ошибки, к сожалению, неизбежны.

Лукову вспомнился девичий голос стоявшей с ним рядом у расстрельной стены юной контрреволюционерки, которая перед смертью затянула Марсельезу. А козлебородый оратор продолжал:

– Что же, прикажете нам либеральничать со своими врагами – любить и прощать их? Подставлять на библейский манер другую щёку? А вам известно, господин хороший, что развернутый нашими врагами белый террор не менее кровав, чем пресловутый красный террор? Умеющие изъясняться по-французски и прекрасно воспитанные господа с аксельбантами бывшей царской академии Генерального штаба без всяких моральных терзаний отдают приказы о расстрелах и повешениях сотен и тысяч наших товарищей, а также тех, кого только подозревают в сочувствии к нам.

В изможденном лице, лихорадочно-блестящих глазах, заостренных чертах козлебородого теперь чувствовался фанатик идеи. Луков не мог не отдать должное красноречию и харизме собеседника, доводы которого не были лишены убедительности.

– Нет, дорогой наш товарищ учёный, – закончил свой пламенный спич козлебородый, – революция, которая не умеет защищаться, ничего не стоит! И грош цена такой революции!

– Тем не менее, я не согласен с вашими методами, – набравшись мужества, дерзко выпалил Луков. Одиссей также собрался просить за своих арестованных товарищей:

– Я хотел бы…

Но тут в кабинет в сопровождении секретаря вошёл невысокий, худощавый старик. Он шёл, опираясь на трость и немного припадая на левую ногу. Дыхание у него было порывистое, лающее, как у лёгочного больного. Время от времени его начинал душить кашель. В правой руке новый посетитель держал какой-то массивный справочник. Держался он, не смотря на хромоту и болезнь, с большим достоинством. Хотя на мундире пожилого господина отсутствовали погоны и вообще какие-либо знаки различия, своею выправкой, властным выражением благородного лица он был похож на бывшего офицера в высоком чине.

Свою последнюю фразу Одиссей начал произносить уже в присутствии новых людей.

Седой визитёр сердито взглянул на Лукова и строго, даже грубо оборвал:

– Бросьте вести себя, как институтка! Если вы истинный патриот Отечества, а не либеральный пустозвон, то должны понимать, что господа Деникин, Колчак, Юденич, которые так любят публично поразглагольствовать о великой и неделимой России на самом деле готовы распродать страну по кускам союзникам по Антанте, лишь бы с их помощью вернуть ускользнувшую от них власть.

«А как же позорный брестский мир, заключённый вашими „патриотами“ большевиками?!» – едва сдержался, чтобы не возразить задетый оскорбительными словами старика Луков.

Заключённая год назад большевиками в Брест-Литовске сепаратная сделка с немцами потрясла русскую общественность. Ведь согласно этому договору, а точнее преступному сговору, от России были отторгнуты лучшие губернии общей площадью 780 тысяч квадратных километров с населением 56 миллионов человек. То есть треть населения бывшей Российской империи – русские, украинцы, белорусы и другие народы отдавались под вражескую оккупацию. Большевики также обязались распустить на тот момент ещё противостоящие германцам на фронтах воинские части и передать в руки германцев корабли и базы флота. Выплатить победителям огромные репарации, и ещё выполнить множество других унизительных условий.

Все честные люди расценили это соглашение однозначно, как предательство или глупость. Ведь большевистские дипломаты не смогли оговорить интересы России даже в тех узких рамках, в которых немцы это допускали!

Да, Лукову было, что возразить строгому старику с генеральскими замашками, однако благоразумие всё же взяло в нём верх, и он снова, в который раз за этот день промолчал.

Но Старик, похоже, посчитал это молчание знаком согласия молодого человека с его доводами. Тон его смягчился. Бывший генерал раскрыл принесённую с собой книгу. Это был атлас генерального штаба Русской армии, изданный в 1912 году совместно с лучшими учёными Императорского географического общества. Форматом атлас был примерно полметра на полметра. В толстой обложке, обтянутой голубым муаром, с золотым тиснением.

Водя пальцем по на картам, старик заговорил с Луковым более миролюбивым тоном:

– Уж вы то, как специалист, должны понимать, что интересы России всегда лежали, и будут лежать в этих восточных территориях, куда нас с вами хотят откомандировать. Если мы – русские патриоты сейчас из-за наших внутренних разногласий оставим без внимания этот регион, англичане воспользуются благоприятной возможностью и навсегда отторгнут территории, которые были присоединены к России ценою тысяч солдатских жизней.

Козлебородый представил старика Лукову:

– Это Анри Николаевич Вильмонт. Он служит советником в Штабе Главнокомандующего вооружёнными силами республики. Если вы товарищ Луков – учёный-теоретик, то Анри Николаевич в своё время изъездил Центральную Азию верхом вдоль и поперёк; рискуя головой пробирался к полудиким племенам. Бывал в Афганистане, куда до последнего времени европейцам путь был закрыт.

Одиссей ещё раз с интересом взглянул на многоопытного путешественника: обветренное лицо с волевым подбородком, усики, концы которых были браво закручены, как это принято у кавалеристов. На то, что он прожил суровую, полную опасностей жизнь указывали два шрама – один длинный на щеке, явно оставленный саблей, другой маленький на лбу.

Между тем козлебородый завёл со стариком разговор о деле, в которое Луков пока ещё не был посвящён:

– Как идёт подготовка, Анри Николаевич?

– К сожалению, Феликс Эдмундович, с большими сложностями. Дело начинает двигаться с мёртвой точки лишь после упоминания вашего ведомства и вас лично. На любителей саботажа аббревиатура «ВЧКа» действует как, пардон, сильное слабительное.

Козлебородый грустно усмехнулся:

– Да, вынужден признать, что хотя мы недавно у власти, но уже породили собственную неповоротливую бюрократию. Я неоднократно затрагивал эту болезненную для всех честных партийцев тему на заседаниях президиума ВЦИК. И каждый раз Владимир Ильич меня поддерживает в моём крестовом походе против паразитирующих на революции чиновников, которым собственные тёплые сытные места гораздо важнее интересов нашей республики. Но, к моему горькому сожалению, пока ситуация на этом фронте остаётся тяжёлой.

– Я вас понимаю, Феликс Эдмундович, – сочувственно покачал белой, как лунь головой старый служака. – Я всю жизнь остерегался разного рода столоначальников куда больше, чем кривых сабель враждебных туземцев или отравленных пуль иностранных шпионов. Даже язву желудка заработал, общаясь с чиновниками при государях-императорах. Но зато кое-чему научился, и знаю, как обходить бюрократические препоны. Так что в целом всё идёт по плану. Правда ещё пропасть дел, но полагаю управимся в срок.

Козлебородый удовлетворённо кивнул. Он попросил присутствующих в его кабинете высокопоставленных чекистов оказать всяческое содействие товарищу Вильмонту в его деле, чтобы максимально ускорить его. Но при этом в лице козлебородого оставалось какое-то сомнение. Он задумчиво прошёлся по кабинету, после чего вновь обратился к генеральского вида старику:

– Я хочу ещё раз подчеркнуть, Анри Николаевич: наше правительство придаёт архиважное значение готовящейся экспедиции. В связи с этим я должен задать вам прямой вопрос, так что вы не обижайтесь на мою прямоту: «Можете ли вы гарантировать успех?».

– Понимаю, – спокойно произнёс старик. Однако было заметно, что самолюбие добровольно пошедшего на службу к новой власти высокопоставленного офицера уязвлено. Тем не менее, Вильмонт быстро подавил в себе негативные эмоции и постарался ответить в спокойном деловом ключе:

– Абсолютной гарантии, конечно, дать нельзя. Возможны непредвиденные случайности. Успех дела главным образом будет зависеть от того, насколько хорошо мы будем знать текущую обстановку на Востоке, особенно в том регионе, который нас конкретно интересует, и как сумеем к ней приспособиться. И здесь я рассчитываю на помощь специалиста.

Вильмонт выразительно посмотрел на Лукова.

Козлебородый удовлетворённо кивнул головой:

– Что ж, вы правы – дело потребует серьёзной научной подготовки и сопровождения знающего человека. А вас, товарищ Вильмонт, я ещё раз прошу не обижаться. Не считайте мой вопрос выражением недоверия. Просто мне важно было ещё раз услышать ваш, так сказать, стратегический прогноз по этому нашему проекту.

Козлебородый повернулся к Одиссею:

– Ну что, товарищ Луков, вы решили? Готовы вы искренне помогать нам?

Одиссею не оставалось ничего иного, как дать своё согласие. Однако при этом он оговорил, что ставит условием своего сотрудничества справедливое рассмотрение дел своих арестованных товарищей по университетской оппозиции.

Это вызвало ропот недовольства со стороны присутствующих высоких чинов ВЧК (а).

Однако козлебородый удивительно легко принял условие Одиссея. Он протянул Лукову руку. Ладонь у этого несильного на вид человека оказалась сухой и крепкой, как тиски.

– Я ценю личную порядочность в людях даже выше преданности партии, – признался козлебородый и взглянул на соратников:

– Я и сотрудникам своим не устаю повторять, что у настоящего чекиста должны быть чистые руки, горячее сердце и холодная голова.

Затем он снова обратился к Лукову:

– Мне нравится, что вы не забыли о своих попавших в беду сослуживцах. Но можете не волноваться: дела ваших товарищей по университету будут рассмотрены беспристрастно: невиновные отпущены, а тем, чья вина будет установлена, мы предложим выбор – либо пусть соглашаются жить душа в душу с нашей власть, либо пусть уходят из университета. Советской власти саботажники не нужны. Ну а вы тогда, Одиссей Гекторович, детально обдумайте предстоящую вам задачу с Анри Николаевичем: наметьте подробный маршрут и прочее. И завтра с утра будьте в Наркоминделе.

Козлебородый вернулся за свой рабочий стол и вновь погрузился в изучение многочисленных бумаг.

Луков вместе с Вильмонтом и присутствующими при разговоре чекистами направился к выходу. Но уже на пороге козлебородый вдруг, что-то вспомнив, окликнул молодого человека:

– Да, Одиссей Гекторович, можете спокойно продолжать жить с отцом в вашей квартире. Если же кто-то попытается вас побеспокоить, то обращайтесь напрямую ко мне.

Глава 5

Одиссею быстро странно думать, что с этой минуты он – потомственный московский интеллигент, либерал до мозга костей будет служить в ЧКа.

«Что же мне предстоит отныне делать? – ошарашено думал он. – Ведь в сущности я книжный червь, библиотечная крыса. Кроме своей науки ничего не знаю и не умею. А если мне поручат собирать информацию на коллег и друзей?! Нет, на такое я никогда не соглашусь! Да и зачем им брать меня на такую работу? Нет, я нужен им для чего-то другого».

Хотя в подробности предстоящего ему задания Лукова пока не посвящали, из разговора козлебородого с Вильмонтом можно было сделать вывод, что речь идёт о какой-то экспедиции. И видимо, целью её является Афганистан.

Между тем Вильмонт предложил Лукову продолжить разговор. Они спустились в местный буфет, где была уже масса народу. В том числе неожиданно много миловидных, хорошо одетых девушек, по-видимому, тоже местных сотрудниц – секретарш и машинисток. Было здесь и несколько человек в штатском.

Луков инстинктивно ощущал, что эти, облачённые в светское платье «рыцари плаща и кинжала» большевистского ордена меченосцев – самые опасные для горожан, ведущих свою жалкую жизнь за стенами этого здания. Ибо по наружности в них невозможно было сразу определит сотрудников тайной политической полиции.

Впрочем, в кругу своих сослуживцев все эти люди вели себя вполне дружелюбно и расслабленно. Чувствовалось, что местный буфет, помимо своего прямого предназначения, служит чем-то вроде клуба для людей сходной профессии и взглядов.

Возле окна за столиком собралась шумная компания – пятеро мужчин и трое женщин. Они пели под гитарный аккомпанемент лирический романс и обменивались шутками и весёлыми репликами с товарищами за другими столами. Вскоре Одиссей понял, что там отмечается день рождения пухленькой симпатичной девицы по имени Ника. В честь неё вихрастый молодой человек, пустой правый рукав гимнастёрки которого был заправлен за ремень на животе, прочитал стих собственного сочинения и весьма недурственный.

Вильмонт пригласил Лукова за свободный столик. Старика здесь знали, так как подошедшая официантка назвала его по имени отчеству. Анри Николаевич представил ей Лукова:

– А это наш новый сотрудник, Люсенька. Так что прошу любить и жаловать. В ближайшие дни его должны поставить на довольствие. А пока принеси-ка нам, голубушка, чего-нибудь поесть и запиши всё на меня.

Официантка принесла им бутерброды с маслом, колбасой и сыром, а также сваренные вкрутую яйца. В городе достать такое богатство можно было лишь за громадные деньги.

Луков испытал двоякое чувство. С одной стороны его изголодавшееся, намёрзнувшееся, истосковавшееся по комфорту и сытости тело ликовало от предвкушения, что теперь он тоже приобщится к этому неслыханному изобилию: в буфете подавали даже кексы из пшеничной муки, посыпанные сахарной глазурью и настоящую фруктовую воду с дореволюционными этикетками!

Но с другой стороны, Одиссей не мог избавиться от чувства гадливости. Глядя на сытых, хорошо одетых и оттого весёлых женщин и мужчин вокруг, он задавался естественным вопросом: где и как эти люди достали всю эту роскошь? Если отрез самой обыкновенной мануфактуры стоил у спекулянтов немыслимых деньжищ. Между тем на некоторых барышнях были надеты очень качественные, хотя и не броские платья явно иностранного производства. Молодые модницы были в шёлковых чулках. А в воздухе витал запах французских духов.

Впрочем, в буфете присутствовали и скромно одетые женщины, и даже воинственные амазонки, облачённые на мужской манер в хаки и кожу с кумачовыми косынками на голове. Правда среди здешней публики «комсомолки» выглядели редкими залётными птицами, хотя в других городских учреждениях, их можно было встретить чуть ли не на каждом шагу. Видимо, чекистские начальники не все происходили из народных низов и потому предпочитали окружать себя помощницами «старорежимного» внешнего вида.

Что же касается мужчин, то их тоже можно было разделить на две категории: одни ходили в защитного цвета и казенного вида гимнастерках, в потёртых кожанках и кепках. Другие же – в прекрасно пошитых из английского или немецкого сукна костюмах при галстуках. Франты носили дорогие часы и серебряные портсигары. Хотя не всем из таких модников хватало вкуса, чтобы правильно подбирать предметы гардероба, и умения их носить.

Луков вспомнил тюки вещей, изъятых у арестованных, которым был загроможден кабинет его следователя. Несомненно, это племя мародёров благоденствовало за счёт ограбления квартир арестованных, даря изъятые при обысках платья и меха своим любовницам и сослуживицам. На ум пришли слова козлебородого про чистые чекистские руки и холодные головы. Что ж, наверняка в головах многих его сотрудников хватало холодной расчётливости, чтобы выгодно спекулировать добытыми трофеями и не попадаться на воровстве.

«Господи милостивый! Выходит я теперь тоже один из членов этой шайки! Получаю свою часть добычи в виде масла и яиц» – пронеслось в голове у Лукова. Он был так поражён посетившей его мыслью, что не сразу отреагировал на слова соседа по столу.

– Это я рекомендовал вас – между тем не без гордости сообщил молодому человеку старый генерал.

Луков поднял на собеседника недоумённые глаза.

– Вы? Но откуда вы узнали обо мне?

– Я милостивый государь – кадровый разведчик! – понизил голос Вильмонт. – Как вы слышали, давно специализируюсь, в том числе по Востоку, так что обязан знать людей потенциально полезных в моём деле.

Вильмонт сделал знак, предлагая приступить к трапезе. Вначале у Лукова кусок не лез в горло, но вскоре голод всё же взял своё. Ели они молча, оба с большим аппетитом. А вокруг шла оживленная беседа между завтракавшими сотрудниками, но, как заметил Луков, никто не говорил о делах. Видимо, это здесь было не принято, а может быть дела всем настолько опротивели, что о них старались, как можно меньше вспоминать за пределами служебных кабинетов.

После завтрака Вильмонт привёл Лукова в какой-то пустой кабинет для продолжения разговора. Старик явно пребывал после еды в хорошем настроении, и сообщил приветливым доверительным тоном:

– Я очень рад, что вы приняли предложение Дзержинского. Откровенно говоря, вы мне позарез нужны. Я очень нуждаюсь в толковом товарище.

– Как?! Разве это был сам Дзержинский, руководитель ЧКа? – изумился Луков.

Все в Москве хорошо знали эту фамилию, олицетворявшую для одних безжалостный красный террор, а для других силу, которая пришла на смену разбежавшейся царской полиции и навела в охваченном бандитской анархией городе хоть какой-то порядок. До сих пор эта полулегендарная личность представлялась Лукову в виде двухметрового богатыря с косой саженью в плечах и грозным лицом, будто отлитым из бронзы.

– Так вы не знали, что разговариваете с Дзержинским? – иронично осведомился Вильмонт, и расхохотался. – Ну что ж, возможно это даже к лучшему для вас. Потому что, должен вам сказать откровенно, держались вы чрезвычайно независимо, если не сказать нахально. И наверняка произвели впечатление на Феликса Эдмундовича. Он сам человек прямой, не привыкший чёрное называть белым, и в других в первую очередь ценит откровенность. Как я успел заметить, всякого рода угодничество и подхалимаж его страшно раздражают.

Луков действительно был поражён. Произошедшие с ним сегодня события приобретали совершенно новый вид. Старик-Вильмонт словно угадал его настроение:

– Теперь вы понимаете, Одиссей Гекторович, какое значение «товарищи» придают нашей экспедиции, если нас курирует сам Дзержинский.

Вновь раскрыв атлас на столе, Вильмонт посвятил молодого человека в курс дела. По ходу рассказа его палец неторопливо передвигался через обозначенные на картах атласа горные хребты и реки. Старый разведчик говорил о предстоящем путешествии со спокойствием человека, хорошо знающего по собственному опыту данные места.

Итак, как Луков уже догадался, им предстояла экспедиция на Восток. Сначала они должны подняться вверх по Волге до Астрахани и далее через закаспийские степи и пустыни следовать до Ташкента. Этот город являлся опорой советской власти во всём Туркестане. Именно Ташкент должен был стать отправной точкой запланированной экспедиции в Афганистан.

Большевики снаряжали её с разведывательными целями. Возможно для того, чтобы произвести рекогносцировку подходящего маршрута для движения войск через афганские перевалы в Индию.

– Я пока не знаю всех планов наших заказчиков, – признался Вильмонт. – Но полагаю, что они всерьёз намерены разжечь пожар восстания в Индии, открыв таким образом первый настоящий фронт Мировой революции, о которой глава их Красной Армии Лев Троцкий говорит почти на каждом совещании и на каждом митинге.

Впрочем, генерал не скрывал, что критически относится к некоторым идеям Троцкого, будучи поклонником идей Николо Макиавелли, который был идеологом сложных политических шахматных партий, в которых успех скорее мог принести тонкий расчёт, замешанный на цинизме, нежели грубая прямолинейная сила.

– На мой взгляд, – откашлявшись, заявил Вильмонт, – легче всего достичь поставленных целей чужими руками, то есть вообще не посылать войска в опасный и крайне рискованный поход. К чему проливать новые потоки русской крови, если всё можно сделать чужими руками – сколотить союз из иранцев, афганцев и сикхов, и возможно даже китайцев, которых задобрить тем, что территории одних пообещать другим.

– Но ведь это называется грязной политикой, – возмутился Луков. – Так действуют англичане, за которыми давно закрепилась репутация международных политических бандитов.

Старик взглянул на молодого романтика с лёгкой иронией человека, за спиной которого была длинная, полная жестоких разочарований жизнь.

– Юноша, в ваши годы я тоже был идеалистом и верил в то, что правое дело не может твориться обманом. Но с годами убедился, что в политике все приёмы допустимы. Как власть основывается не на речах, а на мечах, так и политика стоит не на моральных принципах, а на конкретных выгодах. Лучше подумайте о том, что может, наконец, сбыться многовековая русская мечта, когда наши солдаты омоют свои пыльные сапоги в тёплых водах индийского океана. А там и до установления полного контроля над константинопольскими проливами рукой подать. Переставляете: русский флаг, реющий над Стамбулом! Какую великую державу можно воздвигнуть на руинах осыпавшейся от дряхлости прежней империи!

Это было сказано бывшим генералом с приветливой улыбкой, точно он не сомневался, что видит в молодом человеке единомышленника.

Лукова взорвала эта улыбка. Он едва сдержался, чтобы не заявить, что вовсе не является сторонником мировой большевизации, и считает призывы сторонников Ульянова-Ленина к мировой революции бредом опасных фанатиков.

Впрочем, Вильмонт не исключал, что на данном этапе тактическая цель большевиков состоит в том, чтобы лишь напугать Англию, заставить её правительство сесть за стол переговоров с советскими дипломатами, и вынудить британцев отказаться от поддержки белых армий. Англичане после сипайского восстания чувствовали себя в своих индийских владениях, как на пороховой бочке. Так что снова замаячивший на горизонте призрак русской угрозы мог сделать их сговорчивыми.

Уже несколько веков Лондон жил в постоянном страхе, что двуглавый орёл царской империи, раскинувший огромные крылья над Северной Евразией, способен дотянуться своими когтями до долины Ганга. Это затяжное противостояние России и Англии на Востоке было известно под названием «Большой игры». Многие выдающиеся русские политики и военные в разные века вынашивали дерзкие планы завоевательных экспедиций в Индию. Англичане же были просто помешаны на угрозе русского вторжения в свою заморскую вотчину. Ведь эта богатейшая колония являлась оплотом богатства и могущества их империи, неисчерпаемым источником ресурсов и предметом зависти держав-соперниц.

Проиграть в кровавой схватке с русскими означало для британцев утратить мировое господство.

Развал царской империи на время успокоило британцев. И возможно новые правители России желали продемонстрировать определённую преемственность во внешней политике, чтобы добиться от англичан серьёзных уступок.

Как кадровый разведчик, генерал Вильмонт готовился произвести в походе серьёзные топографо-географические работы для составления подробных военных карт. Особое внимание необходимо было обратить на наличие по всему маршруту источников пресной воды и топлива для походных лагерей, пастбищ и селений, где находящиеся на марше войска могли бы добывать необходимый провиант и фураж.

Односторонность таких исследований была очевидна: основное внимание уделялось коммуникациям, водным ресурсам, экономике, военным силам и укреплениям. Но для кабинетного учёного, каким являлся Луков, было важно, что ему впервые в жизни представлялась уникальная возможность заняться практической наукой – побывать в местах, о которых он до сих пор только читал. Увидеть своим глазами бескрайние азиатские степи и пустыни, пересечь, если повезёт, стремительные ледяные воды Амударьи и величественные перевалы Гиндукуша. Исследовать природный мир, особенности рельефа и климата Центрально Азии, собрать образцы растений, насекомых, минералов, предметы быта местных народов для университетского собрания. От такой перспективы захватывало дух!

Закрыв свой кабинет на ключ, Вильмонт отправился проводить Лукова. Они вышли во внутренний двор. Невдалеке стоял большой чёрный грузовик-ящик. Его шофёр возился с мотором.

Вильмонт и Луков поравнялись с машиной. Одиссей вдруг заметил следы крови на снегу у заднего борта кузова грузовика. Было похоже на то, что на этой машине из тюрьмы вывозят трупы расстрелянных, чтобы тайно закопать их на одном из городских кладбищ или где-нибудь в лесу.

Вильмонт тоже увидел кровь. Они прошли ещё какое-то расстояние. Вдруг старик резко остановился. Решительно повернувшись к своему молодому спутнику, он вдруг напрямик спросил его:

– Скажите откровенно, почему вы всё-таки согласились?

Одиссею показалось по прямодушному взгляду старика, что тот действительно мог быть не в курсе того, что в кабинет Дзержинского его протеже доставили от расстрельной стенки. Тем не менее, молодой мужчина опасался доверять своему первому впечатлению, ибо по собственному горькому опыту знал, что и у предателей порой бывают ясные васильковые глаза.

Так как Луков не спешил с ответом, Вильмонт озадаченно протянул.

– Понимаю… С какой это стати вам быть откровенным со мной. Вы меня не знаете и справедливо опасаетесь. Но я ведь догадываюсь о ваших мотивах. И хочу дать совет: если вы не искренни в своём решении, то лучше бегите из города сегодня же ночью. Берите своего отца и скройтесь. Экспедиция наша обещает быть очень трудной и опасной. А мне нужен рядом человек, которому я смогу полностью доверять.

– Вы требуете от меня откровенности? – Одиссей вглядывался в выцветшие зрачки старика, пытаясь понять кто перед ним – человек честный или многоопытный подлец, провоцирующий его, чтобы уничтожить.

– Да, – твёрдо, не отводя глаз, произнёс Вильмонт. – Я хочу, чтобы между нами с самого начала была полная ясность.

– Хорошо, изволите. Но тогда уж откровенность за откровенность. Что вас кадрового офицера русской армии заставило поступить на службу к ним? – Луков кивнул в сторону чёрного автомобиля, шофёр которого куда-то ушёл.

– Во-первых, я служу не им, – сухо поправил Лукова Вильмонт. – Да-с, милостивый государь, после того, как государь освободил меня от присяги ему, я служу не императорам, не Республике и не Диктатуре пролетариата. Я служу только Государству Российскому.

Вильмонт пояснил, что после февральской буржуазной революции, когда при Временном правительстве был создан Военной комитет, он был приглашён занять должность в этой структуре. Это дало ему возможность вблизи наблюдать господ-министров нового республиканского правительства. Вскоре выяснилось, что эти крикуны, орущие на всех перекрёстках об укреплении фронта и верности союзническому долгу перед странами Антанты, на самом деле пекутся исключительно о собственном политическом и финансовом капитале.

– По роду моей деятельности мне часто приходилось бывать в штабах, – продолжал Вильмонт. – И я видел, с каким воодушевлением «Их Превосходительства» генералы и адмиралы приняли отставку государя. Потом эти господа объявили себя монархистами и спасителями Отечества от революционной заразы. Но что мешало им объединиться тогда – в 1917, когда у них под ружьём были целые дивизии? Уверяю вас, если бы каждый из них не мнил себя Наполеоном, нынешняя смута была бы ликвидирована в самом зародыше.

Вильмонт поведал Лукову, что лично знал Керенского. Но после того как Председатель Временного правительства назначил на пост Военного министра недавнего террориста и международного авантюриста Бориса Савинкова, бывший жандармский офицер немедленно подал в отставку.

Когда к власти пришли большевики они, как и их предшественники-демократы, начали охоту на бывших жандармов. Но генерала Вильмонта это не коснулось. Его безупречная репутация и высокий профессионализм высоко оценил сам Троцкий. Так дворянин и бывший офицер «Охранки» оказался на службе в Рабоче-крестьянской Красной армии

– Мне тоже многое не нравится в деятельности большевиков, – откровенно признался генерал. – Я был поражён и оскорблён условиями Брест-Литовского мира. Но теперь понимаю, что если смотреть на дело без эмоций – объективно, то у большевиков просто не было иного выхода в тех условиях. Если бы они не заключили договор с германцами, их власти пришёл бы конец. На тот момент у них не было сильной армии. Зато я вижу, как грамотно Троцкий и его единомышленники строят свою армию. И многие порядочные офицеры думают так же, как и я. Не случайно большинство выпускников бывшей николаевской академии генерального штаба, – то есть лучшие стратегические умы царской армии, – нынче служат в штабах Красной армии в качестве военспецов. Троцкий привлёк на службу легендарного Брусилова, а также генералов Лебедева, Поливанова, адмиралов Григоровича, Максимова и многих других.

Тут Вильмонт сделал оговорку:

– Впрочем, я ни в коей мере не утверждаю, что по ту сторону линии фронта нет порядочных, и умных офицеров. Именно поэтому при первом разговоре с Троцким я твёрдо заявил, что не намерен учавствовать в братоубийственной войне. И что он может использовать меня только в качестве специалиста по восточным делам.

Генерал дружески положил Одиссею руку на плечо. Теперь от него исходила доброжелательность.

– И не терзайтесь сомнениями. Власть меняется, но интересы страны остаются неизменными. Любое порядочное правительство воспользуется результатами нашей экспедиции, если мы сделаем своё дело честно. Поэтому вот вам мой дружеский совет: перестаньте думать о политике, и занимайтесь своей любимой наукой. Совсем скоро у вас для этого появиться масса интереснейших возможностей. И не волнуйтесь: решать все организационные вопросы и руководить экспедицией буду я. Ваше же дело – только наука. Ну и по мере необходимости будете консультировать меня.

Генерал коротко козырнул.

– Ну а за сим прощаюсь. Честь имею.

Глава 6

Позади Одиссея с металлическим стуком закрылись тюремные ворота. Молодой человек стоял, не спеша куда-то идти, наслаждаясь волшебным ощущением внезапно наступившей свободы. Прошло какое-то время, прежде чем Луков стал замечать на себе недоумённые взгляды прохожих. Только тут мужчина сообразил, что выглядит довольно нелепо. На улице было морозно, а на нём было лёгкое пальтишко, да широкопола шляпа, в которых его арестовали осенью. Однако до сих пор счастливчик будто не замечал холода. А ещё он улыбался, как блаженный. Не удивительно, что проходящие мимо люди смотрели на него с жалостью и опаской, как на свихнувшегося в застенках убогого, которого и выпустили то по причине сумасшедшего, и старались обойти.

Наконец, ощущение эйфории в душе Лукова несколько улеглось, и он медленно побрёл вдаль мрачного здания ВЧК. Из какой-то двери впереди ежеминутно выходили женщины с красными пятнами на скулах, обезображенные слезами и бессильным гневом. В руках их были раскрытые свертки, отвергнутые, брошенные назад чуть ли не в лицо крохи хлеба и белья, собранные так тщательно и безнадежно. Это были жёны, матери, сёстры заключённых. При виде их у молодого мужчины сразу сползла улыбка с лица. Сгорбившись, он ускорил шаг, стремясь поскорее пройти мимо несчастных женщин, не смея поднять на них глаза. Больше всего Луков боялся встретить здесь кого-то из родственников тех, с кем он был арестован по одному делу, поэтому чуть ли не бегом спешил поскорее миновать место скорби и печали.

Но неожиданно на его пути возникло непредвиденное препятствие в лице красноармейца в остроконечном суконном шлеме с красной матерчатой звездой на лбу. Тот выскочил в одной гимнастёрке, шароварах и огромных валенках из заколоченной войлоком двери караульного помещения. Причём ворот на его гимнастёрке-косоворотке был по-молодецки расстёгнут. У красноармейца потухла самокрутка, и он выбежал прикурить у какого-нибудь прохожего. И хотя у Лукова не было при себе ни спичек, ни зажигалки, ему пришлось приостановиться.

И тут он услышал за спиной удивлённый женский голос, показавшийся ему очень знакомым:

– Одиссей Гекторович! Как! Неужели это вы?!

Луков быстро обернулся, словно его позвал призрак. Молодой человек стал искать глазами ту, которая окликнула его. Он не сразу признал в старухе с растрёпанными седыми волосами супругу профессора Свекольникова. Одиссей был поражён, ибо знал эту даму светской львицей, которая была украшением любого общества. Когда-то она была не просто красива, но блистательна. Если на университетских вечеринках госпожа Свекольникова начинала декламировать стихи собственного сочинения, то многие из собравшихся слушали её, вытянув шеи и затаив дыхание. На балу в честь наступающего 1915 года её выбрали всеобщим тайным голосованием хозяйкой и королевой вечера. К великой ревности её супруга в эту великолепную женщину влюблялись не только преподаватели, но даже студенты, которым она по возрасту годилась в матери. Будучи большой модницей, профессорша любила и умела одеваться…

Теперь от былой элегантности не осталось и следа. На Свекольниковой были какие-то обноски. Она прижимала к груди крохонький свёрток, в котором, судя по всему, находилась передача для её мужа.

Чувство стыда за то, что он свободен, в то время как муж этой несчастной и остальные арестованные по одному с ним делу продолжают томиться за этими стенами, захлестнуло Лукова. И он смалодушничал! Сделал вид, что не узнал знакомую и чуть ли не бегом бросился прочь.

Если бы в кармане его случайно завалялся последний четвертак, он бы, не задумываясь, потратил его на извозчика, лишь бы только поскорее исчезнуть с глаз этой женщины. Но в нынешней Москве деньги ничего не стоили, да и извозчиков теперь было не сыскать, ибо все лошади были либо давно съедены, либо мобилизованы в Красную армию.

Кажется, Свекольникова что-то резкое крикнула ему в спину. Но к счастью Луков не разобрал её слов. Всю дорогу Одиссей корил себя за минутное малодушие и не находил оправданий своему поступку. Как он мог так позорно бежать, не поддержав несчастную женщину, не подарив ей хотя бы лучик надежды на скорое освобождение её мужа!

Одиссей был так потрясён и погружён в собственные мрачные мысли, что не заметил, как оказался перед родным домом. Он сразу направился в арку, так как парадный подъезд давно был заколочен. Дворник и швейцар исчезли вскоре после октябрьского переворота вместе с большинством прежних жильцов. Освободившиеся квартиры были превращены в коммуналки и заселены по специальным мандатам Моссовета представителями победившего класса. В подъезде Лукова встретил уже ставший привычным запах запустенья и немытых пелёнок. Часть лестницы была завалена всяким мусором. Электричества в парадном давно не было. Так что пока мужчина преодолел первые два пролёта, он исчиркал пол коробка спичек.

Лишь две квартиры пока ещё занимали прежние хозяева. На последнем этаже доживал свой длинный век адмирал в отставке, – лишённый пенсии старик с дочерью – старой девой. В прежние времена оттуда по вечерам частенько доносились фортепьянные партии – семейство не теряло надежды приманить жениха, которого не интересовало бы приданное, зато очень привлекала духовная жизнь потенциальной невесты. Но за последний год Луков ни разу не слышал уютного музицирования, и если бы однажды случайно не столкнулся на лестнице с дочерью отставного флотоводца, которая сообщила, что батюшка её ещё жив, то решил бы, что и их унесло лихое время.

Прямо на лестничной площадке третьего этажа жгли костёр из книг и пили самогон несколько субъектов запойного вида. Какой-то небритый тип в ватнике злорадно «прожевал», не вынимая папироски изо рта, и призывая в свидетели такого же разбитного вида приятеля:

– Гляди, Гришань, сосед вернулся! А мы то надеялись, что ему в Чеке юшку пустили… Везучий, падла! Ну да ничего! Скоро эта буржуйская морда вместе со своим доходягой-папашей переедет отсель на ближайшую помойку! А мы по ним поминки справим. Верно, Гришаня?

Торопливо отперев ключом дверь, Одиссей тут же запер её за собой. Наконец, он в знакомом с детства мирке, где, несмотря на все проносящиеся над этим городом социальные бури и потрясения, всегда чувствовал себя спокойно и уверенно! Правда, в квартире было темно и очень холодно. И не единого звука. Молодой человек позвал из прихожей отца. Ответом ему была гробовая тишина. У Одиссея стали ватными ноги от ужаса. Он вдруг ярко представил в собственном воображении, как сейчас обнаружит холодный труп самого дорогого ему человека.

Не снимая одежды – прямо в пальто и ботинках Одиссей бросился в комнаты. И тут же к огромному своему облегчению услышал доносящейся из дальней комнаты кашель и слабый голос отца:

– Я тут, сынок. Слава Богу, ты вернулся!

В отцовском кабинете было темно. Вначале молодой человек наткнулся на ширму, из-за которой снова послышался отцовский кашель. Одиссей зажёг фитиль керосиновой лампы. Отец лежал на диване в домашнем халате, накрытый пледом. Лицо его было очень бледным, даже жёлтым. Он страшно ослаб. Оказалось, он почти ничего не ел в последние дни. Только пил пустой свекольный чай. Иногда его навещала бывшая кухарка. Когда могла она покупала где-то на свои скромные средства мёрзлую картошку, свекольную ботву, другую доступную ей еду и варила из них каши и борщи, подкармливая бывшего хозяина, который всегда был очень добр по отношению к ней. Если бы не эта сердобольная женщина, Одиссей конечно бы не застал отца живым. Хотя затяжная простуда и недостаточное питание сильно подточили силы отца.

Молодой человек наклонился к старику, нежно обнял его, поражаясь его худобе.

– Я же писал тебе в последней записке из камеры, что скоро мы встретимся. Теперь всё будет хорошо, я выхлопочу тебе паёк.

– Слава угодникам, ты вернулся! – сияя от счастья, прохрипел отец. – Ты знаешь, сынок, я человек не религиозный, но после того как тебя забрали, я только и делаю, что молюсь о твоём возвращении.

В ответ на вопрос сына: зачем он отгородился в пустой квартире ширмой, отец ответил, что сделал это на случай внезапного визита бывшей кухарки, чтобы она не застала его в не слишком приличествующем спящем виде. Он попросил сына помочь ему сменить домашний шлафрок (домашний халат) на сюртук – даже перед ним старый профессор не хотел выглядеть неподобающим образом.

Чтобы скрыть подступившие слёзы радости Одиссей отправился на кухню готовить обед. С собой он принёс объёмистый куль со всякой вкусной и питательной всячиной. Этот пакет с настоящим сокровищем ему вручил на прощание Вильмонт, не смотря на все протесты Лукова. В пакете, помимо хлеба, сыра, колбасы и яблок, оказалась даже бутылка кагора. Так что молодому человеку удалось накрыть просто шикарный по нынешним временам стол.

За едой Одиссей рассказал отцу о предложении, которое ему сделал сам Дзержинский. Отец к удивлению Лукова сразу и беззаговорочно поддержал его решение, причём рассуждал он примерно так же, как и бывший царский генерал Вильмонт:

– Знаменитый египетский поход Наполеона был ничем иным, как попыткой революционной Франции оттяпать жирный кусок от богатого колониального имущества «Владычицы морей», то есть революционной авантюрой чистой воды, вроде в той, в которую нынче снаряжают тебя. Тем не менее, благодаря тому, что в поход с Бонапартом отправились не только воины, но и лучшие умы французской науки, мир получил множество великолепных открытий. Чего стоит одна только расшифровка Шампольоном древних иероглифов на знаменитом Розеттском камне, которая стала прорывом в египтологии.

Лукову-младшему было очень важно услышать это. Но радость его сразу сменилась печалью, стоило молодому человеку вспомнить обращённое к нему лицо несчастной Свекольниковой. Сколько в нём было удивления и надежды!

Нет, Одиссей не мог держать это в себе. Ему необходимо было поделиться своей душевной болью с родным человеком:

– Отец, сегодня я поступил низко, о чём теперь искренне сожалею. Поверь, я не ищу себе оправданий. Но мне очень хотелось бы как-то исправить дело.

И Одиссей рассказал родителю про инцидент возле тюрьмы.

– Могу себе представить, что она подумала, увидев меня на свободе, в то время как её муж всё ещё в застенках. Подозреваю, что профессорша пожелала мне гореть в аду за моё предательство.

Лицо отца стало скорбным. Тут Одиссей заметил, что на безымянном пальце его правой руки отсутствует обручальное кольцо. После смерти матери, Одиссей несколько раз случайно становился свидетелем, как отец разговаривает с этим кольцом. Молодой человек бросился к комоду, достал шкатулку с семейными драгоценностями. Она была пуста.

Тяжело вздохнув, отец пояснил, что кольцо пришлось продать, чтобы купить продукты для тюремных передач.

Они выпили кагора. Поставив рюмку на стол, отец задумчиво протянул:

– Я слышал, она сильно бедствует.

– Ты о Свекольниковой?

– М-да… Знаешь что сынок: собери-ка ты часть этих деликатесов обратно в пакет, да отнеси их ей.

– И что я ей скажу?

– Всё как есть – честно. Ты ведь не сделал ничего дурного, никого не предал, не оклеветал. Тебе нечего стыдиться.

– Да она плюнет мне в лицо, и слушать не станет!

– Пусть плюёт, – спокойно согласился отец. – Плевок не пуля. Зато твоя совесть успокоиться.

Фонари на улицах не горели. Не обращая внимания на страшную темень и грязь, Одиссей шёл через полгорода к Свекольниковой. Под мышкой он держал куль с продуктами – лакомую добычу для любого бандита. Выходить из дома после наступления темноты было очень опасно. Если в дневное время ЧК поддерживала в городе относительный порядок, то по ночам на улицах безраздельно властвовал разного рода уголовный элемент.

Где-то поблизости хлопнули выстрелы. Одиссей увидел, как в конце улицы заметались тёмные силуэты. Но странное дело, к одинокому прохожему с увесистым пакетом под мышкой никто не посмел приблизиться. Уличные грабители, словно на расстоянии чувствовали в нём новоиспечённого сотрудника могущественного ЧК.

– Как, это вы?! – на лице открывшей дверь Свекольниковой было написано, что она до крайности изумлена приходом Лукова.

– Вот, возьмите, – Одиссей протянул женщине пакет.

– Что это? – демонстративно убирая руки за спину, холодно поинтересовалась Свекольникова.

– Здесь продукты, Надежда Павловна. Сами поешьте и мужу отнесите.

– А, понимаю!

Голос Свекольниковой сделался замедленно-вкрадчивым, а глаза округлились, став огромными, как у ненормальной. – Иуду замучила совесть. Откупится желаете?

– Напрасно вы так, Надежда Павловна. Я ни в чём не виноват перед вами. Вашего мужа должны скоро отпустить… я хлопотал за него…

– И чем же чекисты расплачиваются со своими прислужниками?

Будто не слыша обращённых к ней слов, безумная женщина взяла в пакет и заглянула в него.

– О! Весьма недурственно! Весьма… Значит, вот за этот жирный паёк вы и продали моего Николая Гавриловича.

Одиссей ещё раз попытался что-то объяснить Свекольниковой, но она вдруг набросилась на него с истеричным воплем:

– Доносчик!

Если бы не очки, обезумевшая женщина выцарапала бы ему глаза.

Выронив пакет, Луков бросился вниз по лестнице, на ходу поправляя задравшиеся на лоб очки. Сверху в него летели консервные банки и проклятия:

– Чтобы тебя дьявол разорвал! Пусть по твою душу из самой Преисподней явиться яростный зверь, чёрный человек!

Сбегая по ступенькам, Луков всё время слышал над головой это: «яростный зверь», «чёрный человек», пока всё не слились воедино в «человекозверя».

Лёг спать Одиссей только под утро. Ему снилось, что он сидит в каком-то простонародном трактире. Корчма полна народу. Люди за соседними столами едят, выпивают, громко разговаривают.

Вдруг среди посетителей проходит странный шумок. До слуха Лукова долетает взволнованные голоса: «Смотри! Это он! Он! Зверь! Зверь! Зверь идёт! Смотрите!

Все бросаются к окнам. Одиссей тоже пытается рассмотреть того, чьё появление так всех взволновало, но к окнам трудно подступиться. В конце концов, ему удаётся через чьё-то плечо заглянуть в окно, но кроме неясного мужского силуэта вдали он никого не успевает заметить. Тем не менее проснулся Луков весь в поту.

Глава 7

На следующее утро в без пятнадцати девять Одиссей уже подходил к зданию Народного комиссариата по иностранным делам[3]. До революции оно принадлежало Первому Российскому страховому обществу. В конце XIX века в Москве появилась своя Уолл-стрит. На Ильинке обосновался крупный банковский капитал – спекулянты ценными бумагами и биржевики. А страховщики облюбовали район Лубянки. Здание Наркоминдела располагалось практически по соседству с мрачной громадиной ВЧК, откуда накануне выпустили Лукова.

У входа стоит часовой красноармеец в длиннополой шинели и папахе, вооружённый винтовкой с примкнутым штыком. Луков, немного замешкавшись перед грозным стражем, всё же медленно направляется к входу. Часовой подозрительно смотрит на него и перегораживает дорогу штыком:

– Пропуск!

– У меня нет пропуска, но мне вчера, вернее на сегодня назначено тут, – неуверенным голосом отвечает Луков.

Красноармеец ещё раз окидывает подозрительным взглядом фигуру визитёра, однако объясняет:

– Вторая парадная дверь налево.

В комендатуре Лукова уже ждёт пропуск. Вернувшись к часовому, он подаёт ему бумагу с печатью и подписями.

Красноармеец, не спеша, внимательно осматривает бумажку и насаживает её на штык.

– Проходи!

До революции Лукову приходилось однажды бывать в этом шикарном здании, и он был удивлён, что в отличие от многих других лучших домов Москвы, здесь новые хозяева достаточно бережно отнеслись к прежней обстановке. В парадном сохранилась в целости дорогая мебель, уцелели зеркала в роскошных позолоченных рамах уникальной работы. Похоже, чиновники новой власти весьма пеклись о собственном комфорте, и позаботились также о сохранности доставшейся им в наследство от прежних хозяев системы центрального отопления и о бесперебойной работе лифтов.

Луков поднялся на четвёртый этаж. Он довольно быстро нашёл нужный ему кабинет.

Это была продолговатая комната примерно 12—14 квадратных метров. Сразу было видно, что большая часть жизни хозяина данного помещения проходит в этих стенах. К единственному окну лепился скромных размеров письменный стол. За столом под большим фотопортретом Ленина сидел миниатюрный человек с узкими плечами и крупной головой. Он был настолько маленького роста, что не доставал ногами до пола и потому ботинки его стояли на специальной низенькой подставке. По его правую руку в углу стоял сейф, по левую – деревянный шкаф с канцелярскими папками. Вдоль стены была установлена узкая походная кровать, застеленная простым солдатским одеялом. Над ней прибиты к стене подробные карты восточных стран, истыканные разноцветными флажками. Для посетителей предназначались три венских стула.

Когда Луков вошёл, хозяин кабинета что-то живо обсуждал с генералом Вильмонтом, который явился сюда раньше Одиссея.

– В чём дело, товарищ? – подняв глаза на Лукова, спросил незнакомый пока Одиссею чиновник.

Генерал представил ему своего нового «ассистента».

Чиновник вышел из-за стола навстречу Лукову. Так и есть, он был почти карликом, с детским размером ноги, но, тем не менее, держался чрезвычайно самоуверенно.

– Дрэссер Михаил Абрамович – представился чиновник.

Они пожали руки.

Новому участнику разговора был предложен стул. Указывая на Вильмонта, Дрэссер пояснил:

– А мы тут уже обсудили кое-какие намётки, касающиеся предстоящего вам предприятия. Анри Николаевич заверил меня, что благодаря вашему участию экспедиция сможет избежать многих проблем.

– Весьма польщён такой оценкой – отвесил лёгкий поклон в сторону генерала Одиссей.

Дрэссер попросил Лукова рассказать, что ему известно о состоянии дорог в Афганистане и их охране. При этом он пояснил:

– Нам нужна надёжная караванная дорога для регулярной связи с Индией, чтобы перебрасывать нашим индийским товарищам и союзным пуштунам всё необходимое. А затем мы ещё раз обсудим маршрут вашей экспедиции.

Затем у них началось что-то вроде штабной военной игры, то есть отработка на картах разных вариантов движения через Афганистан. Конечно, легче всего было добраться до Индии либо через Кабул и Хайберский проход, либо по линии Герат-Кандагар-Боланский перевал.

Но Дрэссер со знанием дела указал на то, что большинство разведчиков так бы и пошли. И афганским властям, разумеется, об этом хорошо известно. Поэтому они наверняка стараются держать данные направления под бдительным контролем.

– Между тем ваша экспедиция должна оставаться тайной для официального Кабула.

Дрэссер повторил уже слышанное Луковым от Дзержинского, что заигрывание афганской власти с Советской Россией, продиктовано вовсе не искренним желанием обрести долговременного союзника:

– Центральная шахская власть по-прежнему находится под влиянием британских советников. Правда, под давлением своего военного министра Аманулла-хан против собственной воли согласился начать с нами переговоры об оборонительном союзе на случай нападения англичан. Чтобы разжечь наш интерес представитель эмира в Москве даже намекнул, что речь может пойти о предоставлении нам коридора в британскую Индию. Но наши источники в Кабуле сообщают, что никаких реальных результатов от этих переговоров нам ждать не следует. Хорошо ещё, что Кабул согласился принять наше посольство. Это серьезная уступка со стороны афганского правительства и соль на рану англичанам.

Луков с интересом рассматривал организатора грандиозных международных авантюр: очень подвижный, жёсткие волосы коротко острижены и стоят ежиком, словно наэлектризованы. Энергичная речь его сопровождалась частыми остановками, ибо в дверь постоянно кто-то стучал, то и дело начинал трезвонить телефонный аппарат на столе. Но Дрэссер неизменно отвечал всем, что он занят, и чтобы его пока не отвлекали от важного разговора.

– Таким образом, постаравшись выжать максимум пользы для себя из переговоров с шахским правительством, – продолжал он, – мы одновременно должны предпринять некоторые дополнительные шаги для превращения Афганистана в передовой форпост нашей революции в этом регионе. Вы меня понимаете?

– Уверен, что афганские власти сделают всё возможное, чтобы не допустить установления прямых контактов большевиков с мятежными пуштунами, – догадался, куда клонит Дрэссер генерал Вильмонт. – Афганская аристократическая элита, конечно, опасается, что, получив ваше оружие, пограничные с Индией племена в будущем смогут выступить не только против англичан, но и против эмира. Правителей Афганистана несомненно пугает угроза распространения «большевизма» среди населения своей страны.

Вопрос был в компетенции Лукова, поэтому он добавил к сказанному генералом, что в Кабуле наверняка также понимают, что любая помощь с стороны иностранной державы приграничным племенам немедленно станет известна английской разведке и вызовет жёсткие ответные контрмеры со стороны Великобритании.

– Вот поэтому было принято решение разыграть «пуштунскую карту» втайне от афганских властей, не дожидаясь окончания переговоров – подытожил сказанное Дрэссер.

– Итак, вы пойдёте вот здесь!

Хозяин кабинета подчеркнул, что выбор столь сложного обходного маршрута – это вынужденная мера, и он хорошо понимает, что движение транспорта в высокогорной, малонаселённой местности является делом крайне трудным даже в мирное время при наличии хорошо оборудованных баз по всему маршруту.

– Не буду скрывать от вас, что обстановка там сейчас очень сложная. Офицеры и солдаты бывшей царской армии с казённым имуществом и оружием массово уходят за кордон, чаще всего в Индию. Оставшиеся без присмотра погранзаставы грабит местное население. По нашим сведениям Памирский пост сейчас охраняют не русские пограничники, а сто пленных чехов и словаков, единственной мечтой которых надо думать является желание поскорее вырваться на родину из горной западни. Особо должен отметить активность басмаческих формирований в Ферганской долине, которые отрезали Памир от Ташкента. Таким образом, до установления советской власти на «Крыше мира» и на подступах к ней пока говорить не приходится. Поэтому не исключено, что на определённых участках пути вам придётся пробиваться с боями.

Заканчивая беседу, Дрэссер вытащил из ящика стола какую-то папку.

– Итак, теперь вы знаете, что для афганских властей вы будете вне закона. Если вас перехватят правительственные войска, запомните: вы ни в коем случае не должны признаваться, кто вас послал и с какой целью! Выдавайте себя за группу дезертиров и беженцев. Как я уже сказал, их там сейчас полно бродит, так что вам наверняка поверят. Ну а это на всякий случай.

Дрэссер протянул Лукову какой-то лист из папки и предложил:

Подвигайтесь ближе к столу.

Одиссей взял бумагу с машинописным текстом и начал читать:

«Я… сотрудник центрального аппарата ВЧК (а), выполняя особое задание Народного комиссариата по иностранным делам, обязуюсь беспрекословно выполнять все распоряжения высшего руководства и ближайших начальников, и сохранить втайне все доверенные мне сведения секретного характера. В противном случае я соглашаюсь, что я лично, а также все мои родственники будем подвергнуты высшей мере наказания – расстрелу».

К расписке прилагалась подробная анкета, в которой требовалось указать всех своих живых родственников, включая двоюродных дядей и внучатых племянников, и места их проживания.

Луков недоумённо взглянул на Вильмонта, и понял по озадаченному лицу старика, что и для него такой поворот событий тоже стал полной неожиданностью. Получалось так, что вроде бы Советская власть с большим удовольствием использует знание и опыт бывших специалистов, но при этом видит в них чуждых революции попутчиков и потенциальных предателей, которых надо держать на коротком поводке в постоянном страхе. Правда, генералу Дрэссер не посмел предложить мерзкую бумажку.

Заполнив анкету, и подписав расписку, Луков вместе Вильмонтом покинули кабинет. В коридоре и на лестнице у старика видимо на нервной почве открылся сильный кашель. Он выглядел очень сердитым и расстроенным, всё время ворчал себе под нос. На улице Луков вернулся к разговору, который у них состоялся накануне:

– Анри Николаевич, вы давеча спрашивали меня, почему я согласился на эту экспедицию. Полагаю, теперь вы догадываетесь.

На следующий день Вильмонт зашёл за Луковым, и они вместе отправились на Большой металлический завод, бывший завод Гужона. По пути старик говорил Одиссею, что у большевиков заведён такой порядок, что если для какой-то цели ими создаётся отряд, то в нём непременно должны быть руководитель (командир), а также комиссар, в обязанности которого входит следить за политическим настроением всех членов отряда, а также наблюдать за благонадёжностью командира. Афганская экспедиция тоже должна была получить своего комиссара.

– Приготовьтесь, к знакомству с преинтереснейшим экземпляром из разряда новых русских карбонариев – с изрядной долей иронии предупредил Лукова генерал. – Правда, я не могу сказать, что я хорошо знал тех собак, с которыми он спал в своей лихой юности, чтобы обогреться, но всё же кое-что мне о нём известно. Могу сказать, что он личность весьма тёмная, с уголовным прошлым, в последние перед революцией дни был замешан в каких-то мошеннических проделках с банковскими ценными бумагами. Ещё он человек чрезвычайно самолюбивый и вспыльчивый. Поэтому лучше не задевайте его непомерную гордыню. Он обязательно станет расписывать свои многочисленные подвиги. Мой вам совет: делаете вид, что верите всему. Я слышал, что не так давно он приказал жестоко высечь петлюровского полковника, или его самого приказали высечь. Но вам он, конечно, представит дело в первом варианте, хотя подозреваю, что раны на его ягодицах наверняка ещё не до конца зарубцевались. Поэтому, когда ему приходиться садиться, он устраивается на самый краешек стула.

Среди мартеновских печей в огромном заводском цеху собралась толпа рабочих в несколько тысяч человек. Без особого восторга слушали хмурые мужики красных ораторов. На заводе работали преимущественно выходцы из Калужской и Рязанской губерний. Они традиционно плохо поддавались большевисткой пропаганде, несмотря на то, что на «Гужоне» всегда был низок уровень механизации и высок травматизм, почему завод и называли «костоломным». Тем не менее, рабочие Гужона были не только постоянными участниками «обычных» беспорядков – кулачных драк, массовых попоек, но охотно участвовали и в революционных событиях, когда появлялась возможность всласть отвести душу в погромах и грабежах. В частности они были зачинщиками разрушения в 1918 году памятника прославленному генералу Скобелеву на Тверской. Но когда речь заходила о принудительной мобилизации в Красную армию и необходимости работать по 14 часов в сутки без надлежащей оплаты, «гужоновцы» не желали слушать демагогические речи ораторов о пролетарской сознательности и революционном долге.

В воздухе чувствовались предгрозовые разряды. Толпа мрачным молчанием отреагировала на речь очередного агитатора. Провожаемый взглядами исподлобья и угрожающим гулом голосов пропагандист торопливо скатился с трибуны и заспешил к выходу из цеха.

– Надо заранее смириться с тем, что вам могут переломать несколько ребер, отбить почки вместе с селезёнкой и сделать сотрясение мозга, чтобы добровольно дразнить сегодня ораву этих молотобойцев – шепнул на ухо Лукову генерал.

Тем не менее, на освободившуюся трибуну попытался взойти ещё какой-то человек в пенсне. Но тут тишину взорвал пронзительный свист, в разных концах цеха раздались злые крики:

– Долой! Надоело! До-о-лой вашу дерьмовую власть, коль прокормить рабочего человека не можете.

– Гоните к чёрту болтуна!

Председатель митинга надорвал голос, призывая к порядку, но свист, топот, крики и брань продолжались. Незадачливый оратор несколько раз пытался начать свою речь, но говорить ему так и не дали. Вскоре вокруг него возникла какая-то потасовка.

– Убьют же, горемычного, – услышал Одиссей трагический шопот какой-то сердобольной женщины.

В этот критический момент в самую гущу разгневанных спецовок чёрной пантерой ворвался какой-то сумасшедший в потёртой кожаной куртке. Одиссей успел заметить также огромную шевелюру как уголь чёрных волос отважного безумца.

– Братки! – вдруг разнеслось весёло-приблатнённое над головами людей. Толпа удивлённо замерла, затем расступилась, образовав широкий круг, по которому заметался худощавый парень. Видно было, что «толкание речей» было для него делом привычным.

– Зуб даю, ребята, будет вам жратва, водка и золотой запас, как говаривали атаманы своим казачкам на Дону. Только и вы уж, братва, не подведите свою родную Советску власть, которая в вас верит – отремонтируйте бронемашины в срок для Красной армии.

– Что же ты, мил человек, зубами клянешься, коль у тебя их нет, – раздался беззлобный крик из толпы. – Где ж тебе их вынесли, «зубоскал»?

Последовал оглушительный взрыв хохота.

Действительно у оратора отсутствовали передние зубы. Но разбитного чубатого губошлёпа не смутила брошенная в него реплика. Он весело ответил любопытному крикуну:

– А это я, дядя, в семнадцатом году пытался казачью дивизию распропагандировать – Генерала Корнилова. Может, слыхал?

– Как не слыхать. Так это они тебя? Выходит, не уговорил станичников? А ещё нам про золотой запас гутаришь, выходит ты трепло?

– Почему же, – уговорил! – усмехнулся оратор. – Правда, не сразу. Очень не кстати их полковник явился. Так донцы по его приказу вначале мне зубы повышибали. А потом немного подумали, да полковнику своему шашкой башку снесли. А мне обещали со временем всем кругом золотые зубы вставить.

Своей речью и всем своим видом оратор произвёл нужное впечатление на аудиторию. Рабочие слушали его довольно благосклонно…

После митинга состоялось знакомство Лукова и Вильмонта со своим комиссаром.

– Гранит Лаптев, – гордо представился парень. Ему было лет 20. Он пребывал в сильном возбуждении от только что одержанной победы над толпой, которая запросто могла размазать его по полу. Черноволосый, стройный, он напоминал испанского тореро, только что убившего на арене опаснейшего быка. На его смуглых щеках играл румянец, маслянистые чёрные глаза сияли.

Они вместе вышли из заводских ворот. По дороге комиссар весело, словно анекдот, рассказывал новым знакомым, как летом под Киевом его схватили Петлюровцы, зверски избили, а затем решили расстрелять. И он, стоя у стенки железнодорожного депо, кричал своим палачам вперемешку: «Шма Исраэль!» и «Вставай проклятьем заклеймённый…». Однако в последний момент петлюровцы решили заменить юному комиссару расстрел на публичную виселицу. Но ночью ему удалось сбежать из их тюрьмы.

Одиссей не мог не попасть под обаяние парня. При общении с ним вы быстро переставали замечать его отсутствующие зубы, толстые бесформенные губы, сломанный нос, неправильные черты лица. Он умел нравится, и через пять минут знакомства начинал казаться воплощением мужского шарма.

Комиссар привёл генерала и Лукова в модное литературное кафе. Он присел как-то боком на самый краешек стула, при этом поморщившись. Вильмонт выразительно подмигнул Лукову, мол, а я, что вам говорил – всё-таки разодрали хвастуну жопу петлюровские нагайки.

А комиссар, ничего не замечая, продолжал с важным видом рисоваться перед ними, хвалясь знакомством с известными поэтами. Лаптев очень хотел, чтобы его воспринимали не только как чекиста:

– Я сейчас перевожу Советскую конституцию на древнееврейский язык – похвастался он.

Но тут раздался насмешливый голос:

– Для кого стараетесь? Всё равно вас никто не сможет прочитать, это же мёртвый язык.

Лаптев метнул злой взгляд в сторону сказавшего это. Щёки его побелели.

– Язык, на котором говорил первый революционер и террорист Иисус Христос, не может быть мёртв! – крикнул он, ища глазами того, кто посмел его критиковать. – Я уже перевёл на него «Капитал» Маркса!

Это заявление сорвало всеобщие аплодисменты. Было видно, что Лаптев любит беседовать на литературные темы. И его здесь уважают, а может просто бояться.

Быстро пьянея, Лаптев становился агрессивен и неуправляем. Возбуждённый, наглый, глаза немного навыкате, он стал приглашать Вильмонта и Лукова поехать поглядеть, как в подвалах Лубянки расстреливают «контру». Одиссей, который сам недавно побывал в роли такого «контрика», почувствовал глубочайшее отвращение к человеку, который поначалу вызвал у него живейший интерес и даже восхищение.

Вместе с Лениным и его соратниками к власти пришло много сомнительных личностей. Похоже данный тип был одним из самых неприятных из них: чванливый хвастун, вознесённый «из грязи в князи». Худший тип большевика.

Впрочем, при объективном рассмотрении в характере комиссара обнаруживались и некоторые достоинства. По всей видимости он был храбр, неглуп, во всяком случае начитан, удачлив, и обладал несомненным даром влиять на людей.

Впрочем, в данный момент все достоинства комиссара затмили его отвратительные недостатки. В подвыпившего Лаптева словно бес вселился:

– Жизнь людей в моих руках, – разглагольствовал он. – Захочу, подпишу бумажку на любого, кто мне не понравится; и через пару часов нет человечка. Пшик! Одно воспоминание останется!

Тут Лаптев указал пальцем в сторону отворившейся двери, в глазах его появился недобрый блеск.

– Вон, смотрите, вошёл поэт. Он представляет большую культурную ценность. А я если захочу, немедленно его арестую и подпишу смертный приговор. Хотите?

Глаза комиссара вбуравились в мужчину лет тридцати с приятным умным лицом, гривой каштановых волос, одетого в просторную блузу художника с широким чёрным бантом в белый горошек на груди. Развалившийся на стуле комиссар пальцем поманил пока не ведающего опасности поэта. Ничего не понимающий, тот недоумённо стал оглядываться по сторонам, в надежде, что пользующийся дурной славой чекист указывает не на него.

– Я?! Вы меня?

– Да, да, ты! Подь сюда! Я давно замечаю, что ты недолюбливаешь советскую власть. Мне известно, Федька, как третьего дня ты трепался, что вскоре всех московских большевиков будут вешать на фонарях. А ты в честь этого сочинишь оду.

– Да, бог с вами, товарищ Лаптев. Я никогда такого не говорил, – начал оправдываться поэт.

– Мы пойдём, – поднялся из-за стола Вильмонт, не желая присутствовать при окончании сцены.

Лаптев пожал плечами:

– Ладно, если не хотите, я сохраню ему жизнь…

– Вы должны поговорить с Дзержинским, чтобы нам дали нового комиссара – едва они оказались на улице, чуть ли не потребовал у генерала Одиссей.

А зачем? – натягивая на руку перчатку, пожал плечами старый разведчик. – Уверяю вас: любой новый комиссар, которого нам пришлют, вряд ли будет намного лучше этого.

– Но он же негодяй! Как могут культурные люди путешествовать в одной компании с отпетым мерзавцем?!

– Хм, понимаю… Вы хотите, чтобы вши были со вшами, а клопы с клопами. Увы, сударь, мы живём в такое время, когда так уже не получится. После октябрьского переворота прежние сословия и нравы смешались в один густой борщ. Даже человек вашего склада не может теперь избежать лицезрения всех свинцовых мерзостей нынешней русской жизни.

– Но этот Лаптев чуть не убил невинного человека – прямо на наших глазах!

– Я полагаю, не стоит всё, что говорит этот позёр принимать за чистую монету. Он показался мне заядлым актёром. К тому же, как я уже вам говорил, господин Лаптев обожает рассказывать о себе разные фантастические истории. Этот комиссар из числа тех воинствующих болтунов, коих солдаты на фронте называли «трепло» или «штабная макаронина». Впрочем, то, что мне известно об этом персонаже, позволяет мне считать, что ему нельзя отказать в храбрости и ораторском таланте.

Лаптев хотя и недавно обосновался в Москве, но уже стал личностью довольно заметной, и Вильмонту кое-что известно было о недавнем прошлом живописного южанина. Он поведал Лукову несколько любопытных фактов из биографии комиссара.

Вступив в 1918 году добровольцем в формируемый в Одессе из биндюжников и рыбаков красный отряд, Лаптев (в Одессе его знали, как Якова Шенкеля – приказчика антикварной книжной лавки) вскоре влился вместе с ним в состав 3-й советской украинской армии. Благодаря прекрасно подвешенному языку молодой красноармеец быстро сделал впечатляющую карьеру, поднявшись до должности комиссара Военного совета армии. Затем стал помощником начальника штаба. Лаптев не только блестяще выступал на митингах, но и с удовольствием лично водил пехотные цепи в атаку под неприятельскими пулями. За храбрость и весёлый нрав красноармейцы обожали своего комиссара.

А потом случилась история, которая на время скомпрометировала перспективного политического работника в глазах высшего командования. В одном из занятых армией приморских городов были захвачены деньги государственного банка. Сумма трофея была огромна. И Лаптев повёл себя недостойно комиссарского звания: вместо того, чтобы отправить все деньги под охраной в Москву, он предложил командующему армией по-тихому поделить половину суммы. По требованию командарма и под угрозой отдачи под суд военного трибунала Лаптеву пришлось вернуть 7 миллионов в армейскую казну. Тем не менее, 200 000 золотом куда-то испарились. Разбираться с этим делом даже приезжал представитель Москвы. Но Лаптеву удалось как-то оправдаться, и ему всё сошло с рук.

А вскоре он случайно угодил в плен к петлюровцам, откуда чудесным образом сумел спастись. Правда, ходили слухи, что комиссар просто подкупил вражескую контрразведку. Впрочем, такие разговоры не мешали Лаптеву продолжать своё удивительное служебное восхождение. Его удача заключалась в умении быстро меняться, приспосабливаться, реагируя на запросы времени. Если из серой солдатской массы его выделили и вознесли на штабные должности выдающаяся личная удаль и ораторский талант, то когда потребовалось очистить своё имя от подозрений, Лаптев прогремел на весь фронт, как жестокий организатор красного террора. Он лично руководил казнями сотен пленных офицеров и заложников.

Достигнув должности армейского комиссара, Лаптев вдруг вспомнил, что в своё время блестяще окончил одесскую Талмуд-тору. Только ему ведомыми путями Гранит сумел получить вызов в Москву в распоряжение Народного комиссариата по иностранным делам. Благодаря своей внешности комиссар мог легко сойти за испанца, иранца или итальянца. Он владел несколькими европейскими и восточными языками, то есть выгодно выделялся на общем фоне безграмотных и примитивных сотрудников ЧК и Наркомата по иностранным делам.

– Вот увидите, если этот искатель приключений не будет убит в пьяной кабачной драке, его ждёт впечатляющая карьера у большевиков, – сказал Лукову генерал Вильмонт. – Впрочем, поговаривают, что, едва обосновавшись в «Первопрестольной», он пошёл чертить, да слоняться, и начальство уже решает, куда бы его спровадить поскорей. Может, поэтому его назначают к нам комиссаром.

Глава 8

За два дня до отъезда в экспедицию Вильмонт слёг с обострившейся болезнью лёгких. Одиссей навестил его дома. Луков хотел поблагодарить генерала за то, что тот достал для его отца печку-буржуйку и позаботился о запасе дров, чтобы остающемуся в холодной Москве профессору хватило их до самой весны. Также генерал договорился, чтобы известному востоковеду выдали аттестаты на получение продовольствия, как совслужащему. Конечно Одиссей понимал, что всё это богатство добыто сотрудничающим с большевиками генералом по линии ЧК, то есть отнято у кого-то. Но оставить отца без тепла и еды означало обречь его на верную гибель!

Когда Луков пришёл, то застал у генерала врача и стал свидетелем их разговора.

– При вашей болезни и общем расшатанном состоянии здоровья вам категорически противопоказаны дальние поездки! – категоричным тоном наставлял больного доктор. – Если вы не послушаетесь моего доброго совета и всё-таки покинете Москву, то умрёте в пути.

– Хорошо, милый доктор, я обязательно приму к сведению ваши слова, – кротко пообещал пациент.

– Я также настаиваю, чтобы с этой минуты вы изменили свои пагубные привычки. Запомните – никакого табака и алкоголя! Никаких волнений! Вам это категорически противопоказано.

– Обещаю.

Однако стоило доктору уйти, как генерал достал коробку американских сигар и предложил Лукову выпить коньяку за успех предстоящего им путешествия.

За бокалом хорошего бренди Анри Николаевич объяснил молодому товарищу своё поведение:

– Я давно понял, что упорная работа и игнорирование собственных болячек лечат даже самый тяжкий недуг.

После первых затяжек сигарой старик долго не мог откашляться, но затем (о странное дело!) дыхание его очистилось от хрипов, глаза заблестели, а речь сделалась вдохновенной:

– Так исцелился Цезарь от падучей – пояснял он. – В походе он просто не обращал внимания на свою хворь, не поддавался ей. Перестать работать, жить в полную силу, значит выкинуть перед старостью и немощью белый флаг. Если же предположить, что мой дорогой доктор всё же прав, и мне действительно суждено умереть в пути, то что ж, – лучшего финала я для себя не желаю! Пусть мне осталось жить три месяца, но я хочу прожить их со вкусом!

Тут генералу пришло на память комичное сравнение, и он усмехнулся:

– Говорят, Наполеон не сумел добиться успеха в свои легендарные «100 дней» и в итоге проиграл битву при Ватерлоо из-за обострения геморроя. К счастью моя задница здорова и не будет влиять на работу моего мозга.

Их беседа затянулась далеко за полночь. Генерал уговаривал Одиссея остаться ночевать у него, но Луков хотел провести последние несколько часов перед предстоящей им долгой разлукой с отцом. До родного дома молодой человек добрался без происшествий, если не считать того, что его дважды останавливали для проверки документов патрули.

Но вот все опасности ночного города, кажется, позади. Осталось пересечь внутренний дворик и через минуту он окажется в своей уютной прихожей. Одиссей ускорил шаг, привычно нырнул в арку и… внезапно оказался в ловушке. Дорогу ему перегородил широкоплечий детина. Бандитского вида субъект зловеще молчал, а руки держал в карманах. Луков остановился, потом попятился. Но поздно! Со стороны улицы от тёмной стены подворотни отделились ещё двое. Мышеловка захлопнулась! Мороз пробежал его спине Лукова. Но Одиссей постарался взять себя в руки.

– Кроме этого пальто у меня больше нет ничего ценного, – предупредил он неизвестных.

Однако грабить его не собирались. С Луковым разговаривали на удивление вежливо:

– Мы знаем, что вас вынудили учавствовать в одном деле – многозначительно заговорил один из неизвестных – крепкий мужчина с квадратной челюстью.

– Кто вы такие? – тревожно спросил Одиссей.

– Патриоты России.

– Что вам нужно от меня?

Неизвестный с квадратной челюстью пояснил:

– Вы ведь не горите желанием помогать хамам-бельшевикам, верно? Особенно после того, как они несколько часов назад расстреляли трёх ваших университетских сослуживцев, в том числе профессора Свекольникова.

– Этого не может быть! – ужаснулся Одиссей.

– Мы вас не обманываем. Их расстреляли вместе с сорока другими арестованными в ответ на разоблачённый чекистами антибольшевистский заговор. Правда, пока об этом не знают даже родственники казнённых. Вы бы тоже об этом не узнали до своего отъезда из города… Приносим вам наши соболезнования.

– Нет, этого не может быть, это какая-то чудовищная ошибка! Я разговаривал с самим руководителем ЧКа, и он обещал сохранить моим коллегам жизнь!

Человек с квадратной челюстью криво усмехнулся и пояснил:

– У профессионалов это называется «военной хитростью». Чекистам сейчас очень нужен талантливый учёный Одиссей Луков. Вот вас и обманули. Дзержинский настоящий большевик. Он безжалостно казнит инакомыслящих. По его распоряжению чекисты по всей России берут заложников.

Тут заговорил второй неизвестный:

– Сами большевики распускают о Дзержинском массу легенд. В них руководитель красного террора – сама справедливость и неподкупность. К нему, мол, неприменимы обычные обывательские понятия о человеческой натуре. Рассказывают, например, что он настоящий аскет революции – живёт в своём рабочем кабинете, не имеет никакой личной жизни. Сон и еда для него неприятная необходимость, о которой он часто забывает за работой. Обед, который ему приносят в кабинет, вроде как чаще всего уносят обратно нетронутым. Только ведь и Великий инквизитор, отправлявший на чудовищные пытки тысячи обвинённых по ложному доносу людей, сжигавший на кострах заподозренных в колдовстве женщин и детей, тоже был аскетом.

Мужчина с квадратной челюстью подтвердил сказанное товарищем:

– Да, большевистская пропаганда преподносит Дзержинского этаким «кристалликом». Никто ведь не знает, что всё в этом образе выдумано, сделано, натянуто, а подкладка то гнилая.

Один из окруживших Лукова мужчин вынул из кармана пальто сложенную газету.

– Это большевистская «Правда». Вот статья Дзержинского, в которой он объясняет сущность деятельности своего учреждения.

Мужчина развернул газету и стал читать: «ЧКа не суд, ЧКа – защита революции, она не может считаться с тем, принесет ли она ущерб частным лицам. ЧКа должна заботиться только об одном – о победе, и должна побеждать врага любыми методами, не принимая в расчёт какие-либо моральные ограничения, даже если ея меч при этом попадает случайно на головы невинных».

Одиссей был подавлен и одновременно полон негодования:

– Я немедленно отправлюсь в ЧКа и добьюсь разъяснений от самого Дзержинского, чего бы это мне не стоило!

Но неизвестный мужчина с квадратной челюстью настоятельно отсоветовал ему так поступать:

– Вы ни в коем случае не должны показывать, что вам что-то известно. Если откажитесь работать на них, то погубите не только себя, но и своих близких. Чекисты истребят весь ваш род до последнего человека. Поверьте, это обычный метод их работы. Поэтому, как бы не тяжело вам было, притворитесь, что лояльны к ним. А когда придёт время, мы спрячем вашего отца и других родственников в таком месте, где взявшие с вас подлую расписку негодяи не смогут их найти!

Одиссей был поражён – откуда-то эти люди знали даже про секретную расписку, которую он дал в кабинете Дрэссера!

На прощанье неизвестный с квадратной челюстью вручил Лукову половинку игральной карты с изображением ярко раскрашенного шута – джокера, и объяснил, что Одиссей должен будет выполнять распоряжения того, кто предъявит ему вторую половинку этой карты.

– Так вы сможете отомстить за гибель коллег и доказать себе и другим, что являетесь честным человеком и настоящим дворянином.

И вот настал день вылета. С раннего утра Дрэссер метался по Москве в поисках бензина. Но, не смотря на все свои полномочия и мандаты, он не мог достать даже пары бочек драгоценного топлива. Хотя для ответственной задачи были выделены лучшие крылатые машины столичного авиаотряда, горючего для них не нашлось. Луков и Вильмонт ожидали возвращения Дрэссера в Главном управлении Рабоче-крестьянского Красного Воздушного флота. Штаб красной авиации размещался в шикарном, хотя и слегка подпорченным во время октябрьских революционных боёв отрядов красной гвардии с юнкерами здании бывшего ресторана «Яр».

Вместе с Луковым и генералом время за чаем коротали усатый круглолицый комиссар Главвоздухфлота по фамилии Аросев и один из двух лётчиков экспедиции. К удивлению экспедиционеров им оказался немец из Баварии, завербованный большевиками. Это был крупный детина высокого роста, широкоплечий с толстыми руками и ногами и круглым щекастым рябым лицом.

Как и многие люди его комплекции, иностранный наёмник оказался не слишком словоохотлив. По-русски он говорил вполне сносно, хоть и с сильным акцентом, но предоставил право рассказать о себе штабному работнику. Штабист поведал, что немецкого товарища зовут Фридрихом, что четыре года назад во время своей службы на Западном фронте он сбил семь французских и английских самолётов. А, мол, нынче камрад Вендельмут верой и правдой служит в Красном воздушном флоте и уже имеет портсигар с гравировкой, которым его наградил сам Троцкий за осенние бои 1918 года над Казанью.

Это был первый случай в гражданскую войну, когда аэропланы намеренно бомбили городские кварталы. Примечательно, что вначале красное командование поручило провести акт устрашения находящимся у них на службе бывшим царским офицерам – Рябову и Девайоту, но те наотрез отказались участвовать в бомбардировке ни в чём неповинных обывателей. На следующий день командир 23-го авиаотряда Сатурин, размахивая «Маузером», потребовал от забастовавших экипажей взять бомбы, угрожая в противном случае застрелить «изменников революции» на месте. Аргумент казалось подействовал – Рябов и Девайот погрузили на свои крылатые машины бомбы и бочки с отравляющим газом, но вместо того, чтобы сбросить смертоносный груз на город – перелетели к белым.

Тогда из Москвы был срочно выписан немецкий наёмник, который без остановки выполнил чёртову дюжину бомбовых рейдов на Казань. За этот «подвиг» немец получил не только портсигар, его также отметили реквизированными у «эксплуататорских классов» золотыми часами и солидной денежной премией.

Застенчиво улыбающийся рябой гигант согласно кивал, подтверждая каждое слово рассказчика. В этом немце советское авиационное командование не сомневалось. Но экспедиция должна была лететь на двух машинах. Со вторым пилотом генералу Вильмонту и Лукову предстояло встретиться на аэродроме…

Вскоре вернулся Дрэссер. Он всё-таки привёз драгоценное горючее и оттого был очень доволен собой и весел. Дрэссер со смехом поведал, что нашёл выход из тупиковой ситуации, обратившись через Дзержинского прямо к Ленину:

– С разрешения Ильича пришлось «ограбить» кремлёвский гараж. Вожди революции героически смирились с тем, что их автомобилям придётся какое-то время вместо хорошего бензина «кушать» вонючий бензол. Зато «Даёшь мировую революцию!».

Тут Дрэссер обратил внимание, что генерал выглядит совсем больным. Анри Николаевич постоянно заходился в лающем кашле. Кажется, у старика была высокая температура. Дрэссер предложил перенести вылет на несколько дней, пока больному не станет лучше. Но Вильмонт решительно заявил, что чувствует в себе достаточно сил, чтобы в ближайшие дни одолеть болезнь, а лечиться он сможет и в пути, для чего взял с собой назначенные ему доктором пилюли и микстуры.

– Я беру пример с вашего Дзержинского, он ведь тоже, говорят, очень болен, но это не мешает ему работать. Говорят за стальной характер его даже прозвали железным – сказал Дрэссеру генерал.

Дрэссер улыбнулся и неожиданно рассказал анекдот про главного чекиста:

– В прошлом году однажды в кабинет Дзержинского влетела граната. Председатель ВЧК (а) не растерялся и вовремя успел спрятаться в огромном стальном сейфе, который после революции так и остался стоять в кабинете бывшего управляющего страхового общества, но пустовал. Взрыв не причинил Дзержинскому никакого вреда, но поговаривают, что именно после этого покушения председателя ВЧК (а) и прозвали «железным Феликсом».

На аэродроме возле приготовленных к вылету аэропланов громко, во всю глотку орали друг на друга двое.

– Не доверяю я тебе, Веселкин! – грубым хриплым басом «громыхал» на весь аэродром коренастый здоровенный мужик в кожаных куртке и шароварах. – Ты, сволочь, под полушубком царские кресты до сих пор носишь! Приказываю снять цацки – немедленно!

– Не сниму! – тоже демонстрировал сильный голос румяный брюнет с интеллигентным лицом. – Мне их не за штабное сиденье дали, а за пролитую в боях с германцами кровь!

– Может тебе и погоны подпоручика во сне мерещатся? – сузив глаза, вкрадчиво вопрошал коренастый мужик.

Генерал и Луков наблюдали за конфликтом издали. Дрэссера с ними снова не было, он сейчас решал какой-то вопрос с аэродромным начальством.

Одиссей уже слышал сегодня фамилию «Весёлкин» и понял, что румяный – это лётчик второго самолёта, на котором должна была лететь экспедиция.

Пилот вытащил из кармана полушубка какой-то листок и, гневно потрясая им, крикнул:

– Вам этого мало! Хотите, чтобы я душой наизнанку перед вами вывернулся!

Скомкав лист, лётчик кинул его под ноги обидчику.

– Ты чем кидаешься! – опешил мужлан в коже. – Теперь мне окончательно всё про тебя ясно, – к белым надумал перелететь, паскуда офицерская! Только зря надеешься, я с тобой полечу, и если замечу малейший признак измены, сразу пристрелю!

– Меня убьёшь, сам тоже гробанёшься, – со злым смехом ответил в лицо крепыша лётчик, – управлять то самолётом ты не умеешь!

Ругань продолжалась ещё некоторое время. Затем лётчик ушёл.

Оставшись один, мужлан наконец заметил незнакомых ему людей в полётном обмундировании и направился к ним. Выяснилось, что он новый комиссар экспедиции, назначенный вместо сразу же скомпрометировавшего себя прежнего. Кто-то из свидетелей безобразной сцены, учинённой Лаптевым в литературного кафе, всё-таки пожаловался высокому чекистскому начальству на Лаптева, и того отдали под суд. А вместо него в экспедицию прислали нового политического надзирателя.

Взгляд у этого человека был насупленный, угрюмый из-под густых бровей, во всём его облике не было решительно ничего приятного. «Прав генерал, – сказал себе Луков, – любой новый комиссар будет хуже предыдущего».

После короткого разговора комиссар тоже ушёл по своим делам. Он забыл поднять брошенный ему под ноги лётчиком листок. Это сделал Вильмонт. Расправив скомканную бумагу, генерал прочёл вслух:

– Пункт первый: лётчик должен указать из среды служащих своего отряда не менее двух лиц, кои согласны дать подписку в том, что в случае перелёта лица, за которое они ручаются к противнику, они согласны нести какую угодно ответственность вплоть до расстрела.

Пункт второй: лётчик должен предоставить гарантии членов своей семьи и родственников, а также ближайших друзей, что он не перелетит к врагу. В случае измены лётчика эти люди подлежат расстрелу.

Пункт третий: родственники лётчика обязуются не менять места своего жительства без разрешения чрезвычайной комиссии. Ну и так далее…

Вильмонт сложил лист вчетверо и убрал в карман.

– Как видите: взятие таких расписок является обычной практикой в отношении «военспецов из бывших».

И ещё генерал добавил, что насколько ему известно каждый месяц от красных перелетают на бесценных самолётах к белым полдюжины пилотов, среди которых подавляющее большинство бывшие офицеры.

– В таких случаях мои бывшие коллеги по «охранке» тоже часто прибегали к подобным не совсем чистым приёмам, хотя вне службы руководствовались такими благородными понятиями, как честь дворянина и офицера.

– Тогда уж не вы ли научили чекистов таким методам? – раздражительно поинтересовался Одиссей, у которого душа болела после полученного им известия о гибели коллег по университету. Луков с большим трудом изображал, что не знает о произошедшей этой ночью трагедии.

Генерал внимательно посмотрел на него и пояснил:

– Нет, я лично чекистов не консультировал по этому вопросу, но кое-кто из моих бывших сослуживцев-жандармов вне всякого сомнения делает это. И я их не осуждаю. Государство без политической полиции – утопия. А у контрразведки своя мораль, суть которой можно выразить древним изречением: «Финис санктификат мэдиа – «высокая цель оправдывает средства». Предательство и шкурничество, – вот с чем лично я никогда не примирюсь, и буду бороться до окончания дней своих.

Лукову показалось, что последние слова проницательного старого контрразведчика являются предостережением лично ему. Одиссей вспомнил о половинке карты с изображением шута в своём внутреннем кармане. Хотя молодой человек был полон ненависти к большевикам, тем не менее, он ещё не решил, как поступит, когда к нему явиться обладатель второй половинки этой карты и потребует выполнить его приказ.

Если на аэропланах бывшей царской армии часто изображались Георгий Победоносец, другие святые, православные символы, то крылатые машины большевиков обычно украшали кабалистические символы, черепа с костями и прочая чертовщина. В частности на борту одного самолёта экспедиции был очень натуралистично изображён чёрт с мохнатыми козлиными ногами, на другом красовалась смерть с косой в одной своей костлявой руке и огромной бутылью самогона в другой.

Недоумённо косясь на дьявольские рисунки, Дрэссер поинтересовался:

– Почему вместо пролетарской символики на красных аэропланах намалёвана эта бесовщина?!

Неожиданно Одиссей услышал тихое бормотание.. В первую секунду ему даже стало не по себе, Рядом был курган с возможно упрятанной в его недрах могилой.

Дрэссеру ответ понравился. Тут он заметил изображение обнажённой пышнотелой красотки на фюзеляже стоящего чуть поодаль «Сопвича». Барышня возлежала в призывной позе.

– А это что за порнография? Тоже символ воинствующего безбожия? – явно добродушно осведомился он.

Тут даже остроумный механик немного замешкался с ответом, однако всё же нашёлся:

– Известно что – красивая краля для поднятия боевого духа товарищей военлётов. Женщина – она хоть и нежелательный объект на аэродроме, как и на корабле, однако куда ж мужику без бабы.

Все захохотали. Дрэссер тоже. После такого ему не оставалось ничего иного, как разрешить оставить рисунки, но с одним условием сразу по возвращении на базу снабдить их лозунгами: «За РКП (б)!», «Даёшь мировую революцию!», «Смерть буржуям!». А самолёт с эротическим изображением на фюзеляже удостоился даже имени собственного. Отныне он должен был именоваться «коммунаркой». Естественно изображённой девице в связи с её новым статусом надлежало подрисовать одежду и красную косынку.

Глава 9

– Вы что нагрузили портфель кирпичами? – вполголоса, чтобы его не услышал пилот машины, удивлённо поинтересовался Вильмонт, оглядываясь на Лукова.

– Там книги, я взял с собой Коран и недавно изданную рукопись «Молитв за пророка Мухаммеда» на арабском языке. Всё-таки мы отправляемся за Восток.

Генерал пожал плечами.

– Что ж, тогда начинайте молиться прямо сейчас, чтобы наша крылатая этажерка не рухнула вскоре после взлёта из-за того, что вы её так нещадно перегрузили.

К счастью снабжённые лыжами самолёты легко оторвались от снежного поля. Огромный немец хоть и едва помещался в кабине, оказался настоящим «Маэстро воздуха». Он управлял не самой новой машиной просто виртуозно.

Воздух на высоте был прозрачным и ледяным, слегка обжигал лёгкие при дыхании. В открытой кабине свободно гулял ветер. Но лётчикам и пассажирам всё это было нипочём благодаря специальному обмундированию, состоящему из тёплого белья и нескольких «слоёв» верхней одежды. В меховых унтах выше колен и перчатках из оленьей шкуры, тёплых свитерах и кожаных полупальто, надетых поверх мешковатых толстых комбинезонов, они выглядели как полярные путешественники. Незадолго до вылета Одиссей натянул на голову подшлемник, роль которого играл вязаный лыжный шлем, и ещё поверх него нахлобучил кожаный шлем на козьем меху. А ещё членам лётных экипажей полагались очки для защиты глаз от ветра и искр летящих из мотора, а ещё стёганная ватная маска, чтобы не обморозить лицо. На Земле Луков с трудом мог передвигаться в этих «доспехах», чувствуя себя неповоротливым увальнем. Ему стоило немалого труда забраться в кабину. Зато на высоте 2000 метров такое снаряжение отлично защищало от холода.

Одиссей впервые поднимался в небо, но вместо ликования от обилия новых впечатлений, ощущал смертную тоску. На этой головокружительной высоте им овладел прежде малознакомый ему ужас.

Затем начался приступ морской болезни. Маленький самолётик сильно раскачивало и подбрасывало, словно небольшую лодку в неспокойном море. В кабину затягивало вонючую гарь из мотора, отчего мучения пассажира усиливались.

Тошнота, головокружение, стыд и разочарование – вот что испытывал Луков на протяжении большей части полёта. «Какой из меня к чёрту исследователь! – уныло думал он. – Если, впервые оказавшись в новой, ещё неизведанной стихии, вместо живейшего любопытства мечтаю лишь о том, чтобы поскорее оказаться снова на земле!».

После посадки Одиссей едва мог выбраться из кабины, чувствуя противную слабость во всём теле и сильные позывы к рвоте. И эта пытка должна была повторится многократно, ибо после короткого отдыха и дозаправки на промежуточных аэродромах самолёты экспедиции снова и снова будут подниматься в небо.

Уже через три с небольшим часа после вылета из Москвы, не смотря на достаточно сильный встречный ветер, они достигли Мурома, где совершили первую посадку. Пока его спутники ели, Одиссей трупом валялся на кушетке и с ужасом ожидал, когда их позовут к самолёту. К счастью для него внезапно началась пурга, и отлёт отложили до утра. Но на следующий день кошмар повторился.

Впрочем, в состоянии, которое переживал Луков, были и свои плюсы. Полностью сконцентрированный на собственных телесных страданиях он не замечал многих трудностей и опасностей пути. Хотя формально они летели над территорией, подконтрольной большевикам, по существу пересекали огромное дикое пространство, где власть как таковая отсутствовала. Точнее она принадлежала главарям неисчислимых шаек дезертиров и грабителей, идейным бандитам всех мастей, по большей части враждебных по отношению к ленинскому правительству. Пролетая над каким-нибудь селом или небольшим городком нельзя было знать наверняка, под чьим контролем нынче находится этот населённый пункт. Несколько раз аэропланы обстреливались там, где, судя по картам, должны были располагаться части Красной армии.

Надо было быть готовым ко всему. Общая ситуация на фронте могла кардинально измениться со дня на день. Огромная 150-тысячная армия Колчака уже пришла в движение, взяла Ижевск и рвалась к Волге. Белое командование рассчитывало через несколько месяцев с триумфом войти в Москву. В связи с этим самолёты экспедиции могли быть в любой момент атакованы шныряющими в красном тылу белогвардейскими истребителями или обстреляны с земли солдатами прорвавшихся неприятельских частей.

Но что ещё опаснее – аэродром впереди по маршруту, который на момент вылета воздушного каравана считался красным, всего через несколько часов мог перейти под контроль белых. И находящиеся в воздухе лётчики, не имея на борту своих машин радиостанций, просто не могли своевременно узнать об этом.

Впрочем, если белые перехватчики и рейдовые группы вражеской кавалерии в красном тылу пока оставались гипотетической угрозой, то плохое топливо грозило едва начавшейся экспедиции реальной гибелью в ближайшие часы. Для начальника экспедиции и, похоже, для самих лётчиков было загадкой, почему их аэропланы ещё держатся в воздухе, несмотря на ужасающую смесь, на которой работали их моторы.

С потерей летом 1918-го бакинских и северокавказских нефтепромыслов Советская Россия осталась без источников сырья для производства бензина. Дореволюционные запасы горючего быстро растаяли. На новый 1919 год во всей республике оставалось всего 2000 пудов авиабензина. На всю авиацию Восточного антиколчаковского фронта выделялось всего 640 литров горючего в месяц (примерно столько сжигал один авиадвигатель «Рон» за 20 часов работы).

В ход пошел бензин 2-го сорта, потом газолин, гептан, затем авиаторы начали изобретать различные заменители авиакеросина. Использование любого вида эрзац-топлива приводило к недобору мощности моторов и часто вызывало остановку двигателя прямо в полете.

Наибольшее распространение в условиях острейшего бензинового дефицита получила так называемая казанская смесь марки «а», в просторечии «казанка», состоявшая из керосина, газолина, спирта и эфира. На бочках с этим горючим всегда белела надпись: «при употреблении взбалтывать», так как со временем жидкость отстаивалась и более тяжелые фракции выпадали в осадок.

Казанская смесь быстро образовывала в камерах сгорания и на клапанах цилиндров трудноудаляемый нагар.

Полеты на «казанке» в холодную погоду являлись поистине смертельным номером. Слизистые частицы бензинового отстоя могли в любой момент забить жиклеры карбюраторов, отчего двигатель глох, и хорошо еще, если это случалось над своей территорией, а внизу имелась подходящая площадка для аварийной посадки.

Помимо «казанки», для заправки авиационных «движков» широко использовались разнообразные спиртовые смеси, носившие обобщенное поэтическое прозвище «авиаконьяк». Как правило, они состояли из этилового и метилового спиртов, а также серного эфира в различных пропорциях. При полетах на спиртовых суррогатах пилоты нередко получали отравления продуктами сгорания, вызывавшими головную боль, слабость и головокружение. Бывали даже случаи смерти лётчиков, когда в качестве моторного топлива использовались бензол и толуол (аэродромное прозвище – «горчица»).

Пары спиртового горючего, особенно если в смеси присутствовал эфир, могли оказывать на летчиков и наркотическое воздействие. Так после одного из перелётов немецкий пилот экспедиции находился в таком невменяемом состоянии от опьянения испарениями авиасмеси, что после спуска стал палить в аэродромную обслугу из пистолета. Наёмнику повезло, что его не пристрелили ответным огнём, а только связали и два часа продержали под замок. Потом, оклемавшись, немец признался, что ему почудилось, что он снова служит в германской армии и воюет с русскими на восточном фронте. Только особый статус спас дебошира от серьёзных неприятностей.

И чем дальше от Москвы удалялся воздушный караван, тем хуже становилась «горючка». Иной раз в баки заливали такую дрянь, что двигатели отказывались запускаться или глохли на разбеге. При каждой возможности генерал телеграфировал в Главное управление Красного воздушного флота, лично Дрэссеру и Дзержинскому, чтобы высшее руководство надавило на местное начальство и то изыскало из своих резервов пару бочек драгоценного авиабензина для продолжения экспедиции особого назначения. Первые два дня это ещё действовало, но затем даже грозные окрики из Москвы не всегда помогали. Хорошего авиационного керосина на далёких полевых аэродромах давно в глаза не видели, а любой спирт ценился здесь на вес золота.

Очень скоро «залётные товарищи» из Москвы стали радоваться любому пригодному для заправки машин и собственного «согрева» спирту, включая самогон. В условиях чудовищной инфляции спирт являлся главным заменителем денег, на который можно было выменять всё, что угодно. Спиртом спасались от голода и холода, лечили все болезни. Спирт помогал не сойти с ума от творящегося вокруг ужаса, даря спасительное для психики временное забытьё. В авиации кружка чистого спирта обычно служила универсальным средством поощрения экипажей за смелые полеты и механиков за ударную работу.

Сидящие на спирте армейские снабженцы расставались со своими сокровищами очень неохотно, часто лишь под угрозой расстрела. Экспедицию спасало только то, что она находилась на особом контроле у высокого большевистского начальства. Благодаря этому с москвичами иногда случались настоящие чудеса. Однажды они три дня просидели на затерянном среди глухих лесов крошечном аэродроме, прикованные к земле отсутствием какого-либо бензина. Генерал уже подумывал о том, чтобы следовать дальше на санях, когда в эту глухомань неожиданно пожаловал штабной чин. Дорогой гость привёз на грузовике отличный коньячный спирт. Выяснилось, что большой красный командир год назад захватил на знаменитом Цимлянском винном заводе цистерну настоящего коньячного спирта и везде возил её за собой, прицепив к штабному поезду. Но, получив телеграмму за подписью самого руководителя ВЧКа, полководец решил отписать лётчикам пару бочек из личных запасов. Моторы прекрасно завелись на коньяке, и полёт продолжился.

С питанием на первых порах дело обстояло несколько лучше, чем с топливом. В Москве в экспедиционные самолёты загрузили пачками галет, коробками с шоколадом, консервами, салом, хлебом. Правда, впоследствии часть продуктов пришлось обменять на пригодный для заправки спирт. К тому же каждый грамм бензина теперь приходилось жёстко экономить, а лишний груз только съедал драгоценное горючее.

Если из Москвы вовремя долетали телеграмма с распоряжением хорошо встретить участников экспедиции, то обычно хозяева вели себя вполне радушно – выделяли гостям пригодное жильё и старались сносно накормить и обогреть. Так комендант небольшого аэродрома под городом Саров первым делом повёл уставших после тяжелого многочасового перелёта гостей в специально натопленную для них баньку. После парной отправились к хозяину домой. Вошли во двор, там свиньи бегают. Комендант спрашивает:

– Какую резать?

– Вон ту, левую ляжку, – указывает немец.

Пока пили самогон и закусывали кислой капустой и огурцами, жена коменданта приготовила отличное жаркое.

Но так было не везде. Иногда целый день приходилось питаться пустым чаем с заплесневелыми сухарями, а спать не на домашних перинах, а на тюфяках из соломы, кишащих блохами и клопами. Бывало зайдёшь в выделенную для ночлега избу, а паразиты сразу набрасываются на тебя – кошмар! Поэтому, если погода позволяла продолжить полёт, и в баках аэропланов ещё оставался какой-то керосин, путешественники предпочитали риск ночного полёта опасности заражения блошиным тифом.

Правда с каждым перелётом причин для задержки становилось всё больше. К отсутствию топлива и скверной погоде прибавились разнообразные поломки. Хотя машины для экспедиции были выделены вполне крепкие, но как оказалось тоже далеко не новые, просто прошедшие основательный капитальный ремонт. Практически после каждой посадки приходилось устранять проявившиеся в небе неисправности. Где-то этим занимались местные механики, а там где с мастерами было туго, лётчики экспедиции сами брали в руки инструменты, благо аварийный запас запчастей они тоже благоразумно прихватили с собой.

Во время одного такого затянувшегося ремонта в грязную, прокопченную печным дымом хату, где коротали время вынужденного ожидания генерал, Луков и комиссар заглянула юная незнакомка. Молодая женщина вошла робко. В её глазах застыла мольба. Элегантный нежный силуэт незнакомки, казалось, попал сюда из другого мира. Трудно было понять, как такую утончённую барышню вообще занесло в эту глухомань. Но таковы уж были реалии гражданской войны.

Она присела на краешек скамьи у входа и робко попросила взять её на самолёт. Весь облик её был трагический. Девушка рассказала, что зовут её Галиной. Она бывшая певица, в Москве жила в Криво-Арбатском переулке, работала сперва в театре (Одиссею было странно слышать, что в нынешней Москве люди могут ходить по чёрным вечерним улицам, где душат и грабят, на спектакли), потом в советском учреждении. Но оттуда её уволили, так как начальнику не понравилось, что хорошенькая секретарша не захотела уступить его грязным домогательствам. Месяц назад от голода у неё умерла мать, тогда девушка решила пробираться в Астрахань, где у неё служит на волжской флотилии старший брат, ибо в Москве её тоже ожидает неминуемая смерть от холода и голода.

Судорожными движениями трясущихся пальцев девушка раскрыла сумочку. На пол посыпались обесцененные деньги бывшей империи и многомиллионные ассигнации эпохи временного правительства. Цветных бумажек было много, целая кипа.

– Это всё, что у меня есть.

Она уронила голову на руки, чуть слышно прошептав:

– Это накопления нашей семьи за много лет, покойный батюшка очень заботился, чтобы я не осталась без приданного.

Нежные плечи её затряслись от плача.

– Ну, зачем же. Мы ведь понимаем…

На грубом лице комиссара появилась неприятная ухмылочка. Сальным взглядом мужлан «обшаривал» точёную фигурку хорошенькой бабёнки и, кажется, был не против взять её с собой, конечно при условии, что с ним миловидная особа станет более сговорчивой, чем со своим прежним московским начальником.

– Конечно, сударыня, мы возьмём вас, и без всякой платы! – поспешил заверить девушку Одиссей и выразительно взглянул на комиссара.

В глазах Галины стояли слёзы благодарности, бледные губы её дрожали.

– Храни вас господь! – взволновано проговорила она.

Одиссею было очень приятно, оттого, что слова благодарности столь прекрасного создания обращены в первую очередь к нему. Хотя, строго говоря, он не имел полномочий принимать такие решения. Вильмонт же, как начальник экспедиции, не спешил говорить ни «да», ни «нет».

Анри Николаевич пригласил гостью за стол. Она была страшно голодна. Поэтому генерал выждал немного пока девушка поест, а затем принялся задавать вопросы о её жизни в Москве, словно желая поймать на лжи. Лукову это было чрезвычайно неприятно: «Как можно подозревать столь прелестное создание? – сердито думал молодой человек. – Бедняжка уже хлебнула столько горя в свои юные годы, что хватит на пятерых взрослых! И вообще она такая трогательная, что надо иметь чёрствое сердце, чтобы вместо сочувствия оскорблять и причинять ей новую боль недоверием. Сейчас чего доброго он потребует, чтобы она спела, доказав, что не соврала о своей профессии».

В этот момент отставной генерал представился Лукову в образе старого многоопытного паука, поймавшего в свои сети прекрасную бабочку и отвратительно суетящегося вокруг беззащитной жертвы.

В последние дни Одиссею начали открываться новые потайные грани личности руководителя. Впрочем, очень скоро он сделает гораздо более шокирующее открытие…

А пока, к тайной радости девушки в самый разгар «допроса» вернулись закончившие ремонт лётчики, которые очень радушно отнеслись к гостье. С приходом молодых галантных мужчин недоверчивому старику пришлось замолчать.

После ужина Луков, комиссар и Галина стали устраиваться на ночлег, а генерал с лётчиками убрали со стола посуду и разложили карту, чтобы уточнить маршрут назавтра. Вскоре между немцем Вендельмутом и начальником экспедиции возник странный спор.

– Надо брать южнее! Аэродром Ильюшино нельзя! Ферботтен! Там может быть солдаты адмирал Колчак – волновался немецкий лётчик, который исполнял обязанности главного штурмана воздушной части экспедиции.

– Связи с этим аэродромом действительно давно нет, – вынужден был признать генерал. – Но по моим сведениям в Ильюшино всё ещё находится шестой советский авиаотряд. И там должны быть солидные запасы горючего. Из Москвы их должны были предупредить о нашем прибытии. Поэтому, как начальник экспедиции я настаиваю на посадке там.

Однако немецкий лётчик неожиданно проявил несвойственное для него упрямство. Обычное обсуждение полётного плана вылилось в словесную перепалку. Дошло до весьма некорректных высказываний.

– Вы, наверное, хотеть предать нас в руки врага! – в пылу ожесточённого спора язвительно заявил генералу обычно невозмутимо-добродушный немец. – Я не сумасшедший, чтобы добровольно совать моя бедная голова в пеньковый русский верёвка! Ищите себе другой дурацкий пилот!

В спор оказались вовлечены комиссар и второй пилот. Однако переломить волю почти оправившегося от всех своих хворей начальника экспедиции никому не удалось.

За последние дни Вильмонт перестал кашлять, выглядел бодрым и энергичным. Он даже из принципа выбросил трость, хотя старое ранение не позволяло ему полноценно пользоваться левой ногой. А ведь недавно он был бледный и хилый, и казалось, что ноги едва его держат. Доктора предсказывали пациенту скорую смерть, если он не послушается их советов и покинет Москву! Конечно, этому можно было искренне порадоваться, если бы не подозрительная, удивительная стремительность, с которой произошло улучшение состояние здоровья ещё несколько дней назад тяжело больного старика. Уж очень это смахивало на симуляцию с какими-то далеко идущими целями. Но с другой стороны, всё произошло именно так, как сам старый солдат и предсказывал, когда утверждал, что трудности кочевой жизни, требующие полной мобилизации физических и моральных сил, для него лучшее лекарство.

На следующее утро разыгралась пурга, и вылет снова пришлось отложить. Когда погода улучшилась, лётчики отправились готовить самолёты к вылету. Вскоре и комиссар ушёл. Луков спал и не заметил, как тот выскользнул за дверь. Когда Одиссей проснулся Галины тоже в избе не оказалось. Вначале Луков не придал этому значения, но спустя какое-то время ощутил смутное беспокойство. Молодой человек накинул на плечи пальто и вышел на улицу. На свежем снегу отчётливо отпечатались следы, оставленные сапожками маленького размера. Они вели к хозяйственным постройкам, за которыми была устроен уборная. В ту же сторону совсем недавно прошёл крупный мужчина. Луков направился по следам. Проходя мимо дровяного сарая, он вдруг услышал доносящиеся из-за его стены странные всхлипы, переходящие в хрип. Там происходила какая-то возня. Одиссей прислушался и понял, что слышит сдавленные крики Галины, которой зажимают рот и возможно даже душат. Затем из сарая донёсся возбуждённый мужской шепот:

– Будешь ломаться – удавлю!

Одиссей схватил подвернувшееся под руку полено и несколько раз, что было сил, рванул на себя дверь сарая. В эту минуту он был готов расколоть череп негодяю. К счастью для того накинутый запорный крючок не поддался. Тогда Луков заорал:

– Отпусти её! Слышишь, мерзавец! Если не отпустишь, я тебя, животное, застрелю!

Луков блефовал, ведь у него не было при себе оружия. Однако неожиданно угроза подействовала.

Возня за стеной прекратилась, послышался плач несчастной девушки и обращённый к ней заискивающий торопливый шепот комиссара:

– Ну что ревёшь, я же по любви. Успокойся! Озолочу. Только не дури.

Через минуту дверь со скрипом приоткрылась и в тёмном проёме возникла смущённая красная рожа комиссара.

– Зачем кричать, профессор, – застёгивая брючный ремень, смущённо осклабился комиссар. – Зря шум поднимаешь. Бабёнка то первый сорт, тельце нежное, гладенькое – бархат с шёлком. Наш начальник вроде как всё-таки согласился взять её на аэроплан. Так не за так же мы её повезём! Вон каждый грамм веса рассчитываем для экономии бензина, а в ней не менее пятидесяти килограммов будет.

Комиссар по-приятельски подмигнул:

– Слушай, дорогой товарищ учёный, а давай-ка её вместе на пару оприходуем, – ты, да я – в два ствола. Или по очереди, – как захочешь. А я ей за услуги аршин батиста подарю.

Вместо ответа Одиссей схватил насильника за шиворот и выволок на улицу. Комиссар был в два раза шире его в плечах и конечно намного сильней, но даже не пытался сопротивляться. Здоровяк как-то сразу сник, опустил голову, и покорно плёлся на суд к начальнику экспедиции, подгоняемый долговязым тщедушным очкариком.

Они молча ввалились в сени. Не стряхнув снег с валенок, Одиссей погнал «арестованного» через предбанник, резко распахнул дверь в горницу. Вильмонт сидел один за столом. Бывший генерал задумчиво крутил между пальцев половинку игральной карты. Луков мог поклясться, что на ней был изображён коварно улыбающийся во весь рот шут!

При их появлении генерал торопливо спрятал карту в нагрудный карман френча под застёгнутую пуговицу. Одиссей был так потрясён, что даже забыл о цели своего прихода. Луков стоял, словно поражённый молнией, и ошарашено таращился на начальника. В голове не укладывалось, что убеленный благородными сединами генерал, всего два дня назад так убедительно говоривший о своей ненависти к любому виду предательства, и есть ловкач-джокер!

До Одиссея вдруг дошло, что старый разведчик просто играл с ним, вешал лапшу на уши. Говоря о необходимости сотрудничать с новой властью ради высших интересов Родины, он имел в виду вещи прямо противоположные. Что он испытывал при этом? Наверное сарказм, самодовольство опытного интригана, играющего с наивным и по-детски доверчивым дилетантом.

Некоторое время они смотрели друг на друга, не отрываясь, Одиссей первым опустил глаза. Генерал поднялся из-за стола, подошёл к нему, скользнул удивлённым взглядом по понурой фигуре комиссара и обратился к Лукову:

– У вас ко мне какое-то дело?

Оглушённый поразившим его открытием молодой человек отрицательно замотал головой.

– Вы в этом уверены? – удивлённо осведомился старик.

Одиссей кивнул, глядя в пол. Он чувствовал на себе проницательный взгляд старого дьявола.

– Хорошо, тогда я вас не задерживаю – голос начальника зазвучал строго с недовольными нотками. – И в следующий раз снимайте в прихожей валенки!

Вместе с недавним «арестантом» Луков вышел на крыльцо. Комиссар ничего не понимал, однако был на седьмом небе от счастья. Ещё бы, ведь ему подфартило избежать крупных неприятностей! В конечном итоге мужик решил, что Луков по-интеллигентски пожалел его в последний момент. Сжав молодого человека в медвежьих объятиях, комиссар долго на радостях давил и тряс его, обещал щедро отблагодарить. Одиссей процедил в его сторону, что не нуждается в его благодарности. Он лишь взял с комиссара слово, что тот больше и пальцем не коснётся девицы и немедленно попросит у неё прощения.

Из-за внезапно испортившейся погоды вылет снова пришлось отложить на несколько дней.

Вечером Вильмонт расположился у огня и читал какой-то французский роман, раскрыв его на середине. Левой рукой он почти машинально массировал свою искалеченную в былых экспедициях ногу. В общих разговорах генерал не участвовал и держался особняком, словно наблюдая со стороны за всеми. Этот аристократ должен был вызывать подозрение не только у Лукова. Таким, как он, рядовые большевики рабоче-крестьянского происхождения обычно не слишком доверяли, да и, выходит, правильно делали.

Так прошёл вечер.

Однако на следующий день Луков был поражён преображением генерала: тот сидел в компании солдат и рабочих из аэродромной обслуги и непринуждённо болтал с простыми мужиками так, словно пол жизни провёл в их среде. Начальник пригласил Одиссея присоединиться к ним. И Луков был впечатлён! Казалось, Вильмонт полностью «поменял кожу». Даже запах его стал другим. Этот любитель английского мыла и хорошего одеколона обдавал собеседников ядрёным ароматом чеснока и махры. А речь свою с удовольствием пересыпал крепкими словечками из лексикона ямщиков и грузчиков. Похоже старому разведчику нравилось менять обличье, играть с окружением в нечто наподобие детской забавы: «Угадай, кто я на самом деле: сыщик, король или шпион». Возможно, так он усыплял бдительность окружающих, чтобы без помех проворачивать свои тайные дела.

Одиссею стало казаться, что Вильмонт только ждёт удобного случая, чтобы открыться ему в новом качестве. Луков пытался представить, как это произойдёт: вот подвернулся подходящий момент, когда поблизости никого нет, и старый плут, воровато озираясь, предъявляет ему подлую карту, после чего заговорщицким тоном велит помогать ему готовить измену.

Но с того разговора в подворотне, когда Одиссей получил от неизвестного господина с квадратной челюстью карточный пароль, кое-что изменилось. Нет, Луков по-прежнему не испытывал никаких сантиментов по отношению к Советской власти, ЧК и её лживому руководителю, и наверное мог бы при случае как-то отомстить им. Но причинять вред лётчикам и несчастной девушке, которая могла пострадать без вины, он не желал. Да и вообще по своей натуре Луков не был предателем. С подачи генерала, чья порядочность, правда, теперь вызывала большие сомнения, Луков увлёкся целями экспедиции. И искренне верил, что цель их благородна и долг их – честно послужить в это смутное время для великой пользы Отечества.

Чтобы избежать неприятного разговора Одиссей постарался не остаться наедине с Вильмонтом. Под благовидным предлогом он покинул барак. Отыскал Галину. Они вместе гуляли по аэродрому, сидели в бытовке, где отдыхали и грелись работающие у самолётов авиамеханики. Одиссей чувствовал, что девушка видит в нём своего защитника, настоящего сильного мужчину. Рядом с ним Галина выглядела спокойной. Он тоже в её присутствии начинал чувствовать себя другим – смелым, решительным. Молодой человек рассказывал новой знакомой разные весёлые истории и радовался, когда мягкая очаровательная улыбка касалась её губ. Впрочем, стоило ей остаться наедине со своими мыслями, как на лицо её набегала тень страдания. Словно печать трагического предначертания ложилась на её чело.

– Не бойтесь, теперь у вас всё будет хорошо, – желая подбодрить девушку, пообещал Одиссей.

Она посмотрела на него своими доверчивыми глазами и спросила:

– А разве вам не бывает страшно? Всё ведь может случиться теперь. Говорят, полеты часто заканчиваются катастрофами.

– Не думайте об этом. Летать, это же так прекрасно! – вдохновенно соврал Одиссей. – Что может быть прекрасней, чем ощущение полёта, когда ты чувствуешь себя птицей!

Решение покинуть аэродром было принято генералом незадолго до захода солнца. И снова немец вначале принял эту идею в штыки. Его поддержал пилот второй машины. Принадлежащие к недавно смертельно враждовавшим нациям, всего три года назад без колебаний постаравшиеся бы убить друг друга, случись им встретиться во фронтовом небе великой войны, эти суровые мужчины, не сговариваясь, объединились против сухопутного начальства. Их связывало интернациональное братство авиаторов. Они были людьми одной закалки, схожего образа мыслей. И не желали неоправданно рисковать. Ведь для того, чтобы заставить их подняться в ночное небо, требовалась действительно очень веская причина.

Но Вильмонт считал, что такая причина у него есть.

– Я осознаю всю степень риска, но остаться на земле, значит подвергнуться ещё большей опасности – объяснил он.

По словам бывшего генерала если не воспользоваться временным улучшением погоды, то можно надолго застрять здесь, и в итоге оказаться на пути колчаковцев. Вильмонт показал телеграмму с ближайшей к ним железнодорожной станции, в которой говорилось, что при прорыве белой кавалерии в районе Уфы захвачен личный поезд самого Главкома Красной армии Льва Троцкого.

– Конечно, в условиях охватившего фронт хаоса нельзя полностью доверять подобным телеграммам, и, тем не менее, чем быстрее мы минуем опасный участок пути, тем лучше.

Начальник экспедиции обвел решительным взглядом подчинённых, словно осматривая свое достояние, и снова повторил пилотам, что следующую посадку они должны совершить на аэродроме Ильюшино.

На этот раз Вендельмут промолчал, но по насупленному виду наёмника было видно, что только врождённое немецкое почтение к приказам вышестоящего начальства заставляет его снова подчиниться.

По распоряжению генерала новая пассажирка была распределена во второй самолёт к комиссару. Просить начальство изменить приказ Одиссей не решился. Ведь тогда ему пришлось бы рассказать Вильмонту о попытке изнасилования и как-то объяснить, почему он утаил этот факт. Какова будет реакция руководителя экспедиции, предугадать было невозможно. А что если Вильмонт вспомнит о том, что у лётчиков и моряков женщина на борту – к беде и к поножовщине, и дабы избежать новых конфликтов в экипаже отменит своё распоряжение взять её с собой, и бросит в этой глуши на произвол судьбы? От этого человека теперь можно было ожидать всего чего угодно.

Всё что Луков мог, это напомнить с комиссару о данном им слове вести себя с девушкой по-джентельменски. Комиссар пообещал Лукову с нагло-почтительным видом, давая понять, что хоть и побаивается решительного интелигентика, но у себя в аэроплане он хозяин и бог.

С тяжёлым сердцем Луков шёл к своей машине. Его беспокоила участь доверившейся ему девушки. Он слышал, как за его спиной обмениваются ругательствами и угрозами ненавидящие друг друга комиссар и лётчик из бывших подпоручиков. Бедной девушке предстояло провести ближайший час в настоящей банке с пауками, которая к тому же в любой момент могла рухнуть с высоты тысячи саженей и разбиться вдребезги…

…Полёт продолжался уже около получаса. В безлунном небе ярко светила луна, мерцали синие звёзды, что облегчало лётчику навигацию. Пока всё шло неплохо. Но затем погода начала портиться, видимо, надвигался циклон. Усилился встречный ветер, так что иногда возникало ощущение, что перетружено завывающий двигатель не справляется, и они висят на месте. Откуда-то набежавшие тучи закрыли звёзды, исчезла луна. Одновременно с наступившим мраком пропал из виду всё время до этого державшийся поблизости второй самолёт.

По обшивке фюзеляжа и крыльев мелкой шрапнелью захлестал крупный снег.

Одиссея снова начала колотить нервная дрожь, появилась тошнота. Он с надеждой смотрел на сидящего в передней кабине пилота. В слабом свете циферблатов и лампочек вырисовывалось склонённое вперёд тело, неподвижные богатырские плечи, угрюмый затылок. Пока штормовые облака не закрыли небо, пилот перепроверял положение самолёта с помощью секстанта. Теперь немец нагнулся к немногочисленным приборам, полностью положившись на показания не слишком надёжных компаса и гироскопа.

Внезапно самолёт задрожал так сильно, что Лукову показалось, что сейчас хрупкая фанерная конструкция развалится на части. Одиссей вцепился в борта кабины и начал молиться. Их обдало волной снежной пыли, после чего попавший в мощный воздушный поток самолёт вдруг резко провалился вниз. Падение продолжалось всего несколько секунд, но за это время Одиссей успел вспомнить всю свою жизнь и проститься с отцом.

Возле самой земли лётчику удалось вывести самолёт из смертельного падения. Одиссея вырвало. Перевалившись через борт кабины, он увидел всего в метре или двух от себя проносящиеся верхушки заснеженных сосен. Они были слишком близко! Зрелище завораживало своей сказочной красотой и одновременно сердце в груди бешено колотилось от ужаса – сама смерть неслась с ними крылом к крылу.

По пути самолёт чудом не зацепил внезапно выросший на их пути шпиль ночной колокольни. Лётчик резко дёрнул штурвал вправо. Уходя от столкновения, машина начала опрокидываться на крыло. Губы Одиссея сами собой снова начали шептать слова молитвы. Что их спасло от, казалось, неминуемой гибели – чудесное вмешательство высшей силы или поразительное лётное мастерство немца – Луков так и не понял. Только немец действительно был настоящим асом – в кромешном аду быстро набирающего силу циклона он сумел отыскать крошечный пятачок аэродрома.

Их ждали. На поле горели костры. Но кто там внизу? Кажется, этот вопрос не давал покоя пилоту. Выйдя на цель, Вендельмут вместо того, чтобы сразу идти на посадку, стал описывать круги над заснеженным полем. Похоже, что интуиция, пресловутое шестое чувство подсказывали лётчику, что внизу опасность. Вряд ли наёмник забыл о том, что кармане его куртки лежит золотой портсигар с наградной гравировкой от самого Троцкого. Впрочем, скорее всего немецкая предусмотрительность уже подсказала Вендельмуту незаметно избавиться от опасной вещицы.

Мешая русские и немецкие слова, немец орал генералу, стараясь перекричать завывающий ветер и гул мотора:

– Нельзя садиться! Внизу беляк, он стрелять нас, шиссен! Цурюк, цурюк, назад! Здесь нельзя! Ферботен! Вы меня понимайт, ферштейн, герр начальник?

На борту самолёта не было радиостанции, чтобы связаться с землёй. Так что садится действительно нужно было, целиком полагаясь на знаменитое русское авось. Немец в такую русскую рулетку играть категорически отказывался. Вся его натура протестовала против этого. Обычно флегматичный невозмутимо-добродушный германец превратился в упрямого истукана. Никакие уговоры и угрозы начальника экспедиции на него не действовали. Вцепившись в штурвал, он продолжал наматывать круги, сжигая драгоценное топливо, и будто не слышал обращённых к нему слов. Только твердил:

– Надо уходить! Цурюк, цурюк, назад!

Внизу на лётном поле появились какие-то люди. По их одежде трудно было понять красные они или белые. Но в руках у некоторых Луков заметил оружие.

Тут появился второй самолёт и Вильмонт энергичными взмахами рук стал показывать его лётчику, чтобы тот немедленно садился. И Одиссей не выдержал:

– Не сметь! – неожиданно даже для самого себя, истерично закричал он на генерала. – Вспомните о чести русского офицера! Там же молодая женщина, если она попадёт в руки озверевших неприятельских казаков, что будет с ней, вы об этом подумали?

– Что вы говорите? – опешил генерал. У него даже челюсть отвисла от изумления. А Луков продолжал кричать на него:

– Я вне политики, но это уже не политика, а мерзость. Прошу вас отказаться от вашего низкого намерения.

– Я вас не понимаю. Вы очевидно надышались выхлопных газов и не отдаёте себе отчёт в том, что говорите.

Пока происходила эта перепалка, пилот второго самолёта принял решение садится. Это было спасением для командирской машины – севший первым сразу определит, кто внизу. Но какой ценой? Вдруг на земле всё-таки враг?

Самолет с комиссаром и Галиной приземлился и с включенным мотором остановился на краю лётного поля. С высоты было видно, как к нему приблизились фигуры людей. Кто они? Луков с ужасом ждал, что сейчас самолет развернётся, осознавший свою ошибку лётчик даст газ, пытаясь взлететь, но лыжи застрянут в глубоком снегу и набрать скорость пилоту не удается. Потом – трассирующая очередь из турельного пулемета, установленного в задней кабине, и многочисленные выстрелы в ответ. Внизу завяжется бой нескольких обречённых с многочисленными врагами.

К большому облегчению Одиссея всё вышло наоборот. Пилот выбрался из машины, о чём-то коротко переговорил с хозяевами, после чего радостно замахал кружащему в небе аэроплану, мол, всё в порядке, можно садится. Для Лукова это также означало, что ему предстоит как-то объяснить начальнику своё странное поведение.

Глава 10

Ожидаемых генералом запасов горючего на аэродроме Ильюшино не оказалось. Произошла обычная бюрократическая несостыковка. «Сидевший» здесь авиаотряд ещё десять дней назад перелетел на новую площадку. Командир перебазировавшейся авиачасти оставил дожидаться гостей двух механиков и пять красноармейцев из комендантского взвода. Но по какой-то причине он «забыл» о топливе и продуктах для москвичей, хотя полученная им из центра телеграмма должна была содержать чёткую директиву: «Обеспечить экспедицию всем необходимым!».

К моменту прилёта гостей у крохотного персонала аэродрома заканчивались харчи. Пришлось транзитникам самим кормить хозяев и выручать их продуктами из своих скромных запасов. Таким образом задерживаться на этой точке не было никакого резона, и было решено лететь дальше, как только стихнет буран.

Луков с тревогой ожидал неприятного объяснения с начальником после произошедшей между ними стычки в воздухе. Но в тесном бараке на виду у многочисленных свидетелей откровенный разговор был невозможен. Поэтому Вильмонт сделал вид, что считает случившееся недоразумением, вызванным тем абстоятельством, что его молодой ассистент физически плохо переносит полёты.

Анри Николаевич даже проявил трогательную заботу о подчинённом, предложив Лукову чудодейственные пилюли из маленькой круглой коробочки с китайскими иероглифами на лакированной крышечке.

– Положите под язык три штучки и медленно рассасывайте. Можете поверить мне – ваши мучения прекратятся.

Одиссей подозрительно разглядывал крохотные белые крупинки на своей ладони, не спеша отправлять их себе в рот. Вдруг это яд!

«Хотя вряд ли он так глуп, чтобы действовать столь топорно – после некоторых колебаний всё же рассудил Луков. – Шпион прежде всего должен отвести от себя подозрение, а все видели, как он дал мне эти пилюли».

Немного успокоившись, Луков положил в рот таинственные крупинки. Очень долго ничего особенного не происходило. Все давно заснули, а Одиссей ворочался на своей лежанке. В голове все вертелась фраза, сказанная после ужина Галей: «Вы удивительно чистый бесхитростный человек, Одиссей. Вы просто не способны скрывать свои чувства. У вас с самого утра такое растерянное выражение лица, словно вас внезапно предали».

«Если я действительно открытая книга, то старая бестия уже конечно прочитал на моём лице, что я всё про него знаю – размышлял Луков. – А своим поведением в небе над аэродромом я показал, что и роль молчаливого сообщника меня тоже не устраивает. Таким образом я стал для него опасной помехой».

Проснувшись, Луков с удивлением узнал, что проспал больше двух суток. За это время экспедиция должна была совершить не один воздушный прыжок. Только затянувшаяся непогода задержала их на здешнем аэродроме.

Одиссея пригласили за стол. Он чувствовал себя так, словно не до конца проснулся. Во всём теле присутствовала какая-то вялость, заторможенность. Кажется ему даже что-то снилось, да вот незадача, он не мог вспомнить что именно.

За окном давно сверкало солнце, можно было вылетать. Оказалось, что первая машина взлетела, когда он ещё спал.

В воздухе Одиссей ощутил неожиданный прилив энергии. Вдруг ему стало удивительно хорошо и легко. Энергии в теле – хоть отбавляй! В мышцах удаль молодецкая. Голова свежая и ясная. И ни намёка на тошноту. Возникла уверенность, что он окончательно излечился от морской болезни. Хотелось петь. Удивительное дело! Впервые с начала экспедиции Луков мог в полной море наслаждаться радостью полёта. Вместо ставших уже привычными страха, тошноты и головокружения Одиссей испытывал незнакомое ему прежде упоение небывалой свободой, хмельную радость покорителя безбрежной воздушной стихии. Он словно слился с чудесной машиной, ему передалась лёгкость, с которой рукотворная птица скользила по волнам воздушного океана. Что да чудесные пилюли дал ему генерал!

Но после посадки его ожидало тревожное известие. Выяснилось, что машина с комиссаром и Галиной, которая взлетела раньше и по всем раскладам давно должна была ожидать их на земле, ещё не прилетала. Хотя такое уже случалось и прежде: самолёт мог сбиться с курса. Поэтому всё ещё могло кончиться благополучно. Какой-то запас времени – пока в баках второго самолёта ещё оставалось горючее – у находящегося в небе экипажа имелся. Но текли минуты, и постепенно надежда таяла. Одиссей вспомнил, как ещё на московском аэродроме комиссар угрожал пилоту из бывших офицеров немедленным расстрелом, если заметит малейшие признаки измены. Всю дорогу они ругались, как кошка с собакой, не скрывая взаимной ненависти. «Не выполнил ли чересчур бдительный большевик свою угрозу? А может, в воздухе обнаружилась поломка, и перед лицом неизбежной аварии пилот решил пойти на вынужденную посадку? Такое ведь тоже может быть…» – думал Луков.

Генерал снова взглянул на часы и будничным тоном объявил:

– Всё. Время вышло. Если они где-то приземлились, то будем надеяться, что их найдут.

Он попросил местного коменданта организовать поиски пропавшего аэроплана, а также телеграфировать на другие аэродромы, ближайшие железнодорожные станции и в штабы воинских частей просьбу оказать содействие.

После этого начальник экспедиции повернулся к немцу:

– Товарищ Вендельмут, прикажите механикам готовить наш самолёт к вылету.

Перед глазами Лукова возник образ несчастной девушки. Нет, наверняка они могут сделать ещё что-то для пропавших, думал Одиссей. Но для этого нужно остаться и ждать. Всячески тормошить местное руководство. Ведь они особая экспедиция! За ними стоит Москва, поэтому никто не посмеет халатно вести поиски в их присутствии. А так выходило, будто они бросают коллег на произвол судьбы.

Молодой человек стал подыскивать нужные слова, которые могли бы убедить генерала повременить с отлётом. Но каждый раз, подымая глаза, видел перед собой лишь неприступную самоуверенность. Омерзительная робость перед этим по-азиатски жестоким военным начальником овладели Луковым. В душе Одиссей рвался выразить своё активное несогласие с таким наплевательским отношением к подчинённым, но какой-то внутренний блок не позволял ему открыть рта.

В этот момент старик внимательно взглянул на Одиссея. И чем дольше они вглядывались друг в друга, тем яснее обозначалась на губах старика непостижимая для Одиссея ирония. Молодой человек почувствовал, что покраснел, словно рак, а кулаки сжались сами собой. Ему пришла в голову дикая мысль: «А ведь исчезновении второй машины могло быть подстроено. Когда она улетела я ещё спал под действием генеральских пилюль».

– Одиссей Гекторович, пожалуйста, набросайте текст телеграммы в Москву о пропаже второй машины – будничным тоном распорядился начальник, – И попросите их прислать нам как можно скорее нового комиссара. Да, ещё про продукты и топливо напишите. Только поторопитесь, через десять минут взлетаем. Надо спешить, пока погода позволяет.

Видя, что молодой человек продолжает стоять на месте, вместо того, чтобы идти исполнять его поручение, Вильмонт сочувственно покачал белой, как лунь головой:

– Я вас понимаю. В 20 лет я тоже жил эмоциями, гусарил напропалую, стрелялся на дуэлях, совершал массу вздорных поступков. Теперь я старик и могу принимать решения, исходя из одной холодной целесообразности. Мы не пробудем здесь ни одной лишней минуты, потому что в этом нет никакой необходимости. Они не смогут прилететь. Поймите же наконец это, неистовый вы юноша! Резервный бак с дополнительными запасами топлива имеется только на нашей командирской машине, так что надежды нет.

Эта холодная расчётливость, когда речь шла о человеческих жизнях, смутное подозрение, что генерал мог иметь какое-то отношение к исчезновению второго аэроплана, наконец, взорвали Одиссея. Впервые в жизни настоящая ненависть коснулась молодого флегматичного учёного своим чёрным крылом, и заставила говорить прежде несвойственным ему резкости:

– Знайте же: я больше не верю вам! Вы втянули меня в эту экспедицию против моей воли. Вы хороните теперь заживо эту девушку и ещё двух доверенных вам людей.

Так как генерал удивлённо промолчал, Луков гневно продолжал:

– Я открыто заявляю вам: отныне я ваш враг! Мне всё про вас известно. Только не надейтесь, что я стану молчать. Как только мы прибудем в Ташкент, я всё расскажу. Так что лучше убейте меня раньше, если сможете. Как видите, я вас не боюсь.

Генерал пожал плечами:

– Не совсем понимаю, о чём вы. Но мне горько думать, что в Ташкенте вас может ожидать лечебница для душевнобольных.

Снова взлёт, несколько часов в небе и снова посадка, которым Одиссей уже перестал вести счёт. Новое место оказалось ещё более голодное и неприветливое, чем предыдущие. Это была унылая дыра. Со всех сторон крохотный аэродром был окружён лесом, простиравшимся на многие километры. Из густой чащи постоянно наведывались волки, которых война научила есть мёртвую человечину и отучила бояться живых людей. По ночам за ближайшими деревьями было видно, как блестят их голодные, злые глаза. Техники и лётчики, когда шли разогревать моторы или даже просто по нужде, обязательно брали с собой оружие. Но выстрелы не очень пугали лесных тварей, они все равно бесшумно бродили вокруг, только ожидая удобного момента, чтобы всей стаей напасть на одинокого двуногого.

Казалось, что всё складывается против продолжения этой авантюры: в пропавшем самолёте находился изрядный запас продуктов. А теперь ещё прямо на пути экспедиции в тылу Восточного фронта красных вспыхнуло мощное крестьянское восстание. Мужики, доведённые до крайности постоянными поборами продотрядовцев и самоуправством большевистских начальников, взялись за вилы и топоры. Вскоре восстание прогремит на всю Россию, как «Чапанная война».

Громадные толпы вооруженных «дрекольем» крестьян без труда рассеивали регулярные части Красной армии, в которых служило много деревенских, не желавших стрелять в своих собратьев. В некоторых брошенных против восставших батальонах и полках красноармейцы поднимали на штыки своих командиров и комиссаров, и с оружием переходили на сторону деревенских. Общее количество выступивших против Советской власти крестьян было сравнимо с числом штыков у наступающего с противоположной стороны Волги адмирала Колчака. В считанные дни народный бунт охватил Самарскую и Симбирскую губернии. Многие дороги в тылу Красной армии оказались под контролем у повстанческих отрядов.

Только небо повстанцы не контролировали. По воздуху можно было бы быстро миновать опасный район, если бы в моторе экспедиционного аэроплана не обнаружилась серьёзная поломка. Немец объявил Вильмонту, что ремонт предстоит сложный, и при самом благоприятном раскладе займёт не менее двух суток.

Весь ремонт немцу пришлось производить самостоятельно. Выделенный ему в помощь механик оказался горьким пьяницей с трясущимися руками и мутной головой. Все помыслы этого бесполезного забулдыги были направлены на добычу спирта. В работе он больше вредил, чем помогал. В конечном итоге Вендельмут прогнал горе-помощничка. Но в одиночку немец провозился с «движком» не два, а целых пять дней, после чего уставший, голодный и злой «объявил забастовку». Он заявил начальнику экспедиции, что отказывается работать на пустой желудок:

– Я забыл, как выглядеть нормальный белый булка! Когда меня приглашать в вашу Россию, большой болшевисткий начальник обещать мне очень хороший жалованье, сытный завтрак, обед и ужин. Меня заверять, что я иметь гарантированный, как заход солнца мой законный чашка биир каждый вечер. Но оказывайтся меня здесь надувать! Это есть грубый нарушений контракт! Если меня не кормить дальше гуд, я бросать арбайтен и возвращаться цурюк Фатерлан, домой!

Условия жизни членов экспедиции действительно стали почти невыносимыми. Они жили в плохо отапливаемой землянке и питались похлёбкой из мёрзлой картошки и каких-то лестных ягод и корешков. На завтрак был «кофе», заваренный из мха и цикория. И ожидать какого-то улучшения питания не приходилось, ибо из-за вспыхнувшего восстания многие провиантские склады оказались в руках мятежников.

Долгожданная помощь пришла неожиданно, и оттуда, откуда его никак нельзя было ожидать. Это произошло на аэродроме под Симбирском. Располагался он южнее города, между западным берегом Волги и рекой Свиягой – на поле, ограниченном с двух сторон дорогами, ведущими в Симбирск.

Приземляться здесь было крайне рискованным решением, – озлобленные на советскую власть мужики, да и колчаковские казаки с пленными не церемонились. Но свои жёсткие условия снова диктовала погода: требовалось срочно где-то переждать очередной приближающийся циклон.

Аэродрома ещё не было видно, а Вильмонт стал готовить к стрельбе пулемёт. Под крылом проплывали предместья старинного волжского города, а на горизонте показалась сама великая русская река. Она была подо льдом. Одиссей тревожно всматривался в ровное белое пространство впереди: не видно ли переправляющихся с противоположного берега неприятельских отрядов.

Буквально через несколько минут видимость резко снизилась, так что лётчику пришлось лететь почти вслепую. Аэродром под крылом появился внезапно. Они увидели два десятка аэропланов на краю поля и красный флаг на крыше выстроенного в форме буквы «П» штабного барака. Нервное напряжение сразу спало.

Ещё не успев выбраться из кабины, Луков заметил неподалёку чрезвычайно знакомый худощавый силуэт. Эксцентричного московского хулигана и позёра Гранита Лаптева даже издалека невозможно было с кем-то спутать. А ведь Луков был уверен, что их жизненные дороги разошлись навсегда!

Вид у комиссара был довольно живописный: в клетчатых штанах-галифе и в ярко-жёлтых ботинках, расшитой гусарскими галунами бекеше с огромным старинным револьвером в руке он походил не то на одесского бандита, не то на клоуна. Его, видимо, совсем недавно в очередной раз сильно избили. Голова Лаптева была перевязана, лицо в свежих синяках и ссадинах, один глаз заплыл.

В ожидании прибытия экспедиционного самолёта Лаптев времени зря не терял. «Случайно» оказавшись, как это с ним, впрочем, часто случалось, в самом эпицентре событий, где столь незаурядной натуре было, где развернуться, Лаптев не растерялся. Более того, он твёрдо решил, что в эти горячие дни, когда может быть решается судьба Республики, его имя должно прогреметь на всю Волгу и долстигнуть Москвы, чтобы все его недруги разом заткнулись.

Не имея на то никаких полномочий, Лаптев взял на себя командование оказавшимся «у него под рукой» авиаотрядом. Требовалось в ближайшие часы железной рукой подавить мужицкую смуту, грозящую обвалить весь антиколчаковский фронт. Пехотные и кавалерийские части перед этой задачей неожиданно спасовали. И запаниковавшие штабные чины ухватились за авиацию, как тонущий цепляется за любой плавучий предмет.

Но погодные условия исключали возможность проведения воздушной карательной акции, да и лётчики втайне не рвались бомбить натерпевшихся лиха селян. Местное авиационное командование не сумело проявить должную жёсткость и без всякого сопротивления уступило власть самозванцу, который обладал нужным даром убеждения. И Лаптев показал всё, на что способен…

Отчего-то кажущийся намного выше своего роста, нервный, с горящим взором комиссар творил настоящий террор. Размахивая револьвером, он требовал, чтобы лётчики немедленно взлетали. Разыгравшуюся пургу комиссар в расчёт не принимал. Когда ему возразили, что погода нелетная и экипажи рискуют разбиться, Лаптев надменно ответил: «Для красных соколов не существует погоды, для них есть только пролетарское «Даёшь!».

Под угрозой расстрела первый экипаж пошел на взлет, но на высоте 50 метров мощный порыв ветра опрокинул машину. «Сопвич» скользнул на крыло и врезался в землю. Слышен был лязг металла и хруст ломающегося дерева и возможно… человеческих костей. Но комиссар и глазом не моргнул, скомандовав:

– Следующий!

Всё повторилось. Взлёт, потеря управления на небольшой высоте, смертельное падение, с той лишь разницей, что на этот раз одному члену экипажа удалось выжить в аварии, хотя он и получил тяжёлые травмы. Страшно изувеченное мёртвое тело его товарища вытащили из-под обломков и накрыли брезентом.

И снова, ничуть не смутившись, комиссар торжественно стал сыпать лозунгами:

– Даёшь мировую революцию! Превратим в пепел её противников! За Ленина, за международную коммуну всех трудящихся!

С револьвером в одной руке и маленькой книжицей в другой, с горящим взором и лихорадочным румянцем на смуглых щеках этот одержимый маньяк был похож на воинствующего проповедника новой религии. Размахивал он конечно не библией, а карманным изданием Карла Маркса. Но подобно инквизиторам и конкистадорам был готов ради своей идеи пролить реки человеческой крови.

Третий самолёт сумел подняться выше двух предыдущих и уже лёг на курс, но затем что-то произошло, аэроплан вошёл в крутое пике и врезался в землю. Раздался взрыв, во все стороны полетели обломки. Многие попадали на землю или попытались отбежать подальше, один комиссар даже не шелохнулся. Через десять минут он продолжил посылать авиаторов на верную гибель. Эффектно – не открывая рта, комиссар выпустил сквозь отсутствующие передние зубы струйку табачного дыма и жестом велел идти к самолету следующим двум смертникам.

Взлетевший пятым по счёту экипаж, видимо, оказался самым опытным. Их самолёт набрал высоту и скрылся из вида. Стал затихать вдали гул его мотора. Лаптев торжествовал. Однако через десять минут лётчики вернулись, не сумев пробиться сквозь снежный буран. Они едва не перевернулись на посадке и полагали, что сделали всё, что было в их человеческих силах.

Казалось, стальное сердце молодого комиссара, наконец, смягчилось. Лаптев дружески стал расспрашивать пилотов об условиях полёта. Все вздрогнули, когда неожиданно раздался резкий хлопок. Сразу никто ничего не понял. Только когда стоявший лицом к комиссару командир вернувшейся машины повернулся к толпе сослуживцев, все поняли, что произошло – между глаз несчастного лётчика появилась чёрная дырочка, из которой струйкой бежала кровь. Одиссею показалось, что из сотен мужских грудей одновременно вырвалось полное ужаса «А-ах!». Уже фактически мертвец, убитый лётчик ещё несколько секунд покачивался на ногах. Он изумленно таращился на комиссара, и даже будто силился что-то спросить, прежде чем замертво рухнуть на землю.

Наступила мёртвая тишина. «Артистически» «кончив» саботажника Лаптев эффектным движением сценического конферансье повернулся к потрясённым зрителям. С кривой улыбкой он сдул вьющийся из дула своего револьвера дымок. Лётчики, затаив дыхание смотрели на злодея. Немного шепелявя, беззубый оратор обратился к ним:

– Я говорю вам… Революционная армия… никогда… Запомните… никогда… не отступает. Поэтому выбирайте… принять геройскую смерть… за торжество царства всеобщей справедливости… Либо… сдохнуть вот так – Лаптев брезгливо пнул ногой тело у своих ног. – Саботажников и трусов ждёт такая же участь. Того же, кто выполнит задание, я награжу орденом Красного знамени.

После этой отвратительной сцены всё с той же ужасающей неотвратимостью разбились ещё два экипажа.

Присутствующее при экзекуции командование авиаотряда с ужасом наблюдало за тем, что творит свалившийся на его голову сумасшедший самодур, однако не смело вмешаться. Только внезапно разыгравшийся у Лаптева голод прервал на время показательную «казнь».

Они сидели вчетвером в пустой столовой. Любвеобильный комиссар пригласил за стол пухленькую девицу, у которой почему-то было заплаканное испуганное лицо.

– Моя невеста, – объявил присутствующим комиссар и усадил себе на колени робеющую пышечку. – Прошу любить и жаловать, её зовут…

Комиссар запнулся, пытаясь вспомнить имя барышни.

– Рая Райская я – всхлипнув, представилась девица.

Лаптев «раздобыл» её среди местной аэродромной обслуги, она то ли работала прачкой, то ли посудомойкой или официанткой в этой самой столовой. Девица сидела на коленях жениха притихшая, боящаяся лишний раз шелохнуться, словно кролик рядом с удавом. Она жалобно улыбалась, когда нагнавшее страху на весь аэродром чудовище иногда снисходило до своего «трофея», и что-то шептало ей на ушко.

Настроение у комиссара было преотличное. Он был возбуждён и кажется вполне доволен собой, несмотря на неудачу с организацией бомбардировки мятежников. Его не волновало, что затеянный им штурм стоил авиаотряду почти половины боеспособных самолётов и лучших лётчиков.

Гранит Лаптев заявил, что всё равно продолжит посылать аэропланы в бой, и будет делать это до последней исправной машины, до последнего человека. И переубеждать его в этом было бесполезно…

С большим аппетитом жуя сочную сосиску и жареный картофель, Лаптев заодно «прожёвывал» рассказ о своих недавних приключениях. И трудно было понять, где в его повествовании правда, а где вымысел. По словам комиссара, в пути у него случилась крайне неприятная встреча с двумя колчаковскими аэропланами. Произошёл воздушный бой. Лаптев не преминул похвалиться, что метким огнём из авиационного пулемёта самолично сбил одного «стервятника», и видел, как вражеский аэроплан вошёл в штопор, как у него стало отламываться крыло. Колчаковец рухнул в Волгу, проломив лёд.

Но второй беляк всё-таки крепко зацепил советскую машину. Был прострелен винт и радиатор двигателя. Вскоре вся вода из радиатора вытекла и мотор заглох. Пилоту пришлось срочно планировать на лёд реки, который к счастью оказался достаточно крепким, чтобы выдержать вес аэроплана. Они приземлились рядом с большой полыньёй, в которой плавали обломки сбитого вражеского аэроплана. Но радость лётчиков после удачной посадки была недолгой. Вокруг насколько хватало глаз простиралось безлюдное белое пространство – настоящая снежная пустыня. «Подкрепившись» спиртом из разбитого бортового компаса и, захватив с собой пулемёт, барограф и три обоймы патронов лётчики отправились на поиски жилья. Двое суток в страшный мороз авиаторы шли, утопая в снегу и не встречая ни единой живой души. Только на третий день в полной темноте они наткнулись на селение. Местные мужички приняли их очень «радушно», приняв кожаные тужурки лётчиков за комиссарские куртки. Оказалось, что у местных в начале зимы побывали продотрядовцы, которые вывезли все припасы, обрекая семьи селян на голодную смерть. Лётчика озлобленные мужики закололи вилами сразу. Комиссара сильно избили, но вроде как убивать передумали. Поостыли. У Лаптева нашли мандат. Посчитав его важной птицей, селяне решали использовать пленника в качестве заложника на тот случай, если пожалует крупный отряд красных.

Лаптев явно мнил себя молодым Цезарем. Это следовало из продолжения его повествования. Как гласит легенда, по дороге в Грецию, где молодой римский политик собирался брать уроки красноречия, Цезарь попал в плен к пиратам. Разбойники рассчитывали получить выкуп за знатного юношу в 20 талантов. Однако, Цезарь оскорбился, и сам поднял цену за себя до 50 талантов. При этом он держался с похитителями дерзко – обещал, что как только получит свободу, изловит их и казнит. И исполнил обещание: снарядил судно, догнал и распял пиратов. Рассказ Лаптева очень напоминал эту легенду:

– Я им сказал: «не убьёте меня, я вернусь и сожгу ваше осиное гнездо».

Это заявление, по словам рассказчика, страшно разозлило деревенских. Они просто рассвирепели. Пленника раздели догола и отвели на окраину села, поставили у заброшенного амбара, чтобы расстрелять. Но в последний момент неизвестно откуда появился самолёт, который сбросил бомбу. Многих расстрельщиков поубивало. Комиссар, воспользовавшись возникшей суматохой, бросился к заходящему на посадку аэроплану. В спину ему стреляли из обрезов и отобранного у лётчиков пулемёта. Но чудесным образом ни одна пуля не зацепила беглеца. Машина оказалась одноместной. Поэтому Лаптеву пришлось весь полёт стоять на крыле и затыкать пальцем пробитый бензобак. К тому моменту, когда машина снижалась над своим аэродромом, парень уже почти превратился в сосульку, ибо был совершенно голый. Первым делом ему дали выпить стакан спирта, запеленали в несколько толстых одеял. Когда Гранит немного отогрелся, хозяева отвели его в баню (если бы хозяева только знали, кого они согревают!). Лаптев гордился тем, что после такого испытания он даже не подхватил насморка.

В Симбирске местные чекисты приодели московского товарища, предложив ему выбрать подходящие шмотки из барахла, реквизированного у местных буржуев. Местные коллеги также снабдили Лаптева продуктами для экспедиции.

Немного придя в себя, Гранит вспомнил о своём обещании селянам и добился, чтобы ему дали отряд головорезов-чоновцев[4]. По его словам, он вернулся и сжёг «кулацкое гнездо», вырезав всех его жителей.

После того, что комиссар только что творил на его глазах, Одиссей был готов поверить в его лютую жестокость. Что же касается остального, то Луков склонен был считать приписываемые себе Лаптевым подвиги преувеличением. Однако, Одиссей ещё плохо знал Гранита! Ибо вся жизнь этого молодого авантюриста была наполнена удивительными приключениями. Ужасный характер и пристрастие к самым разным порокам постоянно ставили его на тонкую грань между жизнью и смертью. Часто Гранит сам порождал ситуации запредельного риска, словно проверяя свою удачливость. Так что всё в его рассказе, ну или почти всё, было чистой правдой.

Хотя самого описанного им воздушного боя могло и не быть! Вначале колчаковские лётчики просто не заметили одинокий красный аэроплан, и уже почти пролетели мимо. Но разве мог задиристый Гранит избежать драки! Пусть даже перевес сил был на стороне врага. Он открыл огонь вдогонку белякам из закреплённого в его пассажирской кабине пулемёта. А дальше всё произошло в точности так, как он рассказал. Один неприятельский самолёт комиссар действительно сбил. Хотя колчаковский ас мастерски совершал повороты, словно стрекоза, и жалил, словно оса. Но Лаптев его всё-таки срезал на очередном вираже, так что при падении вражеская оса потеряла свои крылышки. Но второй беляк отомстил за товарища, отправив к земле самолёт красных.

При вынужденной посадке, когда покалеченную машину тащило по речному льду, Гранит по инерции дернулся вперед и гашетка пулемёта, ударила его в правый глаз, едва не выбив его…

Но вот затих вдали гул белогвардейского аэроплана, так же скоро улеглась и радость двоих спасённых – они остались наедине с белым безмолвием… Дальше тоже всё происходило так как поведал Лаптев.

Когда мужики убили его товарища – красного военлёта, ему тоже какой-то деревенщина сзади рубанул топором по затылку. Но в момент удара Гранит по счастливой случайности повернул голову, и лезвие прошло вскользь. Тем не менее, на затылке у него под волосами можно было нащупать вмятину.

Потом, когда его вывели за околицу убивать, пятеро мужиков-конвоиров затеяли меж собой спор, кому, что достанется из вещей расстрелянного паразита. В это время появился самолёт. Он оказался здесь случайно. Лаптеву, как это частенько случалось в его жизни, фантастически повезло. Самолёт был свой – советский. Его пилот возвращался с задания и немного сбился с курса. Увидев внизу крестьян с обрезами, лётчик понял, что это мятежники, и сбросил на них бомбу. Двое расстрельщиков были убиты. Остальные с перепугу попадали мордами в землю. Ещё одной удивительной удачей комиссара оказалось то обстоятельство, что сидящий за штурвалом аэроплана авиатор оказался под стать ему, то есть рисковый малый.

Сверкая пятками и голой задницей Лаптев помчался вдогонку идущему на посадку аэроплану. Пилот, здоровенный детина высунулся по пояс из кабины, схватил бегущего худенького пацана за плечо и словно котёнка втащил на крыло.

Когда Лаптев прилетел столь необычным образом к своим, тело его покрывала тонкая корка льда, а вместо лица была одна сплошная сине-бордовая гематома, – чугунная сковорода, а не лицо. Но раны на нём заживали с потрясающей быстротой, словно на собаке…

Глава 11

Ситуация вокруг Симбирска буквально с каждым часом становилась всё более тревожной. Отряды повстанцев перекрыли большинство ведущих к городу дорог, и, кажется, собирались с силами для решительного штурма. Белые генералы об этом конечно знали. Заехавший к лётчикам по какому-то делу уполномоченный Губчека рассказал, что своими глазами видел на противоположном берегу Волги разведывательный разъезд колчаковцев. Пора было улетать, а командир местного авиаотряда твёрдо заявил, что у него нет возможности заправить экспедицию. Он мол не имеет права оставить свои самолёты в такой сложный момент без топлива. Требовалось снова запрашивать Москву, но связь с ней отсутствовала. И некому было надавить на заупрямившегося начальника.

А тут ещё обещавший решить проблему с топливом комиссар запил, что называется «по-чёрному».

В компании своей новой невесты и двух забулдыг из аэродромной обслуги Лаптев целыми днями пьянствовал. Впрочем, иногда он всё же появлялся из столовой, где происходил кутёж, чтобы размять косточки и «поруководить». В накинутой на плечи мохнатой бурке, в сопровождении свиты собутыльников 20-летний самозванец выглядел кавказским князьком, обладающим безграничной властью казнить и миловать в своём уделе. На местных лётчиков он, кажется, одним своим видом наводил ужас. Его боялись и ненавидели.

Несколько суток кряду комиссар пьянствовал, не просыхая. Опасающийся мужицких вил и шашек белоказаков немецкий наёмник попытался уговорить Лаптева, когда тот однажды вышел из столовой, ускорить вылет.

– Не волнуйся, камрад! Если чумазые лапотники только сунуться сюда, я прикажу их выпороть – покровительственно пообещал обеспокоенному немцу нетрезвый апологет рабоче-крестьянской власти. В алкогольном дурмане комиссар явно забыл о марксистских принципах и видел себя чуть ли не барином-крепостником, ну, или кем-то в этом роде. О своей простонародной фамилии и низком происхождении беззубый и шепелявый «аристократ» тоже сейчас вспоминать не желал. Его несло:

– Мужик должен пахать, а не бунтовать! Пускай, пускай приходит, я его научу знать своё место! Я его… в бараний рог! Обратно в борозду загоню! Я оставлю в их родовой памяти такое воспоминание, что они будут падать ниц, едва завидя вдалеке кожаную комиссарскую куртку! Я им…

Грозя кулаком воображаемым бунтовщикам, комиссар некоторое время силился закончить свою мысль, впрочем, так и не смог подобрать нужных слов, и отправился с сотоварищами продолжать разгул.

Из столовой доносились песни под гармошку и граммофон, дикие крики, женский визг, хохот. Кроме невесты комиссара и нескольких пьяниц из числа служащих аэродрома, в гуляющей компании появились ещё какие-то женщины и двое субъектов уголовного вида. Гранит успел свести дружбу не только с местными чекистами, но и с фартовыми ребятами, которые приехали прошлой ночью из Симбирска и привезли с собой своих девочек. Это выяснилось под вечер третьего дня, когда компания снова вывалилась из столовой. Разгорячённые спиртным мужики стали гонятся за своими обнажёнными подругами, а, поймав, совокуплялись прямо на снегу. Командование авиаотряда по-прежнему не вмешивалось, предпочитая сохранять нейтралитет. Казалось, на московского гостя просто нет управы.

Точку в комиссарском загуле поставил генерал. Видя, что Лаптева уговаривать бесполезно, Вильмонт принял решение лететь дальше без него. Но это оказалось невозможно сделать. Обнаружилось, что кто-то тайно слил весь коньячный спирт из баков их самолёта. Часовой-красноармеец указал на комиссара. Начальник экспедиции пришёл в бешенство. Мало того, что это трепло обманул его, обещав достать 150 литров горючего, теперь он внаглую пропивал с дружками остатки их топлива! Пора было применить данную ему власть, пусть даже и к комиссару.

Вместе с Луковым и немцем Анри Николаевич решительно вошёл в столовую. Картина, которую они увидели в приглушённом свете керосинки, не смутила лишь и не такое повидавшего на своём веку генерала. Прямо на полу на брошенных шинелях и бушлатах вповалку возлежали измождённые после долгой пьянки и оргии голые мужчины и женщины, тела их сплелись в один клубок. Густая тяжёлая атмосфера помещения была пропитана алкогольными испарениями, запахом пота и марафетным духом.

– Это что за фря? – комиссар недовольно ткнул пальцем в сторону генерала и сплюнул через отсутствующие передние зубы. – Тебя не приглашали.

– Погоди, погоди, Гранитушка, – погладив комиссара по плечу, встрепенулась одна из лежащих рядом с ним девиц. – Смотри, какой милашка к нам заглянул на огонёк. Мы ему рады.

Молодая женщина грациозно поднялась с пола. Одиссею она неожиданно показалось восхитительной вакханкой. Роскошное тело её было прекрасно в своей бесстыдной наготе – тяжелые налитые груди, широкие бёдра, нежные плечи. В здешнем полумраке кожа её казалась золотистой. Чёрные косы на голове девицы были уложены венцом. Луков обомлел. Ласковый взгляд и бархатный мягкий голос девицы гипнотизировали:

– Заходи, красавец, побудь со мной. Но вначале вкуси сладость моих сахарных уст.

Девица грациозно приблизилась к Лукову, осторожно сняла с молодого человека очки и потянулась своими устами к его губам. Одиссей почувствовал дыхание, отравленное спиртным перегаром, и инстинктивно отпрянул. Но девица совсем не обиделась. Она усмехнулась и предложила молодому мужчине кружку.

– Запей горьким вином, коль недостаточно сладко показалось.

Одиссей чувствовал, как горят его щёки. Близость этой бесстыдной женщины, несмотря ни на что, не могла не взволновать его. Видя его взгляд, девица улыбнулась, взяла его за руку и нежно потянула за собой на пол, напевно приговаривая:

– Что ж, не захотел моего поцелуя, изведай другого. Тебя люблю теперь я. Побудь со мной, забудешь о тревогах. Лаской огневой утолю все твои печали.

– Ого, смотри-ка, приглянулась ему наша Маруха! – хохотнул и подобострастно обратился к юному комиссару один из его собутыльников, указывая на растерявшегося Лукова. – А может, лучше старичку её предложить? Она кого хочешь молодым козликом скакать заставит!

– Ох, ха, ха! – схватившись за животы, заржали приятели комиссара.

– Зачем отбираете у меня мальчика – надула губки вакханка, – он такой милый, чистенький такой, не испорченный, прямо съела бы. Ам!

– Заткнись! Тебя на спрашивают! – по-хозяйски рыкнул на неё Лаптев. И тут же перешёл с крика на вкрадчивость. С дерзким глазом и ухмылкой на губах комиссар обратился к Вильмонту:

– А что, начальник, выбирай любую. Мы с тобой теперь в одной упряжке, так что должны уважить друг друга. Выбирай! Все наши мамзели к твоим услугам! Хочешь на Маруху залезай, а хочешь с Алтыной повеселись. Сегодня я угощаю! Я не жадный!

При этих словах девица с дряблой грудью, выпирающими рёбрами и измождённым некрасивым лицом вульгарно заржала, выставив на показ свои крупные лошадиные зубы.

– Выбери меня, дедок, я стареньких люблю.

Вильмонт указал комиссару на дверь:

– Ладно. Фенито ля комедия. Пожалуйте-ка с вашими дружками и проститутками вон! А когда протрезвеете и очнётесь от кокаинового дурмана, я с вас спрошу за украденный спирт.

Лаптев перестал вальяжно ухмыляться и зло насупился.

– А не боишься, генерал, что я черкну на твоём приговоре бестрепетное: «К стенке! Расстрелять!».

– Не боюсь, тем более что мне, как начальнику экспедиции, такое право дано прежде чем вам, любезный. И если подтвердиться, что это вы украли и разбазарили экспедиционное имущество, то не вы меня, а я вас раньше к стенке поставлю.

Обведя дружков мутным взглядом воспалённых глаз, комиссар вдруг схватил свой большой револьвер и завопил истошным голосом:

– А ну, братва, круши их! А эту старую суку я лично кончу!

Собутыльники комиссара повскакивали на ноги. Огромный немец сбил с ног сразу двоих и оглушённых поволок за шкирку в дверь. Вильмонт же, хотя и был на полвека старше Лаптева, легко выбил из его руки опасную игрушку. Словно рогатку отобрал у хулиганистого мальчишки! Обезоружив дебошира, генерал развернул его рожей вниз и заломил правую руку за спину.

– Будет, будет! – завопил от боли Лаптев. – Твоя взяла! Отпусти!

Генерал для порядка отвесил ему парочку оплеух, после чего вышвырнул на свежий воздух продышаться. Туда же – в сугроб полетели два его дружка-собутыльника. Но третий – здоровенный бугай схватил со стола нож и кинулся на генерала. Блеснуло длинное стальное лезвие.

– Как свинью заколю! – зашипел урка. Громко завизжала одна из перепуганных девок. Но старик снова поразил всех. Неожиданно резко для своего возраста он ударил нападающего носком правой ноги в колено и сразу вслед – в пах. Удар получился диковинный – двойной. Бугай громко охнул и скривился. Нож выпал из его руки. Громила присел на корточки, держась за своё мужское достоинство. Не давая противнику опомниться, седой боец, словно на крюк, насадил на его подбородок на свой костистый кулак. Мужик хрюкнул и с оглушительным грохотом опрокинулся на сдвинутый к стене стол, перевернув его. Подёргал ногой и затих.

Впрочем, Луков не увидел эффектного финала этой драки.

– Су-у-к-а-а! – в самом начале потасовки вдруг раздалось пронзительное возле самого его уха. Сзади кто-то сиганул молодому человеку на плечи. Сразу сбросить наездника не удалось. И Одиссей стал вертеться на месте, словно необъезженный жеребчик. Но всадник крепко обхватил его бёдрами вокруг талии и руками за шею, и принялся молотить кулаком по голове. Крутя головой, один удар Одиссей поймал прямо в лицо. Вспышка. Во рту засолонило. Подоспевший немец отодрал противника от товарища. Перед глазами у Одиссея всё плыло, но он разглядел татуировку в виде головы Горгоны на левой лопатке своего обидчика…

…Одиссей сидел на полу и медленно приходил в себя, держа предложенный немцем платок возле расквашенного носа и разбитых губ. Его уже били однажды в прошлом. Это случилось в университете. Рабфаковцы, видимо, по наущению комсомольского вожака устроили молодому доценту из кадетов «тёмную». Они подкараулили Лукова на тёмной лестнице. Его хотели напугать, заставить изменить свои взгляды, пойти на сотрудничество с властью. Поэтому избивали не всерьёз с целью покалечить, а лишь для того, чтобы интеллигентик, что называется «поплыл». Так что вкус крови был ему знаком.

В столовой появился командир авиаотряда и с ним красноармейцы из комендантского взвода. Пусть с большим опозданием, но местная власть, всё же взялась за наведение порядка на своей территории.

Одиссей поднял глаза. Мимо него молоденький солдат провёл полуобнажённую проститутку. Она пыталась флиртовать со своим конвоиром:

– Куда же ты меня ведёшь, душечка? А ты симпатичный мальчик. Ну посмотри же на меня, служивый! Когда ещё ты получишь в своё полное распоряжение такое роскошное тело.

Луков узнал так впечатлившую его вакханку. На её спине возле левой лопатки красовалась голова медузы Горгоны со змеиными зрачками и ярящимися гадюками вместо волос…

На улице Одиссей стал свидетелем того, как Лаптев униженно клялся генералу, что в ближайшее же время достанет обещанное горючее для аэроплана.

– Хорошо, даю вам ещё три дня. Но учите: если не достанете, – отправитесь в Москву, а я буду просить нового комиссара! Вы меня поняли?

Лаптев энергично закивал чубатой головой.

А старик сурово предупредил:

– И знайте, сударь, что с этой минуты я терплю вас в экспедиции до тех пор, пока вы ведёте себя пристойно. Ещё один подобный фортель, и я вышвырну вас вон. И мне всё равно, чем вы там себя мните. Эта экспедиция находится на контроле у самого вашего Ленина, так что мне простят любое самоуправство.

Глава 12

Комиссар очень старался, чтобы его оставили в экспедиции. С большим риском для своей жизни Лаптев метался по охваченной мятежом губернии. Возвращался он разочарованный и злой. После каждой поездки привозил с собой какое-то доказательство собственного усердия: то отобранный в стычке с повстанцами обрез, то свою простреленную шапку, то окровавленный комсомольский билет бывшего с ним вместе товарища, которого бандитская пуля сразила в самое сердце. Гранит так и выложил этот обмазанный в крови кусок картона перед Вильмонтом. Только генерала всё это мало трогало. Создавалось впечатление, что привези Лаптев хоть отрубленную голову, суровый старик только пожмёт плечами и поинтересуется: «А когда будет обещанное топливо?».

Между тем три дня, которые Вильмонт дал комиссару на поиск бензина, истекли. А тут ещё удалось после долгих ожесточённых споров договориться с местным начальником об одной заправке экспедиционного самолёта. Вылет был назначен на следующее утро. Казалось, Лаптев проиграл и ему остаётся с позором вернуться в Москву. Но поздним вечером накануне вылета «штрафник» привёз-таки обещанную бочку дефицитного керосина! Правда, на этот раз обычно болтливый Лаптев умолчал, где достал горючее. Да и бочка оказалась далеко не полной. Но на радостях, что вроде как для экспедиции началась светлая полоса везения, генерал его «амнистировал». Все легли спать с мыслями о завтрашнем вылете.

Ещё до рассвета Одиссей был разбужен взволнованным немцем.

– Что, уже пора? – спросонья щурясь на лётчика, зевнул Луков.

– Они уходят! – тревожно сообщил обратившийся в слух Вендельмут.

За стеной басовито гудели авиационные моторы. Однако Одиссей не находил в этом ничего необычного, но лишь до тех пор пока немец не пояснил, что это местные лётчики, забрав с собой почти всех авиатехников, самовольно, без приказа покидают аэродром. Можно было догадаться, куда теперь направятся бывшие офицеры, которых только обстоятельства заставили поступить на службу в Красную армию.

Быстро одевшись, Одиссей поспешил на улицу вслед за Вендельмутом. Ещё не рассвело и первые взлетевшие машины уже растворились в тёмном небе. Судя по отдалённому гулу, они должны были находиться теперь где-то над Волгой. Два последних пилота-перебежчика заканчивали разбег. За мчащимися по снегу аэропланами бежал полуодетый командир авиаотряда и что-то кричал им вслед, но из-за сильного шума моторов его слов было не разобрать. Поднимаемая пропеллерами снежная вьюга валила мужчину с ног, задирала ему гимнастёрку. Он выглядел жалким неудачником, простофилей, прошляпившим своё войско.

Вскоре выяснилось, что перебежчики вошли в сговор с охраной аэродрома и вылили на землю остатки топлива. Напоследок они также вывели из строя оставшиеся самолёты, чтобы исключить вероятность преследования. Экспедиционный аэроплан тоже оказался безнадёжно испорчен. В его мотор засыпали песку и поломали крылья…

Угроза нарастала как снежный ком. Около полудня на аэродром прибежал страшный обгоревший человек. Он рассказал, что служит счетоводом на расположенном в пяти верстах отсюда армейском вещевом складе. По словам едва живого бухгалтера, его склад подвергся нападению многочисленных погромщиков из окрестных деревень. Они сразу убили часового. Затем налётчики забаррикадировали снаружи двери складской конторы и подожгли, а тех, кто пытался выпрыгнуть в окна, жестоко убивали. Счетовода спасло то, что его признал один из погромщиков, которому этот совслужащий помог в каком-то деле. Выпрыгнувшего из окна счетовода пощадили, знакомый вывел его с территории склада и велел поскорее скрыться, чтобы никто больше не опознал его, как «большевистского прихвостня». Но вместо этого, единственный выживший поспешил сюда на аэродром, чтобы поднять тревогу. Поднимающийся в небо, в той стороне, откуда прибежал вестник, густой чёрный дым, подтверждал его рассказ.

Счетовод очень рассчитывал на то, что на его склад немедленно вышлют команду солдат – разогнать смутьянов. И таким образом будет спасено хотя бы что-то из имущества, за которое он тоже отвечал. Однако принесённое им известие лишь усилило панику на аэродроме. Все стали разбегаться.

Командир авиаотряда даже не пытался организовать оборону, как-то сплотить вокруг себя оставшихся подчинённых. Он никого не удерживал, даже ближайших сотрудников своего штаба! С безучастным видом местный начальник наблюдал, как его охваченные паникой люди улепётывают в разные стороны, на ходу спарывая с шинелей знаки различия.

Казалось у горстки застрявших на аэродроме членов экспедиции не осталось надежды: мотор их самолёта был испорчен; его топливные баки пусты; обе дороги в город перерезаны мятежниками, а по глубокому снегу далеко не убежишь.

Генерал философски изрёк:

– У некоторых восточных племён, если человеку так не везёт, принято менять имя. Может и нам, чёрт побери, прибегнуть к данному рецепту, как к последнему средству. Во всяком случае ничего другого мне в голову не приходит.

Генерал достал браунинг и проверил обойму…

Даже многоопытный разведчик не сумел разглядеть никакой логики в действиях, а точнее в бездействии авиационного начальника. Генералу, как и Лукову казалось, что потрясённый бегством своих лётчиком командир авиаотряда впал в прострацию. Но как выяснилось чуть позже, в его поведении имелся тонкий расчёт. Оказалось, главный лётчик только ждёт, чтобы поблизости не осталось лишних людей, которые могли бы претендовать на места в единственной «спасательной шлюпке». Ею оказались самодельные аэросани, укрытые от чужих глаз в большом сарае на задворках аэродрома. Никто, кроме командира о них либо не знал, либо из-за возникшей паники о санях все забыли. Что за Кулибин смастерил это чудо техники из авиационных запчастей и разного металлического хлама хозяин машины не сообщил. Однако немец быстро оценил аппарат, восторженно окрестив его «вундермашин». Гибридный двигатель снегохода функционировал не на бензине, а на… дровах и отработанном моторном масле, что в сложившихся условиях было спасением.

Происходящее напоминало бегство от приближающейся разрушительной природной стихии – лавины или урагана. В спешке никто не догадался прихватить с собой оставленные в доме меховые авиационные комбинезоны и унты из оленьего меха, которые ещё могли пригодиться в пути. Каждый спасался в том, что было на нём одето в данный момент, и не заглядывал далеко вперёд.

Итак, короткие торопливые сборы, и вот уже все сидят на своих местах за исключением комиссара. Лаптев куда-то исчез. Немец уже прогрел двигатель и готов дать газ. Наконец, появляется комиссар, он не один. С собой Лаптев тащит здоровенный чемодан и невесту. Генерал жёстко и одновременно с некоторым сарказмом объясняет ему, что в машине нет ни одного дюйма свободного пространства, и, что если галантный кавалер желает, он может уступить даме своё место.

На этот раз комиссар даже не пытается спорить, а проявляет удивительную для его упрямого вздорного характера понятливость. Он объявляет невесте, что разлюбил её и потому ей предстоит самой позаботится о себе. В качестве отступного жених вручает покинутой женщине переставший быть ему нужным чемодан с полученным в подарок от симбирских чекистов барахлом.

Но брошенная невеста безутешна и не хочет оставаться. Она рыдает и обнимает сапоги решившего покинуть её жениха. Сцена душераздирающая. Одиссей не выдерживает. Не спрашивая разрешения начальства, он начинает выбрасывать из саней ящики с ценным экспедиционным имуществом, чтобы освободить немного места для ещё одной пассажирки. Вильмонт удивлённо косится на творящего форменное безобразие подчинённого, но пожимает плечами и только изрекает:

– Очаровательно!

Через три с половиной часа безостановочного «полёта» по заснеженной целине путешественники добрались до ближайшей станции. Командир авиаотряда сразу куда-то исчез, даже не попрощавшись.

Благодаря мандату с высокими подписями московских вождей членам экспедиции быстро удалось устроиться в воинский эшелон. Однако, на станцию поезд должен был прибыть только после полуночи. Коротая часы вынужденного ожидания, генерал зачем-то раздражал «пламенного большевика» Лаптева рассказами о своём жандармском прошло.

– Я можно сказать, природный феномен – усмехался старый генерал, на гусарский манер покручивая ус. – В охранке я успешно ловил вашего брата революционер, чтобы отправить на каторгу или прямиком на виселицу. А теперь вот служу революции. Сам, признаться, этому удивляюсь.

После недавно полученного от генерала болезненного урока комиссар пока побаивался лишний раз открывать в его присутствии рот. Подавленное раздражение притихшего смутьяна развлекало Вильмонта. Он поинтересуясь, куда пылкий жених всё-таки сплавил свою обожаемую невесту. Лаптев действительно уже успел избавиться от своей спутницы, похоже, рассудив, что баба в пути станет ему не столько отрадой, сколько обузой. Тем более что в любой момент можно было обзавестись новой «походной женой».

Гордого любимца московской публики все эти подначки «царского сатрапа» страшно злили, но ему приходилось изображать благодушие и даже пытаться отшучиваться в ответ на язвительные выпады начальника. Но в глазах Гранита Лаптева плескалась ненависть к классовому врагу, которому удалось подсуетится и достать себе охранную грамоту за подписью самого Дзержинского. Луков так и слышал, как Гранит мысленно говорит собеседнику: «Ну ни-и-чего, сука, мы ещё с тобой поквитаемся!».

Поезд, в который сели экспедиционеры, шёл с довоенной скоростью, хотя по этим местам уже не раз прокатилась война. Луков был удивлён, ведь он столько всего слышал о разрухе, царящей на железных дорогах. Но на их пути ни разу не встала преграда из разобранных рельсов или взорванного моста; на станциях паровозная бригада быстро пополняла запас дров и воды. Одиссея это конечно радовало, но с другой стороны он не мог понять, почему восставшие мужики не разрушают «чугунку», по которой из других волостей и губерний большевики гонят против них свежие войска и вывозят хлеб? Отчего мятежники позволяют красным бронепоездам беспрепятственно рыскать по своей земле? Казалось бы – взорви и разметай колею, и военная машина карателей будет надолго остановлена!

В теплушке, куда определили членов экспедиции, ехал взвод красноармейцев. Никакого другого занятия у путешественников, кроме как спать, да слушать солдатские разговоры, не было. Так что вскоре Одиссей уже был в курсе всех дел расположившихся по соседству пехотинцев. Один из них был родом с Украины, а второй как раз из здешних мест. Из незатейливых мужицких рассказов Луков и узнал, как большевикам удаётся поддерживать в идеальном порядке железнодорожное полотно и станционную инфраструктуру.

Оказалось, что за целость паровозной колеи отвечали головой жители населённых пунктов, расположенных по обе стороны от «чугунки». Крестьяне обязаны были сами ловить разрушителей и доносить начальству о любой готовящейся диверсии. На местных жителях лежала повинность своевременно ремонтировать полотно и вовремя без окрика свыше очищать его от снега. Если же рельсы оказывались взорваны, либо завалены сугробами, так что поезду нельзя проехать – всё население ближайшего села объявлялось пособниками бандитов. Наезжали чоновцы и всех пускали в распыл, не жалея ни стариков, ни женщин, ни детей. Каратели закапывали провинившихся крестьян живьём, выкалывали глаза, отрезали уши и носы, рубили топорами головы – чем более люто было возмездие, тем лучшего эффекта удавалось достичь в будущем. Поэтому чекисты изо всех сил напрягали фантазию, даже специально искали у книготорговцев издания, в которых бы описывались самые бесчеловечные способы пыток и казней Средневековья, лишь бы держать в постоянном страхе закабалённое железнодорожной повинностью население.

Боясь расправы, крестьяне организовывали круглосуточные дежурства у рельсов, с иконами в руках падали бунтовщикам из соседних деревень в ноги, упрашивая земляков не ходить к «чугунке». А если предотвратить диверсию было невозможно, то деревня высылала верхового гонца донести чекистам о готовящемся теракте. Пойманных же всем селом злоумышленников убивали сами, не дожидаясь комиссаров. И чинили срочно всей общиной взорванное полотно, пока красные не прознали, и не приехали жечь и расстреливать.

На станциях же лютовали железнодорожные отделы ЧК. Заподозренных в саботаже или в сочувствии к врагу начальников станций местные чекисты расстреливали, вешали на семафорах, топили в сортирах – за то, что те вовремя не подали паровоз к воинскому эшелону, не обеспечили уголь, воду, нужное количество вагонов. Некоторых несчастных бросали в пылающую паровозную топку, предварительно связав им ноги и руки, в полусогнутом положении.

Все железнодорожные служащие были объявлены на военном положении. За уход с рабочего места, брак в работе нарушители объявлялись пособниками колчаковцев. Если объявленный контрреволюционером деповский рабочий или сцепщик успевал сбежать, чекисты ставили к стенке его семью или отправляли в концлагерь всех родственников, давая заложнику 24 часа на возвращение. Так чему было удивляться, что, несмотря на окружающий хаос, поезда ходили лучше, чем в мирное время.

Глава 13

На станции Красный кут поезд простоял минут сорок, следующая большая остановка была уже в Царицыне. Этот город стал важным оплотом большевиков. Они даже гордо именовали его крепостью на Волге – «Красным Верденом», считая важнейшим стратегическим пунктом, воротами к Москве. У въездной стрелки суровым стражем застыл бронепоезд – мрачная бронированная крепость о шести орудиях, ощетинившаяся чёртовой дюжиной пулемётных стволов. На борту бронепоезда аршинными буквами напыщенное название «Грозный мститель за погибших коммунаров».

Станция Царицына была забита воинскими эшелонами, двигающимися в южном направлении, где спешно создавался новый фронт – для отпора генералу Врангелю, который при поддержке казачества создал мощную армию и готовился идти на соединение с Колчаком.

Пока Луков плохо понимал, как они смогут добраться до Астрахани через обширные территории, контролируемые белыми. Но Вильмонта эта проблема, похоже, не особо беспокоила, – старому разведчику было не привыкать к рискованным рейдам. Лёжа на соломенном тюфяке, генерал преспокойненько почитывал свой французский роман и, казалось, в ус не дул. Немец же почти всю дорогу, словно сыч, просидел в углу теплушки, ни с кем не вступая в разговоры. Луков даже посочувствовал его положению: лётчик наверняка рассчитывал, что полёт от Москвы до Астрахани и обратно займёт у него в худшем случае дней десять. Наверное, ему даже в самом страшном сне не могло привидеться быть заброшенным в сердце бескрайних диких русских степей, где вероятность сгинуть без следа – была очень высока. Но вернуться обратно в Москву он мог лишь из осаждённой Астрахани – каким-нибудь самолётом.

Что же касается комиссара, то большую часть пути он занимался своим любимым делом – «полировал уши» следующим на фронт красноармейцам. Лаптев оказался в родной стихии, и удержать оратора было просто невозможно. В конечном итоге пропагандист так преуспел, что впечатлённые речами юного агитатора солдаты при первой возможности отправили двух делегатов к командиру полка – хлопотать о назначении попутчика комиссаром всей их части взамен выбывшего из-за тифа прежнего комиссара.

После пережитого Лаптевым недавнего унижения чувство самолюбия молодого якобинца получило важную компенсацию. Гранит приосанился и снова стал поглядывать на попутчиков орлом. Только генерал и тут подпортил парню удовольствие, публично посоветовав ему принять лестное предложение, давая понять, что не слишком дорожит комиссаром.

Между тем поезд теперь катил среди бескрайних калмыцко-астраханских степей. Степи здесь больше напоминали пустыню – плоские, как стол – ни одного деревца или холмика до самого горизонта. Кругом только бескрайнее голое пространство. Мимо пролетали маленькие станции, очень похожие одна на другую – небольшие степные полустанки.

Быт на колёсах в качающейся тесной коммуналке очень утомил Одиссея. Несмотря на постоянно открытые двери, в вагоне трудно было дышать от табачного дыма, запаха портянок и прочих едких ароматов. Остатки гнилой соломы по углам и впитавшийся в доски «аромат» конского навоза напоминали о том, что прежде здесь перевозили лошадей.

Спать приходилось на соломенном тюфяке. Стоило Лукову захотеть выпить чаю, как кипяток в большом медном чайнике, как назло заканчивался, и приходилось ждать следующей остановки, когда можно будет сбегать к колонке за водой.

Особенно тяготило то, что приходилось справлять свои физиологические нужды на глазах у многочисленных обитателей тесной теплушки. Функцию нужника выполняла обычная дыра в углу вагона, обитая жестью. А тут как назло от солоноватой степной воды Одиссей страдал животом.

Прежде, когда Лукову приходилось путешествовать по железной дороге, он брал билет в вагон не ниже второго класса, потому он привык к комфорту – мягкому бархатному дивану отдельного купэ для некурящих, на котором можно было вытянуться в полный рост, укрывшись уютным клетчатым пледом, и почитать книжку в мягком свете шёлкового китайского абажура. Он привык к чистому хрустящему белью, ватерклозету. Но теперь об этом можно было лишь вспоминать с ностальгией…

Поэтому Луков был очень рад, когда на станции «Верблюжья» была объявлена конечная остановка – железнодорожное полотно между «Верблюжьей» и следующей станцией «Чапчачи» оказалось серьёзно повреждено. Поговаривали, что диверсию устроили пришлые кочевники-калмыки, которым белые хорошо платили за такие набеги. Впрочем, это был не единственный непроходимый участок на отрезке пути между данной станцией и Астраханью. До сих пор оставался невосстановленным железнодорожный мост через реку Бузан.

Привычные не принадлежать себе, солдаты равнодушно отнеслись к приказу выгружаться. За них всё решали командиры. Гремя котелками, красноармейцы начали выпрыгивать из вагона и строиться. Экспедиционерам же предстояло самим решать, как добираться дальше. Оставив подчинённых под открытым небом, Вильмонт пошёл к коменданту станции, чтобы представиться и попросить содействия.

Прошёл час, затем два, а генерал всё не возвращался. Потерявший терпение комиссар отправился на его поиски. Вскоре Лаптев вернулся – один. Парень выглядел несколько смущённым. По его рассказу местные чекисты не поверили мандату, который предъявил начальник экспедиции, и арестовали его, как белогвардейского шпиона.

– Что они с ним сделают? – тревожно спросил Луков.

Комиссар неопределённо пожал плечами.

– Телеграфная связь с Москвой прервана уже вторую неделю, а обстановка на фронте сейчас сложная, так что с контриками им церемониться не резон.

Хотя комиссар и пытался отговорить Одиссея вмешиваться в это дело, Луков немедленно поспешил в комендатуру. Он шёл по незнакомой ему станции, спрашивая дорогу у встречных людей. По пути ему попался небольшой стихийный рынок. Самыми главными товарами на «толкучке» была рыба, да соль, которая в центральной России являлась одним из эквивалентов золота наравне с хлебом и спиртом. Но на «соляной» магистрали она стоила совсем недорого. Целый стакан «белого золота» можно было выменять за горстку махорки, достаточной для заправки всего одной самокрутки.

Одиссей прошёл мимо водонапорной башни из красного кирпича, уступил дорогу маневровому паровозу, спросил путь у рабочего-сцепщика и по его совету свернул на боковую ветку. По правую руку Одиссея потянулись выкрашенные в единый рыжий цвет склады-цейхгаузы. Впереди зачем-то столпился народ. Небольшая толпа зевак явно собралась поглазеть на что-то…

Возле высокой каменной стены, из-за которой выглядывали паровозные трубы, лежали семь полураздетых трупов расстрелянных. Скучающие в ожидании своего поезда мешочники и солдаты были рады хоть такому зрелищу и не спешили расходиться. Многие одобрительным хохотом поддерживая отвратительные шуточки лузгающей семечки рыночной торговки, которая комментировала мужские достоинства убиенных.

На стене депо аршинными белыми буквами с указующей на лежащие под надписью тела стрелкой было начертано: «Они были белыми шпионами, спекулянтами, дезертирами и паникёрами». И ниже подписано: «Смерть белогвардейским псам и их прихвостням!».

Небольшая станция была превращена в форпост Красной армии перед осаждённой Астраханью. И местные чекисты ощущали себя на передовой, принимая жесточайшие меры к саботажникам и тем, кого считали подозрительными. Если человек по какой-то причине попадал к ним в руки, то домой он уже, как правило, не возвращался.

Глава 14

Во дворе ЧК привязано несколько оседланных лошадей. В глубине двора каменный двухэтажный дом купеческого вида. Никаких часовых – ни у ворот, ни у дверей дома не заметно. Луков взошёл на крыльцо. К двери прибит лист бумаги, на котором красным карандашом выведено: «военный комендант – первый этаж, ЧК – второй этаж». Одиссей потянул за ручку: из недр дома донеслись смутные голоса. Они звучали резко, отрывисто. Ещё по дороге сюда у мрачной стены Одиссею вспомнилось его недавнее заключение в московской ЧК, едва не состоявшийся расстрел. «Разве не сумасшествие, что я по доброй воле явился сюда?!» – подумал он. – Но ведь ещё не поздно одуматься, бежать подальше от этого мрачного места».

Случайный взгляд молодого мужчины упал на расположенные на уровне земли крохотные полуподвальные оконца в решётках. В тёмных норах можно было различить человеческие головы. «Это, наверное, подвал чека», – догадался Луков и, отвернувшись, быстро, не давая себе времени на колебания, вошёл.

Он поднялся по лестнице на второй этаж, прошёл длинным узким коридором и упёрся в деревянную перегородку, за которой сидел молодой парень, у которого оказалось на удивление добродушное для данного учреждения простое лицо. Отгороженный от посетителей барьером парень вертел в руках цветной карандаш и рассматривал какой-то журнал. Сбиваясь от волнения, Луков стал рассказывать по какому он делу. По мере того, как молодой чекист слушал нелепого очкарика на лице его всё отчётливей проявлялось выражение жалости к наивному интеллигентку. Даже не дослушав «лопуха», добрый малый быстро оглянулся на дверь у себя за спиной и, понизив голос до шёпота, сказал:

– Зря ты пришёл хлопотать. Дёргай скорей со станции, пока тебя с твоим начальником к одной стенке не прислонили.

Но к немалому изумлению парня очкарик отказался уходить и стал добиваться встречи с главными чекистами. На голос посетителя вышел мужчина с опухшим от пьянства и бессонных ночей лицом, на котором выделялись омерзительные бесцветные глаза-плошки. Узнав в чём дело, он без всяких разговоров отправил Одиссея в подвал. Вызванный конвоир обыскал Лукова и, схватив за шиворот, потащил его вниз по лестнице. Через несколько минут за Одиссеем захлопнулась железная дверь. Он оказался в той самой дыре, которую видел с улицы. Это было низкое, длинное помещение, плохо освещённое, вонючее и грязное. Здесь ожидали решения своей участи два десятка несчастных: немытых, опухших от голода, сломленных постоянными побоями и потому ко всему равнодушных. Но генерала среди них небыло.

Оказавшись в предбаннике смерти, Одиссей запоздало пожалел о своём безумном поступке. Впрочем, это была лишь минутная слабость. Луков постарался взять себя в руки.

Его заключение длилось очень недолго. Вскоре явился тот же конвоир, что притащил его сюда, и повёл Одиссея обратно на второй этаж. На лестнице Луков слышал, как за стеной кто-то зло матерится и требует признаний от арестованного.

Когда Лукова завели в просторную светлую комнату, он сразу увидел Вильмонта. Генерал сидел в углу в накинутой на плечи шинели с простой железной кружкой в руках. Старый солдат спокойно ожидал решения своей участи. Бровь его удивлённо дёрнулась при виде Лукова, старик молча кивнул ему и снова принял безучастный ко всему происходящему вид.

В центре за накрытым простым сукном длинным столом сидели трое. Одного Луков уже знал, – этот человек приказал отправить его в подвал. Узкое лицо второго было изрыто оспой. Левая бровь и скула рассечены шрамом. Оспенные рубцы на его лице побагровели. Видимо, это он только что кричал и сыпал отборными ругательствами.

– Вы знаете этого человека? – указывая на генерала, сразу спросил у Лукова мужчина с тёмным восточным лицом, орлиным носом и немигающими карими глазами. Он единственный был во френче, остальные в выцветших гимнастёрках.

От волнения Одиссей немного замешкался с ответом. Человек со шрамом с нескрываемой враждебностью смотрел на визитёра. С чекисткой бескомпромиссностью он предупредил заступника:

– Мы считаем мандат вашего начальника фальшивкой. Имейте в виду, что, поручаясь за жандармского генерала, вы будете рассматриваться нами, как его пособник.

– Подожди, Фёдор, не горячись.

Мужественное лицо горбоносого с раздвоенным, как рукоять ногайского кинжала подбородком, напоминало Лукову облик древнего азиатского завоевателя, степняка, как безжалостного, так и коварного.

– Да, я знаю этого человека – глядя в немигающие глаза «степняка», наконец, ответил Луков, хотя наверное ещё мог бы отказаться от начальника и тем сохранить пусть призрачный шанс на спасение.

– При каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

– Это произошло в кабинете директора ВЧК Дзержинского.

Чекисты переглянулись.

– Как вы попали к Дзержинскому?

– Меня должны были расстрелять, как контрреволюционера, но мои знания понадобились советской власти – честно признался странный парень.

Луков прочитал недоумение во взглядах присутствующих. Тонкие, плотно сжатые губы горбоносого побелели в глазах его застыло напряжённое непонимание. Похоже, он впервые в своей чекисткой жизни встречал человека, который бы добровольно, не под пыткой признавался в чём-то подобном…

Очень долго чекисты совещались за закрытыми дверями. Всё это время Луков вместе с Вильмонтом сидели на скамейке в предбаннике кабинета под охраной красноармейца с винтовкой. Этот солдат не спускал заинтересованных глаз с валенок Одиссея. Лукову в какой-то момент даже показалось, что вот сейчас солдатик не удержится и попросит примерить обувку, которую он по всей видимости рассчитывал снять с арестанта после расстрела.

Между тем Луков и Вильмонт слышали, как яростно спорят между собой непримиримые борцы с местной контрреволюцией. Наверное, впервые в этих стенах участь заподозренных в измене арестантов вызвала дебаты. И принятое чекистами решение тоже наверняка было совершенно уникальным для этих стен. А пришли они к выводу, что задержанные действительно те, за кого себя выдают. Рассказ Лукова совсем не походил на специально сочинённую шпионскую легенду. А значит, ему можно было верить.

Горбоносый чекист вышел к арестантам. Сурово взглянул на конвоира, и коротко распорядился:

– Освободить.

Солдат с винтовкой тупо уставился на начальника, не понимая приказа. Затем, опомнившись, отошёл в сторону.

Горбоносый извинился пред Вильмонтом. В оправдание он рассказал, что только что вернулся после долгого преследования банды, которая учинила злодейство в посёлке железнодорожников, разгромив военный госпиталь и перебив несколько сотен безоружных новобранцев, мобилизованных в Красную армию, но даже не успевших получить винтовки.

– На берегу мы нашли до ста крестьянских шапок. Весь яр был обрызган мозгами. Мы видели – лапти, обмотки, кровь… Мы опоздали всего на полчаса…

Чекист самокритично признал, что на этот раз противник оказался хитрее и тактически грамотнее. Чоновцам не удалось настигнуть бандитов, они словно растворились в степи.

– Ну ничего, вот подучимся немного и ещё поквитаемся с этими кровавыми ублюдками – заверил горбоносый и достал из кармана залистанный томик «Действия кавалерийских отрядов северян против рейджерских групп южан во время гражданской войны в США 1861—1865».

Забыв про личные обиды, генерал стал просить помощи у человека, который едва не расстрелял его. Нужно было снова двигаться в путь, прежде чем начнётся таяние снегов. Через эти места протекало множество рек и речушек, и начавшееся весеннее половодье могло сделать абсолютно непроходимыми большие участки местности. Также надо было опасаться тифа, ибо там, где скапливалось много людей, как на этой станции, неизбежно вспыхивала эпидемия. Чекист обещал помочь, но пока что-то конкретное предложить не мог. Нужно было немного подождать.

Из ЧК они возвращались молча. Луков ни на минуту не забывал, что они с генералом находятся в конфронтации. Тем не менее, молодой мужчина исподволь с восхищением наблюдал за спутником. Как обычно ходят старики? Малыми шашками, с усилием, лицо напряжённое, спина согнута, голову бояться повернуть – шатнёт! Но генерал шёл, как молодой – великолепная осанка, плечи мужественно развёрнуты, подбородок приподнят. Он давно отбросил за ненадобностью свою трость и лишь немного припадал на левую ногу. Дух такого человека сломить практически невозможно!

Они подошли к расстрельной стене. Вильмонт минут десять простоял, глядя на место, где тоже вполне мог окончить своё земное существование. Особая выправка, подтянутость сразу выдавала в старике офицера, и вскоре Одиссей стал замечать, что присутствующие красноармейцы подозрительно косятся на них. «Как бы нас снова не препроводили под конвоем в ЧК» – подумал молодой человек. Тут старик озадаченно обратился к нему:

– И всё-таки не пойму я вас – то вы бескомпромиссно заявляете, что я вам чуть ли не враг до гробовой доски, а теперь вдруг грудью встаёте на мою защиту!

Одиссей пожал плечами:

– Я просто возвращаю вам долг, ведь вы тоже спасли меня от расстрела, рекомендовав в экспедицию. Дали продуктов, которыми я поддержал голодающего отца.

– Что ж, Одиссей Гекторович, тогда я благодарен вам за душевное благородство, вы рыцарственная натура!

Вильмонт сделал движение, намереваясь пожать молодому человеку руку, но Одиссей отстранился.

– Да, я помог вам, ибо не мог поступить иначе. Тем не менее, мне известно, кто вы есть на самом деле. И не надейтесь, что я скрою этот факт, когда мы доберёмся до Ташкента.

Генерал развёл руками.

– О чём вы? Увольте, но я вас не понимаю.

Тогда Одиссей с обличительным видом извлёк из кармана свою половинку карты Джокера и показал Вильмонту. Он рассчитывал, что старик смутится, начнёт выкручиваться, однако генерал лишь с сожалением посмотрел на него.

– Значит, вы приняли предложение господ-заговорщиков.

– Я принял!? – изумлённо и с обидой вскричал Луков.

Собеседники мгновенно поменялись ролями. Из разоблачителя Одиссей сам превратился в оправдывающегося подозреваемого. Он стал сбивчиво, взахлёб рассказывать о том, как получил карту.

К большому облегчению молодого человека генерал не поставил под сомнение его рассказ.

– То, что вы сами открылись мне, снимает с вас подозрение – сказал Вильмонт. – Простите, что пусть на минуту, но усомнился в вас.

В свою очередь старый разведчик сообщил, что лишь притворился готовым на измену двурушником.

– Я уже говорил вам, что мне ненавистно предательство, но иначе я не смогу вовремя разоблачить скрытого врага. Лишь поэтому я взял эту карту-пароль. Из вашего описания я делаю вывод, что нас с вами завербовали одни и те же господа. Пусть они уверены, что мы пляшем под их дудку. Рано или поздно их человеку придётся открыться кому-то из нас. Впрочем, будет лучше, если мы разоблачим предателя раньше. Когда-то у меня была репутация неплохого крысолова… Правда, и мне свойственно порой ошибаться…

Тут генерал поразил Лукова неожиданным признанием:

– Я подозревал ту пропавшую с аэропланом девушку – Галину.

– Но почему?! – изумился Луков.

– То, что она была вовсе не той, за кого себя выдавала, – это совершенно точно. Но всей правды теперь уже, видимо, не узнать. Быть может, я подозревал её напрасно.

Видя, что Одиссей растерян и одновременно удручён такой новостью, генерал дружеским тоном его пожурил:

– Э-ка вы расчувствовались! Знайте же: ставки в этой игре столь высоки, что надо быть готовым к тому, что многие вокруг вас в итоге окажутся вовсе не теми, кем казались.

Вместе с тем генерал похвалил Лукова за то, что онмолодой человек сразу после своей вербовки заговорщиками не пошёл в ЧКа.

– Вы итак у них на подозрении. Они могли заподозрить вас в двойной игре, и неизвестно чем бы это для вас кончилось. Я тоже никому не рассказывал о своём разговоре с этими господами. Дзержинский хоть и советуется со мной, но вряд ли испытывает особое доверие к бывшему жандармскому генералу, ведь мои коллеги не один год продержали его в тюрьме и на каторге. Поэтому нам остаётся самим разоблачить шпиона в экспедиции…

По лицу Лаптева было заметно, что он не слишком рад возвращению генерала. Комиссар даже не пытался оправдаться перед начальником за то, что не попытался выручить его из ЧК. Напротив, он считал, что это генерал должен оправдываться.

– Зачем вы взяли с собой погоны? – тоном обвинителя поинтересовался у старика Гранит.

Вильмонт достал из кармана пару эполет, блеснувших золотой чешуёй.

– Для белых я всё ещё генерал. Этот пропуск нам может пригодиться.

– Однако ваша предусмотрительность, Ваше Превосходительство, едва не обезглавила экспедицию.

На это старик язвительно заметил:

– Вряд ли вы бы очень расстроились, товарищ Лаптев, если бы место начальника вдруг стало вакантным. Насколько я успел заметить, вы сами не прочь его занять.

Пока решался вопрос с отправкой экспедиции дальше, необходимо было найти какое-то временное пристанище. На станции и возле железнодорожных путей теснились палатки, но и под их тонким брезентом не всем прибывающим на станцию красноармейцам нашлось место. Дымили костры, вокруг которых сгрудились «бездомные». Они покорно ждали, когда в одной из палаток освободится место, лишь бы хоть какая-то крыша имелась над головой, да стены, чтобы защитили от пронизывающего до костей степного ветра. Так что на самой станции искать убежища было бесполезно.

По соседству имелся небольшой посёлок. Вильмонт получил у начальника гарнизона специальный ордер, ибо о том, чтобы самостоятельно отыскать свободный угол, нечего было и думать. В каждой хате количество остановившихся на постой военных превышало все допустимые нормы. Куда ни кинь взгляд – в окне ли под камышовой крышей или во дворе за хлипкой изгородью из нескольких тонких жердей – обязательно маячит фигура в гимнастёрке и галифе. Дом, куда их определили для проживания, находился на самой окраине села. Старая, низкая, давно не беленная, закопченная от пола до потолка хата была полна людей. Все – здоровые и больные спали вповалку на земляном полу, один хозяин – древний старик – на лавке.

Оставаться в этом переполненном людском муравейнике было смерти подобно. Тиф начинал выкашивать людей. Поэтому генерал решил переночевать у костра, а утром снова идти к местному начальству и требовать содействия в отправке экспедиции.

Они появились не вовремя. Во дворе ЧК один из местных начальников – тот, что со шрамом спешно собирал конный отряд в погоню за снова объявившейся неуловимой бандой. Изъеденное оспой лицо чекиста, изуродованное длинным шрамом, предавало ему свирепый вид. И в данном случае внешность полностью соответствовала характеру человека. Как Луков уже успел убедиться, этот тип, похоже, был самым кровожадным в местной «чеке». Он до последнего требовал не верить фальшивым мандатам арестованных и убеждал сослуживцев пустить в расход «на всякий случай» бывшего генерала и его заступника.

Перетянутый крест-накрест портупейными ремнями в простреленной в нескольких местах будёновке со звездой командир беспрестанно отдавал приказания своим людям. Большинство его кавалеристов уже сидели в седлах с винтовками за плечами и нетерпеливо ожидали окончания сборов.

Так как другого начальства поблизости не наблюдалось, Вильмонт решительно направился к страшному чекисту. Когда генерал подошёл, тот уже вставил одну ногу в стремя.

– Вам уже ответили, что пока у нас нет возможности вас отправить! – попытался с ходу отделаться от назойливого просителя чекист. Но бывший заключённый здешнего подвала, который вроде бы должен был целовать ему сапоги за то, что вообще остался жив, уже не просил, а требовал, и даже смел угрожать:

– Вы немедленно обеспечите отправку моей экспедиции по маршруту или будете отвечать перед Москвой!

Лицо чекиста сделалось буро-багрового цвета, на котором резким белым рубцом проступил шрам. Глаза палача налились яростью. Он потянулся к висящей у него на широком ремне на правом боку кобуре с безотказным «наганом».

У Одиссея замерло сердце в груди, ужасная развязка казалась ему неминуемой. Он видел совсем близко от себя расширенные глаза маньяка. Только старого разведчика было не запугать. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Вильмонт спокойно выдержал полный ярости взгляд безжалостного убийцы и предупредил:

– Не делайте глупостей. Москве известно, где мы. Наше продвижение контролирует лично Дзержинский.

Матерясь, чекист начал с размаху стегать камчой (плёткой) землю у своих ног. Так он давал выход собственной ярости. Со стороны это выглядело, как жутковато, так и театрально. В этот полный эмоционального накала момент во двор рысью въехал новый всадник. Это был сам горбоносый начальник станционного ЧК. Выяснив в чём дело, он, наконец, сообразил, что если в ближайшее время не выпроводить московских гостей, то можно заполучить себе на голову серьёзные неприятности с самым высоким начальством.

Настойчивость Вильмонта возымела действие – к делу был подключен расквартированный где-то пососедству Особый отдел штаба одной из армий Каспийско-Кавказского фронта. Оказалось, что у штабистов имеется мощный автомобиль для фельдъегерской связи с осаждённой белыми войсками и интервентами из британского экспедиционного корпуса Астраханью.

Правда, для выделения штабной машины экспедиции требовалось личное разрешение кого-то из командующих, то ли 11-й то ли 12-й Красных армий – экспедиционеров не слишком посвящали в кухню ведущихся переговоров. Но на удачу путешественников три часа назад была временно восстановлена телеграфная связь с Москвой. В ответ на посланный запрос Центр без промедления подтвердил особую важность группы Вильмонта, и проблема была решёна. Через 7 часов на станцию прибыл автомобиль с шофёром.

Глава 15

Автомобиль был большой, с виду неуклюжий. Как таковой кабины у него не было, только складная кожаная крыша, которая в какой-то мере могла защитить от пронизывающего степного ветра, но не от холода. Салон целиком был отделан высококачественной бычьей кожей серого цвета.

Изготовлен автомобиль был германской компанией «Даймлер-Моторен-Гезелльшафт» в 1912 году, о чём свидетельствовала сохранившаяся фирменная табличка на решётке радиатора. Успевший соскучиться по родине Вендельмут, сразу же влюбился в четырехколесного бегемота, и с первой минуты видел только многочисленные достоинства машины, категорически отказываясь замечать недостатки. Помогая водителю загружать запасные канистры с бензином и огромные чемоданы, немецкий лётчик искренне восхищался большой вместительностью очередной «вундермашин».

Впрочем, свободного места могло бы быть ещё больше, если бы возле багажника не был установлен пулемёт «Шош». Спору нет, это усовершенствование позволяло отстреливаться с заднего сиденья в случае погони (правда, для этого необходимо было сперва сложить раскладную крышу). Однако занимающая так много ценного места массивная стреляющая машина показалась Одиссею излишней предосторожностью. «Степнякам всё равно не угнаться за автомобилем» – полагал он, как убеждённый поклонник прогресса. И кем-то нацарапанная на приборной доске надпись: «Верблюд умер, да здравствует Даймлер!», как-будто подтверждала его правоту. Зато без пулемёта путешествовать в автомобиле было бы куда как комфортнее. Ведь пассажирам итак приходилось ужиматься до крайности из-за множества чемоданов и баулов, предназначенных для осаждённой Астрахани.

Шофёр машины – совсем молодой парень в перчатках с большими раструбами-крагами, доходящих ему до самых локтей, и в кожаной кепке, из-под огромного козырька которой на мир смотрела простецкая лопоухая физиономия, обошёл машину, внимательно осматривая её, после чего начал решительно вращать ручку запуска двигателя.

Комиссар, наблюдая за потугами водителя, цинично усмехнулся:

– Только такие идиоты, как мы, могли согласиться пуститься в дикую степь на автомобиле, да ещё под управлением этого сопляка. Надо было просить тачанку!

Перед тем как покинуть станцию машина подъехала к какому-то штабному учреждению. Шофёр сказал, что ему надо получить корреспонденцию для Астрахани.

Пока он отсутствовал, заскучавший в последние дни комиссар, вдруг заметил кого-то в окошке и с победоносным и игривым видом взошёл на крыльцо. Отсутствовал он недолго. Минут через пять Гранит буквально вылетел из дома с искажённым от гнева и обиды лицом.

Поднявшись с земли и отряхнувшись, Лаптев плюхнулся на своё место и голосом, полным обиды, произнёс, потирая красную щёку:

– Героя революции кулаком в рыло! За такое трибунал полагается.

– Блондинка? – понимающе осведомился генерал. – Наверное, симпатичная.

– Сами вы… – попытался огрызнуться незадачливый Дон Жуан, но вовремя прикусил губу, встретившись взглядом с начальником. – Нечего тут иронизировать… Я всего лишь пытался рассказать гражданке о комсомольском движении… А вообще-то ничего в ней особенного. Подумаешь, краля провинциальная! У меня в Москве получше есть.

Вернулся шофёр с несколькими пакетами, запечатанными сургучными печатями, и толстой пачкой ещё пахнущих свежей типографской пачкой экземпляров газеты «Красный воин». Прокатившись гордым крейсером по улочкам пристанционного посёлка, машина выбралась на открытый простор степи. Некоторое время ехали вдоль узкоколейной железнодорожной ветки, построенной для вывоза соли с местных соляных месторождений, среди которых самым знаменитым был Верхний Баскунчак. Затем потянулись однообразные часы пути, отмечаемые покосившимися верстовыми столбами почтового тракта Саратов-Астрахань. Расстояние по карте от станции «Верблюжья» до Астрахани составляло около 200 вёрст. Но на практике в военных условиях, когда многие участки пути стали либо совершенно непроходимыми для техники, либо крайне опасными из-за высокой вероятности встречи с противником, им предстояло преодолеть 250—300 вёрст. Заносы пока не преграждали им путь, ибо ветра быстро разгоняли снег по ровной, как стол поверхности степи. За кормой машины поднималась снежная пыль, которая ещё долго висела в воздухе.

Одиссей вспомнился недавний разговор, состоявшийся с приехавшим проводить экспедицию представителем разведотдела штаба армии. Это был высокий стройный человек, одетый в отлично пошитый френч. Он лениво протянул каждому из путешественников холеную руку, украшенную массивным перстнем с крупным бриллиантом. Пожимая мягкую ладонь, Луков обратил внимание на тщательно отполированные ногти штабиста. От напомаженного, холеного военспеца из бывших офицеров исходил приятный запах французских духов.

«Павлин какой-то, а не военный», – подумал Луков.

Картина, которую откровенно обрисовал им армейский контрразведчик, была на редкость безотрадной. Красный фронт стремительно рушился, и в ближайшие дни, а может быть и часы, кольцо окружение вокруг Астрахани могло окончательно сомкнуться. Белые армии уже копили силы для броска к Царицыну.

– По недавно полученным агентурным сведениям, – говорил представитель штаба со странной безучастностью, словно его это не особо касалось, – добровольческая армия готова перейти в решительное наступление. Против нас сосредоточены конный корпус генерала Врангеля, конные дивизии генералов Покровского и Шкуро, отборные марковские и корниловские офицерские и пластунские полки. Вряд ли мы устоим против такой силы. Где-то в степи, скорее всего прямо на пути вашей экспедиции, находится рейдовый отряд противника до 50 сабель. По нашим сведениям, это не регулярная кавалерия, а туземная часть, возможно, калмыки. Должен вас предупредить, что азиаты отличаются особой жестокостью.

– Понимаю вашу озабоченность, – прервал коллегу генерал. – Но что вы предлагаете?

Штабист развел руками, ответил растерянно:

– Не знаю… Может отложить отъезд. Москва требует, чтобы я гарантировал вам безопасный проезд до Астрахани. Но о какой безопасности сейчас может идти речь!

– На сколько отложить? На неделю, на две или на месяц? – раздраженно поинтересовался встрявший в разговор комиссар. – Вы в своём уме! У нас задание особой важности! Понимаете?!

– Я всё понимаю, – штабист опасливо покосился на комиссара, и с этого момента обращался только к бывшему генералу. – И всё-таки отправляться теперь рискованно. Триста верст по открытой степи, фактически по вражеским тылам – вы можете попасть в засаду.

– Что за чушь! – вспылил комиссар. Ему явно пришёлся не по душе этот напомаженный франт из бывших золотопогонников. – Да вся наша экспедиция с первого же дня рискованная затея! Но настоящий большевик должен быть готов, не задумываясь отдать свою жизнь за торжество мирового интернационала трудящихся!

Штабист снова развёл руками, давая понять, что в этом случае он умывает руки:

– Тогда я вижу один выход – положиться на то, что под капотом вашей машины не меньше лошадиных сил, чем коней в банде. А на крайний случай у вас имеется пулемёт.

– Это правильно, – поддержал его генерал. – Лучший способ защиты для нас – это скорость. Надо постараться проскочить весь путь, как можно быстрее. Если же кольцо вокруг Астрахани всё же сомкнётся раньше, что ж, пойдём на прорыв!

Под конец разговора со штабистом у Одиссея сложилось полное впечатление, что этого вялого типа с подёргивающимися красными веками и бесцветной речью по большому счёту мало волнует судьба экспедиции. Он не пытался всерьёз предостеречь москвичей от возможных ошибок, да и в общем ничего путного не посоветовал. Хотя, наверное, как специалист, в полной мере владеющий ситуацией на фронте, мог бы дать действительно ценные рекомендации. Похоже, ему вообще было глубоко безразлично, что твориться на фронте. Пережидая лихое лихолетье в штабе у красных, этот конформист думал только о собственном благополучии и комфорте, и наверняка имел заготовленное алиби на случай, если переменчивая фортуна лишит его уютного местечка, и придётся искать подходящую службу у белых. Как успел заметить Луков, таких приспособленцев у красных было немало. И любой из них мог оказаться Джокером.

За первые сутки пути путешественникам встретилось несколько калмыцких поселений. В одном из них, состоящем всего из одной кибитки, было решено сделать короткую остановку. Юрта, в которой они оказались, была сделана из войлока и имела пирамидальную форму с отверстием наверху для дыма. Внутри – ложе или кошма, грубо сколоченный шкаф несколько больших сундуков, в которых хранилась одежда, конская сбруя и некоторая кухонная утварь. Обстановка самая незатейливая, но по местным меркам свидетельствующая о зажиточности хозяина. Он оказался человеком гостеприимным. Всё, что имелось в доме, оказалось на столе. В первую очередь хозяйка поднесла каждому из закоченевших на ледяном ветру путников по ковшу горячего конского сала из кипящего котла. Выпив его, Одиссей быстро согрелся. Пришло ощущение райского блаженство, когда с вьюги, да в уютное тепло.

Особенно молодому человеку пришлась по вкусу нежная и очень жирная брынза. Местные жители готовили такой сыр из молока овец.

За едой молодой учёный жадно расспрашивал хозяев об их быте. Востоковедение было для него не просто профессией, а страстью.

Хозяин дома отвечал охотно. Калмык по национальности, он тем не менее гордо носил казацкую фуражку и серьгу в левом ухе, так как при царе был записан в казачье сословие. Хозяин стойбища также рассказал гостям, что послал 13-летнего сына за много вёрст в степь, чтобы тот отыскал выгнанную наёмными чабанами на дальний выпас отару, и привёз ещё молока.

– Вот вернётся сынок, жена приготовит для дорогих гостей пышные лепёшки с сыром – пальчики оближите! – пообещал он.

Шофёр автомобиля заметил висящие на стене в качестве украшения часы-ходики, которые правда не ходили. Их цепочкой забавлялся умильный котёнок. Рукастый парень предложил хозяину починить часы, только попросил вместо лучины зажечь свечу, чтобы ему было хорошо видны детали часового механизма.

Шофёр на удивление быстро справился с задачей при помощи небольшой отвёртки, и обрадованный хозяин попросил его посмотреть ещё и примус. Этот деревенский парень просто не мог не нравиться своей непринужденностью, отзывчивостью и простотой. Правда, шофёр не обладал высоким интеллектом. Все его интересы буквально крутились вокруг бивуачного костра и его любимой машины, что-то другое мало занимало его воображение. Но в целом, он был, что называется добрый малый.

Когда гости отогревались у очага после обильной трапезы, вернулся сын хозяина. К седлу его верблюда были приторочены кожаные мешки со свежим молоком.

Однако стоило мальчику войти в дом, как пронзительно вскрикнула и метнулась к сыну перепуганная мать, схватился за сердце старик-отец. На бледном лице мальчика выделялись огромные, расширенные и остекленевшие от боли и ужаса глаза. Рот и подбородок его были в крови, кровь широким потоком брызгала ему на грудь. Вместо слов из груди потрясённого страдальца вырывалось свистящее мычание. Мальчика уложили на шкуры, тепло накрыли. Вокруг захлопотали мать и сёстры. Они были так заняты, что огонь в очаге стал гаснуть. К сожалению, гости тоже были так взволнованы, что не сразу обратили на это внимание. Казалось под руку с одной бедой явилась и другая, ибо, что может быть страшнее, чем потухший в юрте очаг. Но стоило хозяйке мимоходом подбросить на очаг несколько кусков сухого навоза, и снова блеснуло яркое ровное пламя.

Перед тем как потерять сознание подросток успел знаками объяснить потрясённому отцу, что недалеко от дома наткнулся на незнакомых всадников, которых он очень наглядно показал «рыщущими по степи шакалами». Мучителей ни в чём не повинного ребёнка действительно трудно было назвать людьми, скорее двуногими зверьми. Они перехватили возвращающегося домой пастушонка и по дьявольской, бессмысленной своей жестокости урезали мальчишке язык. Впрочем, возможно в их поступке имелась своя логика…

Через некоторое время хозяин дома отозвал генерала в сторонку и о чём-то шептался с ним минут десять. Ещё недавно такая уютная, теперь обстановка внутри войлочного жилища стала тягостной. Когда пламя в очаге качалось, по стенам и крыше юрты метались зловещие тени.

После разговора с хозяином Вильмонт сделался очень озабоченным, и приказал уже расположившимся на ночлег подчинённым немедленно собираться в дорогу.

Все с большой неохотой покидали тёплое гостеприимное жилище, но понимали, что в дом пришла беда и теперь хозяевам не до чужих людей.

Глава 16

Стоило экспедиционерам снова оказаться в степи, как погода резко испортилась, но водитель обнадёжил – впереди, не так уж далеко есть ещё жильё, где можно будет заночевать. Буран, или шуган по-местному, поднимал облака песка, смешанного со снегом. В этом хаосе они чуть не проскочили мимо обещанной деревни.

Но вот посреди белого пространства действительно показались тёмные очертаниями жилых построек. Это был калмыцкий зимовник, состоящий из нескольких домов, тройки мазанок, каких-то сараев, конюшни. Однако долгожданное селение оказалось свежим кладбищем. Тиф выкосил всех его жителей. Трупы погибших людей валялись между домами – там, где человека застала смерть. Генерал запретил водителю останавливать машину. Хотя для продрогших до костей пассажиров каждая из проносящихся мимо построек под камышовой крышей, представлялась спасительным ковчегом, где можно было разжечь огонь и укрыться от ветра и холода за надёжными стенами. Не было для них сейчас большего наслаждения, чем слушать завывание ветра изнутри, пусть самого убого приюта. Хоть бы полчасика посидеть в тепле и сухости, прежде чем снова оказаться на семи ветрах!

Но генерал был неумолим. На полной скорости они проскочили селение и вновь оказались в степи. Путешественники не имели даже подходящего обмундирования, ибо большая часть полученных в Москве тёплых вещей пропала под Симбирском во время беспорядочного драпанья. Ах как бы им сейчас пригодились толстые лётные комбинезоны и унты из оленьих шкур! Там под Симбирском осталась не только одежда, чтобы укрыть страдающую от холода плоть, но и ящики с научными приборами, картами и книгами! Впрочем, каждый сожалел о своём.

– Эх, сейчас бы поспать пару часиков в шубе-венгерке, отороченной каракулем! – мечтательно произнёс комиссар, вспоминая о подаренной ему симбирскими коллегами-чекистами роскошной вещи.

Ситуация складывалась настолько скверно, что генерал даже временно отменил введённый им же сухой закон. Всем за исключением водителя, было позволено выпить немного спирта. А чтобы сидящий за рулём бедняга не превратился на ледяном ветру в сосульку, сумевший немного вздремнуть немец Вендельмут заменил его. После чего закоченевшему шофёру тоже позволили припасть к драгоценной фляге с согревающим.

Эта ночь, начавшаяся скверно, неожиданно закончилась совсем неплохо. Сперва в поднявшемся буране машина сбилась в пути, и казалось, всему конец, но неожиданно в свете фар возник длинный сарай без окон, с местами разобранной крышей. Это оказалась заброшенная овечья кошара, внутри которой путешественники развели костёр. По распоряжению генерала было установлено дежурство. Начальник первым взялся охранят спящих товарищей.

Одиссея растолкали среди ночи, когда пришла его очередь дежурить. Получив от немца карабин, он занял пост у окна. От монотонного наблюдения за однообразной степью глаза закрывались сами собой. Похоже, что он заснул, ибо не сразу почувствовал, как на плечо ему легла чья-то рука. Одиссей резко обернулся. Рядом стоял генерал. Тихим голосом он сказал:

– Эти всадники, что изуродовали мальчика, похоже охотятся за нами. Не знаю только, откуда им стало известно о нас. А язык чабанёнку отрезали, чтобы не проболтался… На наше счастье и на его беду паренёк попался в аркан раньше, чем узнал, кто гостит у него дома, а иначе возможно сохранил бы язык ценою наших голов. Теперь эти всадники рыщут где-то поблизости. В буране мы могли с ними разминуться.

Вскоре у Одиссея окончательно прошло желание спать. Дело в том, что генерал остался рядом. Они нашли много интересного обоим, как люди одинаково влюблённые в Восто. Увлечённо говорили о религии, философии, поэзии, применяя в беседах все тонкости речевых оборотов персидского и арабского языков. Генерал, зная об особом интересе молодого товарища к мусульманству стал рассказывать ему о суфийском ордене Ишкия – о мастерах, о таинстве техник, о световых столбах, об особых методах лечения людей.

По мере их знакомства интерес Лукова к человеку, который с разведывательными, дипломатическими и научными миссиями не раз был направлен в Афганистан, где исходил весь Гиндукуш и Гималаи, глотнул пыль древних дорог, повидал много интересного и необычного, познакомился со многими замечательными людьми, только возрастал.

Глава 17

На следующий день генералу вновь пришлось применить власть в отношении комиссара. Лаптев снова напился. Естественно, генерал потребовал у дебошира флягу со спиртом, заявив, что в условиях похода еда и спирт не могут принадлежать одному человеку. Комиссар попробовал попробовал поднять мятеж, но никто его не поддержал: немец, Луков и крутивший баранку шофёр – все были на стороне генерала. Чувствуя за собой силу, начальник пригрозил немедленно высадить Лаптева из машины за неповиновение. Граниту пришлось подчиниться, однако, он тянул с отдачей фляги.

– Что вы там застряли?! – нетерпеливо повысил голос Анри Николаевич. – Давайте, давайте её сюда!

Комиссар нехотя выполнил то, чего от него хотели.

– Пожалуйста, берите. Мне для общака ничего не жалко. Но стоило Вильмонту взять флягу, и отвернуться от дебошира, чтобы убрать спирт подальше, как взгляд буйного пьяницы сделался злобным, почти безумным. Он впился глазами в так неосторожно подставленный врагом затылок.

Одиссей не мог поверить, что такой опытный человек, как генерал, не просчитал грозящую ему опасность! То ли фальшивая покорность комиссара подействовала на Вильмонта успокаивающе, то ли он устал. А скорее всего просто годы брали своё, снижая реакцию и силу интуитивного предвидения.

– Осторожно! – предостерегающе воскликнул Луков и попытался предотвратить нападение. Да куда там! Комиссар сильно оттолкнул Одиссея и рванул из-за пазухи револьвер. Он привстал со своего места и с размаху ударил Вильмонта рукоятью Нагана по продолговатому затылку. Раздался очень неприятный глухой стук, и пожилой мужчина мешком привалился на дверцу, а подлый юнец сноровисто – чувствовалась изрядная практика в бескомпромиссных уличных стычках – саданул всё той же револьверной рукоятью в лоб, словно кастетом, наваливающегося на него с другой стороны гиганта-немца. После чего заорал, вылупив глаза:

– Всем смирно, сволочи! Теперь я тут распоряжаюсь! Кто что-то тявкнет против меня, сразу же получит пулю! Я вам…

Комиссара прервало громкое шипение тормозящих по снегу покрышек, пассажиры полетели со своих мест. Ударивший по тормозам водитель, вместе с Луковым набросились на Лаптева, повалили и начали ремнями вязать его. Пришлось изрядно побороться. Но в итоге смутьян оказался лежащим лицом вниз на полу кабины, руки его скручены за спиной, а ноги стреножены в лодыжках.

К счастью у немца оказался лоб, как у носорога. Он быстро пришёл в себя и сам без посторонней помощи поднялся на ноги. За генерала же пришлось изрядно поволноваться. Его осторожно перенесли с переднего сиденья на задний диван, подложили под разбитый затылок тряпку со льдом, влили в рот несколько капель спирта. В себя старик приходил постепенно. Вначале он что-то забормотал, не раскрывая глаз. Потом, разлепив веки, приоткрыл один глаз и стал непонимающе водить им по лицам склонившихся над ним подчинённых. У него спрашивали, как он себя чувствует, но старик не сразу стал слышать обращённые к нему слова.

И снова организм этого уже немолодого человека заставил всех уважительно изумиться той выносливости и запасу прочности, которые в него заложила природа. Вот старик начал осторожно ощупывать пальцами свой череп, потом хрипло ещё слабым дрожащим голосом объявил:

– Господа, должен вас огорчить – поминки откладываются: покойник скорее жив, чем мёртв.

У Одиссея отлегло от сердца – а старик то и в самом деле не промах! Как не худо ему сейчас, всё-таки нашёл в себе силы посмеяться над собственными бедами.

– Почему вы и в самом деле не вышвырнете эту паршивую овцу вон из машины? – задал Одиссей генералу вполне закономерный вопрос после того, как старик окончательно пришёл в себя. – Только грозите ему, а ведь он уже во второй раз поднимает на вас оружие. Сколько ещё вы собираетесь терпеть его выходки!?

– Соблазн избавиться от него был, – признался Вильмонт. – Но, подумав, как следует, я всё же решил, что это будет неправильно. Помните, я сказал вам, когда мы впервые увидели этот экземпляр в действии, что любой новый комиссар, которого нам пришлют, с большой долей вероятности будет только хуже предыдущего.

– Да, – согласился Одиссей. – Вы оказались правы. И я полагаю, тот факт, что уже второй комиссар подряд оказывается прохвостом, не простая случайность. Природа вообще редко допускает случайности, она их не любит. Как учёный, я предполагаю, что творящееся в нашей замкнутой группе безобразие, как в капле воды отражает картину нынешнего положения всей России. В стране поставлен невиданный по размаху и жестокости социальный эксперимент, когда широкая элита общества – дворяне, интеллигенция, офицерство, священники – уничтожается, изгоняется, а на первый план выдвигаются близкие новой власти выскочки. То есть налицо противоестественный отбор, который направлен на отсечение лучших. Но если культурные люди не объединяться и не начнут бороться с засильем хамов, пусть даже в узких рамках небольшой экспедиционной группы, то, в конце концов в масштабе всей страны попадут в рабство к ничтожествам.

Генерал нечего было возразить Одиссею, он лишь

заметил, что и среди большевиков встречаются по-своему порядочные и даже благородные борцы за идею. Впрочем, в главном он вынужден был согласиться с Луковым:

– Хотя по большому счёту вы конечно правы, Одиссей Гекторович, – в нашей бедной России нынче действительно преобладают прохиндеи различного засола. Мне рассказывали, уж не знаю, правда ли это, что незадолго до февральской революции этот Лаптев тайно приобрел где-то или украл списанный телеграфный аппарат, придумав гениальную по своей простоте и эффективности афёру. Он уходил из города, цеплял проволоку к проводам и передавал в ближайший банк распоряжение выдать ему некую сумму. Приученные доверять официальной телеграфной ленте банковские кассиры даже не могли заподозрить подвох и исправно выдавали мошеннику деньги. Так он гастролировал некоторое время по приморским городам Крыма и Кавказа, пока на его след не напала полиция. Его осудили и даже упекли в тюрьму. Но тут удачно грянула революция. Из застенков афериста вынесла на руках восторженная толпа погромщиков, как жертву проклятого царизма. На этом самом первом своём политическом капитале наш любезный комиссар и начал делать революционную карьеру. А результаты мы с вами, не скажу, что с удовольствием, но тем не менее имеем возможность наблюдать.

Неожиданно генерал поинтересовался у Лукова, как тот относится к тифозным блохам. Вопрос показался молодому человеку странным, и он замешкался с ответом.

– Вот видите – улыбнулся мудрыми глазами седой ветеран, – вы скорей всего воспринимаете этих зловредных насекомых, как неизбежное зло. Один мой друг – талантливый архитектор, построивший много великолепных зданий по всей России и во многих европейских городах, умер два года назад в тифозном бараке, и его безутешная вдова всё никак не могла смириться с чудовищным по её мнению фактом, что такого гениального громадного человека убила ничтожная тварь размером с горчичное зернышко. «Лучше бы он умер как-нибудь иначе, пусть даже погиб на войне, – сокрушалась она, – Мне бы от этого, наверное, стало бы легче. А то какая-то блоха!».

Как вы полагаете, Одиссей Гекторович, нам с вами станет легче, если на смену одному ничтожеству пришлют новое?

Подумав, Луков, всё же снова согласился, что новый Лаптев вряд ли окажется лучше нынешнего. А Вильмонт раскрыл ещё одну причину, по которой он собирался и дальше терпеть у себя в команде эту занозу.

– Мы должны учитывать, что у нас могут найтись активные противники среди московского начальства, которые постараются закрыть экспедицию, обвинив нас в умышленном устранении одного за другим двух политических представителей их большевистской партии. Но даже если экспедицию и не свернут, мы можем надолго застрять в Астрахани или в Ташкенте, пока будет вестись разбирательство и нам станут подыскивать нового комиссара. Для нас же каждый день на вес золота. Поэтому, мой дорогой друг, мы должны проявить выдержку. Впрочем, это не означает, что мы капитулируем перед этим Стенькой Разиным. В любом случае его надо как следует приструнить.

Они вернулись к машине. Лаптев, как ни в чём небывало громко храпел, перебравшись с пола кабины на пассажирский диван. Из его раскрытого рта стекала ниточка слюны. В этом отвратительном типе невозможно было узнать пламенного оратора с пронзительным вдохновенным взглядом, который умел с первых слов нравится тысячам своих слушателей.

Для начала Вильмонт взял спящего дебошира за ворот, хорошенько тряхнул и влепил две звонкие оплеухи – не из мести, а чтобы побыстрее проснулся. Лаптев открыл глаза, увидал перед собой старика и начал браниться.

А ну-ка, братцы вытащите его из машины, – распорядился начальник экспедиции. Упирающегося Лаптева выволокли на снег и поставили на колени. Связанный по рукам и ногам, совершенно беспомощный он сразу переменился – стал клясться, что всё понял и такого больше не повториться.

Луков смотрел на плаксиво скривившуюся мордочку «гордого пассионария мировой революции» и только диву давался. Человеческая натура не уставала поражать Одиссея своей непредсказуемостью и разнообразием. Кто бы мог подумать, что натура, окружённая героическим ореолом отчаянного храбреца, одним своим словом поднимавшего на белогвардейские пулемёты красногвардейские цепи, и не раз в своей ещё короткой революционной биографии командовавшего собственным расстрелом, так позорно потечёт от пары пощёчин!

Для большего «педагогического» эффекта Вильмонт наставил на хулигана реквизированный у него громадный револьвер. Лаптев сразу прекратил нытьё – зачарованно установился на дуло, нацеленное ему аккурат в переносицу, втянул голову в плечи, задрожал, стал умолять, заикаясь:

– Клянусь, б-больше ни глотка не сделаю. Поверьте!

«Крайняя жестокость – оборотная сторона трусости» – подумал Луков, вспомнив с каким безжалостным равнодушием комиссар посылал на смерть и лично убивал под Симбирском обвинённых им в трусости лётчиков. Оказавшись же сам в их шкуре, почти мгновенно сломался. Впрочем, Одиссей чувствовал, что натура комиссара намного сложнее. Гранит Лаптев был человеком обстоятельств и настроения. В определённые моменты психологического взлёта он мог действительно вести себя как сверхчеловек, но в минуты «эмоционального пике» пасть до уровня полного ничтожества, как теперь.

– Если не желаете, чтобы я прострелил вам башку прямо здесь, и оставил ваши бренные останки на растерзание шакалам, повторяйте за мной! – потребовал генерал.

– Говорите, – поспешил изъявить готовность Лаптев, и шмыгнул носом.

Генерал начал произносить слова на ходу придумываемой им клятвы:

– Клянусь, что если я ещё хотя бы раз попытаюсь угрожать словом либо оружием кому-то из моих спутников по экспедиции, или не дай бог всерьёз подниму руку на соратника, то пусть меня немедленно прикончат, как бешеного пса…

Комиссар торопливо повторил…

Когда клятва была принесена, генерал позволил развязать пленника, но мрачно сообщил, что оружие комиссар пока не получит.

– Я сам буду выдавать вам револьвер, когда того потребует ситуация.

Глава 18

– Ты куда заехал, я тебя спрашиваю! Да тебя к стенке за такие дела поставить надо! Глаза у тебя что-ли на жопе, дьявол ты орловский!

Снова расшумелся неугомонный комиссар. Лаптев просто не способен был жить без ощущения себя в любой бочке затычкой.

Оказалось, что шофёр попытался на полной скорости с ходу преодолеть вброд неглубокую речушку, которая показалась ему всего лишь крупным ручьём, да не рассчитал. Возле противоположного берега мотор заглох.

Поражало, как быстро комиссар умел забывать о собственных грешках. Он лёгко прощал себе любые «шалости», зато был совершенно нетерпим к промахам других.

– Эка, ты дура! – гремел на всю округу его митинговый голос. – Да я тебе не то что машину, хромого верблюда бы не доверил!

Впрочем, после недавнего инцидента комиссара никто уже не воспринимал всерьёз. К тому же шофёр по возрасту был если не старше комиссара, то во всяком случае являлся ему ровесником. И если поначалу Лаптев сумел внушить водителю почтение к собственной персоне, – а надо сказать, что Гранит умел это делать просто виртуозно, – то по ходу дела вся позолота с созданного великим мистификатором образа сошла, и новому члену экспедиции открылось подлинная – опухшая после похмелья рожа пьяницы и позёра с расквашенным носом. Поэтому шофёр оправдывался лишь перед начальником экспедиции и немцем:

– Сам не пойму, как такое получилось, – удивлённо чесал затылок парень и удивлённо указывал на грузно сидящий в воде автомобиль. – Думал, проскочу…

Шофёр виновато взглянул на выбирающегося из машины Лукова и счёл нужным добавить:

– Говорили: спешить надо, вот я и хотел, значит, ещё одного крюка избежать…

– Хорошо, что вы предлагаете? – деловито осведомился генерал.

– Мотор я справлю, – трубочку одну заменю, и он заработает – пообещал шофёр. – Но сперва можно попробовать зацепить один конец троса за бампер, а другой вон за тот большой валун на другом берегу, и самотягом вытянуться.

– Хорошо, действуйте, – согласился Вильмонт.

Водитель начал раздеваться.

– А можно я?! – вызвался Одиссей лезть в воду, по которой плавали льдинки, вместо шофёра. Ему хотелось доказать, что в экспедиции он наравне со всеми, а не учёный-белоручка. Генерал окинул его тощую неспортивную фигуру скептическим взглядом и повернулся к Граниту.

– А вы не желаете искупаться, господин комиссар? Или вы принципиальный противник мытья? Опасаетесь, подобно воинам Чингиз-хана, смыть с себя славу?

– Не называйте меня господином! – мрачно огрызнулся комиссар. – А слава моя при мне останется.

Лаптев скинул с себя полушубок, стянул рубаху, обнажив большую героическую наколку на безволосой мальчишеской груди. Это было настоящее художественное полотно, изображающее легендарного предводителя народного восстания атамана Степана Разина в тот момент, когда он швыряет за борт разбойничьего корабля свою наложницу – персидскую принцессу. Татуировка была снабжена трагически-кокетливой подписью «За революцию пожертвую самым дорогим». Становилось понятно, отчего он с такой лёгкостью бросал любовниц.

Через пару секунд Лаптев, оставшись в одних полосатых борцовских трусах до колен, переминался босыми ногами на снегу. Ледяная вода позёра не пугала. То, что на него обращены восхищённые взгляды, придавало Лаптеву такого куража, что похоже он даже не чувствовал холода.

Выполнив для разминки несколько упражнения из системы джиу-джитсу, он чуть ли нее бегом бросился в реку. Быстро добрался до автомобиля, зацепил один конец троса за его бампер, и направился дальше. Обмотав второй конец троса вокруг огромного камня на противоположном берегу, пронзительно свистнул, и принялся пританцовывать и горланить песни.

– Давай назад! – крикнул ему генерал. – Околеешь же мокрым на морозе, соломенная твоя башка!

Продолжая во всё горло распевать свои любимые блатные куплеты, одессит снова вошёл в проточину. Но на обратном пути с ним приключилась неприятность, едва не стоившая ему жизни. Гранит уже миновал середину речушки, когда вдруг будто потерял равновесие, взмахнул руками и рухнул на колени, сразу оказавшись по плечи в воде.

Вначале все решили, что неугомонный позёр просто продолжает дурачиться. Но Лаптев уже не пел, да и выражение его лица сделалось каким-то странным.

Первым догадался, что с комиссаром твориться что-то неладное Генерал. Он крикнул подчиненным, что дурака надо срочно спасать.

Шофёр в два счёта скинул с себя одежду и голым полез в ледяную воду. За ним генерал, попутно матеря незадачливого болтуна от которого одни неприятности. За ним молча последовал немец.

Луков тоже стал раздеваться, снова пытаясь влезть в воду. Но генерал остановил учёного:

– Помилуйте, Одиссей Гекторович! С нас и одного утопленника довольно будет. Увольте уж от обязанности и вас ещё откачивать.

Луков от обиды прикусил губу. Было неприятно слышать, что тебе не совсем доверяют, считают «комнатным фикусом», не способным наравне с остальными переносить все тяготы походной жизни.

Комиссара вытащили на берег едва живого.

Генерал сунул ему штоф.

– Пей.

Дрожащей рукой Гранит схватил флягу, поднёс к посиневшим дрожащим губам. Только булькнуло.

– Спасибо. Теперь жив.

Комиссар объяснил, что у него внезапно свело мышцы ног и странно перехватило дыхание, так что он едва не лишился чувств.

– А почему молчали, не звали на помощь? – строго спросил его генерал.

Сильно продрогший комиссар, отвечал, лязгая зубами:

– Сперва думал сам выберусь, а потом в голове помутилось… Совершенная ерундовина вышла.

– Эка, ты дура! – передразнил злопамятный водитель. – Сам себе выходит не хозяин, а ещё командовать лезешь! Сперва ума-разума поднаберись!

Лаптев на это замечание шофёра огрызнулся, но как-то вяло:

– Ври, Емеля, пока твоя неделя.

Когда комиссар, всё ещё стуча зубами, и покрякивая, одевался, Одиссей вдруг увидел, как он надевает себе на палец перстень с крупным бриллиантом. Луков мог поклясться, что видел похожий перстень у провожавшего их представителя разведотдела штаба армии. Лаптев заметил недоумение «профессора». Нисколько не смущаясь, прохиндей пояснил, что реквизировал золотой перстенёк у штабной крысы для целей мировой революции, и сразу по возвращении в Москву сдаст его, куда следует для поддержки революционных матросов германского Киля.

Через пару часов машину удалось вытащить на противоположный берег. Здесь же решили заночевать, а утром снова отправиться в путь. Развели костёр. В качестве дров использовали сухой вереск. К счастью этого кустарника на берегу реки оказалось достаточно. Только дым от костра был едкий. Ну да никто уже особо не обращал внимания на столь мелкие неудобства.

Сели ужинать. Зная, что в дороге членам московской группы на найти абсолютно ничего из еды, армейские интенданты снабдили их кое-каким провиантом.

К ночи ветер стих, зато стало примораживать, поэтому все старались расположиться как можно ближе к огню. Увещевания генерала, что делать это опасно, не помогали. Дело в том, что из-за какой-то проблемы в бензосистеме машины всё, что находилось в ней, включая одежду пассажиров, пропиталось парами бензина. Так что существовала опасность при слишком близком контакте с пламенем в одно мгновение превратиться в живой факел. Но когда холод начинает потихоньку сводить с ума, доводы рассудка перестают действовать. Полученных из еды калорий не хватало для обогрева тела на таком морозе. Понимая это, генерал оставил уговоры и перешёл к более действенным методам убеждения: толстая суковатая палка и кулак действовали лучше любых слов.

А чтобы подбодрить своих людей, заставить их хотя бы на время забыть о холоде, старый бродяга неожиданно затянул: «Ох ты степь широ-ока-ая, степь ра-аздо-ольна-а-а-я…».

Шофёр подхватил. Даже немец задумчиво глядя в огонь, замычал. Слова песни были ему неизвестны, но мелодия разбудила что-то сокровенное и в его душе. Оказалось, он не столь уж «дубоват», как могло показаться вначале.

Луков поднялся. Одна мысль не давала ему покоя. Ради неё он готов был покинуть место возле костра и пожертвовать сном. Любопытство учёного оказалось сильнее холода и усталости. Ещё накануне, когда они вытаскивали застрявшую в реке машину, молодой учёный обратил внимание на высокий холм на противоположном берегу. Курган такой правильной формы вряд ли могла создать природа, скорее он был рукотворным. А значит, теоретически здесь могло находиться древнее скифское захоронение.

От такой мысли у Одиссея захватило дух! Он уже приметил у водителя лопату, и решил после ужина попробовать выкопать небольшой тестовый шурф у основания кургана. Если же место окажется перспективным, то следует отметить его на карте, чтобы когда-нибудь вернуться сюда с настоящей археологической экспедицией.

Кабинетный учёный ощущал неведомую прежде радость. Упивался истинной свободой оттого, что можно вот так уйти подальше от походного костра, чтобы остаться наедине со звёздным небом. Одиссей попытался представить себе, как жили тысячу лет назад под этим самым небом. Фантазия, словно машина времени, перенесла его в далекое прошлое, стала рисовать картины давно отшумевшей жизни.

Книжные иллюстрации, которые он так часто и подолгу – до рези в глазах любил рассматривать, вдруг ожили – обрели краски и запахи реальной жизни. Мысленным взором он видел орды кочевников, которые владели этой степью много веков назад, ожесточённые стычки между конкурирующими племенами за жизненное пространство. Возможно одна из таких битв произошла прямо у подножия этого холма, под которым похоронено тело изрубленного мечами военного вождя древнего народа. В сознании сами собой всплыли строки древнего поэта:

Для гуннов бой —

Как пахарю пахать:

Белеют кости

На полях опять…

Всю ночь

Сигнальные огни горят,

И за отрядом

В бой идет отряд.

Но, как и раньше,

Кончен ратный труд,

И кони,

Сбросив мертвецов, бегут.

И коршуны

Пируют день и ночь —

Нет никого,

Чтобы прогнать их прочь…

Луков другими глазами вглядывался в тёмное пространство перед собой. Бесшумно падал снег. Там впереди лежала почти безлюдная, враждебная человеку, неумолимая как смерть степь. Где-то во мраке рыскали вражеские конные разъезды, от которых пощады не жди.

Воображение его так разыгрывалось, что молодой человек начал прямо голыми руками разгребать снег, ему подвернулся какой-то камень и он принялся долбить им мёрзлую землю. Конечно, орудовать столь примитивным инструментарием, да ещё во мраке, когда ничего толком не видно, было смешно и непрофессионально. Только Одиссей всё равно чувствовал кураж. Азарт кружил ему голову! Это было как в детстве, когда дух приключения и авантюры – важнее всего! Уже ради этого стоило покинуть Москву и отправиться в неведомые земли…

Неожиданно Одиссей услышал тихое бормотание.. В первую секунду ему даже стало не по себе, Рядом был курган с возможно упрятанной в его недрах могилой. Однако, прислушавшись, Луков узнал голос комиссара. Тихо, чтобы не быть услышанным, тот скороговоркой произносил слова иудейской молитвы. Поразительно, но этот кровавый упырь, воинствующий проповедник атеизма, на самом деле не являлся безбожником! Свою веру он старательно скрывал, но при первой же возможности уединился для вечерней молитвы. Тактичному Лукову стало неловко, что он случайно проведал о тщательно скрываемой этим человеком тайне, и он постарался бесшумно удалиться.

рислушавшись, Луков узнал голос комиссара. Тихо, чтобы не быть услышанным, тот скороговоркой произносил слова иудейской молитвы. Поразительно, но этот кровавый упырь, воинствующий проповедник атеизма, на самом деле не являлся безбожником! Свою веру он старательно скрывал, но при первой же возможности уединился для вечерней молитвы. Тактичному Лукову стало неловко, что он случайно проведал о тщательно скрываемой этим человеком тайне, и он постарался бесшумно удалиться.

Одиссей вернулся к костру в удивительном настроении. Набрал в грудь воздуха и запел вместе с генералом. Вильмонт с любопытством посмотрел на буквально светящегося непонятным счастьем молодого человека.

– Что с вами такое?

Одиссей признался:

– Кажется я начинаю привыкать к кочевой жизни и даже видеть в ней приятные моменты.

– Очень этому рад-с – удовлетворённо кивнул генерал. – А то признаться с первого дня нашей одиссеи, уж простите меня за невольный каламбур, жду, что вы объявите о своём возвращении в Москву.

– Нет, я не намерен возвращаться – очень серьёзно ответил Луков.

– Что ж, прекрасно… Вы, как я вижу спать не собираетесь. Хотите, покажу несколько карточных трюков? Авось пригодятся.

Генерал принялся виртуозно демонстрировать фокусы из арсенала шулеров. В колоде, которой он манипулировал, отсутствовала лишь карта джокера.

– Не кажется ли вам, Анри Николаевич, что с исчезнувшим шутом связана одна история?

– Припоминаю, – согласился генерал, и небрежно, как бы мимоходом, заметил: – Кстати, эту колоду я одолжил у нашего дражайшего комиссара, и как я успел заметить, у него при себе не одна такая.

Генерал отвернулся к водителю:

– Теперь я буду учить вас!

– А чего меня учить: моё дело машина!

– Э, братец, этого маловато, – не согласился с водителем начальник экспедиции. – Надо постоянно повышать свой уровень в в разных сферах. Запомните, любезный: невежественный солдат позорит не только себя, но и своего командира, и всю часть.

– А что я такого сделал? – удивился и насторожился парень.

– Необходимо понимать обстановку и вообще быть тактичнее. Должно знать обычаи местного населения. Это же Восток, тут свои традиции. Вы ведь, голубчик, в этих местах уже, наверное, не первый месяц?

– Да почитай уже как год.

– Вот. А до сих пор не уразумели, что нельзя дуть на кумыс, и тем более выплескивать его остатки в костер. Ведь здесь верят, что кобыла после этого не будет давать молоко. Хозяин стойбища принял нас радушно, но ведь мог истолковать наши промахи, как неуважение к своему дому.

– Да, промашка вышла, я понимаю, – уныло согласился шофёр.

– А, по-моему, это предрассудки и религиозные пережитки, с которыми мы – большевики будем решительно бороться! – подал голос из темноты незаметно вернувшийся в лагерь комиссар. – Пора начинать революционизировать быт далеких окраин.

Комиссар, как ни в чём небывало, завёл заезженную пластинку антирелигиозной пропаганды, которая уже успела всем порядком надоесть, поэтому никто его особо не слушал. Генерал предложил немцу сыграть в маленькие дорожные шахматы. А Луков обратился к водителю с просьбой дать ему лопату.

Но уже в следующую минуту возникшая во мраке ночи опасность заставила Лукова мгновенно забыть о своей просьбе.

Глава 19

Неожиданно из окружающего мрака донеслись выстрелы. Сидящие вокруг костра люди восприняли их, как гул индейских барабанов, возвещающих о приближении грозного часа длинных ножей. Все замерли, даже на некоторое время перестали дышать, пытаясь расслышать любой звук, доносимый легким ветерком с той стороны.

– Слышь, братцы, пальба-то недалеко! Ей-богу недалеко! Отряд сюда идёт! – вполголоса произнёс водитель.

Все стали обсуждать, что это может быть за отряд, и надо ли им немедленно покинуть место стоянки.

– В открытой степи в тихую погоду выстрелы слышно за много вёрст – уверенно пояснил бывалый путешественник Вильмонт. – И раз стреляют, значит не про нашу душу заварушка.

Эти слова немного разрядили обстановку. Только теперь Луков с большим уважением отметил про себя, что генерал очень толково выбрал место для костра – в небольшом углублении, так огонь не был заметен со стороны. До утра их лагерь был надёжно скрыт пеленой ночного мрака. И правильно, что начальник решил пока затаиться, рокот заведённого автомобильного мотора разнесётся на много вёрст и выдаст их нахождение.

Было решено до утра охранять лагеря попарно – для пущей уверенности, что если даже один часовой вдруг случайно заснёт или утратит бдительность, то его напарник всё же заметит опасность. Одиссей вызвался занять пост первым. Напарником к нему генерал назначил самого себя.

Мороз крепчал. Одиссей напрягал зрение и слух, чтобы вовремя заметить неприятеля. Между тем, после нескольких часов на морозе у Лукова начали неметь уши. Его тёплый шлем на козьем меху – последнее, что у него осталось от прекрасного снаряжения, полученного в Москве, был украден кем-то из соседей по солдатской теплушке. Врождённая интеллигентность не позволила Лукову поднять из-за этого шум. На железнодорожном рынке он обменял превосходное вечное перо «Паркер» на худой картуз со сломанным козырьком. В этой хлипенькой шапчонке его уши вскорости могли превратиться в пару сосулек и отвалиться. Луков пробовал растирать их снегом, но это мало помогало. Видя его мучения, генерал снял с себя шапку-ушанку, объяснив, что привычен к степным морозам.

Одиссей пытался отказываться, но начальник сказал:

Запомните одну из главных заповедей путешественника: «Голову и ноги держи в тепле!».

За полчаса до рассвета очередной дежурный разбудил лагерь. В котелке на костре уже закипала вода. Одиссей так и не заснул, отчего чувствовал себя совершенно разбитым. Лишь чашка крепкого чая вприкуску с кусочком сахара придала ему сил.

Генерал же выглядел, как обычно бодрым и подтянутым, несмотря на то, что ему тоже почти не удалось поспать в эту ночь. Подбородок его был чисто выбрит, волосы причёсаны, форма выглядит опрятно. От начальника пахло туалетным мылом. Как ему удавалось, несмотря на бессонную ночь и все трудности похода, оставаться таким чистюлей, лежало вне понимания Одиссея, чья физиономия напоминала щётку, а от немытого тела несло псиной. Другие члены экспедиции выглядели не лучше, разве что после вынужденного купания в ледяной воде от них пахло поприятнее. И всё же рядом с генералом остальные участники экспедиции выглядели бывалыми окопниками. Даже Вендельмут временно изменил своей немецкой чистоплотности, видимо, махнув на себя рукой до прибытия в первый крупный город.

Но наглядный пример заразителен и, глядя на начальника, Луков нашёл в себе силы раздеться и обтереть тело снегом, а затем решился попросить у начальника его бритвенное лезвие фирмы «Бауэр и сыновья».

– Я забочусь об остроте своей бритвы, как хороший драгун о своей сабле, поэтому никому не даю её в долг, – пояснил генерал и дружески похлопал молодого коллегу по плечу, – но вам, мой друг, всегда пожалуйста!

После завтрака снова тронулись в путь. Снова мимо потянулась безлюдная однообразная равнина. Эта беспредельная и гладкая, как спокойное море степь могла бы навеять настроение глубокого меланхолического покоя, если бы не постоянная готовность к встрече с опасностью.

Около полудня полетела рессора. На ремонт ушло несколько часов. После чего снова однообразно потянулись вёрсты и часы под монотонный гул автомобильного движка. Только с наступлением темноты генерал позволил остановиться для отдыха. Но на рассвете гонка возобновилась…

Впереди показалось одинокое подворье. По приказу генерала водитель остановил машину в полуверсте от почтовой станции. Кому-то предстояло отправиться на разведку. Все замерли, ожидая, на ком начальник остановит свой выбор. Комиссар самодовольно улыбнулся. Он уже знал, что за неимением добровольцев генералу придётся вручить ему револьвер и доверить совершить вылазку. И тут Одиссей неуверенно поднял руку, словно гимназист:

– Анри Николаевич, позвольте мне?

Глава 20

Луков и представить себе не мог, каково это – оказаться одному в голой степи с тяжёлым карабином на плече, который тебе пока скорее непривычная, неудобная ноша, чем надёжная защита. Ведь случись что, твои непривыкшие обращаться с оружием интеллигентские руки начнут спазматически дёргать затвор винтовки, так что толку от неё будет не больше, чем от обыкновенной палки. Правда, несколько лет назад Луков прошёл короткий курс военной подготовки, только в любом деле нужна регулярная практика.

Одиссей оглянулся на контрастно чернеющий на снегу силуэт автомобиля. Каким же маленьким и далёким он показался ему!

Было слышно, как приглушенно стрекочет двигатель – генерал запретил водителю глушить мотор, только не совсем ясно с какой именно целью: то ли для того, чтобы без промедления устремиться на выручку высланному в дозор подчинённому, то ли, чтобы мгновенно укатить прочь, если разведчику не повезёт попасть в западню. Не то, чтобы Одиссей всё ещё не доверял Вильмонту, просто успел понять, что на войне действуют свои суровые законы, и жизнь одного солдата может быть легко принесена в жертву ради спасения жизней многих, и выполнения поставленной боевой задачи.

Одиссею вспомнилось страшно бледное лицо пастушонка, которому рыскающие по степи шакалы отрезали язык, и он вновь оглянулся на автомобиль. «Перестань оглядываться! А то они решат, что ты струсил!» – одёрнул себя Луков. Пора уж было входить в отчего-то настежь распахнутые ворота, за которыми начиналась территория полной неизвестности, а он всё медлил…

Хотя окружающие постройки не выглядели заброшенными, Одиссей напрасно вглядывался в окна домов в надежде заметить мелькнувшее за их стёклами лицо или смутный силуэт. Почтовая станция будто вымерла. Никто не вышел навстречу машине, хотя в степи гул мотора разносится на много вёрст. Это было очень странно, ибо бывалый путешественник Вильмонт говорил о другом…

С упразднением всех государственных институтов бывшей царской империи сама собой упразднилась и мелкочиновничья должность станционного смотрителя, в чьём ведении находилась любая почтовая станция. Но, как правило, деваться этим людям от казённого дома и годами заботливо выстраиваемого при нём хозяйства было некуда, и смотрители продолжали доживать свой век по месту бывшей службы. Часто вместе с ними оставались и многие станционные служители, ибо в разорённой гражданской войной стране, в которой не действовали никакие законы, кроме закона силы, сниматься с насиженного места было опасно.

В прежние времена на этой станции должно было быть достаточно многолюдно. Дорога эта считалась достаточно оживлённой, и для обслуживания проезжающих требовалось немало народу. Помимо жилой избы, в которой мог проживать сам смотритель с семьей, на постоялом дворе или «яме» имелся трактир и множество хозяйственных построек, включая конюшню, кузницу, шорную для хранения конской упряжи. Куда подевались все эти трактирные половые, мастера, умеющие ловко подковать захромавшую кобылу и быстро починить сломанное колёсо, можно было только догадываться.

Вдруг заскрипела приоткрываемая дверь, Одиссей вздрогнул и поднял винтовку наизготовку. Из сарая, возле которого на снегу были разбросаны пучки соломы, появился кот. В зубах он держал пойманную мышь. Увидев человека, полосатый «Васька» приветственно замяукал и радостно побежал навстречу Лукову. Хоть одна душа была ему рада! Приблизившись вплотную, кот положил перед человеком свою добычу и принялся доверчиво тереться о ноги пришельца, громко урча. Мирное поведение «котофеича» как-то сразу успокоило Лукова и вывело его из состояния тревожной нерешительности. Вслед за хвостатым провожатым Одиссей начал осматривать тут всё. Вначале он заглянул в большой сарай, в котором стояли сани и лёгкая кибитка. Затем в конюшню, но лошадей здесь не оказалось. Тогда молодой мужчина направился к большой избе. Построена она была основательно с прицелом на многие десятилетия, ибо сложена была с большим умением из крупных калиброванных брёвен, которые ещё нужно было привезти в безлесую степь издалека.

В избе ни души. Дом был разделён на две части перегородкой. В одной «комнате», где мебель была чуть получше наверняка обитал сам смотритель со своими домочадцами; другую же хозяин мог сдавать за плату привередливым пассажирам, которые не желали ночевать на постоялом дворе вместе с простонародьем.

Молодой человек потрогал печь – она была ещё тёплая. Создавалось впечатление, что хозяева только недавно в большой спешке бежали отсюда – сундуки были раскрыты, хранящиеся в них вещи в беспорядке разбросаны по полу.

Осторожно ступая меж фотографий, детских игрушек и осколков разбитой посуды, Луков подошёл к пустой люльке, подвешенной на вбитом в потолок крюке и в задумчивости слегка качнул её.

Такие ребусы были по части опытного разведчика, и вообще пора было условным знаком сообщить ожидающим товарищам, что «библиотечный червь», каким они его считали, не сплоховал, и справился с первым порученным ему самостоятельным заданием.

Одиссей вышел во двор. Проходя мимо колодца, Луков непонятно зачем заглянул в него и тотчас в ужасе отпрянул.

Глава 21

Генерал едва заглянул в колодец, в котором Луков обнаружил мертвецов. Затем бывший жандарм долго осматривал двор, зашёл в дом, после чего направился в степь. Более молодые подчинённые едва поспевали за широко шагающим стариком. По пути Вильмонт вытащил из кармана и показал несколько стрелянных патронов:

– Вот эта гильза от охотничьего ружья. Я нашёл её в доме. По всей видимости, хозяева пытались минувшей ночью дать отпор незваным гостям. А эти гильзы от британской винтовки нью-энфилда – со двора.

Конские следы тянулись от постоялого двора в неглубокую лощину с пологими склонами. В овраге примерно в ста шагах от станции экспедиционеры наткнулись на обезображенный труп женщины. Подол юбки у неё был задран, голова и часть плеча снесены ударом сабли. Живот вспорот, внутренности вывалились наружу невнятной массой. Луков поспешно отвернулся от страшного зрелища, его замутило. Вдруг Одиссей услышал знакомое мяуканье – его издавал уже знакомый ему кот, тоже пришедший поглазеть на тело одной из своих хозяек

Генерал наклонился, чтобы погладить ластящегося к нему мурлыку, после чего внимательно осмотрел убитую женщину.

– Белоказаки – деликатно подсказал ему водитель. – Они всегда так – наиграются с человеком, а потом шашкой голову с плеч, словно качан капусты.

Немца поразила жестокость убийц. Потрясенный Вендельмут воскликнул:

– Варварский страна! Я ещё понимать, когда мужчины убивать мужчин, но зачем резать голову и живот фройлян! Нам надо быстро ехать отсюда, шнель-шнель!

Для немца, который редко без крайней необходимости произносил за раз более пяти слов, столь длинная тирада была необычна и свидетельствовала о его крайнем волнении.

Генерал что-то пробубнил в ответ, трогая пальцем и даже нюхая конский навоз – он снова занялся следами на земле.

– Я бы этих станичников – всех под пулемёт! – процедил, скрипнув зубами комиссар Лаптев.

– Басмачи! – пробормотал Вильмонт себе под нос – впрочем, достаточно громко, чтобы все его расслышали.

– Басмачи?! – удивлённо переспросил водитель. – Я здесь не первый месяц, знаком со многими местными. И вот что я вам скажу, товарищ: басмачей в этих краях не видывали даже при царе. Они там, – шофёр махнул рукой на Восток, – в Туркестане, в Ферганской долине, в сотнях верст отсюда.

– И всё-таки это не похоже на «старания» казаков – стоял на своём генерал, стряхивая снег с колен. – Не их почерк.

– Не представляю, зачем басмачам понадобилось так далеко уходить от родных краёв? – пожал плечами шофёр.

– Возможно – жадность, – предположил генерал. – Быть может, за наши головы кем-то обещаны полные курджумы золота.

Генерал мог в подробностях рассказать о каждой лошади, которая прошла здесь, черпая всю информацию из отпечатков оставленных её копытами.

– Кони боевые, не крестьянские – под тяжёлыми кавалерийскими сёдлами. Это не казачьи кони и не «степняки». Я отлично знаю степных лошадок местной породы, много на них ездил. Они малорослые, быстрые и неутомимые. У «калмыков» короткая шея и узкая грудь. Круп у них как бы опущен. Но здесь прошли высокие и рослые скакуны туркменской породы – «кабаиры». Бывают «карабаиры» самаркандские, бухарские, ферганские, ташкентские, хотя лично мне более по душе «карабаиры» каршинские. Во главе отряда ехал человек на превосходном арабском скакуне не старше пяти лет.

Вильмонт продолжал всматриваться в следы на снегу, словно читая по писанному:

– Всего лошадей здесь прошло не менее пятнадцати. Но полагаю, что всадников не так много. Просто у них есть сменные кони, на которые они загрузили взятую на станции добычу. Злые и опытные мужики! Давно воюют вместе, – понимают друг друга с полуслова, и беспрекословно повинуются своему командиру.

Вначале Луков немного рассеянно слушал то, что говорит генерал. Молодой человек находился в некоторой прострации, стараясь не смотреть в сторону изуродованного трупа. Но то, как старый разведчик рассказывал подробности события многочасовой давности, заставило Одиссея забыть про головокружение и тошноту.

– Женщину приволокли на аркане, – определил Вильмонт. – Но надругались над ней и убивали её только трое. Вот следы узбекских сапогов-чувяков насильников. Их получившие временную свободу от удил кони свободно передвигались какое-то время, – искали траву под снегом. Остальные всадники, не дожидаясь, когда товарищи закончат забавляться с пленницей, уехали дальше.

Генерала удивила не столько жестокость, сколько жадность басмачей – по всей видимости, они захватили на станции нескольких лошадей и в том числе хромую кобылу. Проку от тощей больной лошадёнки было немного, зато она могла сильно замедлить скорость отряда. Разве что бандиты намеревались на ближайшем привале сварить из её мяса плов.

Генерал предложил вернуться к дому. Возле коновязи он определил, что, судя по количеству конского навоза, басмачи довольно долгое время провели на почтовой станции.

– Похоже на то, что они готовили западню. Но что-то изменило их планы.

Генерал взглянул на Лукова.

– Так что вам повезло, что вы не попали в капкан, поставленный опытными охотниками.

Лукова вдруг начало трясти. Его натянутые до предела нервы не выдержали. Из глаз сами собой брызнули слёзы. Окружающий мир вдруг поплыл, гулко застучала кровь в ушах. К горлу подступила тошнота, он даже пошатнулся.

– Ну, ну, спокойнее! – услышал Одиссей обращённый к нему участливый голос Вильмонта. – Дышите глубже.

Одиссей попытался последовать рекомендации генерала, но тут его вырвало. Он не знал, куда ему деться от стыда. Молодому человеку казалось, что товарищи с насмешкой смотрят на него. Было чрезвычайно обидно, преодолеть собственный страх, чудом разминуться со смертью, и вот когда всё уже осталось позади, смазать всё произведённое на товарищей впечатление внезапной истерикой!

Но генерал был другого мнения на его счёт:

– Похвально-похвально, коллега! Вы показали себя молодцом! Полагаю, к концу экспедиции вы будете крепко стоять на собственных ногах. А в будущем сможете возглавить научно-исследовательские партии…

После нескольких ночёвок в степи возможность выспаться на нормальных кроватях в протопленном помещении воспринималась как неслыханная роскошь.

Обед организовали из остатков привезённых с собой продуктов, ибо похозяйничавшие в доме бандиты очистили весь погреб. После трапезы Вильмонт расстелил на столе карту. Так как на почтовом тракте перехватить их было проще всего, генерал согласовал с водителем новый – витиеватый маршрут, идущий «вокруг» основной дороги.

Уже когда садились в машину, Одиссей случайно устремил взгляд вдаль. На вершине дальнего холма будто мелькнул силуэт всадника и тут же пропал. Одиссей решил, что ему просто показалось, ведь в степи подобный обман зрения не редкость.

Глава 22

Полная луна заливала окружающее пространство магическим голубоватым светом и отражалась белым диском в тёмных водах реки, которая почти освободилась от сковывавшего её ледяного панциря. Стремительное течение уносило прочь остатки ледяного покрова.

Мост, на который они рассчитывали – исчез: то ли был кем-то разобран, то ли снесён начавшимся ледоходом. Впрочем, к подобным сюрпризам путешественникам было не привыкать. Решено было на рассвете искать подходящий для переправы брод, а пока становиться лагерем.

Все так проголодались, что решили немедленно разжечь большой костёр, чтобы сварить в экспедиционном котле еду «на всю артель». Лукова послали набрать камыш для костра. Двигаясь по берегу реки, он то и дело останавливался, поднимал лицо к волшебному небесному фонарю, любуясь жемчужным сиянием, которым он наполнял подлунный мир.

Вдруг Луков заметил отчётливо отпечатавшиеся на подтаявшем снегу следы. Они тянулись вдоль берега и образовывали тёмную мокрую прогалину. Вернувшись к костру, Одиссей рассказал генералу о своей находке. Они вместе двинулись по цепочке следов и вышли к тому месту, где, судя по отпечаткам копыт, двоих мужчин ожидали стреноженные лошади.

Луков ожидал, что генерал немедленно свернёт лагерь, и они поспешат вниз по течению в поисках мелководья, подходящего для переправы. Но Вильмонт решил иначе:

– В любом случае мы в ловушке, ибо прижаты к реке. Наши враги – полные хозяева положения, они могут выбирать, где и когда нанести нам удар. Единственное, что мы можем в этой ситуации сделать, это набраться сил перед предстоящим сражением.

Наевшись пшенной каши, щедро приправленной салом, Луков раскрыл маленький блокнотик и стал писать химическим карандашиком прощальное письмо отцу, на тот случай, если будет убит. Была маленькая надежда, что мародёров не заинтересуют его записи, и они неведомыми путями окажутся в руках дорогого человека.

Покончив с письмом, он записал также путевые впечатления за последние несколько дней. Как ни странно настроение у него было вовсе не похоронное. Тепло костра вытесняли промозглую речную сырость из его членов. Луков шевелил пальцами ног в размокших валенках, зная, что вскоре им станет тепло и комфортно. После сытной еды, возле щедро одаривающего своим теплом костра хорошо думалось, даже поднадоевшая похвальба вклинившегося в чужой разговор комиссара на этот раз не отвлекала. Мысли неторопливо тянулись одна за другой – ясные, оригинальные, – такие, которые жаль будет, если вовремя не положишь на бумагу.

Иногда невольно отвлекаясь от писанины, молодой человек вслушивался в звук журчащей неподалёку воды. Это была настоящая симфония: вода плескалась на камнях-голышах, журчала, бормотала и даже звенела на отмелях, проходя сквозь туннели, образованные кусками застрявшего льда.

Понемногу все стали укладывались спать, тесно прижимаясь друг к другу. В конце концов, оставшись без слушателей, Лаптев тоже свернулся калачиком, подставил спину костру и вскоре начал мирно посапывать. Так как Одиссею не спалось, он вызвался первым охранять лагерь. Через два часа его сменил немец. Вдоволь надумавшись и, наконец, ощутив приятную усталость, Луков тоже заснул…

Сквозь сон Одиссей услыхал поднявшуюся суету вокруг себя и вместе с тем тревожный гул, похожий на стук многих копыт приближающегося табуна.

– Подымайтесь! Скорей к машине! – заорал генерал.

– В чём дело? Чего горланить спозаранку! – послышался недовольный заспанный голос комиссара. – Я только отдежурил, имею право ещё поспать. Обрыдла ваша солдафонская дисциплина!

– Хорошо, дрыхните дальше, только голову проспите! – рявкнул на Лаптева генерал.

Одиссей разлепил веки. Костёр давно потух, было страшно холодно и промозгло. Над рекой и по её берегам клубился туман. Комиссар вскочил на ноги. Спросонья словно пьяный, он едва не сбил сапогом подвешенный над потухшим костром котёл.

Над Луковым на мгновение склонился последним охранявший лагерь немец. В руках он воинственно сжимал карабин.

– Die Angst macht Beine[5] – на своём гортанном языке «пролаял» Вендельмут, глядя куда-то в сторону. Словно спортсмен-спринтер он сорвался с места в сторону автомобиля.

Обернувшись на топот многих коней, Луков увидел картину, от которой у него всё мгновенно сжалось внутри. На них неслась чёрная стая всадников. Правда на таком расстоянии он воспринимал фигуры всадников, как расплывчатые пятна, но сколько энергии и злой решимости чувствовалось в их галопе даже отсюда! Между кавалерийской лавой и лагерем маячила фигура бегущего человека. Одиссей поспешно надел очки и ещё более ужаснулся. Это был водитель экспедиционного автомобиля! Похоже, он отошёл подальше, чтобы справить большую нужду и оказался в безнадёжном положении: бедняга во все лопатки улепётывал от кавалеристов, но с первого взгляда было ясно, что ему не спастись.

Тут взгляд Одиссея упал на оставленные возле костра на расстеленном куске дерюги консервные банки и свёртки. Без этих продуктов в голодной степи им не выжить, даже если повезёт уйти от басмачей! Луков принялся лихорадочно запихивать обратно в вещевой мешок сало, хлеб, картошку, пакеты с крупой и концентратами. Собрав провизию, молодой человек закинул мешок за плечи и оглянулся. Ужас пронзил каждую, клеточку его плоти. От общей массы басмачей отделились четверо и направили коней в его сторону.

Глава 23

Не передать чувство отчаяния и растерянности, овладевшее молодым учёным, который в своей жизни и мухи не убил. Прямо на него неслись четверо вооружённых головорезов! Лица их были искаженным яростью и смуглы почти до черноты, отчего казались ещё ужасней. Всадники перекликались на своём языке и скалили зубы, подобно хищным зверям. В руках их сверкали длинные острые клинки. Как востоковед, Луков понимал, что кричат всадники, и от этого ужас его становился только сильнее. И в такой момент он оказался безоружен! До карабина, с которым он этой ночью охранял спящий лагерь, теперь уже не успеть!

Каким-то озарением, шестым чувством Луков понял, угадал единственную возможность выжить. Он нахлобучил на голову остывший котёл, предварительно выплеснув из него остатки каши. А уже в следующее мгновение на него налетели конные джигиты и начали рубить.

Удары и ругательства посыпались на Лукова, как град. Некоторые удары принял на себя ранец с продуктами. Но хуже всего были те, которые, не будь на нём защиты, раскроили бы Лукову череп. Ярость бандитов ощущалась даже через сталь! Они рубили с потягом, стремясь разрубить странный «доспех», и зверели от собственного бессилья! Тяжёлые сабельные удары гулко отзывались в мозгу, однако импровизированный шлем надёжно спасал от заточенной, как бритва, клинковой стали.

Вдобавок к его находчивости Одиссею ещё и фантастически везло: один удар пришёлся вскользь по шее. Другой в руку, которой Одиссей прикрывал лицо, но к счастью плашмя. Кто-то из всадников ткнул его в спину острием палаша. И снова удача! Лезвие вошло в заплечный мешок и застряло там.

Позднее Одиссей вспомнил, что, пытаясь защититься, укусил одного верхового за подставленную ляжку, а второго ткнул подвернувшейся под руку палкой в бок. Он не знал, кто из них наградил его за это пистолетным выстрелом, потом другим, но ни одна пуля даже не ранила его. Но такое везение не могло продолжаться вечно! В конце концов кому-то из всадников удалось бы зарубить безоружного чудака. Но тут наступил хаос. Лошади вставали на дыбы и сбрасывали седоков, другие валились вместе с хозяевами. Вакханалия смерти сопровождалась конским ржанием и криками раненых. И всё это перекрывал методичный, как лязг заводской машины, грохот «машины смерти» системы Шоша.

В конце концов басмачи не выдержали меткого кинжального огня и повернули коней в степь. С собой на аркане они уволокли беднягу-шофёра.

Трое всадников, вырвавшиеся вперёд в начале атаки, и отрезанные от своих пулемётным огнём, попытались на конях переплыть реку. Двоих смертоносный свинец настиг в воде, и над их головами навсегда сомкнулись серые воды. Последнего басмача Лаптев достал, когда его конь уже выбрался на противоположный берег. Басмач взмахнул руками и кулем повалился с коня.

О преследовании бандитов нечего было и думать – винтовочная пуля пробила радиатор мотора и из него вытекла вся вода. Пока немец гадал, как исправить положение, Лаптев обходил поле закончившегося боя, любуясь на трупы убитых им бандитов. На плече герой гордо нёс дымящийся «Шош».

– Честное пролетарское жалею, дружище Фридрих, что я не успел накрошить их всех! – хвастливо досадовал комиссар.

Немец уважительно кивал. Германский ас понимал толк в хорошей пулемётной стрельбе, но впервые наблюдал «мясорубку по-русски». Комиссар, «снимая» с лошадей одного за другим вражеских наездников, ещё находил время оборачиваться к немцу и спорить на следующую цель: то на папиросы, то на бутыль первача.

– А ведь у нас получилось! – горделиво крикнул Лаптев генералу, имея в виду, конечно, прежде всего самого себя. – Мы удержали этих сукиных сынов на расстоянии вытянутой руки, и даже послали их в нокатут, прямо как в английском боксе.

– Да удержали – согласился генерал, хотя и упрекнул комиссара, что тот мог бы расходовать боеприпасы более экономно, чтобы в следующий визит бандитов им снова было чем их встретить. Впрочем, Вильмонт должен был признать, что своим спасением они в большой степени обязаны человеку, который в последнее время находился среди них на положении презираемого парии. В критический момент, когда всё казалось потерянным, комиссар сумел справиться с заклинившим пулемётом (замёрзла оружейная смазка или льдом сковало затвор) и так лихо повёл огонь из него, что мгновенно переломил ход боя и заставил гораздо более многочисленного противника бежать.

Но упивающемуся собой Лаптеву было мало сдержанной похвалы начальника и молчаливого уважения немца. Ему страшно хотелось вновь ощутит власть. В качестве жертвы он мог выбрать только Одиссея, который был слегка контужен и имел довольно жалкий вид: волосы молодого человека были перепачканы остатками каши из опрокинутого котла, одежда изорвана, мешок болтается на одной лямке у поясницы.

– Слушай, профессор! Тебе революция доверила винтовку не для того, чтобы ты имел воинственный вид, а для того, чтобы, даже погибая, ты разил её врагов! – напустился на Лукова комиссар. – А ты бросил оружие, как последний трус! Знаешь, что за это отправляют в трибунал?!

– Я не успел – пытался вставить слово Одиссей, краснея до корней волос.

Но комиссар не желал ничего слышать.

– Нет, ты струсил! Так скажи об этом прямо! Нечего петлять!

– Нечего я не струсил!

– Значит простофиля! А это ещё хуже – привычно чеканил слова недавний армейский комиссар. – Уметь обращаться с оружием – значит держать его всегда рядом с собой, чтобы не позволить классовому врагу застать себя врасплох. А ты прошляпил свой винтарь!

Луков сгорал от стыда. Неужели его могли заподозрить в трусости? Позор! Наверное, он действительно, поступил как дурак, ведь в бою первым делом надо думать об оружии, а не о спасении еды!

– Как представитель нашей революции я тебе больше не доверю оружия – презрительно объявил комиссар, который сам был лишён такого права, но как обычно в приступе принципиальности забыл про собственные грешки.

За Лукова вступился генерал.

– А, по-моему, вы несправедливы к научному руководителю нашей экспедиции. Надо понимать обстановку, и прежде выяснить, что двигало нашим товарищем, а не рубить с плеча.

Сказав это комиссару, Вильмонт повернулся к Лукову:

– Лично я признаться поражён вашей находчивостью! Помниться у Дон Кихота вместо шлема на голове был обыкновенный таз. Но как вас осенило – нахлобучить на себя котёл?!

Генерал смотрел на Одиссея так, словно тот побывал в Преисподней, и сумел выбраться обратно. Действительно, всё, что было надето на молодом человеке, включая вещмешок, было изрублено, как в шинкованную в капусту. Когда же генерал осмотрел раны, полученные Одиссеем, его изумление возросло ещё больше:

– Никогда бы не подумал, что человек, которого не менее пяти минут усиленно рубили саблями сразу несколько кавалеристов, может в итоге отделаться несколькими пустяковыми ссадинами и исполосованной в лоскуты одеждой.

– Наверное, я всё-таки везучий – скромно пожал плечами Одиссей.

– Полагаю, дело не только в одном везении. И ваша и моя одежда настолько пропитались парами бензина за последние дни, что резкий запах мог отпугивать лошадей, мешая их седокам, как следует прицелиться для смертельного удара.

Тут генерал спросил о том, что интересовало его больше всего:

– Но почему вы задержались у костра, когда все побежали к машине?

– Я не мог бросить продукты, – смущённо ответил Одиссей. – Тот, кто познал голод, не бросит еду. Сам не понимаю, как мне пришла в голову идея с котлом. Наверное, это случайность.

– Браво! – воскликнул генерал и даже заопладировал Лукову. – Запомните: случайностей в жизни не бывает. Вы оказались прирождённым солдатом, хотя наверняка не подозревали в себе такого таланта. К сожалению, современная война крайне редко предоставляет шанс так ярко проявить себя! Но вы показали себя, как истинный воин. Когда я говорю «воин», то имею в виду не функционеров в хаки из числа кадровых военных. Среди них часто попадаются случайные люди. Я имею в виду мужчин, для которых типичны такие качества, как врождённая отвага и сверхъестественная находчивость в критический момент, внутренняя самодисциплина и развитый самоконтроль, преданность своему Отечеству. Хотя им тоже свойственен инстинкт самосохранения, как и большинству нормальных людей, но при этом они уверены, что жизнь не является самой главной ценностью, что есть кое-что и повыше, например, честь или страх позора. Но даже из этой благородной когорты современная машинизированная война вытравляет рыцарский дух. Распространение пулемётов привело к тому, что даже истинный воин, если он не желает быть самоубийцей, не может вести себя, так как предписывает ему его натура, то есть идти на врага в полный рост в ритуальном боевом облачении, с вождями в первых рядах…

Луков почувствовал, что покраснел от волнения и удовольствия. Слышать такое от бывалого ветерана было почётно вдвойне. А генерал закончил свой монолог неожиданно:

– Не сочтите мои слова странными. Но поверьте старому солдату: чтобы почувствовать себя львом иногда полезно какое-то время поносить накидку из львиной шкуры. Поэтому советую вам начать носить сапоги и бриджи. Вот увидите: скоро вы почувствуете в себе важную перемену.

Затем Генерал обратился к комиссару:

– Не слишком заноситесь, товарищ Лаптев. То, что совершил Одиссей Гекторович, тоже подвиг. Он рисковал головой ради всех нас. В прежние времена я представил бы его к святому Георгию, как впрочем и вас… И запомните: нет больше нелепого мсье Паганеля! Господин Луков показал себя настоящим львом, редким храбрецом. Даже самый закалённый гладиатор на его месте мог бы потерять себя, а он не растерялся.

Когда комиссар отошёл генерал ласково сказал Одиссею:

– Я очень рад, что этим котлом вы спасли свою бесценную голову. Поверьте, голубчик: мне очень дорога ваша голова! Впрочем, вы спасли свой светлый ум не только для меня и этой экспедиции, – этим вы оказали большую услугу отечественной науке. В этом я ни секунды не сомневаюсь.

Как-то залатав с помощью подручных средств пробоину в радиаторе, немец сел за руль. Поехали. Двигаясь берегом, добрались до места, где, если верить карте, глубина позволяла машине достичь противоположного берега «вплавь». Правда ширина русла здесь всё равно была довольно приличная – метров пятьдесят, а из-за таяния льда уровень воды вполне мог подняться. В любом случае требовалось исследовать дно на наличие возможных омутов и прочих неприятных «сюрпризов».

Стоял солнечный день. Погода вроде бы благоприятствовала быстрой переправе. Но общая обстановка по-прежнему оставалась угрожающей. По всему берегу остались отпечатки копыт – где не было снега – на плотном песке и гальке. Басмачи знали про это место и в любой момент могли попытаться взять реванш за первое проигранное сражение.

На этот раз в воду решили идти втроём, чтобы в случае чего сразу прийти на выручку товарищу. Лаптева с пулемётом начальник оставил на берегу – прикрывать их на случай внезапного нападения. Чувствующий себя героем после недавней успешной стычки с басмачами комиссар воспринял это как должное. Раздеваясь, Одиссей слышал, как Гранит втолковывает генералу:

– Правильно, что мне доверились. Комиссар любому командиру должен быть ближе родной жёнки! Вам теперь надо постоянно держать меня рядом и спрашивать моего совета, тогда у нас в экспедиции полный порядок будет.

Тут Одиссей заметил, что мутные талые воды несут мимо них какой-то предмет.

– Смотрите! – крикнул он, указывая другим рукой. – Вон плывет!

Мешок из красной шерсти быстро плыл по течению, постепенно погружаясь в воду. Немец бросился в реку. Послышались веселые возгласы, советы. Генерал с Луковым и комиссаром побежали по берегу, готовые прийти на помощь товарищу. Но Вендельмут справился и сам. Он поймал мешок и, схватившись за конец брошенного ему каната, выбрался на берег.

– Интересно, чей он? Кто хозяин? – заинтриговано спрашивали друг друга путешественники.

Генерал перерезал ножом шерстяную петлю, на которой висел миниатюрный, красивой ручной работы посеребрённый замочек. Остальные столпились вокруг.

В одном кармане переметной сумы или курджума лежал Коран в переплёте из зелёного бархата, костяные чётки, шкатулка, запертая на ключ, шерстяной плед, винтовочные патроны с английской маркировкой на капсюлях и мешочек с золотым песком. Генерал пока отложил его в сторону.

В другой половине находились лепешки, завязанные в платок, восточный халат, небольшие кожаные ичиги, несколько пачек бумажных денег бухарского эмирата и английских фунтов-стерлингов, кусок вареной баранины, мешочек со специями, неполная бутылка с коньяком и шесть нефритовых мундштуков. Комиссар, понимавший в них толк, сразу поднес к глазу один из мундшутоков и в светлом глазке увидел изображение обнаженной красотки. В отдельном мешочке хранились крохотные золотые самородки – 19 штук. Луков с интересом наклонился над ними, взял и стал рассматривать в увеличительное стекло, которое имел с собой.

Генерал попросил у Одиссея лупу и тоже долго рассматривал в неё самородки, а затем золотой песок, высыпав его себе немного на ладонь.

– Столь значительные примеси платины встречаются только на Памире. А так как сумка должно быть принадлежала одному из подстреленных вами – генерал поднял глаза на комиссара – басмачей, то теперь я могу утверждать, что банда пришла сюда с Памира.

– Не морочьте нам голову, генерал! – усмехнулся комиссар, который почувствовал себя вновь вправе претендовать на первую роль в экспедиции, и потому желал подорвать авторитет Вильмонта.

– Ещё скажите, что они пришли сюда специально ради нас! Лично мне ясно, что это случайная шайка бродячих разбойников, которую занесло в эти края шальными ветрами. Но мы им дали хорошего пинка, так что скорей всего они быстро уберутся восвояси.

– Как я понимаю, вас не устраивают мои формулировки – спокойно принял вызов генерал. – Вы желаете точности? Извольте. Я считаю, что золото было найдено на Памире по ту сторону Заалайского хребта, а именно – в районе Алтын-Мазара. Думаю тут также есть золото из района Ляхша, где Мук-Су впадает в Кизыл-Су. Этот мелкий песок мог быть собран в реках Алайского хребта, даже по эту сторону.

Генерал пояснил, что может определить, из каких мест это золото, так как в своё время выполнял на Памире специальное задание Российского императорского географического общества, а именно его геологического отделения.

– Если бы в последнее время меня не стала иногда подводить память или при мне были бы сейчас мои дневники, я бы, конечно мог определить ещё точнее.

Наступила молчаливая пауза, сопровождаемая плеском воды и шорохом лёгкого бриза, веявшего над рекой. Все стояли в задумчивости. Похоже, генерал убедил всех за исключением комиссара. Теперь Лукову стало совершенно ясно, что бандиты ни за что от них не отвяжутся, не для этого они прошли такое значительное расстояние по незнакомой местности.

Генерал будто прочитал его мысли:

– Мы рано обрадовались. Полагаю, что нас атаковала только часть отряда – разведчики. Главные силы этой банды наверняка не так уж далеко. И составляют её не мобилизованные насильно «палочники», то есть бедняки-дехкане, воюющие топорами, вилами, мотыгами, а то и обыкновенными палками. Судя по оружию и снаряжению, которое я видел на убитых басмачах, против нас сражаются отборные джигиты – «мерганы» или по-нашему «стрелки». Если судить по содержимому сумки одного из утонувших нукеров, а он вряд ли являлся командиром разгромленного нами отряда, то можно предположить, что эти бандиты имеют большую власть там, куда мы направляемся. Им платят дань местные кланы, контролирующие золотые жилы Памира…

После тщательной разведки брода экспедиционеры законопатили щели в бортах и под капотом автомобиля смесью из речной глины и песка и благодаря этому сумели без проблем переправится на противоположный берег.

Глава 24

В лагере басмачей мулла прочитал молитву о погибших воинах Аллаха, после этого начались приготовления к обеду: было устроено место для большого костра, двое усачей-бородачей вынесли на специальном шесте огромный бронзовый казан – котёл для приготовления пищи. В нём готовилась еда для всей басмаческой орты. Казан считался чуть ли не главной походной ценностью подразделения. К котлу прилагался гигантских размеров половник. Его, словно церемониальную булаву, торжественно нёс на плече самый толстый член банды – её главный повар, который почётно именовался «распределителем похлёбки». Проголодавшиеся после долгого пребывания в седле воины одобрительными криками приветствовали появление повара и его подмастерьев, которые обещали накормить их пловом, приготовленным из захваченной на почтовой станции хромой кобылы.

В стороне от всех сидел связный русский пленник. С того момента, когда шофёру накинули на шею петлю аркана и потащили в степь, воспоминания его были спутанными и фрагментарными. Парня спасло то, что он успел просунуть руку в сжимающуюся удавку и тем спас себя от удушения. Его так и тащили с задранной правой рукой. По пути бедняга старался подтянуться левой рукой на верёвке, чтобы не дать петле сломала себе шею. Сколько продолжалась эта борьба, пленник не знал, но в какой-то момент гонка вдруг прекратилась. К нему подошли трое, они придавили его к земле, кряхтя и бранясь, стали связывать ему руки и ноги. От них воняло так, что хотелось задержать дыхание.

Связанного пленника перекинули через холку лошади и так доставили в этот лагерь. Здесь пленником занялись трое бандитов. Вначале они издевались над ним, особо не утруждая свою фантазию – били, прижигали кожу тлеющими головешками из костра, кололи и резали ножами. Их очень возбуждали стоны и крики жертвы. Но потом бандитам захотелось чего-то более изощрённого. Самый молодой из них – единственный безбородый с ломающимся мальчишеским голосом раскалил на костре шомпол от винтовки и попытался проткнуть им сердце пленника, но его старшим приятелям это показалось недостаточно забавным, и они взялись преподать «салаге» науку.

Шофёра крепко привязали спиной к невысокому врытому в землю столбу. Бородач с сильно развитыми надбровными дугами и гнилыми зубами слепил миску из сырого теста и водрузил её на обритую макушку жертвы. Получилось что-то вроде короны. Второй «учитель» поставил на огонь железную чашку с маслом. Пленник догадался, какая средневековая адская пытка его ожидает и сжался от ужаса. Когда масло закипело, пленнику завязали глаза.

В этот момент несчастный не мог видеть, как поблизости появился человек в шапке из рыжего меха. Поверх его перетянутого коричневыми портупейными ремнями английского френча был надет голубой парчовый халат. Это был сам предводитель банды – курбаши. При его появлении все почтительно склонились.

Некоторое время главарь банды молча разглядывал пленника, лицо которого заплыло от побоев и превратилось в один большой синяк, одежда была разорвана и сквозь лохмотья видны кровоточащие раны и бардовые рубцы. Затем курбаши ленивым жестом подозвал одного из пытающих пленника воинов:

– Подвесьте-ка «уруса» над большим казаном.

Палачи тут же бросились исполнять приказание. К этому времени подмастерья повара уже зарезали трофейную кобылу и заканчивали разделку туши, собираясь забросить куски мяса в кипяток с варёным рисом, морковью и луком. Но приказ курбаши не подлежал обсуждению.

– Ничего! Вместо конины будет у нас плов с большевистской бараниной! – громко крикнул заждавшимся обеда солдатам «распределитель похлёбки».

Жажда жестокого зрелища пересилила во многих басмачах даже голод. Приуныв поначалу от новости, что долгожданный обед откладывается, теперь они восторженно хлопали себя по ватным халатам и оживлённо обсуждали тонкости варки человека живьём.

Но если зрители предстоящего представления пребывали в радостном предвкушении, то исполнители казни испытывали серьёзное затруднение. Оказалось, что на практике точно исполнить волю командира не так то просто. Жертву требовалось медленно опускать в котёл с кипятком, так чтобы пленник варился постепенно в течении нескольких часов. Для этого требовалось соорудить специальный блок, через который можно будет перебросить верёвку с «тушей» русского и ворот, с помощью которого постепенно опускать тело.

Один из палачей озабоченно вполголоса обратился к товарищу:

– Ты, Ибрагим, умный голова, давай командуй что делать, а то курбаши ошибок не прощает. Злой, как шайтан становится.

– Ты что, Мирза, шутишь! – испуганно округлил глаза и замахал на приятеля руками Ибрагим: – Откуда мне знать, как это делается! Если русский умрёт слишком рано, хозяин нас самих живьём сварит.

Первый палач стал в глубокой задумчивости гладить рукой свою чёрную бороду.

– В таком деле без опытного человека не справится – произнёс он, наконец, обводя глазами товарищей.

– Надо позвать Резама! – осенило самого молодого в их троице. – Я слышал, что его дядя служил помощником палача у самого эмира Бухары.

Резама долго уговаривать не пришлось, взяв в оплату крошечный золотой самородок, он со знанием дела начертил палочкой на земле план необходимой конструкции. Под его руководством всё было готово уже через час. Приглашённый оценить качество выполненной работы курбаши, остался доволен. Теперь он обратился к пленнику через переводчика:

– Спроси его, какой дорогой они едут к Астрахани. Если он скажет, я обещаю, что отпущу его.

Выслушав толмача, водитель плюнул сгустком крови, метя в лицо предводителю басмачей, но промахнулся и плевок упал на истоптанный конями снег. Курбаши слегка улыбнулся и подал знак палачу. Заскрипел деревянный ворот, пленник в ужасе поджал под себя ноги, пытаясь отсрочить неизбежное, и вошёл в булькающую воду коленями. Раздался душераздирающи вопль.

Курбаши тут же подал знак поднять потерявшего сознание от ужасной боли русского. Голова пленника свесилась на грудь. Его окатили ледяной водой, после чего командир басмачей вновь обратился к «урусу»:

– Если мы дадим вам фальшивые накладные, могли бы вы попытаться получить по ним на городских армейских складах винтовочные патроны и ручные гранаты? А то у нас катастрофически не хватает ни того, ни другого. Как, рискнёте? Военный пустился :

Глаза предводителя под рыжим мехом сверкнули лисьей хитростью, голос его сделался сладким и вкрадчивым:

– Но если ты скажешь мне, где твои дружки, я немедленно прикажу разрезать твои путы и расплачусь с тобой золотом. Я щедр с теми, кто оказал мне услугу. У моего личного лекаря есть особый бальзам из горных трав, от которого раны затягиваются буквально на глазах. Я прикажу ему облегчить твои страдания. Потом тебя отвезут в стойбище к чабанам, и они выходят тебя и проводят к железнодорожной станции. Оттуда ты сможешь вернуться домой богачом.

Переводчик нагнулся к потерявшему силы и остатки мужества шофёру, который хрипло прошептал:

– Дайте пить… Воды!

Узнав то, что его интересовало, предводитель басмачей сразу утратил к пленнику всякий интерес. Он хрустнул сургучом найденного под гимнастёркой пленника пакета, распечатал депешу и нахмурил лоб, пытаясь по качеству бумаги определить стоимость документа у потенциальных покупателей, ибо прочитать письмо не мог, ибо был безграмотным.

С почтительного расстояния наблюдающий за предводителем его ближайший советник чуть ли не на цыпочках приблизился к хозяину и застыл в ожидании поручений. Не отрывая глаз от документа, курбаши распорядился:

– Баяргул, пошли гонца – передать беку, что мы их выследили. Самое долгое через пять дней я пришлю ему в подарок кожаный мешок с головами этих русских.

Баяргул позволил себе услужливо заметить со злорадной улыбкой:

– Они и не догадываются, что их головы уже им не принадлежат! Но не лучше ли оставить этих неверных зверю, хозяин? В конце концов, это его законная добыча. Раз русские настолько глупы, что как бараны сами идут на убой – к нему в зубы, то не лучше ли…

Командир недоумённо взглянул на помощника, осадив его на полуслове:

– Прикуси свой толстый язык! Или ты забыл, как поступает бек с теми, кто смеет ослушаться его приказа?

Помощник поспешил признать, что сказал глупость:

– Извините меня, уважаемый курбаши!

Предводитель басмачей повернулся, собираясь отправиться в свой шатёр немного отдохнуть перед новой дорогой, но помощник осмелился задать ему ещё один вопрос, кивнув на всё ещё подвешенного над котлом русского:

– А с ним что делать?

Курбаши приблизился к пленнику. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза – сломленный и ставший предателем водитель – с надеждой, главный басмач – почти равнодушно.

– Я обещал освободить тебя от твоих пут, – вспомнил курбаши, доставая кинжал. Быстрым движением он перерезал верёвку, которая удерживала пленника над котлом. Раздался всплеск упавшего в воду тела, короткий пронзительный вопль ужаса и страшной боли, и снова осталось лишь мерное побулькивание готовящегося плова.

Курбаши счёл нужным пояснить:

– Его глаза слишком много видели, а уши слишком много слышали, чтобы его голова осталась на плечах. Отрубите её потом и присоедините к головам других «урусов», когда мы настигнем их.

Помошник льстиво заверил:

– Бек останется доволен, получив все пять голов.

– Нет, только четыре! – выставил пятерню с загнутым большим пальцем курбаши. – Один из «урусов» – человек хозяина, с его головы даже волос не должен упасть.

– Тогда я предупрежу джигитов, – понимающе сказал помощник.

– Но, уважаемый курбаши, тогда ваши горячие воины могут по незнанию зарубить верного слугу хозяина.

– И всё-таки раньше времени никто не должен знать, кто он, – непреклонно сказал курбаши.

Глава 25

Машина шла тяжело, оставляя после себя глубокую двухколейную колею. Под солнечными лучами снег частично растаял и смешался с разбухшей землёй, образовав вязкую «кашу», в которой колёса часто пробуксовывали. Впрочем никто не роптал по поводу потери скорости и вынужденных остановок. Все знали, что всё идёт согласно придуманному накануне генералом плану. Ещё на почтовой станции опытный начальник экспедиции проложил новый маршрут параллельно почтовому тракту. Теперь они двигались размашистыми зигзагами, то пересекая основную дорогу, то снова уходя в степь, подобно запутывающему следы зверю. Конечно петлять – не то же самое, что ехать по худо-бедно накатанной дороге, но благодаря такой тактической хитрости их шансы избежать встречи с басмачам резко вырастали. Одним словом всё шло вполне сносно, пока с машиной не произошла новая поломка.

Надо сказать, что после речных купаний в чёртовом автомобиле начало ломаться решительно всё. Он просто не был приспособлен для столь суровых испытаний. Сперва немец пытался делать вид, что неисправность пустяковая, и дело в свечах, которые даже не сгорели, а просто засорились. Он полез под капот и вывернул эти свечи. При ближайшем рассмотрении они оказались кусочками какого-то грязного железа. Луков никогда прежде не заглядывал в автомобильный мотор, потому его интересовало и удивляло всё. Пока Одиссей воспринимал вынужденную остановку лишь как временное затруднение.

Но замена свеч не помогла. Тогда немец ожесточённо завертел всеми имеющимися у него под руками ручками, рычагами, винтами и кнопками. Но и это не вдохнуло в заглохший мотор жизнь.

Тогда Вендельмут застыл в позе мыслителя, подперев подбородок кулаком.

– Странно, я ничего не понимать – наконец, вынужден был признать он.

– Ничего странного, – усмехнулся комиссар. – В вашей хвалёной Европе ничего толком делать не имеют.

Немец бросил на Лаптева сердитый взгляд, но промолчал. Вендельмут основательно обложился всеми имеющимися в его распоряжениями инструментами, как будто собирался построить новый автомобиль. На карту был поставлен престиж его родины. И кажется германскому умельцу удалось основательно поправить забарахлившую технику, ибо дальнейшее путешествие уже не было омрачено частыми остановками из-за поломок то одного, то другого.

Некоторое время снова ехали без остановок, пока неожиданно, и как будто без всякой видимой причины, сидящий плечом к плечу с водителем генерал вдруг сам выключил рычаг скоростей и сильно надавил на тормозную педаль. Тяжёлый автомобиль дёрнулся и резко остановился, да так, что сидящие на заднем диване пассажиры по инерции сильно подались вперёд.

Сидящий «за баранкой» германский наёмник терпеть не мог, когда генерал пытался брать в свои руки управление, будь это аэроплан или автомобиль. Естественно Вендельмут стал возмущаться. Его тут же поддержал комиссар, который при резком торможении ударился лбом о заголовник переднего сиденья.

Но старик никого не слушал. Он в большой спешке покинул своё сиденье, сделал несколько быстрых шагов и стал что-то рассматривать на земле.

Только теперь все увидали ясные отпечатки копыт и выскочили из машины вслед за генералом. Следы пересекали курс машины и уходили несколькими цепочками на юго-восток. По словам начальника, следы оставили трое всадников, которые несомненно принадлежат к той самой банде басмачей, что пришла в эти края по их души.

Теперь все зорко вглядывались в окружающее пространство в поисках новых неприятных находок. Водитель смотрел вперед, генерал – направо, а комиссар и Луков – налево. Им попадались следы шакалов, но новых отпечатков конских копыт какое-то время не встречалось. А потом вдруг – снова! Версты через три путь экспедиции опять пересекли следы, оставленные неприятельским разъездом! Создавалось впечатление, что враг со знанием дела сжимает кольцо вокруг них.

Ещё через семь вёрст грязь налипла на колёса, и пришлось всем брать в руки лопату и любые подручные средства. Каждый работал с максимальным напряжением сил, подгонять никого не требовалось. Все понимали: появись противник именно теперь, когда они обездвижены, и всему конец. Наконец колёса очищены. Огромный немец, взявшись руками за передний бампер и, побагровев от напряжения, перетащил тяжеленную машину на более сухое место. После этого Вендельмут внимательно осмотрел мотор, добавил воды в радиатор, долил бензина в бак из канистры.

Генерал предупредил всех о необходимости беречь патроны, когда произойдёт новая встреча с бандитами. Он так и сказал «не если произойдёт», а именно: «когда произойдёт», что означало, что начальник не сомневается в неизбежности такого контакта.

– Значит, вы полагаете, что эти следы на нашем пути – не случайность?

Луков не хотел напрямую называть самую очевидную причину осведомлённости противника об их маршруте.

– В Азии умеют развязывать языки, – ответил Вильмонт. Но в тоне его не было даже намёка на осуждение пленённого дикарями водителя.

– Так может нам следует ещё раз изменить маршрут движения?

Генерал досадливо махнул рукой.

– Из-за распутицы мы ограничены в манёвре. По такому грунту лошадь даст нашему «вездеходу» сто очков форы.

Теперь все сидели на своих местах как на иголках в ожидании внезапного налёта басмачей. Чтобы вовремя заметить появившуюся на горизонте банду, складную крышу опустили.

Так как придуманный им план не удался, генерал принял решение вернуться на почтовый тракт, где состояние дороги было получше, чтобы по максимуму использовать единственный оставшийся у них козырь – скорость. Машина пошла быстрее, стрелка спидометра теперь держалась возле отметки шестьдесят километров в час. Сидящий за «баранкой» немец ласково поглаживал «земляка» по полированному дереву приборной доски и ласково убеждал автомобиль не подвести и показать всё, на что «камрад» способен.

– До революции в нашем охранном департаменте тоже такой имелся – неожиданно поделился вслух нахлынувшими воспоминаниями отставной генерал. – Из казны за него заплатили фирме 5000 рублей золотом, но поездить на нём по Петербургу я успел всего два с небольшим месяцем. А в семнадцатом совершенно случайно снова повстречал на улице «приятеля», – на нём пьяные матросики-анархисты под граммофонный аккомпонимент с музыкой везли куда-то разухабистых барышень в форме сестёр милосердия из ближайшего госпиталя.

– Что, жаба душит, Ваше Благородие? – беззлобно усмехнулся с заднего сиденья комиссар. – Небось, жаль реквизированного экипажа-то, на котором теперь наши морячки с девочками катаются!

Тяжелое лицо немца тоже тронуло некое подобие улыбки.

Генерал снисходительно чуть оглянулся через плечо на торжествующего комиссара и пояснил:

– Тех морячков, как я слышал, большевики вскоре к стенке поставили, как дискредитирующих революцию, а на той машине мне снова довелось поездить прошлой зимой, когда я приезжал в Питер по заданию Троцкого…

Ожидание боя, как известно, мучает больше, чем сам бой. После того, как выяснилось, что басмачи в курсе их замыслов и сужают кольцо комиссар вёл себя очень нервно – ёрзал на своём месте, кусал губы и не выпускал из рук пулемёт. Как успел заметить Луков, Гранит Лаптев обладал крайне неустойчивой психикой: приливы удивительной отваги и маниакальной энергичности сменялись у него с приступами меланхолии. Похоже, сейчас он испытывал что-то вроде мании преследования. Тревожным взглядом Лаптев постоянно всматривался вдаль. В какой-то момент он буквально подлетел на диване и завопил:

– Вон они!

Генерал едва успел вырвать из рук комиссара пулемёт. Оказалось, Латеву просто почудились внезапно появившиеся впереди фигуры всадников.

Наступили ранние сумерки. Дорога начала взбираться на небольшой пригорок. Неожиданно впереди, словно из-под земли выросли всадники. Будто четыре всадника Апокалипсиса! Они скакали прямо в лоб приближающемуся автомобилю, стреляя на скаку из карабинов. По свисту пуль стразу стало ясно, что на этот раз это не игра атмосферы.

Главной мишенью бандитов был водитель. Но Вендельмут успел первым заметить опасность на пути и нырнул под приборную доску, прежде чем одна из пуль пробила стекло на уровне его лица.

– Объезжай их широким манёвром! – приказал шофёру генерал и схватился за руль, но немец сердито скинул его руку.

– Не мешайте мне делать майн работ! Если мы съехать с дороги, сразу завязнем и тогда нам капут!

Вендельмут зажёг фары и потянул на себя какой-то краник под приборной доской, отчего мотор заревел, подобно разъярённому зверю…

Дальнейшее очень напоминало приключенческий фильм, какой однажды Одиссею пришлось увидеть на сеансе в синематографе: вот ослеплённый ярким светом конь одного из всадников встаёт на дыбы, его наездник вылетает из седла. Похоже при неудачном падении джигит ломает хребет, так как уже не поднимается с земли. Теперь врагов осталось трое. Подскакав ближе, они выхватывают из ножен шашки. По тому, как ловко, со свистом всадники вращают в воздухе клинками, становится ясно – это зверские рубаки. Подпускать их вплотную к машине нельзя.

Генерал начинает стрелять из пистолета. Луков тоже хватается за винтовку. Конь под другим бандитом падает на передние ноги и, храпя, кувыркается через голову, придавливая всадника своей тяжёлой тушей. Но ещё один наездник прекрасно надрессировал своего коня и вертится на нём как волчок отчего его не просто достать пулей. Четвёртый всадник тоже как дьявол мечется из стороны в сторону. У него послушный и верткий, сухой и жилистый конь. Эти двое уцелевших джигитов не похожи на опоенных анашой обезумевших фанатиков, которые идут на большевистские пулемёты, разрывая на себе одежду, выдирая волосы и крича осипшими от напряжения голосами:

– Смерть неверным! Газават! Священная война!

Нет, эти двое настолько уверенны в ловкости своих тел и беспрекословной покорности верных коней, что от осознания своего полного превосходство над презренными чужаками полностью полагаются на холодный булат ближнего боя. Дико гикнув и опустив камчу на потный бок своего коня, один из всадников послал его прямо на машину, готовый перемахнуть через необычное препятствие и срубить в прыжке чью-то голову.

У комиссара сдали нервы. Некоторое время он пытался держать себя в руках, но зубы его при этом скрипели от ярости, на скулах твёрдыми орешками ходили желваки, а вцепившиеся в пулемёт руки побелели от напряжения. В конце концов, Лаптев вскочил на ноги и бешено заорал, сверкая безумными глазами:

– Бросай сабли! Сдавайся, а не то порублю в капусту!

В несколько секунд безумец выпустил по басмачам весь остаток патронов из «Шоша», но ни одна из пуль не попала в цель!

– Уходи вправо! – приказывает водителю генерал. На этот раз немец беспрекословно подчиняется, и занесённый над ним клинок, который должен снести баварцу голову, лишь бесполезно рассекает воздух. Яростно кричит за кормой проклятия вслед машине промахнувшийся рубака.

Но с другой стороны в атаку несётся его соплеменник. Халат конника развевается, голый череп сверкает от пота, тонкая шашка в его руке сверкает и вращается, что кажется – над головой виртуоза крутится сверкающее колесо. Всадник налетает на автомобиль. В этот момент сидящий как раз по правому борту Луков целится из винтовки в другого бандита и не видит приближающуюся к нему смерть. Услышав над ухом натужный конский храп, он начинает поворачиваться, скосив глаз, и на какую-то долю мгновения видит над собой сверкающую полоску змеевидного клинка и причудливый эфес, украшенный красными камешками горного граната. Рубиновые камешки сверкнули, словно глаза дракона. Это могло стать последним прижизненным впечатлением для Лукова, если бы не генерал, который начинает быстро разряжать барабан своего автоматического «нагана» в живот басмача. Падая, бандит попадает головой под заднее колесо машины. Автомобиль подскакивает, словно на кочке. Отчётливо слышен треск лопнувшего черепа.

Уцелевший бандит мгновенно изменяет решение снова атаковать и разворачивает коня в степь.

– Перехватить его… Тоже раздавить сволочь! Не дать ему вернуться к своим! – требует комиссар.

Но немец молча останавливает машину.

Комиссар жадно смотрит вслед пригнувшемуся к седлу противнику, который нещадно нахлёстывает потные бока своего коня. Нукер быстро удаляется. Его превосходный иноходец стелился над землей, так что не каждый хороший стрелок сумеет достать уносящегося на нём всадника пулей.

– Будь ты проклят! – словно психопат, орёт Гранит врагу и требует винтовку, но генерал не даёт.

– Вы оставили нас без пулемёта, любезнейший. Всё что у нас теперь есть, это по десятку винтовочных патронов на ствол. Совсем не густо, если придётся вступить в схватку со всей бандой.

Словно в подтверждение слов Вильмонта вдали замаячили многочисленные конники…

Глава 26

На счастье путешественников чёрное покрывало безлунной ночи опустилось на степь прежде, чем басмачи нагнали машину. Но полностью использовать выигранные часы не получилось. Генерал смог заменить немца за рулём лишь на пару часов, потом и у него неумолимо стали слипаться веки, и он остановился, чтобы не заснуть за рулём. Луков управлять автомобилем не умел. Что же касается неоднократно проявлявшего свой взбалмошный непредсказуемый нрав комиссара, то доверить ему машину мог лишь сумасшедший.

Было решено отдохнуть хотя бы пару часов. Костёр не разжигали даже для того, чтобы вскипятить чайник. Обошлись остатками сухого печенья и чашкой сырой воды на каждого.

Незадолго до рассвета генерал всех разбудил и приказал быть готовыми к отъезду. Сам он достал револьвер и заменил в его барабане стрелянные гильзы на новые патроны, затем попросил у немца одолжить ему свой прекрасный нож. Было ясно, что генерал куда-то собрался.

– Они должны быть недалеко – спокойно пояснил старый солдат. – Пойду, проведаю… Как знать, может, угостят старика горячим чайком. Восточное гостеприимство – штука парадоксальная.

Как и многие пожилые люди – чрезвычайно сентиментальный, Вильмонт даже в эту тревожную минуту нашёл время для воспоминаний:

– Как-то гостил я в одном доме, о хозяине которого знал наверняка, что ему щедро заплатили, чтобы он убил меня. Как сейчас помню: лежу я на кушетке, подложив под голову седло, а хозяин суетится, заваривает для меня чаёк. На меня он смотрит преданно-ласково, вид его до тошноты услужлив. Я также ему улыбаюсь, а про себя знаю, что если он привезёт заказчику мою голову, то сразу станет очень богатым человеком. Поэтому зорко слежу за его руками в надежде поймать момент, когда он сыпанет яду в пиалу…

– Ну и как – сыпанул? – нетерпеливо поинтересовался Луков у загадочно улыбнувшегося своим мыслям старика.

– Да нет, – как будто заново удивляясь этому факту, покачал белой, как лунь головой бывалый путешественник. На Востоке такое случается. Закон гостеприимства! Убить гостя страшный грех и позор на весь род!

Генерал вернулся из своей вылазки через полтора часа. На одежде его Одиссей заметил кровь. Ветеран разведки ходил не зря. Он принёс в качестве трофея английский карабин с патронташем, который висел у него через плечо, как латиноамериканский бандольер. На патронташе имелось несколько подсумков с драгоценными патронами.

– Они устроились на ночёвку всего в двух верстах отсюда – указал направление генерал. – Мясо едят, клинки точат. Зверские рубаки! С такими лучше не сближаться лишний раз…

Анри Николаевич машинально потрогал длинный шрам на своей щеке.

– Эх, если бы у нас было достаточно патронов к пулемёту! Можно было бы обрушиться на них на рассвете, смять одним ударом охранение и пересчитать всех ещё спящих!

Луков немного удивило такое заявление обычно очень осторожного начальника. Но сейчас седой солдат словно вернулся во времена своей гусарской юности, когда его считали сорвиголовой. Но без пулемёта смелая атака была невозможна. Поэтому за несколько часов до рассвета экспедиционеры осторожно тронулись в путь. Прежде чем завести мотор, несколько часов автомобиль катили по дороге. Но не обнаружить себя было уже невозможно.

Следующий день стал настоящим кошмаром! Преследователи постоянно висели у них на хвосте – вдали за кормой почти всегда маячили силуэты всадников. Иногда они пропадали, но затем снова появлялись. Трудно было отделаться от появившегося ощущения безысходности, невозможности выбраться из этой проклятой степи.

– Ну что это за машина, на которой нельзя уйти от погони! – презрительно ткнул носком ботинка, «обутое» в резину колесо комиссар. Этот разговор произошёл во время короткой остановки из-за так некстати случившейся поломки. Было понятно, что если немец в считанные минуты не обнаружит и не исправит дефект – не сносить им всем головы!

– Из всех животных, что приручил человек к езде, автомобиль, по-моему, самое гнусное и бесполезное! – язвил комиссар. – Чтобы ехать ему подавай дорогостоящий и редкий бензин, доставай для него всякие моторные свечи и резиновые прокладки, крути ему ручку до седьмого пота, а он вдруг упрётся ишаком посреди дороги и попробуй понять, что с ним за напасть.

Однако на этот раз немец удивительно быстро устранил неисправность и стал заправлять мотор всем необходимым. Но комиссара это не переубедило, и он остался при своём мнении, считая, что автомобиль, это не изумительное дитя современной цивилизации, а скорее её глупый выкидыш.

– Ты знаешь, какие у нас кони были, когда я в одна тысяча девятьсот пятнадцатом году добывал «эксами» деньги для революции в отряде знаменитого Котовского? – не унимался одессит. – Никто за нашими тачанками угнаться не мог! Сзади на бричках так и было написано: «Хрен догонишь!». Царские жандармы стрелялись от злости и бессилия! Твой германский драндулет по сравнению с нашими лошадками – полное барахло, несмотря на то, что у него табун лошадей под капотом числиться.

Задетый за живое неразговорчивый немец тут же изменил своей обычной флегматичной молчаливости и патриотично бросился на защиту машины, уверяя, что она сделана в Германии и потому способна на большее.

– Глазом не успеете моргать, как мы оказаться в Астрахани! – горячился Вендельмут.

– Ну да, ну да! – насмешливо кивал комиссар, скептически поглядывая на забрызганный маслом капот автомобиля. – Полагаю, что если такое количество бензина и масла, что уже сожрала эта ненасытная утроба и ещё сожрёт в ближайшее время, а также уместившиеся в ней разные свечи и крутящиеся ручки приспособить к какой-нибудь швейной машинке нашего российского производства, она и то пойдёт проворнее.

У них разгорелся нешуточный спор. Генерал при разговоре не присутствовал, он решил воспользоваться временным отсутствием в пределах видимости преследователей, чтобы обозреть окрестности с расположенного в полуверсте высокого холма.

– А хочешь пари?! – вдруг азартно предложил комиссар немцу, и почему-то незаметно для германца подмигнул Лукову. – Ты до вечера потаскаешь за собой на привязи этих азиатских баранов, а я за это отдам тебе вот это.

Комиссар выставил вперёд руку и разжал пальцы. На его ладони лежал тот самый перстень, который он спёр у штабиста.

Когда немец увидел бриллиант, его глаза загорелись. А комиссар стремясь ещё подогреть интерес алчного наёмника вполголоса пообещает ему, что если дело выгорит, то он поделиться с ним трофейным басмаческим золотишком, которое обязательно сопрёт у старикана-генерала при первой же возможности.

– Тебе оно нужнее, – дружески похлопал огромного германца по богатырскому плечу едва достигающий своей макушкой его подбородка Лаптев. – Ты, камрад, честно послужил нашей революции и доказал, что предан пролетарской идее. Поэтому когда я реквизирую золото у этой старой жандармской клячи, я передам тебе его часть для продолжения вашей немецкой революции.

Они хлопнули по рукам. Оставалось уломать начальника. Но вернувшемуся с рекогносцировки генералу идея использовать боевого товарища в качестве живой приманки для отвлечения банды вначале показалась дикой. И не важно, что Вендельмут вызвался добровольно, всё равно идея генералу не пришлась по душе. Но комиссар напирал, что иначе им всем гибель:

– Сами видите – край нам пришёл. Опытный враг прекрасно ориентируется в степи, он меняет лошадей по мере того, как они устают, тогда, как даже самая мелкая поломка в нашей машине: перегревшийся мотор или лопнувшая трубочка, поставят на наших ценных для революции жизнях жирный крест.

– Да, на языке генштабистов это называется «тактикой постоянного преследования» – выматывающая штука! – задумчиво покачав головой, вынужден был всё же согласиться с комиссаром генерал. – К тому же я знаю, как умеют преследовать неутомимые азиаты: они вцепятся в нас мёртвой хваткой – не будут ни есть, ни спать, а постоянно гнать и гнать! Потому, что хорошо знают закон степей – на плечах врага в десять крат легче и веселее живётся.

Тут и немец с ещё большей настойчивостью принялся уверять ещё колеблющегося начальника в своей способности сделать несколько заячьих петель вёрст по тридцать, и в конечном итоге оставить преследователей в дураках.

– Я ничем не рисковать, герр начальник! Это очень кароший дойч машин. Его делать очень уважаемый в Фатерлянд фирма. Я сыграть с разбойниками весёлый шутка, а после мы ехать дальше спокойно.

Вендельмут показал пальцем на хорошо заметный издали курган примерно в сорока верстах впереди. Место было заметное. Там находился тайник с горючим, который указал им на карте шофёр ещё до своего пленения.

– Встретимся там. Давайте сверим часы и назначим время рандеву.

– Я буду там!

Уверенный тон немца так впечатлил генерала, что он предложив Лукову и комиссару не отягощать себя лишней ношей, взяв с собой еды и воды лишь на полдня пути.

Глава 27

Благодаря немцу, который увёл банду за собой, Луков, его спутники без происшествий добрались до назначенного места встречи. Но Вендельмут так и не появился. Его ждали почти сутки. Но, видимо, хвалённая немецкая тёхника всё же подвела германца. Иного объяснения случившемуся ни у кого не было.

Луков очень надеялся, что они задержатся здесь ещё хотя бы на полдня – для полной очистки совести. Случаются же иногда на свете чудеса, и даже мёртвые бывает возвращаются с того света.

Но генерал со скорбным видом вытащил патроны из барабана своего «Нагана», поднял руку над головой и несколько раз щёлкнул курком самовзвода, отдавая тихий салют в память об очередном члене их отряда.

– На этом всё – сухо подвёл черту Вильмонт, и первым зашагал прочь. За ним потянулся комиссар. Луков ещё некоторое время стоял, вглядываясь в ту сторону, откуда должен был появиться немец, потом нехотя поплёлся за товарищами. Но ещё долго Одиссей оглядывался на ходу в надежде увидеть вдали быстро нагоняющую их тёмную точку и услышать гул автомобильного мотора.

Словно в насмешку над оставшимися без транспорта чужаками по пути пошёл снег и ударили заморозки, грунт стал идеальным для езды на автомобиле. Шли почти безостановочно. По мере того как в теле накапливалась усталость, в нем появилось и другое ощущение, гложущее все человеческое естество, – ощущение голода. Как не растягивали ту еду, что у каждого была с собой, её хватило ненадолго. Голод гнал их вперёд к Астрахани и одновременно лишал последних сил.

Генерал отдал молодым людям свой концентрат – из тех продуктов, что они взяли с собой и сразу разделили. Одиссей хотел сварить свою долю в котелке, но потом не утерпел и съел сырым. Так же поступил и Лаптев.

Сам старик легко обходился подножным кормом и пытался учить своих молодых спутников откапывать из-под снега какие-то растения и мучнистые корешки. Одиссей пробовал жевать их, но они оказывались слишком жёсткими и волокнистыми или же совершенно отвратительными на вкус. Он отведал и почек каких-то кустов, но их смолистый вкус обжигал губы и язык.

Комиссар тоже не мог «есть траву» и с ненавистью поглядывал на старого маразматика, который бесконечно нудел, что, мол, в растительной пище спасение, жизненное тепло, которое согреет и даст организму всё, в чём он сейчас нуждается.

– Да пошёл ты! – наконец взорвался комиссар, уперев в старика совершенно бешенный взгляд налившихся кровью глаз. – Так ты предложишь нам жрать червей, жуков и прочую мерзопакостную живность! Думаешь, я не вижу, что ты заблудился в этой пустыне и пытаешься морочить нам голову, чтобы мы не задавали тебе жёстких вопросов… А может ты боишься, что мы сговоримся и съедим тебя?

Одиссей хоть и был далёк от намерения стать каннибалом, но его тоже мучило смутное подозрение, что на этот раз по какой-то причине опытный путешественник допустил навигационную ошибку, и они ходят по гигантскому замкнутому маршруту. Он старался гнать прочь эту ужасную мысль, но услышав её от комиссара почувствовал отчаяние.

Лаптев же снял с себя ремень, смочил его в снегу, после чего нарезал маленькими кусочками и стал жевать эти кусочки, как бекон.

– Мне вас жаль! Вы близки к тому чтобы впасть в отчаяние, а там и до безумия рукой подать – грустно глядя на комиссара, заметил Вильмонт. – Вы встали на гибельный путь – после того, как вы съедите подмётки собственных штиблетов ваш разум помутится настолько, что ради того, чтобы насытиться мясом вы действительно будете готовы питаться человечиной.

Прошло ещё наверное минут десять, и комиссар вдруг в два прыжка налетел на Вильмонта. Он сорвал с его плеча один из двух карабинов. Луков был уверен, что в следующую секунду он размозжит генералу череп тяжёлым прикладом. Вместо этого Лаптев быстро вскинул винтовку, прицелился куда-то и нажал на спусковой крючок. Эхо выстрела ещё не затихло, как комиссар издал дикий победный вопль, когда понял, что попал. Огромными прыжками он помчался к подстреленной добыче. Ею оказался небольшой сурок. Лаптев набросился на добычу, стал рвать её зубами. Он урчал от удовольствия и опасливо поглядывал на товарищей, которые могли отнять у него законную добычу. Кровь текла по его подбородку. Тушка зверька полностью пошла в пищу, включая жилы и кости, которые комиссар обглодал с жадностью бродячего пса.

Луков вместе с генералом с тревогой наблюдали за дичающим прямо на глазах собратом.

Одиссей и сам в какой-то момент приблизился к краю. Уже несколько суток они брели по степи. Молодой мужчина страшно вымотался и впал в какое-то липкое оцепенении. Не только мускулы, но и воля его ослабла, все мысли были лишь о еде.

Пожилой ветеран убеждал годящегося ему в сыновья учёного, что до Астрахани осталось совсем чуть-чуть, надо лишь подняться на ноги и собрать волю в кулак для последнего броска, но Луков никак не реагировал на эти призывы.

Одиссей сидел согнувшись в три погибели, уставившись невидящим взором вдаль. То, что старик всё это время говорил ему и чему учил помогло ему переносить пронизывающий его кости и плоть холод, но ни в коей мере не могло утолить гложущий его внутренности адский голод, который отчаянно мучил его! Одиссей тоже мечтал убить и сожрать степную крысу. Сожрать её целиком, ни с кем не длясь! Впрочем, в молодом человеке ещё не иссякла совесть, которая заставляла его устыдиться мысли, что он может утаить добычу от товарищей. Именно голос совести заставил Одиссей отринуть от себя безумные картины и вновь прислушаться к уговорам командира.

– Ты не должен сдаваться, сынок – по-отечески убеждал Одиссея склонившийся над ним старик. – Только встань на ноги, и я помогу тебе идти. Нельзя поддаваться собственным демонам.

Одиссей с трудом поднялся, повесил на плечо винтовку, которая показалась ему чудовищно тяжелой, и сделал несколько шагов. Вдруг из-за цепи холмов, до которых было чуть больше версты, вырвалась банда басмачей. Вся сразу. С ревом и свистом, стреляя на скаку из карабинов, десятки головорезов мчались прямо на измученных путников.

– Бегите, я вас прикрою! – велел молодым людям генерал, сдёргивая с плеча карабин.

Одиссей побежал, часто оглядываясь. Ему казалось, что тёмные силуэты всадников заполонили всё видимое глазом пространство. Ни убежать от них, ни спрятаться в совершенно голой, как стол степи было невозможно! Попытка генерала задержать мчащуюся лавину была отважным, очень благородным, но совершенно бесполезным предприятием. Осознав это, Луков остановился и повернулся лицом к приближающимся всадникам, его рука неумело передёрнула затвор винтовки…

Глава 28

Басмачи приближались. Одиссей прицелился в ближайшего всадника. Через свои очки он хорошо видел ружейную планку, мушку и приближающегося врага. «Надо унять дыхание и тогда всё получится» – сказал он себе и постарался максимально сконцентрироваться на мишени. Успокоившись, молодой человек на мгновение задержал дыхание, как когда-то учили его на ускоренных военных курсах, и нажал на спусковой крючок. Каково же было его изумление и ликование, когда конь под вражеским наездником рухнул, как подкошенный на передние ноги и, храпя, кувыркнулся через голову, придавив своим огромным весом седока.

Одиссей тут же перевёл оружие на соседнего бандита, и тоже послал в него пулю. Издав гортанный крик, басмач взмахнул руками и запрокинул голову. Его конь взвился «свечой» на дыбы и сбросил с себя мертвого седока. Одиссей не верил своим глазам. Но тут комиссар вдруг радостно заорал, указывая за спину Лукову:

– Свои!

Одиссей оглянулся и увидел мчащийся им на помощь отряд. Во главе его скакал командир в папахе и чёрной бурке, а чуть позади него – боец с развевающимся красным знаменем в руках. Они мчались, как на картинке! Оказывается бандиты угодили под выстрелы красных конников. Уцелевшие басмачи стали поспешно поворачивать коней. Смелые и дерзкие в кровавых налетах на беззащитные селения и плохо охраняемые обозы, бандиты как огня боялись открытой схватки с равным по силам противником. От полного уничтожения басмачей спасли превосходные кони, хотя для девятнадцати из них этот бой стал последним.

Больше всего командир большевистского кавдивизиона впоследствии расстраивался, что ему не удалось захватить в плен или на худой конец лично зарубить командира басмаческого отряда. Вражеский вожак находился фактически в безвыходном положении: окружённый со всех сторон красноармейцами он яростно отбивался, крутил своего скакуна во все стороны, его ярко-рыжая лисья шапка мелькала среди папах, будёновок и бритых голов подручных джигитов. В последний момент, когда казалось, что главарю уже не уйти, загнанный лис пригнулся к шее своего скакуна и, размахивая шашкой, бросился на прорыв. Его плотно окружили верные телохранители. С этой горсточкой отчаянных джигитов главарь буквально разрезал сжимавшееся вокруг него кольцо врагов. В горячке боя курбаши даже не вскрикнул, когда вражеский клинок своим остро заточенным концом дотянулся до него и ужалил напоследок пониже левой брови. Лишившись глаза, теряя сознание от ужасной боли, курбаши уносился прочь, проклиная подлых шакалов, которые заманили его в эту западню:

– Прежде чем отрезать вам головы, я велю вырвать ваши мерзкие глаза!

Измученная походом лошадь устало тянула тяжёлую телегу, в которой вместе с ранеными и больными бойцами ехали Луков и двое его спасшихся спутника. После счастливой встречи с отрядом красной кавалерии уцелевшие путешественники ещё почти двое суток тряслись на телеге. По пути доктор отряда их подкармливал, давая за раз немного кумыса и крохотный кусочек смоченной в кумысе лепёшки. Он постепенно увеличивал порцию, чтобы снова приучить их желудки к пище.

Отряд преодолел по наведённой переправе реку Бузан. Причём наспех построенный военными сапёрами временный мост так сильно раскачивался и скрипел при прохождении конницы, что бывшая при отряде сестра милосердия была ни жива ни мертва от страха. Чтобы заставить её забыть об опасности Луков стал рассказывать девушке о существующих в Индии диковинных живых мостах, выращенных людьми из сросшихся между собой корней гигантского каучукового фикуса. Он так подробно живописал открывшей от изумления рот слушательнице эти причудливые сооружения природы и изощрённого человеческого разума, будто сам лично переправлялся по этим сказочным мостам через затерянные в джунглях реки. Хотя на самом деле Одиссей лишь читал о них. Однако в его пересказе эти книжные впечатления поразили санитарку, да и не её одну. На привалах послушать московского учёного собирался чуть ли не весь отряд, даже сам его командир приходил.

Это вызвало жгучую ревность со стороны комиссара Гранита Лаптева, который не мог потерпеть, что кто-то другой находится в центре всеобщего внимания. Одессит просто не был бы собою, если бы спокойно смирился с отсутствием интереса к собственной персоне.

– Уверен, что эти мосты были созданы индийскими партизанами, скрывающимися в джунглях от британских карателей, – авторитетно заявил он. Комиссар встал в героическую позу и заговорил с большим пафосом:

– Сама природа помогает правому делу, направляя в нужную сторону даже рост растений. Тот, кто ведёт человечество к свету великой цели всеобщего равенства, непременно получит поддержку от Вселенной!

Естественно, что после такого выступления комиссар сорвал овации слушателей.

Между тем пронизывающий до костей ветер с Каспия вдруг утих. Впереди открылись искрящиеся под солнцем блюдца солёных морских лиманов, окружённых зарослями сухого камыша. А потом показались купола астраханских церквей и мечетей…

Одиссей лежал на скамейке в кабинете начальника гарнизона Астрахани и, подложив под голову руки, блаженствовал, наслаждаясь теплом и покоем. В углу мирно пыхтел самовар, на столе уже расставлены голубой чайник с красными узорами и разноцветные фарфоровые пиалы, на тарелке горкой выложены белые аппетитные лепёшки, рядом вазочка с пирамидкой белоснежного рафинада. А ещё тут сушёные фрукты, мёд и прочие яства. Требовалось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что все это не очередной мираж! Но нет. Все эти щедрые дары не пригрезились Лукову. В пиалы с приятным журчанием полился ароматный чай лимонно-желтого цвета.

– Надолго к нам? – поинтересовался «шершавым» – хриплым голосом заместитель начальника гарнизона Астрахани.

– Будь моя воля, я бы не очень торопился с отъездом, – жмурясь от удовольствия, ответил за всех комиссар Лаптев, принимая из рук гостеприимного хозяина пиалу.

Комиссар стал поучать местного военного начальника, как поддерживать в бойцах, обороняющих город, высокий уровень большевистской сознательности. Гранит явно мнил себя важным посланцем Москвы, который одним своим появлением способен вдохнуть новые силы в защитников Астрахани.

Луков давно заметил, что одна из самых злых шуток Создателя, – это позволить кому-то из людей ощутить себя Пророком новой религии. Одержимый манией величия человек становится всеобщим посмешищем, будучи неспособен оценивать своё поведение адекватно.

Впрочем пока, как ни странно, этому «Хлестакову» чаще всё-таки удавалось производить на новых знакомых нужное впечатление. Была ли в этом персональная заслуга Лаптева или нет, но членов экспедиции поселили в прекрасном особняке на холме. Видимо это был самый красивый дом в городе. Генерал предположил, что при государе-императоре такой прекрасный особняк должен был принадлежать самому местному генерал-губернатору или городскому голове, или же на худой конец какому-нибудь купцу-миллионщику. Хотя, судя по надписям, которые украшали коридоры и некоторые комнаты, незадолго до революции здесь размещались казармы. Одна из надписей, например, строго предупреждала квартировавших в этих стенах солдат бывшей царской армии: «За побегъ со службы въ военное время каторжныя работы от 4 до 20 летъ или смертная казнь».

Нынче же в доме размещалась редакция журнала политотдела Волжской-каспийской военной флотилии «Военмор». Редактировал журнал коммисар флотилии по фамилии Рейснер. Он был мужем известной столичной литераторши и по совместительству тоже комиссарши. По его словам сразу после установления в городе советской власти дом, в котором оказывается прежде размещалось правление бывшего Азовско-Донского банка, облюбовали местные чекисты. Но потом они по какой-то причине съехали из столь чудесного особняка! Не прижились здесь и штабные деятели из руководства армией. И вскоре члены экспедиции поняли почему…

Впрочем, первое время они жили, словно в раю. Комната, которую они занимали, была просторной и светлой, и вся в коврах. Толстые ковры даже заменяли постояльцам кровати. Здесь всё дышало персидскими мотивами.

Из окон открывался прекрасный вид на море. Вдобавок ко всей этой роскоши специальный посыльный ежедневно доставлял гостям внушительных размеров корзину со свежими продуктами. После полуголодного существования путешественники могли вдоволь есть мяса, масла, молока и конечно рыбу и икру.

С одной стороны гостям города повезло с погодой – их приезд совпал с резким потеплением. С каждым днем солнце грело все жарче. В местном климате, полном ядовитой малярийной сырости, стремительно разливались целительные флюиды весны и близкого фруктового изобилия.

Но с другой стороны все чаще у освободившегося ото льда северного побережья Каспия стали появляться британские канонерские лодки. Не исключалась вероятность вражеского десанта. Деникинские части при поддержке англичан почти сомкнули кольцо окружения вокруг Астрахани. Правда, оставалась ещё последняя ниточка, связывающая город с остальной красной Россией – железнодорожная ветка Астрахань-Саратов. Но диверсионные группы врага регулярно выводили из строя железнодорожное полотно и взрывали мосты. Вот-то противник мог перерезать и эту «дорогу жизни», по которой в осаждённый город доставлялись свежие пополнения, боеприпасы и вывозились раненые.

С улучшением погоды участились налеты английских самолетов. И тут выяснилось, что дом, в котором разместили московских визитёров, как магнит притягивает идущие на город английские бомбардировщики-амфибии «Шорт». Возвышающийся над соседними домами бывший банк буквально мозолил глаза навигаторам и бомбардирам вражеских самолётов, которые охотно выбирали его в качестве мишени. Вот оказывается почему отсюда сбежали прежние постояльцы! Правда, до сих пор сброшенные бомбы падали далеко в стороне, но это служило слабым утешением новым постояльцам «нехорошего дома».

А тут ещё буквально через несколько дней после прибытия экспедиции в Астрахани вспыхнуло восстание рабочих, доведённых до крайности отсутствием хлеба и запретом на рыбную ловлю, введённом советскими властями видимо из-за страха перед шпионами. Оказалось, что город давно накалён недовольством. В Центр от местных комиссаров летели телеграммы с запросом инструкций, что делать с недовольными пролетариями. В ответ Председатель Реввоенсовета Республики Лев Троцкий дал лаконическую телеграмму: «Расправиться беспощадно!». И участь ещё верящих Советской власти рабочих была решена. Началось кровавое безумие, санкционированное большевицкими властями.

Накануне погрома на главной площади собралась многотысячная толпа. Отовсюду неслись призывы ораторов, стук копыт по мостовой и лязг оружия. В этой предгрозовой атмосфере Вильмонт принял решение поскорее покинуть город, и следовать дальше курсом на Ташкент. А пока генерал предложил срочно вернуться в свой особняк и не высовывать оттуда носа вплоть до самого отъезда из города.

И действительно, вскоре после того, как экспедиционеры вернулись к себе, со стороны площади часто затрещали ружейные выстрелы, потом энергично заработали пулемёты. Пальба быстро охватывала один район за другим. Как потом узнали члены экспедиции, десятитысячный митинг рабочих был оцеплен пулеметчиками, матросами и гранатчиками. После отказа митингующих разойтись по ним был дан залп из винтовок. Затем затрещали пулеметы, направленные в плотную массу участников митинга, с оглушительным треском начали рваться ручные гранаты.

За пулеметной трескотней не было слышно ни стона раненых, ни предсмертных криков убитых. Толпа сорвалась с места и прорвала неплотный кордон войск оцепления. Все кто не был ранен бежали без оглядки по всем направлениям, ища спасения от пуль снова заработавших пулеметов. По бегущим стреляли. Пойманных загоняли в ближайшие к площади подворотни и в упор расстреливали. На месте мирного митинга осталось множество трупов. Среди корчившихся в предсмертных муках рабочих кое-где виднелись раздавленные обезумевшей толпой тела.

Вслед за первым актом усмирения последовали ещё более страшные события. В подвалах чрезвычайных комендатур и просто во дворах заработал беспрерывный конвейер смерти. С пароходов и барж бросали в воду ещё живых мятежников, которым вязали руки и ноги колючей проволокой, благо её на городских складах оказалось предостаточно. Некоторым несчастным привязывали камни на шею. Один из случайных свидетелей потом рассказывал, что в одну ночь с парохода «Гоголь» было сброшено около ста восьмидесяти человек. А в городе в чрезвычайных комендатурах было так много расстрелянных, что их едва успевали свозить ночами на городские кладбища, где они грудами сваливались в срочно вырытые рвы под видом «тифозных». Чрезвычайный комендант Чугунов (тот самый, что угощал московских гостей чаем) издал распоряжение для личного состава астраханского ЧК и временно прикомандированных к нему красноармейцев, которым под угрозой расстрела воспрещалось «растеривание» трупов по дороге к кладбищу. Но почти каждое утро горожане видели на улицах изуродованные тела убиенных. И от трупа к трупу бродили родственники арестованных в поисках своих отцов, братьев, мужей…

Поначалу расстреливали только одних рабочих – участников беспорядков. Но потом власти должно быть спохватились, и решили свалить вину за мятеж на буржуазию и представителей враждебных классов – бывших домовладельцев, рыбопромышленников, лавочников, чиновников, офицеров и священников. Начались облавы. На улицах патрули хватали всех без разбора «обладателей» интеллигентных лиц. Арестовывали даже тех, кто, например, носил пенсне или трость. В горячке были убиты несколько специалистов, присланных из Центра для организации работы военных и тыловых учреждений осаждённого города. В этой неразберихе погибли несколько видных социалистов, не скрывавших своего сочувствия к рабочим. Так был расстрелян в связи с забастовкой, председатель Астраханского Правления Профсоюза Союза Металлистов Метенев…

К счастью для себя к этому времени экспедиционеры уже снова были в пути. Конечно, можно было остаться и упрашивать Москву прислать им новый самолёт. Только время сейчас работало не на них…

Глава 29

Оказалось, что вырваться из осаждённого город – возможно, хотя довольно рискованно. Дело в том, что кольцо вражеских войск вокруг Астрахани не было сплошным, как вначале думали экспедиционеры. Основная часть блокирующих город белых частей была сведена в небольшие группы, известные здесь, как пикеты. Каждый численностью до роты – 40—60 человек. Старший офицер в пикете обычно высылал в секреты – на хорошо замаскированные позиции в качестве передовых наблюдателей трёх-четырёх опытных пластунов, которые регулярно сменялись новыми солдатами. В случае попытки прорыва из города пикеты должны были задержать красных до подхода основных сил. Периодически между пикетами разъезжали разъезды лёгкой кавалерии – казаки или калмыки. Так что в позициях белых имелось достаточно дыр, в которые можно было попытаться прошмыгнуть.

За два часа до рассвета маленький портовый буксир под названием «Коварный» покинул бухту Энзели и начал красться мимо вражеских береговых батарей. Хотя в качестве «прорывателя блокады» им гораздо больше подошёл бы бронированный монитор, но как говориться: «Дарёному коню в зубы не смотрят».

Им то и дело встречались изуродованные тела, которые проплывали вдоль бортов. Неожиданно из утреннего тумана выплыла громадина британского эсминца. Можно было попытаться развернуться и удрать обратно в Астрахань, только толку от такого манёвра было бы немного. Прекрасно обученные английские канониры уже наводили пушки на большевистский кораблик, у которого имелось всего два станковых пулемёта для самообороны. Экипаж «Коварного» во главе со своим командиром приготовился принять героическую смерть в неравном бою.

И тогда начальник экспедиции, имеющий особые полномочия от командования флотилии, приказал капитану буксира немедленно выкинуть белый флаг. Братишки в бушлатах нараспашку из команды буксира пришли в недоумение, которое быстро переросло в ярость. Послышались возмущённые крики, что сухопутный хмырь – изменник. Кто-то даже выхватил оружие. Но генерал спокойно стоял на мостике и даже не шелохнулся. Он всё же добился, чтобы его приказ был выполнен. А дальше случился преудивительный курьёз. Англичане, увидав белый флаг, решили, что встретили перебежчиков, поэтому уже наведённые орудия эсминца молчали. Когда же бравые моряки флота Его Величества короля Георга V спохватились, красный пароходик уже проскользнул мимо и снова скрылся в тумане. Капитан красного буксира тут же приказал резко изменить курс и повернуть ближе к берегу – на мелководье, куда глубоко сидящий в воде британец не мог сунуться. Позади запоздало заухали пушки британца, затрещали пулемёты. Когда генерал спустился с мостика, все увидели кровоточащую царапину на его лице от чиркнувшей по щеке пули: кто-то из команды буксира всё-таки успел пальнуть в него, думая, что стреляет в предателя.

Буксир взял курс на Восток вдоль юго-восточного побережья Каспийского моря.

Вечером следующего состоялась высадка на пустынный пляж. Чтобы повысить шансы на успех, Вильмонт решил, что они должны выдавать себя за белых. Сам он облачился в мундир штабс-капитана, остальные вырядились нижними чинами. Один лишь комиссар с отвращением отверг вражескую форму. Единственное на что Лаптев нехотя согласился, так это снять звёздочку с кепки.

Теперь они держали курс на Ташкент. Именно оттуда должен был начаться путь экспедиции в Афганистан…

Каждый из многочисленных фронтов Гражданской войны имел какие-то неповторимые особенности. Но туркестанский фронт был, пожалуй, самым своеобразным. Он растянулся от Волги по бесконечным прикаспийским степям и далее по пескам и горам Средней Азии вплоть до Китайско-афганской границы. Столь обширная территория представляла собой слоёный пирог, где советские районы и области перемежались с казачьими, белогвардейскими и басмаческими. Чтобы пересечь это враждебное пространство и уцелеть требовалось большое искусство и удачливость.

Однако у экспедиции практически не было времени на подготовку к новому броску на Восток. Они пробыли в Астрахани совсем недолго и покинули город в спешке. Хорошо ещё, что в Астрахани москвичам помогли кое-каким имуществом и людьми.

Едва отряд снова оказался в степи, начальник экспедиции ввёл уже привычную жёсткую экономию. Несмотря на то, что на лошадей были навьючены мешки с сухарями и бидоны с водой, генерал строго следил за тем, чтобы каждый получал в сутки строго ограниченную норму живительной влаги и сухарей. Такая трапеза только распаляла чувство жажды и голода. К тому же выяснилось, что в двух из четырёх бидонов вода не лучшего качества. Эти бидоны оказались из-под керосина, и как бы хорошо они ни были промыты, пить такую воду было неприятно. Однако уже первые 50 вёрст, пройденные отрядом, дали всем понять, что и вода с запахом и привкусом керосина чрезвычайно дорога. Это еще более проявилось, когда возвратившиеся разведчики доложили, что колодцы, обозначенные на карте, кем-то засыпаны. С этого момента экономия воды стал ещё жёстче. При этом лучшая вода предназначалась для лошадей.

Конечно, Гранит недовольно роптал и за спиной генерала, по-всякому обзывая его за глаза. Но по мнению Одиссея столь жёсткие меры были оправданы, ибо того запаса провизии и остального, что было получено на складах Астрахани, могло не хватить на весь путь. Хотя и за то немногое, что удалось нагрести для экспедиции, надо было благодарить астраханских комиссаров, ибо осаждённые сами отчаянно нуждались во всём, начиная от хлеба и заканчивая патронами.

Сам Одиссей был настолько очарован тем, что творилось вокруг, что пока не слишком обращал внимание на трудности пути. Да и то ведь, пора уж наконец привыкнуть к тому, что им постоянно приходится терпеть разные лишения. В то же время не всякому везёт стать свидетелем чуда. Когда они приближались к Астрахани, вокруг ещё лежал снег, а тут – всё зеленело и цвело! Они словно въехали прямо из зимы в лето! Такое стремительное преображение природы поражало! Вся степь казалась красной от маков. Красотища неописуемая! Дуновение солнечного ветра и по огненному морю идут широкие волны. В воздухе пахнет полынью. То тут, то там виднеются бело-жёлтые головки одуванчиков и ромашек. Это была уже не та однообразная унылая степь, которую они с такими трудностями пересекали на автомобиле, а полная красок и запахов прерия! Оказалось, что путешественники застали самое красивое время в этих местах.

В чистом, промытом до яркой синевы высоком небе уже, ликуя, заливаются жаворонки, в полях видны столбики стоящих на страже своих нор сурков, а влажный и густой весенний воздух буквально пьянит.

– Ну и ну! – то и дело восторженно бормотал себе под нос ещё не видевший ничего подобного «кабинетный червь». У Одиссея просто шла кругом голова от такой красотищи!

По морю душистых трав плывут всадники. Ржут кони, проносятся мимо Лукова высланные генералом вперед дозорные из небольшого конвоя, выделенного экспедиции командованием астраханского гарнизона. Разведчики исчезают там, где степь сливается с небом. Там на горизонте воздух шевелиться знойным маревом.

Оттуда можно ждать любой опасности. Окружающий покой и тишина обманчивы. В любой момент, словно из-под земли могут налететь враги. Засвистят пули, засверкают клинки. И такой прекрасный мир может в одно мгновение померкнуть от удара металла в грудь или в голову…

Привычный к бесконечным странствиям Вильмонт, словно в полудрёме сгорбившись в поскрипывающем под ним седле, тихо тянет бесконечную, как степь, старую кочевую песню. Офицерские погоны сверкают на солнце. Старик прицепил себе на фуражку рядом с офицерской кокардой веточку самшита – на удачу.

Внезапно начальник оживает, пришпоривает своего коня и пускается вскачь. Пожилой вояка с удовольствуем гусарит, демонстрируя чудеса джигитовки, и вообще ведёт себя, как седой мальчишка.

Юный комиссар некоторое время наблюдает за чудящим начальником, затем ядовито цитирует знаменитого кавалерийского дивизионного генерала Наполеона Антуана де Лассаля: «Гусар, который не убит в 30 лет, не гусар, а порядочная дрянь!».

– По-моему, нет более отталкивающего зрения, чем гусар, доживший до пенсионного возраста, – громко добавляет уже от себя Лаптев. – Это то же самое что старательно молодящийся старик с фальшивыми зубами, пытающийся скрыть свой возраст с помощью парика и грима.

– Скажите пожалуйста! – удивлённо восклицает бывший гусар. Он пришпоривает коня и уносится прочь.

Комиссар отчего-то решает, что ему удалось всерьёз зацепить мерзкого старикана и тот позорно бежал. Гранит приходит в прекрасное расположение духа и становится болтливее обычного. Он откровенно делится планами. Одиссей поражён их размахом, хотя казалось бы к наполеоновским замашкам этого смуглолицего парня с развевающимися на ветру космами давно бы пора привыкнуть. Однако, он снова не знает что и думать об услышанном…

Вряд ли кто-то из знавших Гранита Лаптева мог сказать уверенно, в какие моменты сей молодчик искренне и бескорыстно служит революции, а в какие занимается под её прикрытием сомнительными гешефтами. Он появился из Одессы, хотя и любил рассказывать всякий экзотический вздор про своё романтическое происхождение. А в Одессе все – прирождённые дельцы и авантюристы.

Луков тоже никак не мог определиться насчёт комиссара: кто он – действительно энтузиаст революции, или ловкий делец, желающий обогатиться и добиться власти с помощью тех возможностей, которые щедро предоставляет нынешнее смутное время? В конце концов Одиссей пришёл к выводу, что этот человек и то и другое. То есть он и «кровавый романтик», искренне верящий в то, что избран самой судьбой участвовать в открытии новой светлой эры в истории человечества, и одновременно талантливый карьерист, прекрасно понимающий, что для того, чтобы выделиться из безликой массы себе подобных «солдат революции» нужно инициировать смелые, даже фантастически смелые проекты, чтобы его имя постоянно было у всех на устах.

Теперь комиссар носился с безумной идеей новой экспедиции. Оказывается, этот план у него созрел в Астрахани после случайного разговора с каким-то купцом. Поэт и мистик по натуре, Лаптев был одержим стремлением отыскать мифическую страну Шамбалу – край высшей мудрости, справедливости и абсолютного могущества, где живут великие учителя человечества. Он даже утверждал, что выманил (или украл, что выглядело гораздо правдоподобнее) у купца старинную карту с точными координатами этого недоступного для простых смертных места. Неисправимый авантюрист сообщил Одиссею, что после посещения Афганистана они непременно должны отправиться в Тибет, в Гималаи, чтобы встретиться с великими учителями, которые должны благословить его Гранита Лаптева на борьбу за установление на всей Земле царства всеобщего равенства. Кульминационной точкой экспедиции Лаптев запланировал, ни много, ни мало – поднятие красного флага будущей большевистской мировой республики на «крыше мира» – вершине горы Эверест. Он даже извлёк из-за пазухи и продемонстрировал Лукову специально купленный им на Астраханском базаре отрез кумача.

– Ты думаешь зачем нас послали? – хитро прищурившись, поинтересовался Лаптев, и замахал руками, словно желая скорей прогнать мошкару, – да, да, знаю – геополитика! Насолить «англичанке»! Но не это главное. А главное – подняться туда, где никто не был! Влезть на гору, оседлать её, и проорать на всю планету: «Ну чё, господа буржуи и империалисты, х… мы кладём на вас с этой высотищи! Так что торопитесь дожевать своих рябчиков с ананасами, ибо недолго вас осталось пить кровь трудового люда».

Надо было отдать ему должное, этот парень умел облекать свои проекты в максимально художественную форму. А в том, что в Ташкенте ему обязательно дадут добро на гималайскую экспедицию, юный авантюрист нисколько не сомневался. Худой черноволосый губошлёп был очень возбуждён, когда рассказывал о своей новой затее. Вид у него был как обычно очень самоуверенный, а глаза горели энтузиазмом фанатика, который не остановится ни перед чем на пути к поставленной цели.

Вообще чувствовалось, что в Ташкенте Лаптев намерен каким-то образом сместить генерала и возглавить экспедицию. Он всё чаще говорил о себе в третьем лице, как об очень важном «инкогнито из Центра», наделённом некими особыми полномочиями:

– Вот прибудет товарищ Лаптев в Ташкент: первым делом клопов у них выведет, это уж так полагается. Одним словом, наведёт революционный порядочек, уж будьте уверенны! И тогда кое-кому несдобровать…

Генерал, конечно, не мог не понимать, что новый конфликт между ними был неизбежен. Впрочем, Вильмонт и не пытался сгладить отношения с комиссаром, скорее наоборот: умышленно ли, или нет, но генерал уже не раз болезненно задевал обострённое чувство собственного достоинства гордеца.

Вскоре после отъезда из Астрахани всё ещё остающийся на положении штрафника Гранит попросил начальника вернуть ему отобранное оружие на случай новой встречи с противником. Но начальник экспедиции вручил комиссару старинное кремневое ружьё, приклад и ствол которого, чтобы они не развалились, были скреплены медной проволокой. Так как с оружием в осаждённой Астрахани была напряжёнка, то со склада москвичам выдали то, что там ещё оставалось. Так в экспедиции вместе с несколькими достаточно современными образцами винтовок оказались вещи, которым место было в музее или в частной коллекции. Мушкет, который был предложен Лаптеву, был не опаснее детского духового ружья.

Естественно, что в высшей степени самолюбивый юнец с презрением отверг эту «хлопушку». А вместо неё взял саблю. Тогда генерал во всеуслышанье с иронией предупредил чрезмерно горячего и нервного паренька, который уже однажды пытался стрелять из пулемёта по миражам:

– Молодой человек, без крайней необходимости лучше не вынимайте саблю из ножен. Иначе она принесёт вам больше вреда, чем пользы. На Востоке говорят, что мудрый воин лишний раз никогда не обнажит клинка, поскольку с материнским молоком впитал, что требовательный клинок его верного оружия не должен возвращаться в ножны, не испив крови, иначе начнёт мстить хозяину.

– Был бы клинок, а чьей кровью его напоить – всегда можно найти, – сквозь зубы зло процедил комиссар. Это была явная угроза. Но генерал считал ниже своего достоинства реагировать на выходки задиристого хулигана. Он уже повернулся к Одиссею, который снова нуждался в каком-то оружии, ибо прежняя его винтовка досталась одному из бойцов охранения.

– Некоторые фронтовые офицеры считают винтовку приличной, если из нее попадаешь в цель на расстоянии не меньше пятисот ярдов – начал в свойственной ему назидательной манере генерал. – Мол, ближе подпускать противника значит неоправданно рисковать головой. Для цивилизованного европейца это вроде как неприемлемо. Но мы с вами в Азии, здесь человеческой жизни другая мерка, и храбрости тоже.

Сказав так, бывалый путешественник и охотник вручил Лукову странное ружьё с огромными короткими стволами.

– С вашим зрением вам лучше стрелять в упор.

Одиссей это и сам это знал. До сих пор ему ещё ни разу не довелось попасть в цель, хотя участвовал в нескольких стычках с бандитами Так что возразить генералу ему было нечего. Но Вильмон так сумел повернуть дело, что вроде как Одиссею вручалось особое оружие, как редкому смельчаку, а не подслеповатому недотёпе.

– А то, что у вас хватит духа подпустить врага на расстояние уверенного выстрела, вы уже доказали! Эта двустволка – навроде сицилийской лупары: один её ствол заряжен крупной картечью, а другой – мощной «медвежьей» пулей. Так что не завидую тому, кто в бою окажется у вас на пути.

Между тем Гранит Лаптев всё ещё не мог успокоиться из-за унижения, которого его подверг начальник, отказав ему в нормальном оружии. Вдруг он выхватил из ножен широкий с кривым лезвием клинок. Вначале Луков решил, что взбешённый комиссар решил рассечь надвое своего обидчика, а заодно и любого, кто окажется рядом с ним. Но лохматый смутьян со сломанным носом начал яростно рассекать саблей воздух перед собой, демонстрируя, что способен из любого сделать бифштекс с кровью. Посчитав, что произвёл на всех должное впечатление, 20-летний задира аккуратно вложил клинок обратно в ножны.

Как выяснилось чуть позже, эта сцена была всего лишь прелюдией к более серьёзным событиям, которые развернулись этим же вечером на бивуаке.

Глава 30

Когда солнечный диск наполовину закатился за горизонт, и небо быстро стало темнеть, генерал объявил привал. Был зажжён костёр. Степь в этих местах была покрыта густыми зарослями колючки и саксаула, которые являлись прекрасным топливом. Колючка давала жаркое пламя, и главное, что её вокруг было вдоволь.

Одиссей расстелил на земле что-то вроде походной кровати, которую вместе с другим снаряжением получил от астраханских интендантов. Он уже знал какими короткими кажутся весенние ночи. От усталости едва успеваешь сомкнуть ресницы, и кажется ещё толком не успел насладиться сном, как уже разносится зычный голос генерала, объявляющего побудку. Лагерь сразу наполняется суетой, голосами и резкими звуками. Кто-то уже будет тебя, – тормошит за плечо или бесцеремонно дёргает за ногу.

Впрочем, пока ещё можно было наслаждаться покоем под толстой солдатской шинелью. Она служила Одиссею одеялом, хотя и не могла полностью спасти от пронизывающего до костей ночного холода. Получая её на складе, Луков едва не совершил большую глупость, попытавшись сдать обратно. Дело в том, что шинель была трофейная с погонами – простыми матерчатыми погонами цвета хаки. Она была снята с убитого белогвардейского солдата, о чём свидетельствовала крохотная дырочка на груди, как раз, там, где у Одиссея тоже находилось сердце. Несчастный был примерно одного с ним роста, да и комплекцией они должны были быть одинаковой. На подкладке шинели вокруг дырочки осталось бурое пятно. Увидав его Одиссей наотрез отказался облачаться в шинель. Генералу стоило большого труда уговорить его, он даже властно прикрикнул на подчинённого, и грозно сообщил, что приказы начальства не принято обсуждать.

Зато теперь Одиссей с благодарностью думал о том, что если бы не начальник, околеть ему в первую же ночь!

Генерал сидел на бревне шагах в десяти от него. На фоне огня Луков в малейших деталях видел его задумчивую фигуру. Вдруг Луков заметил приближающегося комиссара. Тот был не один, заодно с ним шли солдаты и матросы, которых прикомандировали к экспедиции по приказу самого руководителя обороны Астрахани Кирова. Шайка приближалась к генералу с видом заговорщиков. Не доходя шагов пятнадцати до того места, где сидел начальник, сопровождающие комиссара люди остановились. Сбившись в кучку, они остались ожидать в сторонке, а к генералу решительно направился один лишь их предводитель. Луков сразу догадался, что комиссар затеял очередную смуту. Одиссей нащупал под одеялом двустволку, с которой теперь не расставался.

Подойдя вплотную к погружённому в свои мысли Вильмонту, Лаптев с ходу объявил:

– Так что организованный мною солдатский совет выбрал меня новым командиром.

– А не пошли бы вы ко всем чертям! – подняв глаза на наглого мальчишку и, скользнув недоумённым взглядом по взволнованной фигуре мятежника, устало произнёс Вильмонт. Было видно, что у него нет ни малейшего желания пикироваться с неугомонным интриганом. Только так просто от комиссара было не отделаться!

– Считайте себя низложенным, Ваше Превосходительство! – с издёвкой сообщил Лаптев, и торжествующе оглянулся на свою свиту.

– Красным орлам надоело носить беляцкие погоны и служить генералу. Красный командир должен быть частью народа. Он должен одеваться, как народ, разговаривать, как народ, чтобы быть понятным любому неграмотному солдату. А от вас, Ваше Превосходительство, за версту несёт одеколоном и английским мылом. Вместо того чтобы читать самому и другим революционную прессу, вы на досуге почитываете французский романчик!

Закончив перечислять все накопившиеся к генералу претензии, комиссар сделал широкий жест в сторону своих избирателей:

– Одним словом, братва желает меня!

– Этого мало, любезнейший, – спокойно ответил генерал. – Ваши действия абсолютно неправомочны.

Тогда комиссар заявил, что именно он. а не бывший царский генерал, является законным представителем большевистской власти в экспедиции, и наделён чрезвычайными полномочиями.

– И каковы же ваши полномочия? – насмешливо поинтересовался Вильмонт. – Вы вообще здесь кто?

– Я истинный сын пролетарской революции! Она меня поставила сюда. И вообще, теперь наше время! – сбивчиво и пышно митинговал комиссар. – Мы в семнадцать лет можем водить в бой армии и эскадры. Старые офицеры нам без надобности!

– Неужели?

– Зря смеётесь! Уверяю вас, господин жандарм, что я без всякого содрогания возьмусь за ваши золотые эполеты и сорву их с вас, если не подчинитесь решению Совета – пригрозил комиссар, после чего снова был послан невозмутимым генералом катится вон.

Столь пренебрежительное отношение окончательно вывело комиссара из себя. Обиженный Лаптев вытянул шею, как гусак, намеревающийся зашипеть и ущипнуть. Он раздвинул ноздри, глаза его сделались бешенными, а всё лицо приобрело свирепый вид. Гранит яростно закричал, брызгая слюной, что не видать Красной армии победы до тех пор, пока из всех её штабов и частей не будут вычищены бывшие дворяне и офицеры.

– Мы пришли, чтобы очистить авгиевы конюшни умершего режима! Вы часть бывшей России, так что не мешайтесь у нас под ногами! Вы паразиты на юном теле нашей прекрасной революции! Я знаю, что ты, жандармская гадина, выдашь меня врагу при первой же возможности, как комиссара республики! Тебя господа Деникин и Врангель примут с распростёртыми объятиями, а меня и ребят вздёрнут на первой же осине!

Генерал спокойно выслушал брошенные ему обвинения, после чего ответил:

– Мне будет искренне жаль вашу революцию, если в итоге усилий слишком рьяных комиссаров навроде вас на все более-менее значимые посты будут расставлены вчерашние ремесленники и кухарки. Ещё хуже, если армиями станут руководить торгаши и спекулянты. Такое уже было после февральской революции семнадцатого года, когда исполняющий обязанности военного министра премьер Керенский и товарищ министра бывший террорист Савинков стали раздавать должности всяким проходимцам и площадным горлопанам. У меня сердце обливалось кровью, когда на выборные должности солдаты стали выбирать демагогов и пьяниц, наделённых всеми пороками, которые вышли из кабаков и непотребных заведений, из всех социальных пороков, и вдруг поднялись до командиров рот, полков и даже армий. Как можно поручить хотя бы роту человеку, которому опасно доверить даже артельную кассу шести рядовых?

Неуравновешенный комиссар потерял терпение и снова выхватил свою кривую саблю. Стал размахивать ею над головой сохраняющего удивительное присутствие духа начальника.

– Хватит болтать, жандармская сволочь! Ты старое бельё, которое нужно выбросить на помойку! Ты – «враг народа»!

Наконец после того, как комиссар в очередной раз замахнулся на него своей саблей, у кадрового разведчика закончилось терпение. Генерал вскочил на ноги и в два счёта выбил из рук дебошира саблю. После чего отвесил мятежнику хороший пинок под зад. Так была пресечена попытка переворота, ибо никто из пришедших поддержать претензии Лаптева на власть солдат и матросов не решился вступиться за него.

И каково же было изумление Лукова, когда, проснувшись среди ночи, он случайно стал свидетелем того, как недавние антиподы мирно беседуют в стороне от чужих глаз. Генерал и комиссар разговаривали так, словно и не было между ними вражды, а вся сцена ссоры была специально ими разыграна!

На следующий день отряд продолжил свой путь по дну высохшего озера, название которого Луков прежде часто встречал в географических атласах и потому с особенным любопытством подмечал детали пейзажа, делая по горячим впечатлениям зарисовки в блокноте. Было очень любопытно «погрузиться» в неизведанные глубины песчаного моря.

После полудня путешественники наткнулись на следы недавно прошедшего здесь каравана и двинулись по ним. Через три часа они нагнали остановившийся в небольшом кочевье караван, который состоял из десяти верблюдов, гружённых тюками с разнообразным товаром.

– Совсем трудно стало зарабатывать на пропитание! – пожаловался при встрече экспидиционерам хозяин каравана. Вначале он принял вооружённых всадников за разбойников, и очень обрадовался, когда понял, что ошибся:

– Слава Всевышнему! А то я уж сказал себе: «Всё, Варданчик, сейчас снесут твою бедную голову с плеч». Грустные времена! Где найти надёжный человек для охраны? Кругом один разбойник бегает, каждый хочет тебя по миру пустить! Последний товар пытаются отнять. Чтоб их самих вороны растерзали! Без единого гроша хотят оставить честного негоцианта.

Низкорослый и полный, лет пятидесяти, караванщик по виду был очень энергичным человеком. Так что купец явно хитрил, когда рассказывал незнакомым людям про свою захиревшую торговлишку.

Он как раз собирался ужинать, когда появились русские. Караванщик пригласил новых знакомых опуститься на расстеленный на земле большой ковёр. Хозяин кочевья зарезал для купца своего лучшего барана и заканчивал приготовление плова.

По ковру были разбросаны маленькие тюфяки и подушки. Купец уселся, по-турецки поджав под себя скрещенные ноги. Гости последовали его примеру. Тут же находились двое слуг, которые разносили еду и наливали чай. Слуги подали плов. Проголодавшиеся гости с аппетитом набросились на обильное угощение.

Во время еды Луков заметил, какими голодными глазами слуги наблюдают за тем, как он жуёт. Похоже, хозяин держал своих людей в чёрном теле. Одиссею стало жаль бедняг, и он бы с радостью поделился с ними своей порцией, но это было не в местных обычаях. На Востоке огромное значение придаётся иерархии, и нарушить её, значит сразу пасть в глазах собеседника ниже травы. Купец то сразу определил кто у русских начальство, а кто на второстепенных ролях. Рядовых красноармейцев он к своему столу не пригласил.

Наконец хозяин каравана доел последний кусок мяса. Слуга тут же поднёс ему тазик для омовения рук. Но купец раздражительным жестом велел ему отойти, после чего вытер жирные руки о голенища мягких сапог – ичигов. Комиссар не сдержал пренебрежительной ухмылки при виде такой дикости. Однако Луков чувствовал, что на самом деле караванщик не так примитивен. До их появления в лагере купец читал книгу, водрузив себе на нос очки. Впрочем, как не напрягал Луков зрение, ему не удалось прочитать название на корешке лежащей неподалёку книги, он только разобрал, что оно состояло из латинских букв. Поэтому Одиссей истолковал не слишком культурный жест хозяина, как своего рода кокетство – желание показать гостям, что нынче он живёт по-походному просто. А может караванщик хотел выглядеть в глазах новых знакомых этаким простаком, перед которым можно особо не таится.

После жирной, обильной, щедро приправленной специями трапезы гости набросились на чай, и сразу выпили несколько чашек, чтобы унять жажду. После каждой пиалы, которую опустошал кто-то из гостей, купец делал едва заметный знак слуге с чайником, и ласково повторял:

– Напои и накорми вначале гостя, а потом расспрашивай.

Комиссар уже кряхтел от напряжения, но пил пятую чашку. Он несколько раз порывался начать какой-то разговор, но купец мягко – доброй улыбкой и дружеским жестом предлагал ему вначале как следует насладиться чудесным напитком. Теперь уже превосходство чувствовалось в глубине хитрых глаз азиата, который в душе насмехался над молодым русским. «Негоже мужчине быть нетерпеливым и болтливым, как старая баба» – так обычно говорят на Востоке.

Лукову из вежливости тоже приходилось раз за разом подставлять под чайник пустую чашку. Только генерал всё ещё тянул первую пиалу – медленно, маленькими глотками, стараясь продлить удовольствие, и потому единственный из их троицы выглядел умиротворённым.

Между тем хозяин начал рассказывать о себе. Сам он армянин, но дом его сейчас в Персии. Еще в детстве он потерял родителей – они умерли от холеры, – и мальчик долгие годы добывал себе сухую лепешку и пиалу зеленого чая случайной работой на задворках базара, пока дальний родственник не устроил его в услужении ереванскому ювелиру, от которого мальчик сильно натерпелся. Особенно издевалась над мальчишкой сварливая жена хозяина. Но зато за несколько лет каторжного труда и ежедневных избиений у золотых дел мастера сметливый и выносливый деревенский пастушонок сумел тайком скопить небольшую сумму – достаточную для открытия по соседству с мастерской хозяина своей собственной мелочной торговлишки.

Начинал он с продажи всякой ерундовины, но постепенно год за годом значительно расширил дело, и в канун русской революции уже ворочал миллионами. Объездил с товарами всю Центральную, Малую и Среднюю Азии. Бывал в Германии, Франции, Бельгии, Голландии, Италии. Добирался по коммерческим делам аж до Каира и Японии. Говорил на фарси, как чистокровный афганец, по-тюркски – как тюрк. Владел несколькими европейскими языками.

В этих местах он торгует уже более двадцати лет. Когда-то у него были лавки в Бухаре, Хиве, Ташкенте, во многих крупных городах Китая, Индии, Афганистана. С торговыми кораблями он ежегодно поднимался вверх по Волге, чтобы принять участие в Нижегородской ярмарке. В Бухаре визирь султана спрашивал его при встрече после долгого отсутствия: «Салам алейкум, Вардан-хан. Что привёз на этот раз – хрусталь, патефонные пластинки или американские винчестеры?». И купец тайком указывал своему привелигерованному клиенту на свою спутницу – француженку или шведку. Визирь был очень сластолюбив и специально заказывал купцу женщин европейского типа для своего гарема…

В самом шикарном отеле Парижа для мсье Аджемяна всегда держали дорогие апартаменты…

Но грянувшая в России революция и самым роковым образом совпавшее с ней банкротство крупного французского банка, в котором армянин держал большую часть своих капиталов, едва не оставила успешного коммерсанта в чём мать родила. Его спасла удивительная сметливость и умение в любых обстоятельствах находить полезных людей и щедрой мздой склонять их к сотрудничеству.

Сидя в своих просторных голубых шароварах, прикрытых слегка пледом, неспешно попивая чай из пиалы, купец рассказывал удивительные вещи: оказывается, даже в разгар междоусобной русской войны ему удавалось вести свою торговлю. В Астрахани у него оставались лабазы с кое-каким товаром. И в отличие от имущества других коммерсантов большевики не реквизировали его и даже позволяли вывозить небольшими партиями. В обмен за такое послабление к нему купец должен был доставлять в осаждённый город медикаменты, оружие и прочие, остро необходимые в военное время предметы. С противоположной стороной конфликта купец тоже сумел договориться. Ему удалось щедро оплатить услуги белого полковника, который пропускал его с караваном через позиции своего полка в Астрахань и обратно…

Время от времени прерываясь, чтобы отхлебнуть из чашки, купец жмурился от удовольствия и хитро поглядывал на гостей своими чуть раскосыми татарскими глазами. Он явно уже смекнул, чем их можно заинтересовать. Оттого и был так откровенен, – надо же было прорекламировать потенциальным заказчикам свои возможности.

– Я большой приверженец нынешнего афганского короля, и с разрешения Его Светлости торгую с приграничными пуштунскими племенами и даже с воюющими с ними с англичанами. Что поделаешь, всем в этом мире нужно оружие в обмен на золото. Все хотят кушать и всем надо кормить свои семьи.

Не раз по его словам торговец оказывался между враждующими сторонами, как между молотом и наковальней. Он видел, как свирепые горцы пытают раненых и уродуют убитых. Воины воинственных племён никогда не оставляли в живых англичан, попавших в их руки – раненых или нет. Полевые госпитали и конвои с больными служили для них особо желанными целями. В ответ британские каратели уничтожали особые резервуары, которые являлись для местного населения единственными источниками воды летом; расстреливали из пушек пуштунские селения. Цивилизованные европейцы без малейших угрызений совести применяли против туземцев отравляющие газы и новые пули «дум-дум», которые даже при лёгком соприкосновении с телом человека, резко меняли траекторию и превращали все его внутренности в кровавый фарш. Много раз купец сам чудом избегал гибели.

– Если бы не крайняя нужда, да разве стал бы я в своём почтенном возрасте рисковать головой на этих опасных дорогах! Только страх перед кредиторами, которые грозятся побить меня камнями, и искреннее желание расплатиться с долгами заставляют меня снова пускаться в путь.

Но похоже купец всё-таки зря прибеднялся – дела его были не так уж плохи. Тем более, что конкурентов у него в этих местах не осталось, и он фактически монополизировал местную торговлю, вывозя соль, пушнину, рубины, специи и много другое, чем ещё были богаты эти земли. Расплачивался же за ценные на мировом рынке товары не звонкой золотой монетой, а спичками, дешёвой мануфактурой, мылом и патронами.

И везде у купца имелись влиятельные покровители. Каждому платёжеспособному клиенту, – будь это высокопоставленный большевистский чиновник, принц крови или простой солдат со скромным жалованьем – делец мог предложить необходимый ему товар. Он был своим человеком и в красном Ташкенте и у короля пограничной с Афганистаном индийской провинции. Он даже возил с собой, как охранную грамоту, фотографию, где был снят вместе с правителем индийского халифата, и с гордостью показал её гостям. Чья-то рука красивым почерком вывела по-английски на карточке: «Любезному другу! Всегда рады вас видеть возле нашей особы».

По словам купца, у него было много друзей и среди солдат Малакандской пограничной крепости и на Памирском посту.

Человек с такими обширными ценными связями являлся для экспедиционеров настоящим даром небес! Странствующий торговец регулярно имел дела со многими влиятельными фигурами от самого Памира до Джайпура, и можно было смело предположить, что он мог проникать в самые труднодоступные горные районы, минуя афганские и английские кордоны.

Особый статус полезного всем маркитанта и нонкомбатанта каждый раз спасал ему жизнь в районах боевых столкновений между приграничными племенами: на Востоке купцов часто грабят, но, как бы не причитал армянин, их редко убивают. Это означало, что, присоединившись под видом охраны к каравану, можно было почти гарантированно достигнуть поставленной цели.

Невоенные лица, состоящие при армиях для их обслуживания и снабжения

Луков видел, как горят глаза у комиссара. Лаптев то и дело бросал многозначительные взгляды на начальника. Генерал же сохранял невозмутимый вид.

Наконец, напившись вдоволь зеленого чаю, генерал вытер платком рот и похвалил чудесный драгоценного напиток, которым хозяин их потчевал. Купец, довольно улыбаясь, пояснил, что это лучший чай, который он много лет закупает в китайском городе Кяхты.

– А хороший ты человек, Вардан, и я бы очень хотел, чтобы дела твои всегда шли в гору, – сказал генерал купцу. Как-то так получилось, что они сразу оказались, что называется «на короткой ноге» и обращались друг к другу на «ты», словно давние друзья.

– Да какое там! – замахал руками купец. – Последний грош пол дня под ковром ищу.

Купец снова стал причитать, что ему не на кого положиться. Что он совершенно беззащитен перед бандой головорезов, которая рыщет поблизости.

– Такие, как они разбойники, не только ограбят, но и горло перережут!

По словам купца, это самая страшная банда, из тех, что ему доводилось видеть в своей жизни.

– Устал я больше, чем обычно. Ночи не сплю, как следует. Один глаз спит, второй начеку. Ведь всё, что на этих верблюдах только для того, чтобы задобрить кредиторов и не оказаться в долговой яме. Если всё это отберут, то и мне жить незачем. Нечем жену и детей будет кормить.

– А сколько этих разбойников было? – с невозмутимым видом поинтересовался генерал.

– Всадников тридцать. Точнее сказать не могу. Я их лишь издали видел. Благодарю бога, что они меня не заметили, мимо проскакали. Охоту на людей они чередуют с охотой на животных. Они гнали сайгака…

– А других отрядов не заметил?

– Других? – переспросил, кряхтя купец, и озабоченно нахмурил лоб. – Сам не видал. Но пастухи бают, что большая банда пришла с Востока. Она разбилась на отряды, которые шныряют повсюду. Их много. Налетят, как шакалы, покрутятся на месте, всматриваясь в разные стороны, словно принюхиваясь, и нова куда-то улетят на своих страшных конях. Не люди, шайтаны!

Генерал кивнул и оглянулся на спутников, давая понять, что речь наверняка идёт об их старых знакомых.

– Мы этих разбойников знаем, от них пощады не жди, никого на своём пути не оставляют в живых, – пояснил генерал караванщику.

– Вай, вай! – застонал торговец. – Беда мне! Как же мне дальше ехать?

Купец выглядел расстроенным и даже растерянным. Перебирая толстыми короткими пальцами янтарные чётки, он горестно рассуждал сам с собой:

– Э-хе-хе, нет, нельзя было ехать… А как не поедешь? У меня семья: тринадцать детей… И всё же надо было от Бухары поворачивать назад и пропади оно всё пропадом, – то, что осталось в Астрахани!

Генерал и комиссар обменялись понимающими взглядами. Одиссей не верил своим глазам, но бывшие непримиримые враги явно сговорились! У Лукова складывалось странное впечатление, что и их странное вчерашнее «братание» после жестокой ссоры, и якобы «случайная» сегодняшняя встреча с купцом, – всё это звенья одной цепи.

«А ведь они знакомы?!» – осенило молодого человека. Он вспомнил как недавно комиссар сболтнул ему про то ли полученную в дар, то ли купленную у какого-то иранского купца в Астрахани карту Гималаев. «Не тот ли это купец? А если тот, то что они замышляют, не считая нужным посвящать меня в свои планы?»

– Да, деньги – большая сила, а заработать их сейчас очень трудно, – задумчиво произнёс генерал. – А знаешь ли ты, Вардан, что положение ташкентцев даже хуже, чем астраханцев, и, что у них нет иного выхода, кроме как втридорога платить золотом любому смелому поставщику, что пробьётся к ним с караваном оружия.

– Неужели? И сколько к примеру ваши ташкентские комиссары дают за патрон? – оживился купец.

Реакция караванщик лишь подтверждала, что он знает, кто на самом деле его гости, он будто не замечал их белогвардейских погон.

– Деньги там есть, – ответил Вильмонт, – я сам слышал от больших московских начальников, что им самолётом недавно переправили крупную сумму. Шестьсот тысяч фунтов золотом.

– Шестьсот тысяч – очень большой капитал, хак! Да, такая информация дорого стоит, – задумчиво поглаживал себя по сальному подбородку купец. – Только зачем мне это знать, если я тут вынужден стоять из-за проклятых разбойников.

– Ну а если бы не разбойники, – пошёл бы на это дело? – быстро поинтересовался комиссар, который вёл себя, как настоящий посредник при заключении сделки.

– Если бы не проклятые бандиты! Ха! Да я бы такой транспорт из соседней Бухары пригнал, что и вашим большевикам хорошо стало бы, и я бы смог, наконец, на покой уйти!

– А не опасно ли тебе в Ташкент ехать с товаром? Ты ведь сам говоришь, что разбойников боишься, а там своих басмачей полным-полно.

– С ярлыком от Джунаид-бека по прозвищу «Чёрный хан» мне в тех местах бояться нечего! – похвалился купец. – О нём говорят, что он оборотень: может в тигра-людоеда оборачиваться. Он большой басмач и мой старый клиент. Я его людей оружием и продуктами снабжал.

Тут купец прикусил губу, сообразив, что сказал лишнее. Но генерал понимающе засмеялся и потрепал его по плечу.

– Грех не торговать с тем, кто щедро платит! А знаешь, Вардан, я бы хотел бы отплатить тебе добром за угощение и взять твой караван под охрану.

– Хоп! – радостно хлопнул себя по жирным ляжкам купец. – У меня такое чувство, что я уже заработал эти шестьсот тысяч!

Купец хитро посмотрел на генерала:

– А ты хитрый! Думаешь я не понимаю, что ты хочешь половину обещанного куша.

Генерал добродушно рассмеялся:

– Зачем мне столько денег, Варданчик! Ты мне лучше француженку или шведку привези, когда я решу осесть где-нибудь в Коканде или в Самарканде и заведу свой небольшой гарем.

Глава 31

Прошло несколько часов после того, как генерал и купец заключили сделку. Все только начали укладываться на ночлег, когда из темноты показался всадник на запыленном коне. Это прискакал куда-то уезжавший хозяин кочевья.

– Пока их только двенадцать, благодетель! – услышал Луков возбужденный шепот степняка. – Но с севера приближается ещё группа, и со стороны Астрахани тоже. Они берут вас в клещи, как волки, подползающие к лёжке оленя, чтобы внезапно наброситься на него из высокой травы.

Наступило тягостная пауза. Чувствовалось, что купец чрезвычайно удручён полученным известием, однако он всё же нашёл в себе силы поблагодарить верного человека:

– Спасибо, Рахим, ты снова оказал мне большую услугу. Возьми две коробки патронов, новое седло и пуд рису. Можешь взять ещё отрез сафьяна.

Узнав, что ему причитается такое богатство, хозяин кочевья воодушевлённо заявил:

– Благодарю вас, уважаемый! Теперь я смогу настрелять много дичь и хорошо защитить своих баранов от хищников! А сафьян я отдам доктору, чтобы он посмотрел мою Юникуль.

– Если господь будет милостив ко мне, то в следующий раз я, как обещал, привезу твоей больной жене нужное китайское лекарство, – усталым голосом пообещал купец.

– Позвольте мне и моему старшему сыну защищать тебя в эту ночь – преданно попросил кочевник.

– Хорошо, Рахим, ступай к русскому начальнику и делай, что он прикажет.

Вскоре хозяин кочевья и его сын, вооружённые винтовками, подошли к генералу. Вильмонт задал им несколько вопросов о банде, которую они видели.

– Их разведчики тут неподалёку. Они расположились на хороших позициях, и будут держать вас здесь до тех пор, пока не соберутся все отряды. Скоро врагов будут сотни.

– Откуда сотни?! – возглас удивления принадлежал комиссару. – Басмачей изначально было не более пятидесяти. С тех пор их банда сильно поредела. Луков тоже был поражён количеством врагов. Можно было подумать, что недавно сильно потрёпанная красными банда пополнялась воинами, рождающимися из камней и земли, как в местных восточных эпосах.

Генерал продолжал расспрашивать хозяина кочевья. Тот рассказал, что два дня назад бандиты разорили большое село примерно в пятидесяти верстах, убив 430 человек жителей. Спустя сутки один из отрядов вернулся на место погрома, чтобы казнить тех, кто имел несчастье вернуться на пепелище.

– После этого в селе ни одни плечи не сохранили голову. Ни от отца своего, ни от деда я не слышал, чтобы в наших краях кто-то так лютовал. А вчера в другой деревне погибло ещё тридцать жителей. Поговаривают, что это сделал один единственный бандит. Он въехал в деревню и убил всех, кого нашёл, – одного за другим. И никому даже в голову не пришло защищаться.

После этого разговора генерал сурово сказал товарищам по экспедиции:

– Если в ближайшие часы не вырвемся от западни, то ночью увидим сигнальные фонари, которыми командиры басмачей отдают в темноте приказы своим воинам. Они бросятся на нас с дикими воплями со всех сторон и всё будет кончено.

В свойственной ему манере генерал принял решение прорываться немедленно! Он рассчитывал смелой атакой смять блокирующую группу противника до подхода основных сил банды и таким образом проложить путь из западни для экспедиции и примкнувшего к ней каравана.

Хотя, наверное, военный, не слишком знакомый с тактикой басмачей, предпочел бы попробовать выскользнуть из ловушки, что называется «на мягких лапах», то есть красться опасливыми шагами, выслав во все стороны дозоры. Вильмонт же выбрал лихой кавалерийский наскок. Генерал рассудил так: туркмены неплохие стрелки и ждут появления русских. Как ни крадись мимо них, всё равно заметят и быстренько пересчитают из своих винтовок весь немногочисленный экспедиционный отряд.

Другое дело стремительный бросок. В своих путешествиях по степям и пустыням опытный разведчик не раз становился свидетелем странной закономерности, когда мчащиеся на противника всадники, которые вроде бы представляли собой на открытой местности большие и удобные мишени, тем не менее не только разбивали наголову укрывшегося на хорошо защищённых позициях – в камнях и ложбинках туземцев, но почти не имели при этом потерь. Объясняется это тем, что, во-первых, быстрое движение делает всадника трудной целью (особенно в темноте), а во-вторых, у азиатов часто сдают нервы при виде мчащейся на них во весь опор кавалерии.

Похоже вера в избранное решение у генерала была столь сильна, что, собираясь в бой, он выглядел так, будто ему предстояла охота или выезд на пикник. В этот критический момент Вильмонту удалось сплотить вокруг себя людей, заразить всех своей отвагой и уверенностью. Лишь купец сильно нервничал, и обращённые к нему слова генерала не придали ему уверенности:

– Не советую отставать, Вардан. Следуй со своими верблюдами за нами на расстоянии ста-двухсот шагов, но не более. Мы пробьём брешь в цепи вражеских стрелков, в которую сможет пройти караван. А, оказавшись в степи, начнём запутывать свой след, чтобы обмануть преследователей.

После этого начальник вновь обратился к немногочисленным бойцам своего «эскадрона»:

– По коням! Запомните, братцы, темп набираем постепенно: первые сто метров движемся шагом, затем по моему сигналу переходим на рысь, преодолеваем ещё примерно двести метров, и когда до врага останется шагов пятьдесят-семьдесят шашки из ножен вон, а лошадей в галоп! Только не торопитесь, чтобы раньше времени не измотать лошадок. И держать строй! Не упускайте из виду соседа справа и слева, иначе в такой ночи отбиться от группы и заплутать проще простого. Главное, товарищи, – спокойствие.

В это время купец о чём-то шептался с комиссаром. Коротко переговорив с караванщиком, Лаптев поспешил к Вильмонту.

– Вардан не хочет рисковать товаром, он просит позволить ему решить дело без шума. Пусть попробует, а?

– У нас нет времени! – недовольно ответил генерал. Конь под ним вёл себя беспокойно, предчувствуя атаку.

Купец стал уверять начальника, что сможет договориться с предводителем разбойников.

– Я деловой человек, а война вредит торговле. Лучше я отдам треть накопленного, чем лишусь всего. В конце концов, нет такого человека, которому блеск золота не затуманил бы взор. Вожделенный металл смягчает сердца и развязывает языки.

– Хорошо, я согласен – после короткого раздумья, ответил генерал и улыбнулся торговцу. – Ведь мы же теперь компаньоны! Только имей в виду, Вардан: я пойду с тобой, а в карманы положу по бомбе. Если бандиты не соблазняться твоими деньгами, я одну швырну в них, а второй взорву себя.

Купец сглотнул слюну, но заставил себя улыбнуться в ответ.

– Этого не потребуется, начальник! Я умею убеждать людей.

Последним распоряжением отправившегося на переговоры с басмачами начальника экспедиции было зажечь костёр, чтобы в непроглядном мраке безлунной ночи он с караванщиком смог найти обратную дорогу к лагерю.

Глава 32

Одиссей ощущал тревожное одиночество, словно мальчишка, который остался один в дикой степи, в то время когда сильный и надёжный отец ушёл собирать хворост для костра. Что переживал сидящий рядом с ним возле костра комиссар, понять было трудно, однако Лаптев не выглядел особенно обеспокоенным. Он посасывал воблу, и время от времени чему-то усмехался. Наконец возразил вслух:

– Да нет! Кишка у него тонка взорвать себя бомбой!

Эта реплика прозвучала из уст комиссара, как продолжение внутреннего диалога, который он вёл сам с собой.

– Почему вы так считаете? Генерал – мужественный человек, и в отличие от некоторых слов на ветер не бросает.

Но комиссар всё равно был уверен, что генерал блефовал.

– Потому что такое только истинному революционеру под силу. Аристократ он и есть аристократ!

Это словечко «аристократ» одессит произнёс с большим презрением. Луков почувствовал, что в понятии Лаптева оно обозначало нечто большее, чем просто дворянское происхождение и высокий царский чин. Похоже «аристократами» Лаптев обзывал всех тех, кто не исповедовал высоких моральных ценностей революционной среды, к которой он Лаптев принадлежал. А значит «аристократы» не могли быть по-настоящему крепки духом и чисты помыслами.

Вдруг тишину ночи разорвал выстрел, за ним последовал второй, третий. Одиссею показалось, что как минимум один выстрел прозвучал не со стороны басмачей. Затем грохнула взорвавшаяся граната.

– Бежим, скорее! – хватая ружьё, вскочил на ноги обеспокоенный Луков. Но комиссар взглянул на него, как на идиота и, ничего не объясняя, стал энергично затаптывать костёр.

Одиссей побежал на выстрелы и вскоре остался один во мраке.

Никто из бойцов конвойной команды не присоединился к нему. В отсутствии харизматичного командира, только что на глазах Лукова горевшие отвагой красноармейцы, растеряли свой пыл.

Больше не стреляли, и в наступившей зловещей тишине Одиссей бежал наугад. Совершенно невозможно было определить, в какой стороне находиться собственный лагерь, а где позиции басмачей. Вскоре Лукову стало казаться, что он потерял верное направление. Земля в этом месте была каменистая. Много попадалось достаточно крупных булыжников. Чтобы не споткнуться, пришлось перейти с бега на шаг. Проплутав, наверное, четверть часа, молодой мужчина пришёл к выводу, что окончательно заблудился. Положение было отчаянным. И в этот момент, когда надежда отыскать в кромешном мраке своих казалось погасла, Одиссей к своей огромной радости наткнулся на начальника. Согнувшись под тяжестью беспомощного купца, генерал тоже пытался отыскать дорогу в лагерь.

– Анри Николаевич! – радостно бросился навстречу командиру Одиссей.

– Тише вы! Шепотом говорите! – сердито шикнул на учёного обливающийся потом начальник. У него было бледное окаменевшее лицо.

Над самым ухом Одиссея с визгом пронеслась винтовочная пуля.

– Вот видите! – упрекнул молодого человека старик.

Одиссей помог Вильмонту осторожно опустить раненого на землю. Генерал устало опустился рядом с караванщиком. Несчастный купец дышал тяжело и часто. Он был без сознания. В темноте Одиссей не видел, куда именно его ранило. Вдруг толстяк громко застонал от боли, и генералу пришлось зажать ему рот рукой.

– Почему нет костра?! – голос начальник прозвучал зло, словно Луков один был во всём виноват – и в том, что обещавший обеспечить экспедиции беспрепятственный проход переговорщик схлопотал пулю, вмиг превратившись в тяжелую обузу. И в том, что теперь уже на пару с начальником экспедиции они не знают, в какую сторону им идти.

Одиссей открыл рот, желая оправдаться, но генерал остановил его.

– Слышите?!

Во мраке нарастал шум. Вскоре стало слышно, как фыркают кони и стучат копыта по упругой земле.

Может это наши? – сам в это не слишком веря, предположил Луков.

Генерал некоторое время прислушивался к гулу несущейся прямо на них кавалерии, а затем резко вскочил на ноги и вытащил из кармана оставшуюся ручную гранату.

Грохот приближающегося отряда раздавался уже совсем близко. Казалось, земля дрожит под копытами пока невидимых всадников. Генерал стоял не шелохнувшись, вглядываясь в ту сторону, откуда приближалась опасность.

Вот из окружающего мрака вынырнули первые чёрные силуэты всадников. За ними ещё и ещё. Их лиц было не разобрать, отчего всадники казались порождением самой тьмы. Почему-то они показались Одиссею значительно крупнее обычного. От разгоряченных лошадей валил пар, из их ноздрей вырывались облака жаркого дыхания. Картина была сколь пугающей, столь и эпической. Отряд быстро надвигался тесной широкой группой.

Бежать было бесполезно, тогда Одиссей вспомнил, что в руках у него двустволка. Требовалось подпустить врага поближе, чтобы заряд крупной картечи не пропал зря. Только как же не просто было сохранить достаточно хладнокровия, чтобы не пальнуть раньше сразу из обоих стволов! Рассудок призывал к выдержке, но сердце бешено билось в груди, дрожали ноги. Однако, пора! Молодой человек поправил очки и поднял перед собой короткое ружьё.

– Не стреляйте! – быстро обернувшись к Лукову, отчего-то приказал Вильмонт. Что-то заставило его в последний момент отказаться от намеренния вытащить из гранаты запал и швырнуть бомбу в приблизившихся на расстояние уверенного броска всадников.

Одиссей ничего не мог понять, однако подчинился. Впрочем, он уже тоже заметил, что всадники действительно какие-то странные: не кричат и сидят в сёдлах, не шевелясь, как истуканы. «Басмачи» просто проносились мимо. Их кони ржали и испуганно косились на врагов, но сами они флегматично не предпринимали попыток выстрелить или взмахнуть саблей. Одиссей пребывал в замешательстве до тех пор, пока генерал не поднял с земли булыжник и не швырнул им в ближайшего всадника. Тот с поразительной, противоестественной для человека лёгкостью вылетел из седла и, не издав ни единого звука, шлёпнулся на землю. Генерал подбежал к поверженному и, раздвинув на нём одежду, стал доставать и разбрасывать пучки соломы.

– Видали! Это же чучело! Эка! Как задумано! Хитро!

Одиссей другими глазами взглянул на скачущее мимо «войско». Липовые басмачи горбились на своих скакунах, – безгласые и неподвижные, вместо лиц блеклые пятна. Одиссей стал считать их, тоже швыряя в посаженных на коней соломенных истуканов камнями. Они смешно дёргались, словно марионетки, и мешками валились на землю. После пережитого ужаса было забавно играть в такую игру. Однако, когда Одиссей попал камнем в пятого седока, тот неожиданно вскрикнул и пришпорил коня. Мелькнуло перекошенное живое лицо, тут же скрывшееся за развивающимся плащом и всадник исчез вместе со всем табуном. Вскоре затих вдали топот многочисленных копыт.

– Вы видели, Андрей Николаевич?! Среди них был человек!

– По лицу генерала всё ещё катился пот. Он утёрся и пояснил:

– Разведчик. Он управлял табуном.

Генерал сказал, что теперь ему понятно, почему в последнее время количество отрядов, на которые рассыпалась банда басмачей, неожиданно выросло до невероятного количества.

– Фантомные отряды! Много я всякого повидал, но такого, признаться, ещё не доводилось, хотя и слышал о подобных фокусах.

Глава 33

Вернувшись в лагерь, генерал первым делом объяснился с комиссаром. Взаимоотношения этих столь разных людей не переставали удивлять Лукова: они то вели себя, как непримиримые враги, то будто бы заключали временный союз для совместных действий, то снова вступали в конфликт. Вот и на этот раз комиссару сильно досталось от раздражённого начальника за потушенный костёр. Однако Лаптев с абсолютным внешним равнодушием воспринял свой арест и обещание генерала отдать его под трибунал сразу по прибытию в Ташкент.

Впрочем, до Ташкента ещё надо было добраться. Пока же они всё ещё не могли тронуться в путь. Несчастный купец был очень плох, он постоянно бредил. Дорога доставила бы ему невыносимые страдания. Конечно, можно было оставить его на попечение хозяина кочевья, а самим немедленно уходить, пока не стало слишком поздно. Луков ожидал, что Вильмонт так и поступит, ведь почти такая же история уже однажды с ними случилась, ведь не смогло его задержать исчезновение второго самолёта экспедиции.

Но в этот раз генерал отчего-то медлил. Он сидел подле мечущегося в бреду купца и вид у него был крайне озабоченный. Создавалось впечатление, что он не понимает что произошло, и пытается найти для себя объяснение случившемуся. Луков и сам не мог понять, куда ранен несчастный. Крови он не видел. При этом у караванщика были какие-то странные симптомы: живот его страшно раздулся, всё тело его сотрясали сильные судороги, он сильно потел и периодически из него извергалась какая-то тёмная слизь с резким отвратительным запахом.

– Что с ним?

Генерал неуверенно повёл подбородком.

– Возможно отравление…

Вильмонт скупо поведал, как было дело: когда они пришли к басмачам, их попытались разоружить и связать, но караванщик заговорил с командиром пикета и всё изменилось. Они быстро нашли общих знакомых и враждебная настороженность исчезла! Оказалось караванщик и бандитский десятник чуть ли не дальние родственники! Увесистый мешочек с позвякивающим содержимым ещё больше расположил к ним басмача. Тот даже поднёс им по пиале кумыса.

– Правда, я пить не стал, так лишь для виду подносил чашку к губам, а Вардан не мог не уважить родню. Мы только начали разговор, когда он вдруг пошатнулся, скривился, словно от сильной боли.

На глазах ничего не понимающего генерала и басмаческого командира караванщик резко согнулся, схватился руками за живот и со стоном повалился на землю, а вскоре потерял сознание.

– Вы думаете, в кумысе был яд? Но зачем им вас травить?

Генерал снова пожал плечами.

– Я сам ничего не понимаю… Это могло произойти и раньше, например, когда мы ели плов. Да и вообще, это может быть апоплексический удар, прободение язвы желудка или даже аппендицит. Слуг Вардана сказал мне, что в последнее время его хозяин жаловался на частые боли в животе и плохой стул.

Йод и бинты у экспедиции имелись, а вот каких-то медикаментов, чтобы облегчить мучения несчастного не было. Генерал пошёл в поле, чтобы собрать нужные ему травы. Вернувшись, он попросил у хозяйки нужные ему ингредиенты, и сам приготовил какой-то отвар. Через некоторое время после того как умирающий сделал несколько глотков его искажённое муками лицо разгладилось, на нём появилось выражение умиротворённости. Несчастный ненадолго пришёл в себя, и смог дать слугам последние распоряжения насчёт грузов, а также надиктовать прощальное письмо своей семьи, после чего заснул мирным сном. На его измученном лице появилась кроткая улыбка.

Купец скончался через два с половиной часа. Теперь можно было уходить. Но время оказалось упущено. Подошли основные силы банды и сомкнули кольцо окружения. Только опустившийся на землю туман отсрочил развязку, но с первыми лучами солнца всё должны было закончиться. А пока степь наполнилась визгом винтовочных пуль и фырканьем берданочных патронов. Были слышны гортанные крики врагов, Вскоре в лагере экспедиции появился новый раненный – матрос конвойной команды, которому пулей начисто срезало правое ухо. Генерал сам перевязал паренька.

Иногда, пелена тумана внезапно рвалась, и из неё выскакивал всадник – бравируя своей отвагой и удалью, смельчак-джигит подносился на своём злом полудиком скакуне к самому лагерю, гарцевал, призывая «урусов» попробовать выбить его из седла. Но по приказу начальника ответный огонь никто не открывал, – надо было беречь патроны для боя.

Но перед самым рассветом стрельба со стороны басмачей неожиданно стихла. Прекратились и наезды отчаянных удальцов. Когда солнечные лучи растопили туман, взорам изумлённых экспедиционеров открылся вражеский бивуак с потушенными кострами. По какой-то странной причине басмачи ушли.

*

Откинувшись на заднюю луку седла, командир отряда басмачей следил единственным оставшимся у него глазом, как высоко в изжёлто-сером небе кружит по воображаемой спирали, отыскивая добычу, ястреб. Вот если бы и ему обрести свободу, отделавшись от рабской необходимости служить беку! Сердце курбаши сжалось от острой жалости к себе. Он вспомнил своё босоного нищее детство. В Бухаре он родился в семье водоноса и иное будущее ему не светило. До пятнадцати лет раздувал самовары в чайхане, работал погонщиком верблюдов, чистил заиленные арыки, мочил кожи в вонючих ямах. Бухара кишмя кишела сиротами, нищими и больными. Болезни миновали его. Но нищета и сиротство едва не сгубили его юность. И только встреча с хозяином изменила его жизнь. В пятнадцать лет по приказу этого человека он задушил человека в караван-сарае Хивы ради нескольких монет. Это было много лет назад, с тех пор курбаши не раз доказывал свою преданность хозяину. Но вместо благодарности получал лишь крошки с его ханского стола и дурацкие приказы…

Никто из басмачей не мог знать, какая буря твориться в душе их командира. Курбаши выглядел совершенно спокойным, неподвижное лицо его не выражало ничего. А между тем он был вне себя от злости. Пора было подводить неутешительные итоги этого рейда. Курбаши потрогал широкую повязку на своём лице, на бинте засохло большое кровавое пятно. Повязка закрывала пустую глазницу. В этой проклятой земле остался его выбитый русской саблей глаз. Враг рубанул его со знанием дела – обрушил клинок и тут же убрал руку назад. Это был секрет страшных ударов турецких мамелюков. Но этот русский откуда-то знал про этот приём…

А сколько верных джигитов стали пищей для степных падальщиков! И всё по вине хозяина, у которого постоянно меняются планы! Курбаши не мог понять логику бека: то он велит отправиться за сотни вёрст навстречу русской экспедиции, чтобы вырезать всех её участников, пощадив лишь одного из них. И вот когда он – курбаши уже готов был исполнить волю своего повелителя, сумев, наконец, после многих дней погони взять неверных в кольцо посреди голой степи, где им негде укрыться, бек неожиданно присылает гонца с новым приказом – пропустить экспедицию к Ташкенту. И всё это ради одного человека, что находится среди русских!!! Выходит жизнь этого русского для бека ценнее, чем жизнь верного слуги, который верой и правдой служит ему долгие годы!

– Велик аллах и милосерден его пророк, – мстительно прошептал курбаши, призывая великую кару на голову хозяина. – Пусть небеса покарают великого грешника, который заключил сделку с самим дьяволом, а в обмен на проданную душу получил от нечистого духа дар оборачиваться зверем.

Впрочем, о прямом неповиновении хозяину – Джунаид-беку курбаши даже не помышлял. Когда басмач в лисьей шапке думал о мести оборотню, он чувствовал, как ярость его бессильно разбивается о страх перед хозяином. Этот благоговейный, рабский страх сидел у него в самом костном мозгу. У курбаши даже стало ломить затылок, а перед глазами замелькали золотистые мухи от сшибки двух сильнейших мотивов – желания отомстить и ощущения собственного бессилья. Боль начала заполнять мозг, разгораясь всё сильней, словно кто-то внутри черепной коробки шевелил раскалённой кочергой угли. Запылала адским огнём путая глазница. Надо было срочно на ком-то сорвать давно накопившуюся ярость, выпустить из тела злобу, а с нею и боль, пока она не убила его. Попадись ему сейчас мирный караван или селение, уж он бы отвёл душу, – приказал своим людям вырывать пленникам глаза и языки, отрезать носы и уши, снимать живьём с них кожу, отпиливать головы! Но горизонт был чист.

Тогда Курбаши огляделся. Никого кроме собственных нукеров рядом не оказалось. Курбаши повернулся в седле и небрежно взмахнул висящей на запястье камчой, подзывая к себе ближайшего помощника.

– Эй, Баяргул, как долго до старой крепости?

Ничего не подозревающий советник приблизился к хозяину с подобострастной улыбкой, вынул из-за пазухи новую, еще не утратившую запаха типографской краски карту и развернул её у себя на бедре, подложив планшетку, так чтобы командиру всё было хорошо видно.

– Мы идём вот так, хозяин, – показал Баяргул. – До захода солнца успеем достигнуть старого форта. В крепости можно будет сделать привал.

– А это что? – осведомился курбаши, ткнув пальцем в небольшое пятнышко с непонятной надписью.

Все обозначения на карте были набраны английским шрифтом. Но курбаши не умел читать даже на родном языке.

Помощник тоже не знал английского. Пытаясь найти ответ, он лишь издавал растерянные мычания. На его физиономии, поросшей редкой, точно пух, растительностью, появился страх. Вкрадчивый голос начальника наполнился ядом.

– Это же след от пролитого чая! Ты думал, что если у меня остался лишь один глаз я не замечу, что ты испортил карту?

– Я не нарочно, хозяин.

А знаешь ли ты, свиное рыло, сколько стоит эта карта и откуда она привезена?

– Уверяю вас, хозяин, я не нарочно.

– Откуда мне знать! Может, ты решил, что, потеряв глаз, я не замечу измены? Под этим пятном наверняка скрыт знак опасности! За сколько ты продался моим врагам, Баяргул? Говори!

– Н-нет, хозяин, детьми к-клянусь, я ничего опасного там не видел! Я по-прежнему верен вам!

Своим единственным глазом курбаши сверлил заикающегося помощника из-под нахлобученной на лоб лисьей шапки.

– Господин… поверьте, что я говорю правду, – приходя мало-помалу в себя, убеждал Баяргул. – Конечно, вам непонятно. Но я объясню вам всё, всё…

– Тогда говори сейчас же, свиное рыло, что было на карте в этом месте до того, как ты её замарал!

– Этого я не знаю. Я не заметил… не помню! Но там точно не было ничего опасного!

Курбаши снова перешёл с крика на шипящую вкрадчивость гюрзы:

– Зачем тебе тогда два глаза, Баяргул, если ты не видишь того, что у тебя под самым носом? Хватит и одного!

Курбаши резко взмахнул нагайкой с кожаным мешочком на конце, в который были заложены кусочки свинца для усиления удара. Баяргул не посмел поднять руки, чтобы закрыться. Курбаши крякнул и быстро «ужалил» помощника по лицу толстой змеевидной плетью, и тут же отдёрнул руку назад. Удар получился с оттяжкой. Сплетённая из нескольких кожаных ремней ударная поверхность камчи глубоко впилась в лицо помощника.

Он стоял бледный, пошатываясь. По его левой щеке студенистым сгустком стекал выбитый глаз.

Выплеснув ярость, курбаши почувствовал, что вся его злоба на бека куда-то делась. Стала утихать и боль в голове. На душе сделалось спокойнее. Правда теперь предстояло подыскать замену покалеченному Баяргулу, ведь он вряд ли простит нанесённую обиду.

– Ступай, – велел курбаши помощнику, зная наперёд, что ближайшей ночью прикажет отравить его.

Глава 34

Степь перешла в пустыню. Позади остались цветущие просторы. Теперь, если утром условия были ещё вполне комфортны, то есть прохладно и свежо, то ближе к полудню, когда солнце приближается к зениту, становилось жарковато. И так день за днём. К счастью проблем с водой и питанием путешественники не испытывали благодаря большим запасам, доставшимся им вместе с несколькими караванными верблюдами. Ими купец перед смертью пожелал вознаградить генерала за чудесный отвар, облегчивший его страдания.

Генерал, словно вырос на коне. Он снова был счастлив – постоянно пел и пускал коня вскачь. Одиссей же пока плохо переносил многочасовую верховую езду. Можно сказать, что в экспедицию он попал прямо из-за письменного стола. От долгого нахождения в седле у него болели ноги и то место, на котором сидят. Генерал заметил напряжение на его лице, всё понял и пообещал что-нибудь придумать.

Наконец объявлен очередной привал. Ступив на благословенную землю, Луков чувствовал себя совершенно разбитым: у него болели все мышцы, то есть боль начиналась в копчике и заканчивалась в затылке. Он не мог ни сидеть, ни стоять, даже есть не хотелось. Разминая скованные долгой дорогой ноги, он неприкаянно бродил по лагерю, потом отправился в свою палатку, упал на расстеленную циновку и сразу забылся мертвецким сном.

Проснувшись, молодой человек с ужасом подумал о том, что ему снова предстоит провести день в седле. К счастью генерал не забыл про своё обещание. Благодаря его заботе появилась возможность спастись на спине верблюда. Казалось, что неторопливо плыть на «корабле пустыни» это совсем иное дело, нежели трястись на лошади.

И действительно, сначала на верблюде было вполне комфортно. Однако он так качал, что через некоторое время Одиссею сделалось не по себе.

Между тем местность, по которой шел теперь отряд, была до чрезвычайности пересечена. Барханы образовывали сложную гамму лощин, перевалов, спусков и подъемов. Высокие бугры были покрыты саксаулом. Глубокий песок затруднял движение. Движение по барханам то вверх, то вниз, сопровождалось беспрерывной качкой. Одиссея всё сильнее мутило. Но сообщить кому-то о своих проблемах он стеснялся. Как признаешься, что посреди суши тебя одолела «морская болезнь». Комиссару только дай повод, он с удовольствием поднимет тебя на смех и со свету сживёт постоянными подначками. Так Луков и страдал на горбе верблюда весь день. Завтрак давно вышел из него вон, и было такое ощущение, будто и кишки хотят вырваться наружу. Одиссей мечтал о чудесных генеральских пилюлях, которые помогли ем в небе, сейчас бы они снова были очень кстати. Но как признаться начальнику, что тебя словно нежную барышню из Института благородных девиц – мутит буквально от всего. Нет, уж лучше сцепить зубы и терпеть!

Наконец очередной день испытаний остался позади: установлены парусиновые палатки и зажжён бивуачный костёр. Ноги снова еле держали Лукова. Только на этот раз его состояние было намного хуже, чем после лошади. Не говоря никому не слова, Одиссей снова лёг спать без ужина. На следующее утро он всё же подошёл к начальнику и, не поднимая глаз, попросил снова дать ему лошадь.

– Ничего, – успокоил его генерал. – Через пару недель привыкните. Меня первые дней пять уматывало ещё похлеще вашего. Пардон, в сортир не мог нормально сходить.

После ночного привала, не соблюдая никакого строя, отряд снова углубился в серые пески. Пески эти назывались летучими. «Лишь только налетит сильный южный ветер, пески снимутся с места и стремглав понесутся вперед, словно гигантская стая саранчи. И горе тому, кто попадётся им пути. Они хоронят под собой все живое» – так рассказывал об этих песках один путешественник.

Быстро катилось вниз злое солнце пустыни. На западной окраине неба полыхал багровый пожар. Мертвая зыбь песков простиралась вокруг, и, казалось, не будет ей ни конца, ни края.

Четвёртые сутки люди брели по безлюдью сквозь холод короткой ночи и зной долгого дня. Иногда вдереди появлялись дрожащие очертания кишлака, озера или зелёного оазиса, однако уже встречавшиеся с миражами путники, легко распознавали обман природы и не испытывали разочарования. Ведь жажда и голод – самые страшные враги людей в пустыне – пока были им не страшны. Но не всем так везло в этих гибельных местах…

Однажды экспедиции повстречались громадные птицы, которые терзали раздувшиеся до невероятных размеров трупы человека и лошади. При виде людей стервятники всполошились и с недовольным клекотом прервали начатую трапезу. Но они не улетали, а кружились над головами всадников, будто знали, что эти живые тоже вскорости могут стать их добычей.

Один из красноармейцев поднял карабин, но проводник отряда выкрикнул, что птиц убивать нельзя. Этот проводник был одним из людей убитого армянского купца. Он появился в отряде очень кстати. Генерал раньше бывал в этих местах, но это было очень давно. А выдерживать верное направление лишь с помощью карты и компаса было сложно. Проводник же уверенно вёл отряд, ориентируясь по одному ему известным приметам. И всё шло хорошо, пока комиссару не вздумалось завести с проводником разговор о будущем этого края. Выяснилось, что азиат вовсе не желает победы революции у себя на родине.

– Это ты зря! Вместе с революцией в ваши примитивные аулы придёт вода и электричество! – широко улыбаясь своим беззубым ртом, агитировал комиссар. – Мы отнимем землю у баев и раздадим её беднякам – без всяких денег!

– Русской воды нам не надо. И эктричества вашего тоже. Милостивый Аллах сам знает, что нам нужно. Имамы говорят, что наши беды закончатся, когда неверные уйдут с нашей земли.

– Контра твои имамы! – рассердился Лаптев. – А ты дурак, что веришь им! Мы – советская власть – друг всем беднякам! Вот ты бедняк, служил своему хозяину, а он тебя жестоко эксплуатировал. А советская власть всех хозяев к стенке поставит!

– Почему бедняк? Я не бедняк. Уважаемый хозяин помог моему сыну открыть лавку в Бухаре, нанять толковых работников. Да окружит Аллах его своей заботой и пусть он вдоволь вкушает теперь сладчайших плодов на берегу райского ручья в обществе полногрудый прекрасных гурий!

Комиссар изменился в лице. Не стесняясь присутствия проводника, он заявил генералу, что этот подозрительный тип специально подослан к ним в отряд врагами.

– Не мелите чепуху! И не воображайте себе, будто вам одному дорога судьба экспедиции, – отмахнулся генерал от назойливого политрука.

– Но у меня есть доказательство, что этот проводник саботажник.

– И какое же?

– Он обещал вывести нас на дорогу, вместо этого мы который день плутаем в этих песках. Вот увидите, когда у нас закончиться еда и вода, он просто сбежит, оставив нас умирать в этих чёртовых песках.

– Ай, ай! Почему мне не верить! – обиделся проводник. И ткнул посохом себе под ноги: – А это что? Разве не дорога?! Разве не видишь, мы по ней давно едем.

Но сколько Лаптев и другие не вглядывались, никаких признаков дороги не обнаружили. Тогда проводник пояснил:

– Мы только что проехали скелет лошади. А до того справа лежал скелет верблюда, неужели вы этого не заметили?

Комиссар недоверчиво пялился на проводника, но молчал. Кажется до Лаптева стало наконец доходить, что он напрасно обидел подозрением знатока этих мест.

Луков тоже видел скелеты, но ему и в голову не приходило, что они играют роль важных ориентиров – этаких «верстовых столбов».

Вскоре Одиссей заметил восемь громадных птиц, которые расклевывают павшую лошадь. Лукову стало не по себе. Время от времени та или другая птица раскрывала свои крылья. Это были грифы. Одиссею они показались такими громадными, что каждым своим крылом могут накрыть его с конем. Но проводник объяснил, что грифы миролюбивые птицы. Они не на кого не нападают, питаются только падалью. Местные жители считают их чуть ли не священными и никогда не трогают.

Генерал иронично заметил, что птицам действительно не стоит мешать, ведь они занимаются «обустройством здешних дорог», ведь вскоре на месте их закончившегося пиршества появиться новый «верстовой знак».

Ещё примерно через час появились тревожные признаки ухудшения погоды: небо приобрело свинцовый цвет, песок начал передвигаться целыми пластами. Один из красноармейцев вскинул руку, указывая на что-то вдали:

– Смотрите, там какое-то тёмное облачко на горизонте!

Генерал приказал немедленно ставить палатки и укрыть в них всё самое ценное – прежде всего патроны, воду и провиант. Люди едва успели выполнить приказ начальника и укрыться в палатке, как разразилась сильная песчаная буря. За парусиновой «стенкой» палатки завывал ветер. А ещё там стоял сплошной верблюжий стон. Одиссей и не подозревал, что эти добродушные и флегматичные животные могут так оглушительно орать и рычать, что вопли их разносятся, наверное, за десятки вёрст.

Глава 35

Среди ночи Одиссей был внезапно разбужен товарищами. Оказалось, они едва не оказались похоронены заживо. Один из солдат разрезал ножом парусину, и в палатку хлынул песок. Много песка! Ощущение было ужасное. Песок обволакивал людей, сковывал их движения, уровень его стремительно поднимался. В нём можно было запросто утонуть!

Молоденькому матросу – маленькому и вёрткому каким-то чудом удалось выбраться на поверхность. К счастью он оказался достаточно силён, чтобы помочь своему приятелю, а тот протянул руку следующему. Так один за другим они спасли друг друга, и тут же бросились откапывать тех, кто находился в соседней палатке. Серая плотная масса уже почти полностью поглотила её, над поверхностью торчал лишь небольшой кусок парусины. Песок содрогался, это оказавшиеся под многопудовой тяжестью люди силились вырваться из ужасной ловушки. Их приглушённые голоса звучали словно из могилы.

И всё это время вокруг продолжала бушевать буря. Песок мгновенно забивал глаза, рот и уши, ослепляя и лишая слуха. Но всё равно никто и не помышлял о том, чтобы поставить запасные палатки и укрыться в них. Казалось, лучше терпеть удары стихии вне всякого укрытия, чем заново пережить кошмар погребения заживо. Но оказалось, что рассвирепевшая буря способна в считанные минуты засыпать песком где угодно. Чтобы пережить эту ночь надо было безостановочно продолжать бороться. Стоило прекратить борьбу, устало опуститься на землю, и серая масса начинала оседать вокруг тебя плотными пластами, снова готовя тебе могилу. Даже испытанный проводник, житель пустыни, выбился из сил, пал духом и заявил генералу:

– Дух пустыни против русских. Он наслал на нас смерть.

К счастью, остальные так не думали. Подбадривая друг друга они сумели выстоять до конца бури. Однако большая часть припасов была потеряна. Погибли или пропали почти все лошади и верблюды. Так что радость спасённых была недолгой. Впереди лежала большая часть пути, но как они теперь преодолеют это враждебное человеку пространство практически без еды и воды. Генерал пытался вдохнуть в людей оптимизм, хотя в его почтенном возрасте старик должен был гораздо более своих молодых спутников страшиться предстоящих испытаний.

– Без воды и верблюда в пустыню ходить нельзя – уныло говорил ему проводник, но генерал уверял, что выжить можно в любой ситуации, если сохранять веру в себя и своих ангелов-хранителей. И всё-таки судя по унылому виду проводника тот окончательно уверил себя в том, что Дух пустыни против них.

И действительно неприятности продолжали сыпаться на экспедицию одна за другой. Вскоре отряд стал нести потери. Первый солдат умер уже на вторые сутки после бури. Его погубила не жажда и не голод, ибо кое-какая еда и вода у путников ещё имелась. Он умер от тоски и страха. Молодой паренёк сделался апатичный, тоскливо вспоминал свою деревню и увядал на глазах. Он сгорел буквально за 10—12 часов от странной лихорадки. Товарищи старались ободрить его, кто-то взял вещмешок парня и винтовку, другие вели несчастного под руки, пока он ещё мог идти. А когда силы оставили несчастного, его много часов несли на самодельных носилках. Потом его не стало. Одиссея порадовало, что покойника не оставили лежать там, где к нему пришла смерть. Состоялось некое подобие похорон, то есть тело засыпали песком и даже водрузили на получившийся могильный холмик самодельный крест, который быстро смастерили из приспособленных под носилки жердей.

Но по мере того как кончались еда и силы – слабели и межличностные связи. Мало кого теперь интересовала участь бредущего рядом доходяги, каждый думал лишь о себе. О тех, кто выбился из сил и отставал сразу забывали.

Путь их продолжался много дней и сопровождался чудовищными лишениями. Для Одиссея эти дни стали настоящей проверкой характера и душевных качеств. В какой-то момент он решил, что не выйдет живым из мрачных песков, но что-то мешало ему лечь и смириться с неизбежной смертью, как сделали многие. Люди исчезали один за другим. Вначале генерал и комиссар пытались поддерживать дисциплину. Он постоянно говорил солдатам, что скоро у них будет много еды и воды нужно лишь сохранять порядок. По приказу начальника обессиленных поднимали и несли на себе. Организовывались поиски пропавших, которые впрочем велись без особого усердия и вскоре прекращались за отсутствием возможности вести их долго. Но конечном итоге наступил момент, когда приказы стали бесполезными. Даже страх перед наказанием притупился. Как известно пустыня убивает медленно, но верно. Сначала она убивает дух и уж потом тело. Только будучи ещё живы такие люди больше походят на бредущих мертвецов.

Генералу пришлось смириться с суровой реальность: нельзя требовать от дошедших до крайности подчинённых большего, чем они могли. Впрочем, сам начальник экспедиции продолжал делать всё, что было в его силах для спасения каждого выбившегося из сил и отставшего. Большинство из них были новобранцами. Гораздо более стойкими оказались суровые ветераны-фронтовики, среди которых оказалось несколько идейных большевиков. Их вера не позволяла раскисать. К этим «особо сознательным», как ни странно принадлежал и комиссар, который даже в этот критический момент находил силы агитировать за мировую революцию. Впервые Луков испытывал к этому парню уважение.

Глава 36

– Именем революции вы приговариваетесь к смерти! – жёстко отчеканил кавалеристский командир с усталым худым лицом.

– Хорошо, если вы не верите моему мандату, я согласен, чтобы расстреляли меня одного, – после короткого молчания произнёс генерал. Голос Вильмонта немного дрожал, но старый вояка сохранял контроль над собой. – Я один отвечаю за своих людей.

– Брось дурака валять! – толкнув старика плечом, вполголоса сказал ему комиссар. – А то нас и в самом деле укокошат за такие благородные офицерские повадки.

Не только комиссар Лаптев не мог поверить, что их убьют свои же. Стоящий тут же перед изготовившимся дать залп расстрельным взводом вместе с другими уцелевшими членами экспедиции Одиссей, всё ещё с надеждой взглянул на генерала. Он уже привык думать, что командиру сопутствует удача. Однако даже такой человек кажется был бессилен отменить нелепый приговор.

.А ведь всего час назад Одиссею казалось, что само Проведение снова позаботилось о гибнущих экспедиционерах, сделав для них почти невозможное – в безлюдных песках они повстречали своих. Двенадцать полумёртвых от изнеможения счастливцев, совершивших казалось невозможное, были готовы расцеловать своих спасителей, но оказалось, что они рано обрадовались…

Это был специальный кавалерийский отряд, с боями идущий от самого Ташкента. Сформирован он был из сотрудников ТурчкЧКа для действий в глубоком тылу врага, – за спиной наступающих на столицу Советской Туркестанской республики войск белоказачьего атамана Дутова. Перед отрядом была поставлена предельно простая задача – уничтожать всё на своём пути, а если и брать в плен тех, кто носит погоны, то лишь для короткого допроса. После чего «языков» полагалось «пускать в расход».

Таким образом захваченные в белогвардейской форме путешественники оказалось в положении, хуже некуда. Уставшие от жары, миллионов мух и вездесущего песка чекисты просто не хотели их слушать. На свою беду кто-то из числа сопровождающих экспедицию солдат при встрече с ташкентцами тяжело ранил венгра, направленного в диверсионный отряд Коммунистической партией иностранных рабочих Туркестана.

Произошло это случайно. Передовые дозорные чекистского отряда, и среди них злополучный мадьяр, внезапно появились на вершине высокого бархана, а в это время измученные, страдающие обезвоживанием члены экспедиционной группы как раз подходили к подножию этого песчаного холма. Когда генерал и его люди внезапно увидели над собой всадников, тем в спину ярко светило солнце, ослепляя экспедиционеров. «Басмачи!» – заорал комиссар. И с той и с другой стороны грянули выстрелы. В воздухе засвистели пули, одна из которых поразила интернационалиста. Он свалился с коня, обливаясь кровью. Оказалось, этот военнопленный империалистической войны, случайно занесённым так далеко от своей Родины, был очень любим боевыми товарищами за весёлый простодушный нрав и искреннюю веру в то, что русская революция принесёт освобождение беднякам всего мира, – таким, каким был он сам, и все его друзья на Родине. Для ташкентцев это была большая потеря. Их командир даже не взглянул на мандат, который перед ним развернул пожилой «беляк». Командир особого эскадрона легко уверил себя в том, что перед ним подобные ему «засылы», только из вражеского стана.

– Да убери ты свою бумажку! – сердито отпихнул он руку Вильмонта. – Я служил ефрейтором в императорской армии и вашего брата офицера за версту вижу. Так что можешь подтереться своей фальшивкой. Мне же ясно как божий день, что вы отряд белых, пробираетесь в наш тыл, а ведёт вас казахский националист-алашординец.

– Вы можете совершить ошибку. Хотя бы проводите нас к своему командованию, там разберутся – предложил генерал.

– Мой путь сейчас лежит в противоположную сторону – сердито сообщил командир чекистского эскадрона. – Своё командование я увижу в лучшем случае через месяц, а таскать вас с собой не имею ни малейшего желания, да и необходимости такой не вижу. Так что становитесь-ка вон там, и можете молиться, если желаете…

Выстроилась расстрельная команда. Главный чекист в двух предложениях объявил приговор. В заключение своей короткой речь он добавил с нотками сожаления, что вообще-то, когда позволяет время, они офицеров вешают в форме и при погонах, но здесь в пустыне подходящего дерева или фонаря не найти.

После этого отобранные своим командиром для исполнения приговора бойцы кавалерийской сотни вскинули карабины, залязгали затворы. Генерал в последнем порыве отчаяния ещё раз попытался спасти жизнь подчинённым, предлагая расстрелять себя одного. Комиссар видимо совсем спятил, ибо вёл себя так, словно не собирался умирать в ближайшее время. В глубине души Одиссей тоже не мог смириться, что на этот раз всё действительно закончиться. Но так как у него не отобрали очки, он мог видеть ружья, которые были нацелены прямо в них. Это жуткое зрелище окончательно убедило его в неотвратимости мрачного финала. По телу молодого человека пробежала дрожь, и он закрыл глаза. Растягивая слова и, срываясь на крик, чекистский командир начал:

– По-о вра-агам тру-удово-ого наро-ода…!

Но вместо залпа Луков вдруг услышал громкий дерзкий голос Лаптева:

– Кого хотите шлёпнуть, братцы?! У революции мало таких преданных сынов, как юный герой, что стоит сейчас перед вами! Поднимая оружие на меня, вы поднимаете его на революцию! Вы совершаете величайшую ошибку, братья солдаты! И очень скоро горько пожалеете о ней, только будет поздно. Если у вас не осталось и грамма вашей революционной совести, то давайте – будьте моими палачами.

Рубленный стиль революционного красноречия прирождённого оратора ошеломлённых солдат. Ровная шеренга из десяти расстрельщиков сломала строй, заколебалась. Красноармейцы не решались нажать на спусковые крючки. Правда и опустить винтовки они тоже не смели. Это было сродни гипнозу, внезапному погружению в транс. Первым очнулся от странного наваждения командир кавалеристов.

– Да что вы слушаете эту контру! Кончайте их! Пли!

– Ах, контру! – заорал «психическим» голосом Лаптев и рванул на груди гимнастёрку. Взглядам изумлённых чекистов открылась великолепная татуировка, изображающая Стеньку Разина в знаменитый исторический момент с подписью «За революцию пожертвую самым дорогим!».

Оказалось, что лучшего мандата и придумать было нельзя. Часть чоновцев до прикомандирования к летучему отряду служила в кавалерийском полку имени «Беззаветного борца за счастье трудового народа товарища Степана Разина». Теперь уже солдаты сами опустили винтовки. А их командир переменившимся голосом, в котором слышались нотки сомнения, попросил Вильмонта ещё раз показать ему мандат за подписью самого Дзержинского…

Глава 37

Едва оказавшись в Ташкенте, Одиссей угодил на больничную койку с сильной простудой. Сказалось многодневное невероятное напряжение нервных и физических сил, стычки с бандитами, едва не состоявшийся расстрел. То, что много дней приходилось спать, не снимая сапог, практически на голой земле, недоедать, пить ужасную воду. Днём терпеть жару, а ночью холод. Страдать от невероятного количества мух и паразитов.

Пока отряд находился на марше, организм мобилизовывал все внутренние резервы, но едва появилась возможность немного расслабиться и перевести дух, как накопившаяся усталость прорвалась в виде странной лихорадки, сопровождающейся довольно опасным воспалением слюнных желез и языка.

Генералу удалось устроить Одиссея в военный госпиталь. Как ни странно пациентов с ранениями, полученными в боях, здесь оказалось совсем немного. Лишения, голод и болезни калечили и убивали намного больше красноармейцев, чем пули неприятеля. Рядом с Одиссеем лежали люди с дизентерией, различными кожными заболеваниями грибкового характера, сифилисом, загадочными язвами, гнойниками. Но гораздо больше страха заразиться опасной азиатской инфекцией, молодого человека страшило, что когда он выпишется из больницы, то уже не застанет в городе своих товарищей. Почему-то его преследовала навязчивая мысль, что спутники непременно бросят его в этом городе, а сами уйдут дальше. Иногда это напоминало временное помешательство.

К счастью все тревоги Лукова оказались напрасными – генерал и не думал его бросать. Решив кое-какие из самых насущных проблем экспедиции, старик стал регулярно навещать своего сотрудника. Он приносил Лукову кем-то приготовленную домашнюю пищу, рассказывал последние новости. От своего посетителя Луков узнал, что в Ташкенте экспедицию ожидали девять ящиков, которые за неделю до их прибытия доставил из Москвы большой самолёт. В ящиках находилось снаряжение – взамен утраченного группой в пути. Однако к великому разочарованию Вильмонта присланных вещей оказалось явно недостаточно, чтобы в полном объёме восстановить «боеспособность» экспедиции. Одиссей тоже испытал разочарование, когда генерал перечислил ему скромный набор присланных научных инструментов, карт и расходных материалов для полевых исследований. Видно было, что собирали посылку впопыхах и не слишком компетентные люди.

Два отдельных ящика предназначались комиссару. По словам самого Лаптева в них находилась необходимая ему для пропагандисткой работы коммунистическая литература.

Ещё в первое же своё посещение госпиталя руководитель поведал Одиссею о том, что поселили их с комиссаром в общежитии комсостава. Прежде в этом доме находилось какое-то религиозное учреждение, кажется медресе. По словам генерала, условия там очень даже приличные: в комнатах имеется неплохая мебель, горничные ежедневно производят уборку в комнатах и раз в неделю меняют постельное бельё.

– Да вы сами скоро всё увидите.

Однако когда Одиссея выписали из госпиталя, и возникла необходимость поселить его в привилегированную гостиницу для командного состава армии, неожиданно выяснилось, что Луков не имеет на это право, ибо не состоит официально на службе в Красной армии или ЧКа. То есть не является кадровым командиром.

В комендатуре гарнизона, куда обратился Вильмонт за помощью, тоже быстро решить возникшую проблему не смогли, сославшись на то, что ответственный за этот вопрос чиновник находится в отъезде и должен вернуться только в конце недели.

Тогда Вильмонт с Луковым снова вернулись в общежитие, и генерал попытался объяснить его коменданту, что его молодой сотрудник просто подселиться к нему в номер, и таким образом не будет претендовать на чьё-то место.

– Я пока уступлю ему свою койку, а через три-четыре дня принесу вам ордер на этого молодца за подписью заместителя начальника гарнизона по хозяйственной части.

Но комендант оказался редким формалистом:

– Всё равно я не могу этого позволить, ибо штатский человек не может проживать в общежитии для военных. Только если начальство разрешит.

Таким образом, Одиссею предстояло провести ночь в доме-комуне для молодых пролетариев, которая располагалась где-то на городской окраине. Что представляет собой эта коммуна, он ещё не знал, но по некоторым репликам коменданта общежития подозревал, что это должно быть нечто среднее между восточным караван-сараем и хитровской ночлежкой. «Ну ничего, – утешил себя молодой человек, – всё лучше, чем ночевать в мороз под открытым небом или в дырявой палатке». Он отправился на поиски временного пристанища один с клочком бумаги в кармане, на котором был записан адрес. Генерал не смог его проводить, ибо его вызывали на совещание в штаб фронта.

Ташкент на удивление производил впечатление вполне мирного губернского города, где жизнь течёт спокойно и размеренно. А между тем небольшой островок советского Туркестана с его столицей был отрезан от Советской России: в Ферганской долине действовали крупные отряды басмачей, английские оккупационные войска контролировали Ашхабад на востоке, в Семиречье против советской власти активно действовали белогвардейские отряды, на севере всякое сообщение с «большой землёй» было перерезано отрядами казачьего атамана Дутова.

Но, глядя на мирно спешащих по своим делам горожан, на неторопливо беседующих в открытых уличных чайных пожилых аксакалов, как-то не верилось, что фактически город находиться на осадном положении. В отличие от задыхающейся во вражеском кольце Астрахани, здесь не чувствовалось ни малейшей нервозности или обречённости. Город не обстреливали и не бомбили, канонада далёких боёв тоже не достигала его окраин.

В проложенных вдоль улиц неглубоких каналах журчала вода. После весны дворники приводили всё в порядок – посыпали тротуары золой и песком, чистили арыки. Кое-где даже мостили тротуары жжёным кирпичом, а мостовые – булыжником. Чувствовалось, что взявшие власть в городе Советы, не чувствуют себя временщиками, которых вот-вот изгонят из города. Для Одиссея это было в новинку. Ведь даже в Москве ленинское правительство не чувствовало себя настолько уверенным в своём завтрашнем дне.

А ещё, ожидавший увидеть много сочного восточного колорита профессиональный востоковед, чувствовал себя пока немножко обманутым. Во всяком случае, центральные улицы имели вполне европейский вид. Это касалось и манеры одеваться и оформления фасадов зданий и торговых заведений и по-московски щеголеватых и чинных извозчиков. Ташкент оказался вполне русским городом! Во всяком случае вокруг было много славянских лиц. Лишь изредка мелькнёт в толпе бесформенный силуэт женщины в парандже или приехавшего в город за покупками смущённого дехканина в национальном мужском халате, сразу выделяясь на общем фоне и производя впечатление экзотики. И это городе, видевшем на своём немалом веку грозного Тимура, входившем в государство хорезмшахов, не избежавшем нашествия «бича божьего» Чингиз-хана! Казалось в лицах его жителей, как в капле воды, должен был отражаться результат многовекового смешения центральноазиатских народов в ходе бесконечных войн и миграций. Но как будто ничего подобного здесь не наблюдалось.

Что касается особенностей застройки, то высоких зданий, представляющих большой интерес с точки зрении особенностей архитектуры, даже в центре Ташкента было мало. В основном он был застроен одно– и двухэтажными глинобитными домами. Стоило свернуть с главных «проспектов» в так называемый «старый» или «туземный город», и ты оказывался в лабиринте запутанных узких улочек.

И чем дальше Одиссей удалялся от центра, тем больше городской ландшафт приобретал трущобный вид. Вот здесь как раз ощущалась средневековая старина! Этот воздух в прямом смысле был насыщен атмосферой места – если в центре города власти ещё, похоже, пытались следить за тем, чтобы население не использовало арыки для бытовых нужд, то на окраинах это, видимо, сделать было сложно. Острые запахи навевали мысли об открытой канализации и тут же по соседству готовящейся на открытом воздухе еды.

Теперь Лукову попадалось много бородатых узбеков с загорелыми до черноты лицами в полосатых халатах, ичигах или брезентовых сапогах; женщин в паранджах. В арыках с мутной водой плескались шумные стайки голых карапузов. Иногда Луков останавливался, чтобы дать дорогу ишаку, запряжённому в арбу с высокими скрипучими колёсами. Вот из-за поворота показался точильщик ножей в синей рубахе до колен, перехваченной широким поясом в талии с точильным кругом ремне, выкрикивающий на местном языке свои призывы:

– Ножи-ножницы точу-у-у!»

Такие колоритные бродячие торговцы, ремесленники с неизменным ишаком, везущим товар или инструмент в тележке ещё несколько раз попадались Лукову. У каждого из них был свой призывной крик или звук – колокольчик, свистелка, бубен:

– «Свежь, кисл молокьё!», «Посуду лу-у-дим! Лу-учше-е но-ово-ой буде-ет!», «Уголь продаё-ём!», «Кероси-и-и-н!».

Вот оказывается, где начинался истинный Ташкент! Правда здесь царила пыль, грязь и ужасающая антисанитария. Но, зато люди были по-восточному внимательными даже к незнакомцу, приветливыми и гостеприимными. Видя заинтересованные взгляды Одиссея, его то и дело зазывали в гости, – то в один дом, то в другой, угощали чаем с лепёшками, расспрашивают кто он, да откуда. Одиссей вовсе не спешил в «караван-сарай» с новомодным революционным названием, поэтому с удовольствием принимал приглашения.

От хлебосольных хозяев он переместился в чайхану. С собой у Лукова были две свежие газеты, купленные ещё в центре. Одна называлась «Туркестанская правда». На её страницах в основном были размещены лозунги и написанные плохим стилем пропагандистские агитки.

Вторая же, – даже не газета, а скорее информационный листок, состоящий всего из двух страниц небольшого формата, издаваемый, судя по всему, на частные деньги и набранный плохим типографским шрифтом, тем не менее, был гораздо интересней. Из него можно было почерпнуть любопытные сведения о повседневной жизни местных обывателей, что как учёному-востоковеду Лукову было особенно интересно. Одиссей с любопытством читал о театральной премьере в русском театре, о талантливых воспитанницах местной женской гимназии. А криминальный очерк об убийстве молодого приказчика-армянина конкурентами, которые натравили на христьянина банду молодых фанатиков, принадлежащих к какой-то воинствующей мусульманской секте, показался Лукову великолепным остросюжетным произведением с налётом мистики.

Даже рекламные объявления, на которые Одиссей обычно редко обещал внимание, на этот раз доставили ему удовольствие, ибо напомнили о прежней мирной жизни.

Внизу последней страницы Луков наткнулся на траурный некролог по поводу смерти городского фотографа. Одиссея неприятно поразило, что покойный оказался однофамильцем начальника его экспедиции. Он тоже носил фамилию «Вильмонт»…

Ложась в кровать, новый постоялец Дома-коммуны даже не убавлял свет в керосиновой лампе, и клал револьвер под подушку. Он и сам был уже не рад, что согласился жить отдельно от приехавших из отдалённых кишлаков молодых рабочих, чей запах поначалу показался ему просто невыносим. Но что такое дискомфорт от ароматов немытых тел по сравнению с животным ужасом, который он испытывал уже которую ночь…

Впрочем, первое впечатление от рабочей общаги было вполне обнадёживающим. А может всё дело в том, что само настроение в последние дни у Одиссея было приподнятым. Он оправился от неприятной болезни и заодно выспался и отъелся на казённых харчах. Ташкент, несмотря на все свои контрасты, показался Лукову удивительным городом, где как он чувствовал, в его жизни должно было произойти что-то очень важное. И, наконец, весна! Чудесная, долгожданная девица, она повсюду расстелила свой зеленеющий ковёр, лопались почки, буйно цвела мимоза, урюк, шелковица, а на душе молодого человека звучали песни, и чертовски хотелось влюбиться. Вот в таком легкомысленном настроении Одиссей и прибыл по указанному ему адресу…

Возле входа в обшарпанное двухэтажное строение с претенциозной вывеской на фасаде «Дом-коммуна нового быта» щетинились клумбы с экзотическими для русака цветами.

Войдя внутрь, Одиссей и вовсе отбросил все сомнения, ибо внутри было довольно чисто, хотя и бедно. Но он и не рассчитывал на «Метрополь». Правда посетитель то и дело рисковал споткнуться о ползающих повсюду маленьких детей или наступить в произведённую кем-то из карапузов лужу, впрочем, это ведь были сущие пустяки. Главное, что проблема, где переночевать разрешилась вполне благополучно.

Его встретили очень хорошо, и всё благодаря записке из военной комендатуры. В отличии от большинства постояльцев, блатному гостю даже был предложен выбор – подселиться к компании жильцов или заехать в отдельный «нумер». Таким образом, несмотря на то, что заведение гордо именовалось «коммуной», Одиссей получил возможность уединения, хотя все бытовые условия были, естественно, общими и самыми примитивными.

В комнате, куда его поселили, из мебели присутствовали только старая железная кровать, два расшатанных стула и стол, покрытый скатертью с отвратительными бурыми пятнами. На деревянном полу не было ковра, а вместо обоев на стенах только побелка, как в больничной палате. Но Одиссей был рад и этому. Скинув ботинки, молодой учёный улёгся на кровать, закинул руки за голову и с иронией осмотрел свои владения: «Конечно это не шикарные апартаменты с будуаром, гостиной и кабинетом. Золотой лепнины и красного дерева тоже маловато. Впрочем, даже сам Дарвин во время своего легендарного кругосветного путешествия на „Бигле“ ютился в крохотной каморке, фактически вместо стула сидя верхом на проходящем через его каюту и рабочий стол корабельном румпеле. А кто, в конце концов, сказал, что меня тоже не ожидает великая слава первооткрывателя?!».

Вскоре в дверь вежливо постучали. Это комендант принёс дорогому гостю верблюжью кошму, которую надлежало подложить под матрас для защиты от скорпионов и пауков-каракуртов. Новость, что эти милые создания могут нагрянуть к нему в номер, когда он будет спать, несколько встревожила Лукова. После этого он с большой тщательностью осмотрел все углы и закоулки, но никаких насекомых не обнаружил. Кажется, можно было спать спокойно. Одиссей ещё не догадывался о коварных замашках местных паразитов, которые при свете дня скрывались в своих тайных норах и щелях и выходили на охоту лишь, заслышав человеческий храп.

В первую же ночь Одиссея одолели полчища клопов, так что утром ему пришлось хорошенько продезинфицировать кровать керосином, вернуть коменданту старый матрац вместе с оказавшейся совершенно бесполезной верблюжьей подстилкой. Генерал достал для него комплект чистого белья, бутыль керосина, а, кроме того, зачем-то настоятельно посоветовал не слишком любящему оружие доценту взять с собой на следующую ночёвку револьвер и держать его под подушкой. Хорошо знающий Восток генерал знал, о чём говорит.

Вечером Одиссей установил ножки кровати в блюдца с керосином, чтобы клопы и пауки не могли по ним забраться к нему в постель, и лёг в полной уверенности, что теперь ему ничего не угрожает. Проснулся он от странного ощущения, будто кто-то пристально наблюдает за ним. Одиссей открыл глаза, и некоторое время всматривался в темноту, пока не заметил странную возню возле стены. Он зажёг керосинку и, о, ужас! Увидел полторы дюжины здоровенных крыс. Они окружили кровать и, похоже, замышляли людоедство. Странно только почему они не объявились в первую ночь? Видимо, осторожные твари приглядывались к пожаловавшему на их законную территорию чужаку, решая, насколько он опасен для них.

Одиссей выхватил из-под подушки револьвер, но стрелять не понадобилось. Крысы знали, что такое оружие, и мгновенно разбежались по своим тайным норам. Но это был лишь первый их визит. Оказалось голодных ташкентских тварей не так то просто напугать. Когда на следующее утро Одиссей собрался позавтракать, крысы появились снова – в ещё большем количестве, заполнив две трети пространство пола. Как только эти хвостатые твари впервые учуяли запах открываемых консервов с тушёнкой, они тут же вылезли из своих нор и заняли выжидательную позицию по стенам комнаты. При внезапном появлении серых зверьков Одиссей в ужасе метнулся к подушке, под которой с ночи лежал револьвер. Однако на этот раз крысы повели себя неожиданно спокойно. Лишь некоторые из них, по виду самые молодые и неопытные, вопросительно повернули острые мордочки на самого здоровенного пасюка с блестящим чёрным мехом, по-видимому, вожака стаи. Но тот сидел неподвижно. Одиссею даже почудилась презрительная насмешка во взгляде крысиного короля. Конечно, вид оружия останавливал крыс от немедленного нападения, но не болен того! Каким-то образом умные грызуны чувствовали, что человек не станет стрелять, пока соблюдается шаткое перемирие.

Одиссею пришлось призвать на помощь всё свою мужество и выдержку, чтобы закончить трапезу под пристальными ненавидящими взглядами. В какой-то момент учёному пришла в голову разумная мысль, что если нельзя демонстрацией оружия остановить нашествие гостиничных грызунов, тогда от них наверняка можно откупиться.

Пришлось открывать вторую консервную банку, которая должны была стать Лукову обедом. С омерзительным писком крысы набросились на угощение. Сожрав, то, что им причиталось, члены стаи во главе со своим вожаком тут же покинули комнату, как будто соблюдая договорённость с новым кормильцем. Похоже, Одиссей был далеко не первым, кто платил местным хвостатым рэкетирам дань, однако перспектива каждый день оставаться без обеда, удручала Лукова. К счастью вскоре генералу удалось договориться с каким-то высоким начальством, чтобы его сотрудника переселили в гостиницу для красных командиров. И снова Одиссею выделили отдельную комнатку, хоть и совсем крошечную каморку, но молодой человек был счастлив, прежде всего что переехал в относительно нормальную гостиницу.

Видимо, в качестве ответной благодарности некоему высокому чину из политуправления фронтом, который помог устроить Одиссея в привилегированную гостиницу, генерал пообещал ему, что он сам, а также руководитель научной части экспедиции сделают несколько докладов для политактива фронта.

Первую лекцию Одиссей прочёл для сотрудников Управления всеобщего военного обучения Туркфронта и ЦК КСМТ, затем выступил перед журналистами и редакторами газеты «Красная казарма» – главного печатного орган Политуправления Туркфронта. На следующий день Лукова и начальника московской экспедиции попросили выступить перед слушателями недавно организованных при штабе фронта курсов востоковедения РККА, а также перед специально вызванными в Ташкент комиссарами и командирами некоторых боевых частей. Чувствовалось, что новый командующий фронтом Михаил Фрунзе огромное значение придаёт работе по просвещению командирских кадров относительно специфики войны в Азии. В этой связи приехавшие московские товарищи, один из которых являлся крупным специалистом в области разведки, хорошо изучившим данный регион на практике, а второй начинающим, но очень талантливым учёным, владеющим помимо нескольких европейских языков ещё персидским, арабским, пушту и урду, были для Фрунзе настоящим даром небес, который он стремился использовать с максимальной пользой для просвещения своих командиров.

Лекция должна была состояться в бывшем здании Дворянского собрания, который с 1917 года назывался «Домом свободы» и являлся ареной жарких митингов и собраний политических партий. Одиссею ещё никогда не приходилось выступать перед столь массовой аудиторией. Но он был приятно удивлён культурой подавляющего большинства зрителей – вчерашние рабочие и подмастерья, а ныне красные офицеры слушали его с большим вниманием и даже временами аплодировали. Здесь под руководством мудрого командующего зарождалась будущая элита Красной армии.

В конце собрания на сцену вышел сам Фрунзе и от имени своих подчинённых поблагодарил докладчиков за интересные доклады. Фрунзе вручил им несколько книг из собрания библиотеки бывшего штаба Туркестанского военного округа императорской армии. Среди этих книг Луков сразу обратил внимание на два очень редких экземпляра, которые представляли собой огромную ценность. Так что это был поистине царский подарок.

В прекрасном настроении лекторы покидали «Дом свободы». На парадной лестнице их окликнул какой-то молодой хлыщ, который своим элегантным светлым костюмом ярким пятном выделялся на однообразном фоне гимнастёрок и френчей. С изумлением Луков узнал в одетом с иголочки, будто только что вышедшим из парижского ателье пижоне ещё недавно ходившего в лохмотьях, как, впрочем, и все они, Лаптева.

– Вы решили сменить комиссарское амплуа на нечто более прибыльное? – ехидно поинтересовался у одессита генерал. – Неужели революционные идеи перестали быть ходовым товаром? Кто же вы нынче: скупщик, спекулянт или поставщик?

– Быть революционером, не означает ходить в рванье! – гордо пояснил комиссар. – Мы элита нового общества – новая знать, если хотите. Только наша знатность основана не на благородном происхождении, как при царе. И не на миллионном банковском счёте, как в буржуазном мире. Лишь пролитая за революцию кровь будет служить пропуском в новое большевистское дворянство. Тяжёлыми ударами пролетарского меча мы выкуем себе революционный герб…

Глава 38

Вначале комиссар почувствовал себя в Ташкенте не удел. У всех было какое-то занятие кроме него. Генерал занимался подготовкой решающего этапа экспедиции, Луков ему помогал. Время шло, а о нём – «моторе и душе экспедиции» все словно забыли! При своей неуёмной энергии Лаптев тоже жаждал деятельности. Только начальник не давал ему никаких поручений, совершенно игнорируя.

Целыми днями Гранит бесцельно слонялся по улицам. Однажды он оказался возле самого шикарного ресторана в городе. Удивительное дело, но, не смотря на все тяготы войны и большие сложности со снабжением, несколько таких коммерческих заведений преспокойненько продолжали свою работу. Их владельцы доставали страшно дефицитные продукты на чёрном рынке или за бешенные деньги покупали их у вороватых армейских интендантов. Власти почему-то сквозь пальцы смотрели на частных рестораторов и повязанных с ними крупных спекулянтов, лишь изредка с большой помпой арестовывая мелкую рыбёшку, победно трубя об этом в газетах. Объяснялось это просто: крупные чины из штаба фронта и прочих тыловых учреждений сами любили посещать заведения с шикарной дореволюционной обстановкой, почтительным метрдотелем, обращающимся к завсегдатаям только по имени отчеству, и услужливыми официантами.

Оказавшись напротив входа в ресторан, Лаптев с удивлением и завистью наблюдал за выходящими из его стеклянных дверей военными чиновниками. Они появлялись под ручку с хорошо одетыми дамами. Швейцар услужливо кланялся им, как некогда князьям, владельцам фабрик и царским полковникам. Впрочем, где они теперь, – прежние титулованные особы, богачи и столоначальники рухнувшего режима, сорившие здесь шальными деньгами от продажи лицензий на сафьян, хлопок и хну?! Большинство из них прозябали в страшной нищете и дрались с другими нищими на папертях Стамбула и Парижа за плесневелую хлебную корку.

Нынче в почёте у тех, кто жил с чаевых, был упитанный и вальяжный, аккуратно причёсанный на прямой пробор и изящно одетый «товарищ красный командир» в тщательно пригнанном по солидной фигуре английском френче, в отглаженных галифе, обутый в форсистые сапоги с маленькими бальными шпорами. И никого не интересовало, что в недавнем прошлом он был каким-нибудь маляром или батраком, а генеральские сапоги свои просто украл у прежнего владельца.

Это в Москве никто из занимающих более менее высокий пост в большевистской иерархии чиновников не посмел бы столь открыто афишировать своё пристрастие к жизни на широкую ногу. Там подобные замашки сразу объявлялись морально-бытовым разложением, «обуржуаживанием», и карались по всей строгости революционного закона. Виновному его шалости могли стоить партбилета, должности, а то и самой жизни.

Но здесь на Востоке, в городе, изолированном от остальной Красной России, требования к моральному облику большевика, были, видимо, намного мягче. А иначе как объяснить, что, не имея никаких иных доходов кроме скромного жалованья, все эти тыловые деятели умудрялись, не таясь, вести столь вольготную жизнь. В то время как солдаты и командиры боевых частей часто недоедали, форма их была вконец истрёпана, интенданты не скрывали возмутительной роскоши, жили как восточные сатрапы. Подпольные игорные дома и места разврата были полны чиновниками военной администрации, скандальное расточительство которых и громкие оргии оскорбляли нужду красноармейцев. И все молчали, делая вид, что ничего не происходит! Новый командующий фронтом, то ли не знал о злоупотреблениях тыловиков, то ли бы занят чисто военными вопросами. А может и того хуже…

По всей видимости, здесь действительно не было принято интересоваться: откуда у заведующего армейским складом или ответственного за призыв рекрутов военного чиновника деньги на дефицитный материал для платья супруги или любовницы. С каких таких доходов он вознаграждает щедрыми чаевыми обслугу ресторанов, бань, полулегальных публичных домов. И как ему удаётся держать при своей особе довольно многочисленную клиентуру прихлебателей для мелких поручений и просто жадных до развлечений знакомых.

В Ташкенте Гранит увидел, что не только интенданты, но и его собратья по цеху – военные комиссары армейского уровня роскошествуют в пище, ездят на шикарных лошадях, в то время когда в кавалерии нет и плохих. На Лаптева это открытие произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Было полное ощущение, что мир перевернулся. С одной стороны буквально на каждом шагу взгляд натыкался на лозунги про равенство, про войну дворцам и ненависть к толстопузым буржуям. А с другой стороны эти самые буржуи, только в форме высокопоставленных военных Рабоче-крестьянской Красной армии разъезжали по городу в дорогих колясках на резиновых шинах и мягких рессорах. Лаптев был поражён! Даже ему не снился такой размах и такая беспардонная наглость! Впрочем, у этой публики было чему поучиться.

Не раз объявлявший смертные приговоры за гораздо меньшие грешки, Лаптев сам был не прочь немного пожить такой жизнью, насладиться утончёнными удовольствиями Востока. В конце концов, разве он не заслужил это своей пролитой за революцию кровью, многими опасностями и лишениями, которые выпали на его долю по дороге сюда?! Удивительная изобретательность и бесконечная вера в собственную проницательность сразу подсказали Лаптеву в каком направлении ему следует действовать.

В последующие дни Гранит наведался в несколько весомых учреждений где, потрясая своим мандатом, отрекомендовался представителем Москвы, прибывшим в город с особым поручением от «Контрольно-ревизионного отдела при Главном Политуправлении Красной армии и Главном аппарате ЧК». В действительности структуры со столь громоздким названием не существовало в природе! Но Лаптеву удалось главное – произвести впечатление на тех, от кого здесь зависело распределение жизненных благ. Разыграв, как по нотам классическую роль гоголевского Ревизора, «товарищ Хлестаков» получил почти всё, чего желал. Даже образованные штабные военспецы, писавшие сочинения в гимназиях по бессмертному гоголевскому произведению, легко поверили во всю ту белиберду, что нёс посетитель. Или же просто спасовали перед напором артистичного самозванца.

Таким образом, данное ещё в пути Лаптевым полушутливое обещание навести шороху в «Ташкентском болоте», было выполнено им с большим перевыполнением: комиссар сменил обноски на дорогое платье, переехал из общежития в бывший аристократический особняк, в котором теперь квартировало высшее командование фронтом. Как «большой начальник» он по каким-то накладным получил через финчасть фронта щедрые «суточные». И попутно с этим Лаптев объявил несколько строгих выговоров недостаточно расторопным на его взгляд чиновником, а кому-то даже пригрозил расстрелом. Но главное, что теперь поиздержавшийся в дороге комиссар был при деньгах.

Суммы видимо были немалые, ибо прибывший в город без ломаного гроша в кармане оборванец стал изображать из себя богатого бездельника, проводя дни в праздности и развлечениях. Вставал он поздно, – часов в двенадцать, шёл в ближайшую ресторацию, где сидел часов до двух, потягивая кофе с ликёром и покуривая дорогую бразильскую сигару. Просматривал газеты, но не местные, а те, что доставляли в город, помимо прочей контрабанды, особые люди. Газеты были английские и французские. Да, да! Несмотря на свою простонародную фамилию, комиссар знал иностранные языки. Он только прикидывался неграмотным парнем из народа, когда ему это было выгодно. На досуге комиссар даже решил построить из себя этакого богатея-мецената: отыскал какого-то местного поэта, который прозябал в страшной нищете, и осчастливил его, купив собрату по перу дом и вдобавок всякой домашней скотины впридачу…

Впрочем, комиссар напрасно решил, что в этом городе может позволить себе всё что угодно. Ощущение вседозволенности сыграло с ним злую шутку. Первый звоночек прозвучал через пару недель после того, как «особо уполномоченный товарищ» объявился в Ташкенте. В этот день он решил наведаться в Политуправление фронта. Он вошёл в здание, и по своему обыкновению уверенно направился мимо часового, уже успев привыкнуть к тому, что его особу тут все знают. Он был в пиджаке цвета какао с молоком, клетчатых панталонах и желтых перчатках. В иных местах навстречу ему, быстро ставшему завсегдатаем лучших заведений города – игорных домов и ресторанов, обычно услужливо бросались служители, чтобы принять у дорогого гостя цилиндр и тросточку. Но в этом «комиссарском клубе» порядки были, конечно, иными. Ну да ничего! Он потерпит.

Итак, приветливо кивнув на ходу коменданту, который хорошо знал его в лицо, Гранит лёгкой походкой направился по своим делам в нужный кабинет. Но неожиданно начальник охраны окликнул его. Требование предъявить пропуск удивило Лаптева. Впрочем, всё быстро разрешилось, и он сразу забыл об этом инциденте, не придав ему никакого значения. И напрасно, ибо таким образом, его предупреждали. Чужаку давали понять, что он переступил границу дозволенного…

Наслаждение Лаптева ташкентской жизнью было бы неполным, если бы он не мог им похвастаться перед непосредственным начальством. Гранит неоднократно зазывал начальника экспедиции в гости. И генерал уже дважды принимал приглашение комиссара. Похоже, бывший жандарм с любопытством следил за смелыми манёврами двадцатилетнего мошенника, ожидая, когда же, наконец, последует неизбежное разоблачение самозванца, и этот самонадувшийся мыльный пузырь громко схлопнется.

Снова получив приглашение зайти к нему вечерком, на этот раз генерал предложил Одиссею составить ему компанию.

– Вот увидите, наш Робеспьер снова встретит нас в парчовом восточном халате, с длинной трубкой и с раскрытым томиком Ленина в руках, – пообещал старик по дороге Лукову. – Причём я заметил, что эта книга у него всегда открыта на одной и той же странице.

Всё произошло в точности, как предсказал Анри Николаевич: комиссар, словно падишах на троне, восседал в массивном кресле из резного чёрного дерева и курил восточную трубку в аршин длиной. На нём было чёрное шёлковое кимоно с вышитыми золотом и серебром павлинами. Перед выпендрёжником был открыт том сочинений Ленина в сафьяновом переплёте.

После очередного кутежа вид у хозяина номера был довольно помятый. Но при этом Лаптев выглядел напыщенным самодовольным индюком. Похоже, его просто распирало от осознания собственного великолепия.

– Вот кто настоящий шут в нашей маленькой компании – шепнул на ухо Лукову генерал. – Впрочем, для «джокера» он не слишком умён. Хотя, если ещё не забыли, колода карт без интересующей нас карты принадлежала именно ему.

Комиссар подошёл к подоконнику, где выстроилась батарея пустых бутылок, отыскал среди них одну недопитую до конца. Разлил её содержимое по заляпанным бокалам. Первый жадно выпил сам, затем предложил гостям.

Между хозяином и генералом номера зашёл их старый спор о необходимости участия комиссара в делах экспедиции. Дело в том, что в Ташкенте экспедиции по распоряжению Москвы была выделена крупная сумма для закупки необходимого снаряжения и провианта. И это были не «керенки» или советские ассигнации, которые практически не обладали покупательной способностью и были просто раскрашенными бумажками, а золото и валюта! Естественно комиссара приятно волновала возможность «приобщиться» к этим деньгам.

– Без меня местные интенданты вас надуют – подсунут гнилой провиант и негодных лошадей – убеждал Вильмонта Лаптев. – Тут все сплошь воры!

– Ну конечно! Ведь только доверившись вашей кристальной порядочности, мы можем быть совершенно спокойны – не скрывая иронии, кивнул генерал.

– Напрасно иронизируете. Вспомните, кто спас всех нас от неминуемого расстрела. И с купцом всё могло выйти иначе…

Пока они спорили, Луков подошёл к окну, любуясь великолепным видом на английский парк с фонтаном. Даже находясь в запустении, чудесный ландшафт сохранил немало прежнего очарования. Этот дворец построил для себя Великий князь Николай Константинович, племянник Александра II и внук Николая I, который волею судьбы был сослан царственной роднёй до конца своих дней в Ташкентскую ссылку. Князь скупал огромное количество произведений искусства стран Востока, многое заказывал и в Европе. Конечно большинство картин, предметов мебели, дорогих панелей было либо украдено, либо сгорело в печах холодными зимними вечерами. Тем не менее, многое из прежней обстановки ещё сохранилось.

Лаптеву, конечно, доставляло особое удовольствие спать на великокняжеской кровати и пользоваться некоторыми его вещицами.

– Не угодно ли сигару? – поинтересовался комиссар у генерала в разгар их жаркого спора и щелкнул крышкой стоявшей на столе эбеновой шкатулки с вензелями прежнего владельца дома. Похоже, хитрец решил переменить тактику.

Генерал, который в пути довольствовался самой простецкой солдатской махрой, не удержался и взял одну – уж больно аппетитно выглядели аккуратные шоколадные сигарки с красно-золотыми наклейками. Однако раскуривать её старик не спешил, подносил сигару к носу и блажённо вдыхал аромат, по которому, похоже, очень соскучился.

– Да вы курите-курите, Анри Николаевич! – с ласковостью гостеприимного хозяина настаивал комиссар. – Если хотите, я вам целую коробку презентую. Прежде такие были доступны лишь богатым господам. В семнадцатом, будучи в Москве проездом – делегатом в Питер, я такие сигары видел на Кузнецком в витрине колониальной лавки Сычова – по полтора рубля штучка шли. Но теперь даже в Москве и за миллион таких уже и не сыщешь. Но для меня, как видите, это не проблема.

Анри Николаевич согласно кивнул, чему-то вздохнул, аппетитно зачмокал губами, разжигая огонёк, и приготовился испытать райское наслаждение. Комиссар только этого и ждал, чтобы озвучить давно припасённое предложение:

– Да вы не сомневайтесь, я вам всё достану. Только скажите, – сведу с кем нужно. А, впрочем, к чему вам лишние заботы, ваше дело руководить. Просто раньше я этого не понимал – по молодости и неопытности, но в последнее время поумнел – жизнь кой-чему научила. Общее руководство экспедицией – это пусть будет ваша епархия. А я в другом силён. Поэтому доверьте лучше мне то золото, что прислала Москва, и я в два счёта всё устрою.

Генерал чуть не поперхнулся табачным дымом. Но, откашлявшись, лишь извинился. Это обнадёжило Лаптева, и он заговорил с удвоенной энергией:

– И поверьте моему слову: через три дня у вас будут лучшие лошади во всём Туркестане и самый отменный провиант!

– Ммм, звучит заманчиво! – согласился генерал, ещё раз внимательно осматривая сигарку.

Он ещё примерно минут сорок продолжал временами согласно кивать и издавать некое благожелательное мычание, однако по его лицу невозможно было определить, к какому решению он склоняется. Старик по своему обыкновению играл с комиссаром, как кот с мышкой, забавляясь распаляющимся энтузиазмом собеседника.

В какой-то момент Вильмонт отыскал в разбросанной по столу колоде карту джокера (это была уже другая колода). Некоторое время рассматривал её с рассеянным видом, – как бы между прочим. Затем, улучив момент, украдкой показал Лукову и снова шепнул ему на ухо:

– И всё-таки согласитесь, что наш дражайший комиссар несколько простоват. Если только это не более тонкая игра по первому разряду. Ведь что может быть лучше для маскировки своего истинного лица, чем маска дурака.

Однако пора было и откланиваться. Вот только просто так уйти, не ответив ни «да», ни «нет» на настойчивые уговоры хозяина, было нельзя.

– Хорошо, вы хотите от меня прямого ответа? – поднимаясь со своего места, осведомился генерал.

– Ну конечно! – обрадовался комиссар.

– Что ж, извольте, – лицо старика сделалось жёстким, на щеках его выступили желваки. Он смял выкуренную едва на треть очередную сигару о пепельницу и произнёс:

– Пока я исполняю обязанности начальника экспедиции вы не получите от меня и гроша ломаного казённых денег! И скажите спасибо, что я держу вас при экспедиции, не смотря на все ваши выходки.

Комиссара словно парализовало. Минут пять он не мог вымолвить не слова. А когда, наконец, пришёл в себя, то произнёс, с ненавистью глядя на старика:

– Ты сказал «пока ты исполняешь обязанности начальника»? Это ты правильно сказал, ибо не надейся, что я всегда буду спускать тебе все твои жандармские издевательства. Имей в виду, Ваше Благородие, у меня на тебя давно финский нож наточен!

Глава 39

Подготовка к главному этапу экспедиции шла по плану. Генерал уже готов был назначить дату выхода из Ташкента. Однажды вечером он зашёл в комнату Одиссея, чтобы оговорить планы на будущий день. Нельзя было не заметить, что старик чем-то подавлен. Одиссею ещё не приходилось видеть пожилого начальника в таком сумрачном настроении. Обычно старик всегда был полон энтузиазма, и даже когда уставал или был чем-то встревоженным, всё равно старался сохранять бравый вид. А тут плечи его были опущены, как и уголки рта. В глазах не видно обычного огонька. Он выглядел резко постаревшим. Изменения, произошедшие в облике наставника буквально за последние дни, неприятно поразили Одиссея: странный болезненный свинцовый оттенок кожи лица, мешки под глазами… Похоже, что-то сильно угнетало его… Какое-то беспокойство, буквально сжирало изнутри.

Одиссей не хотел показаться бестактным и влезать в душу соратнику, но всё же под конец разговора осторожно поинтересовался:

– У вас что-то случилось?

– Я просто давно не видел сына, и не знаю где он теперь, но догадываюсь, что видимо у Деникина. Надеюсь, что он бы меня понял и не осудил за мой выбор. А я не осуждаю его. Жаль только, что уже похоже не свидимся.

Одиссею захотелось как-то утешить старика. Но пока он искал подходящие для этого слова, генерал удивил его новостью:

– Сегодня ко мне приходил человек от Них. Ну вы понимаете… Я имею в виду людей, которые полагают, что мы с вами марионетки в их ловких руках. Этот человек пришёл проинструктировать меня о дальнейших действиях.

– Он и есть таинственный Джокер?

– Не знаю, – произнёс генерал с нескрываемой досадой. – Едва мы начали беседу, как посланец заговорщиков вдруг сослался на проклятую забывчивость и сообщил, что у него оказывается есть какое-то срочное дело, и мы закончим наш разговор через пару дней, когда он снова навестит меня. Причём уходил он с такой поспешностью, что это скорее напоминало бегство.

– Странно.

– Ничего странного – с ещё большим раздражением произнёс генерал. – Признаться, я был в таком раздрае, что допустил несколько раздражённых и откровенных реплик в адрес всей их шайки. Стар я что ли стал для шпионских игр, нервы уже ни к чёрту!

По тону старика Одиссей почувствовал, что это ещё не конец истории, и поинтересовался:

– За этим что-то последовало?

– Через два часа после его ухода ко мне в номер постучал штабной курьер. Он сообщил, что меня ожидают в канцелярии департамента боеприпасов, чтобы завизировать наряд на получение патронов и ручных гранат для нашей группы. Я давно ждал этого, поэтому немедленно оделся и отправился в данное учреждение. Каково же было моё удивление, когда чиновник, чья подпись красовалась на пакете, удивлённо сообщил мне, что никого ко мне не посылал. Вот тогда то я окончательно осознал, что спугнул связника. Я поспешно вернулся в гостиницу и застал свою комнату в полнейшем беспорядке. Кто-то вломился туда в моё отсутствие и устроил настоящий погром.

– У вас что-то похитили?

– Да что у меня красть – удручённо пожал плечами генерал.

– Но может всё-таки что-то пропало?

– Из кармана френча исчезла игральная карта, что вручили мне эти негодяи – неохотно признался генерал. – Пропал также журнал экспедиции, который я начал вести со дня отлёта из Москвы, и в котором день за днём подробно описывал самые важные события.

«Они больше не доверяют вам, вы должны быть теперь особенно осторожны» – хотел сказать начальнику Луков, но передумал, решив, что опытный разведчик и без него это уже понял.

– Ладно, не буду вам мешать спасть, вы ведь устали. Честь имею. – генерал устало поднялся и щёлкнул каблуками, собираясь уходить.

– Да помилуйте! Что вы Анри Николаевич! – попытался задержать его Луков, чувствуя, что старику важно выговориться, не остаться теперь одному наедине со своей тоской.

– Останьтесь! Тут в гостинице работает одна милая женщина, так я попрошу её принести нам чаю.

В глазах старика Одиссей увидел отеческое тепло:

– Вы чем-то напоминаете мне сына. Я часто бывал к нему несправедлив: хотел выточить его по своему образцу. А теперь понимаю, что он итак взял всё лучшее от меня, сохранив при этом себя. Жаль только, что я понял это лишь теперь, когда у меня нет возможности даже написать своему Серёже о сделанном мною запоздалом открытии.

В порыве чувств старик расстегнул карман френча и вытащил оттуда сложенный лист бумаги и протянул Лукову:

– Это так – на всякий случай. Не считайте, что я испугался их. Но если со мной вдруг что-то случиться, я хочу чтобы вы передали это письмо сыну, коль представиться такая оказия. Мне кажется, я достаточно хорошо узнал вас. И могу вам полностью доверять. Со временем вы станете таким же, как и я в молодости, только намного лучше. Потому что вы чище, благороднее. И тоже будете больше всего на свете желать оказаться на спине потрясающего чистокровного скакуна, чтобы промчаться на нём по степи, сколь вашей душе будет угодно.

Генерал также почему-то решил подарить Одиссею свою бритву фирмы «Бауэр и сыновья». При этом сказал, грустно улыбнувшись:

– Будете бриться, вспоминайте меня. А я решил отпустить ещё более пышные усы и бороду. Хочется выглядеть настоящим аксакалом. Так что бритва в ближайшее время мне не понадобится.

На следующий день все запланированные накануне дела и встречи неожиданно отменились из-за срочного совещания, на которое командующий фронтом собрал весь свой штаб. Таким образом, у Лукова и генерала образовался полностью свободный день. После завтрака было решено прогуляться по городу. Генерал вызвался показать молодому товарищу местные достопримечательности. Оказывается он служил здесь целых семь месяцев вскоре после окончания русско-японской войны. И потом несколько раз бывал по делам службы.

Из Вильмонта получился превосходный экскурсовод. Он провёл Лукова по самым интересным местам старого Ташкента. Они начали с осмотра старой крепости с удивительными арочными воротами. Затем Вильмонт показал Одиссею дом, в котором жила во время гастролей 1910 года великая русская драматическая актриса Вера Федоровна Комиссаржевская. Здесь же она и умерла от чёрной оспы, и из этого дома гроб с её телом увезли для похорон в Александро-Невской лавре.

От дома Комиссаржевской коллеги отправились на извозчике в другой район города. По пути взгляд Одиссея постоянно натыкался на свежие следы недавних уличных боёв – отметины пуль на стенах, ещё не заделанные воронки от взрывов на мостовой.

Но наибольшее впечатление на Одиссея произвело событие, которое не имело прямого отношения к архитектуре и многовековой истории Ташкента. Просто оно с трудом увязывалось в сознании молодого москвича с разрухой гражданской войны и с как бы само-собой подразумевающейся азиатской отсталостью этого города.

А произошло вот что: мужчины осматривали снаружи величественную мечеть Шейщантауръ, когда мимо них, скрипя огромными колёсами, проехала арба, в которую был запряжен старый ишак. Неожиданно к скрипу плохо смазанных колёс добавился шум совершенно иного сорта. Этот звук москвичу-Лукову был хорошо знаком. Только он сперва решил, что ослышался. Поэтому когда в конце улицы возник яркий самоходный вагончик, Одиссей в первый момент не поверил собственным глазам. Конечно, он читал когда-то прежде, что в Ташкенте бельгийским обществом, которое так и именовалось – «Ташкентский трамвай», несколько городских конок были переведены с лошадиной на электрическую тягу. Кажется, это случилось, то ли в 1911, то ли в 1912 году. Но, то, что один из самых современных видов городского транспорта до сих пор исправно функционирует здесь – на задворках цивилизованного мира, – поражало! И это в то время, когда в самой Москве изрешечённые пулями ржавые вагоны, служили мрачным воспоминанием о кровавых боях октября 1917 года между юнкерами и красными матросами!

Именно трамвай на фоне древнего мавзолея поразил его гораздо более древних дворцов и мечетей. Лукову это зрелище показалось очень символичным – знаком неизбежного становления пока ещё технологически отсталого Востока на рельсы западной цивилизации. Кто знает, возможно, большевики с их революционным напором ускорят этот процесс. Вот только благо ли принесёт прогресс с его культом машин и духом делового прагматизма самобытной местной культуре?

Продолжая размышлять о судьбах Востока, Одиссей вдруг обнаружил, что они приблизились к тенистой чайхане, построенной под столетним карагачём с густой кроной. Вокруг дерева над тихо журчащей водой был построен деревянный помост, устеленный цветными коврами. На них сидели, поджав под себя ноги, и полулежали люди. Возле каждого чайник.

Чайхана была переполнена. Посетители неторопливо попивали душистый напиток из больших и малых пиал, лениво отмахиваясь от роящихся в воздухе мух. В эти полуденные часы здесь собралась многоязычная пёстрая толпа – молодые и пожилые мужчины в национальных халатах и тюбетейках, военные с револьверами в кобурах и полевыми сумками через плечо, по-европейски одетые штатские. И лица вокруг – жёлтые и рябые, с резкими чертами сынов гор и круглые славянские, смуглые и светлокожие со скандинавскими чертами – это латыши из личной охраны Фрунзе и руководства ЧКа. Настоящее смешение народов! То и дело слышится зов: «Эй, чайханщик, два чайника кок-чая!» или: «Эй, чайханщик, четыре черного чая, лепешки и сахару!».

Чайханщик – длинноносый, плотный мужчина лет пятидесяти с очень гибкими и точными движениями акробата. Рот его вечно растянут в улыбке, зубы коричневого цвета выдают слабость к сосательному табаку – насвою. Он распоряжается возле дверей в своё заведение – на пятачке, где закипают самовары, завариваются на углях мангала многократно битые и клееные цветные чайники и готовится самса в пышущей жаром круглой печи-тандыре. Чайханщик приветствует каждого гостя, словно старого знакомого, даже если видит его впервые:

– Селям алейкум, дорогой товарищ! – звучит из его уст традиционное приветствие с поправкой на новую власть. И каждый посетитель, будь он узбек, русский или занесённый ветрами большой войны чех отвечает:

– Алейкум селям.

Когда не надо никого встречать чайханщик выглядит строгим командиром во главе небольшой собственной армии. Он бдительно следит за тем, чтобы всё шло без заминки. Посетитель едва подымает палец, а уже тонкий и подвижный, как вьюн, мальчик-служка спешит к нему с полотенцем и кок-чаем. Пока один десятиведерный огромный, как котёл небольшого паровоза, самовар шумит и фыркает, наполняя десятки чайников кипятком, второй – такой же огромный, и до того сверкающий, что глазам смотреть на него больно, ждет своей очереди.

Хозяин и трое его помощников не знают ни минуты покоя. Но даже посреди этой круговерти иногда, будто заскучав, и желая тряхнуть стариной, чайханщик вдруг ловко схватит вместо помощника дюжину чашек и с цирковым шиком одним движением засыплет заварку сразу во все. Да так, что ни одна чаинка не окажется на полу. Его молодые ассистенты с восхищением смотрят на такие трюки мастера и видно, как им не терпится повторить эффектный фокус. Похоже этим и объясняется то, что в чайхане почти все чайники и чашки склеены и видимо не по одному разу.

Они сели в стороне от всех, чтобы их никто не мог подслушать.

– Нам по порции плова с лепёшками и чаю – сказал генерал подошедшему юноше из прислуги…

Глядя на уплетающего с молодым аппетитом плов начальника, Луков поражался крепости его желудка и не только этому…

Когда они сегодня преспокойно гуляли по каким-то узким тёмным улочкам – одни без охраны, генерал между прочим, как о деле совершенно обыкновенном, сообщил молодому товарищу, что в городе снова неспокойно. Старик был в курсе многого из того, что здесь происходит, ибо чуть ли не ежедневно бывал в разведотделе фронта и у руководства ТурЧКа. Высокие ташкентские руководители на редкость хорошо приняли Вильмонта, рассчитывая привлечь с его помощью дополнительную помощь из Москвы (хотя в отличии от самозванца-Лаптева старый генерал не стремился пустить пыль в глаза, всё выходило само собой). Ведь его мандат начальника экспедиции был подписан самим Дзержинским! Поэтому Вильмонта посвящали во многие подробности местных дел, рассчитывая, что он доведёт их до своего руководства.

Теперь за чаем генерал рассказал Одиссею кое-какие подробности о вооружённом мятеже, который произошёл в Ташкенте два месяца назад. Его подготовила Туркестанская военная организация, куда входило много офицеров. Возглавлял «Туркестанский союз борьбы с большевизмом» полковник Корнилов – родной брат того самого легендарного генерала Корнилова. А также генерал-лейтенант Кондратович, бывший заместитель генерал-губернатора Туркестана. Почти все заговорщики состояли на командных должностях в Красной армии. Временный комитет, то есть штаб восстания возглавил комиссар по военным делам Туркестанской республики Константин Осипов. Активную поддержку заговорщикам оказали лидеры левых эсеров.

Большевики не знали о готовящемся восстании и были заняты внутрипартийной склокой. Местные комиссары грызлись с теми, кого прислал в Туркестан Ленин. Таким образом власти были застигнута врасплох. Варфоломеевская ночь продолжалась всего несколько часов, но за это время были заколоты штыками в своих постелях, забиты прикладами, выброшены из окон, утоплены в сортирах сотни видных партийных деятелей Туркестанской республики и представителей сочувствующей новой власти интеллигенции.

С огромным трудом большевикам удалось подавить мятеж, причём решающую роль в их победе сыграли, как и во время московского восстания левых эсеров, латышские стрелки.

Ушедшие из города после своего поражения мятежники образовали Ташкентский офицерский партизанский отряд и продолжили борьбу. По некоторым данным в настоящее время в отряде числилось около 150 человек, в основном офицеры с большим военным опытом. Партизаны вступили в союз с лидерами басмачей, например, со знаменитым Джунаид-беком, которого в народе называли «оборотнем». Это была мрачная личность!

Недавно офицеры-партизаны вместе с басмачами провели успешный рейд по Ферганской долине, оставляя на своём пути пепелища и трупы растерзанных активистов новой власти. Несколько небольших вражеских отрядов видели двигавшихся по направлению к Ташкенту.

Генерал сообщил:

– После поражения восстания в городе у мятежников осталась мощная агентура, которую чекисты ещё не скоро вычастят. В штабах полно военспецов, которые ведут барскую жизнь непонятно с каких доходов. Шпионы и предатели повсюду.

У ветерана разведки имелись также сведения, что ташкентское выступление было спланировано и координировалось из Москвы. Из центра ташкентскими мятежниками судя по всему руководили люди, сумевшие внедриться в высшие структуры большевистской власти – в Генеральный штаб Красной армии, в центральный аппарат ВЧКа и в основные наркоматы. На конец зимы-начало весны хорошо законспирированный Центр белого подполья запланировал разом выступить в десятках городах, чтобы облегчить их захват белым армиям. Одиссей был тому свидетелем – он сам и его товарищи по экспедиции на всём своём пути сюда становились свидетелями «стихийных» крестьянских, рабочих и солдатских мятежей, которые, оказывается, на самом деле были хорошо организованы и руководили ими опытные вожди.

– Теперь, когда большинство восстаний потерпело крах, у их организаторов осталась одна надежда – на поддержку сильных западных держав – продолжал свой рассказ генерал. – По моим сведениям, а я получил их из очень надёжного источника, руководители полностью не разгромленного «Туркестанского союза борьбы с большевизмом» резко активизировали контакты с резидентами иностранных спецслужб, в первую очередь английской разведки, прибывающих с приграничной территории.

Большую помощь организации оказывают и агенты, действующие под прикрытием иностранных дипломатических миссий, аккредитованных в Ташкенте при правительстве республики. Готовиться новое восстание против советской власти в Туркестане. Мятежники снова собирают вокруг себя кадетов, меньшевиков, эсеров, буржуазных националистов, басмачей, мусульманское духовенство, бывших чиновников царской администрации, дашнаков, бундовцев. За английские деньги они подкупают продажных чиновников военной администрации.

Заговорщики установили связь с атаманом Дутовым, генералом Деникиным, казахскими националистами-алашординцами, эмиром бухарским, главарями ферганских и туркменских басмачей, закаспийскими белогвардейцами, английскими консулами в Кашгаре, Кульдже, Мешхеде. Естественно на подготовку масштабного восстания нужны большие деньги. Чтобы получить их у англичан подпольное правительство якобы обязалась после своей победы передать Туркестан под английский протекторат сроком на 55 лет. В свою очередь представитель английских спецслужб в Центральной Азии Маллесон обещал представителям Союза помощь в размере 100 миллионов рублей, 16 горных орудий, 40 пулеметов, 25 тысяч винтовок и огромное количество боеприпасов.

Со слов генерала следовало, что представители английских спецслужб не только помогали заговорщикам оружием и деньгами, они определяли цели и задачи организации и контролировали её действия. При этом входящим в антибольшевисткое подполье монархистам британцы обещали помощь в свержении власти большевиков и восстановлении на троне представителей правящей династии. А сторонникам демократических реформ – признания в будущем их правительства в Петрограде.

Но на самом деле британцы не собирались выполнять обещанного русским патриотам. Им не нужна была новая сильная Россия. Поэтому, используя идеи панисламизма и пантюркизма, играя на национальных и религиозных чувствах, английские агенты одновременно поддерживали местных националистов, цель которых оторвать Туркестан от России.

Старый генерал был истинный патриот Великой России, государственник до мозга костей. Любая попытка ради достижения политических целей торговать державой вызывала его острую неприязнь, и он без колебаний готов был сражаться против предателей.

Правда, Луков до сих пор не мог понять, отчего генерал считает большевиков, которые недавно с неменьшей лёгкостью отдали немцам в Бресте треть территории бывшей Российской империи большими патриотами, чем ташкентских кадетов и монархистов, которые ради схожих политических целей продавали англичанам бывшую царскую среднеазиатскую колонию! Хотя возможно он просто чего-то не знал, чтобы упрекать генерала в несправедливых предпочтениях…

– Как с представителем Дзержинского руководители местных большевистских секретных служб со мной предельно откровенны – продолжал генерал. – Ташкентские товарищи сообщили мне, что им стало известно, что англичане были бы не прочь прямым военным вторжением поддержать мятеж белогвардейско-басмачесской армии. Британцы готовы в первые часы восстания подвергнуть город бомбардировке и перебросить к Ташкенту на помощь восставшим расквартированный в западном Афганистане батальон 19-го Пенджабского и несколько рот Йоркширского и Хэмпширского пехотных полков. В последующем сюда могут быть подтянуты ещё 28-й лёгкий кавалерийский полк и взвод 44-й полевой лёгкой артиллерийской батареи, а также несколько рот снабжения. По сути речь идёт о небольшой, но прекрасно вооружённой и тренированной армии. Однако, чтобы англичане могли напрямую вмешаться одного только обращения с письменной просьбой о поддержке от подпольного белого правительства «взять Туркестан под свое покровительство» британцам мало. Им нужен формальный casus belli – «повод к войне».

Следующее заявление генерала удивило Лукова.

– Меня предупредили, что готовиться грандиозная провокация, в которой каким-то образом могут использовать нашу экспедицию. Теперь вы понимаете, как важно, как можно скорее найти человека, который навестил меня вчера?

Луков понимал, что разведчики бывшими не бывают. И, тем не менее, был поражён удивительной осведомлённостью начальника. И конечно его неприятно взволновала новость, что они могут оказаться в центре большой политической игры.

Тут Одиссей заметил, что на них внимательно смотрит какой-то тип.

– Кажется, за нами следят, – предупредил он генерала.

– Опишите, как выглядит этот человек, – не оборачиваясь, попросил генерал.

После того как Луков выполнил его просьбу, Вильмонт снисходительно улыбнулся:

– Конечно, похвально, что вы проявляете бдительность, но на этот раз вы ошиблись. Думаю, этот человек не следит за нами, а наоборот.

– Что значит наоборот?

– Местные чекисты предупредили меня, что собираются опекать нас, пока мы будем оставаться в Ташкенте. Они также обещали подумать о том, как организовать наше прикрытие, когда мы отправимся отсюда в сторону гор.

Генерал также сообщил, что попросил здешних товарищей отыскать сбежавшего от него связника.

– Через него мы выйдем на таинственного джокера.

– Вы настолько уверены в профессионализме местных чекистов?

Генерал пожал плечами.

Кажется Анри Николаевич действительно верил в успех.

– Вот увидите, мы найдём его! Моя вера в успех базируется на том, что у связника уж очень выделяющая внешность: кожа лица у него красная, словно он сильно обгорел на солнце. А ещё есть примечательная привычка постоянно подслеповато щуриться и скалить зубы, отчего его странная улыбка напоминает волчий оскал. Человека с такими приметами найти не так уж сложно. Так что я верю местным чекистам. Но на всякий случай решил также обратится и к другим людям…

Глава 40

На местной толкучке было многолюдно. Народ перемещался по торговой площади волнами. Генерал и Луков заглянули сюда лишь из любопытства (так во всяком случае вначале думал Одиссей). Ибо нельзя сказать, что ты повидал тот или иной крупный восточный город, если не посетил его главный базар. В Ташкенте центральный рынок являлся неофициальным сердцем города, – как в культурном, так и в архитектурно-планировочном смысле. Он располагался в треугольнике, образованном старинными городскими площадями: Хадра, Эски-жува и Чорсу.

До рынка экспедиционеры добрались на фаэтоне – в четырёхколёсной повозке на рессорах с откидным верхом. Удовольствие это было не из дешёвых. Таким частным такси пользовались лишь состоятельные клиенты. Стоянка фаэтонов на рыночной площади почему-то называлась «биржой». Здесь отирались подозрительные типы с повадками ипподромных «жучков» или подпольных сутенёров. Подкатившие с шиком двое хорошо одетых мужчин привлекли их внимание. Пробираясь через толпу, генерал быстро наткнулся на первого из деляг. Тот что-то быстро зашептал старику. Они вполголоса беседовали о чём-то минут пять, после чего «жучок» куда-то убежал. Вскоре он вернулся, но уже с двумя приятелями. Торг продолжился. Говорили все четверо по-узбекски. Одиссей смог лишь расслышать обещание генерала быть особенно щедрым. Это возымело действие, один из базарных «жучков» согласно закивал головой. Генерал сделал знак Одиссею, чтобы тот следовал за ним, а сам быстро направился за провожатым…

Здесь, на базаре и в лепившихся к нему чайных простые горожане встречались с друзьями из других кварталов, и обменивались последними новостями. И здесь же заключались самые важные коммерческие сделки. Одиссей уже начал догадываться, что генерал вовсе неспроста привёл его на рынок. Старик постоянно кого-то искал глазами в толпе.

Что касается Лукова, то он жадно глазел по сторонам, напитываясь новыми впечатлениями. А посмотреть было на что! Вот приехавшие из пустыни на верблюдах и ишаках туркмены. Вид у них свирепый – на головах огромные высокие бараньи папахи – настоящие басмачи! Своих верблюдов они усадили на землю, и те степенно жевали жвачку.

А вон подъехали афганцы на горных лошадках, которых они привязали к специальным столбам в тени. У афганцев иной покрой тёплых стёганных халатов, нежели у узбеков, и носят они их и в холод, и в жару. На головах у горцев из сопредельной страны чалмы.

Одиссей иногда так заглядывался на эти картинки из местной жизни, что, обернувшись, не заставал рядом начальника, и должен был прикладывать все силы, чтобы догнать его в тесной толпе.

Продавцы были самыми невозмутимыми людьми на рынке. Они равнодушно смотрели на снующую мимо публику, перебирая чётки, и оживлялись лишь когда замечали стоящего покупателя. По лицам же многих посетителей рынка было заметно, как они возбуждены от зрелища красиво уложенных на прилавках лепёшек, овощей, домашней утвари, ковров, ярких цветных тканей, тюбетеек, посуды. А запахи! Будучи проголодавшимся, можно было изойти слюной от одних лишь ароматов еды. Её тут готовили у всех на глазах, как это принято на Востоке. Причём процесс кулинаротворчества походил на цирковое представление. Одиссей с живейшим интересом наблюдал за изготовлением лапши для лагмана, когда круглую колбасу из теста, держа на весу, на руках постепенно за счет собственного веса растягивали в многометровый шнур. Или за созданием плоского невообразимо тонкого листа из теста, из которого потом нарезали плоскую лапшу для бешбармака.

Вокруг было столько соблазнов! Разнообразная выпечка, стопки пресных лепешек, которые здесь использовали вместо хлеба. Но они могли быть изумительно вкусными, если есть их с арбузом и дыней или намазав абрикосовым вареньем. Двоим хорошо одетым русским продавцы наперебой предлагали пробовать свой товар в расчёте, что они захотят его купить. Генерал, а за ним и его молодой товарищ с удовольствием дегустировали на ходу вяленую дыню, сушеные яблоки, изюм, разные сорта халвы и шербета и ещё какие-то экзотические сласти.

Однако большинству посетителей рынка на это изобилие можно было только смотреть и облизываться. И никто не роптал на торгашей-мироедов, заламывающих цены. Это могло показаться странным, но здесь в Ташкенте советская власть не препятствовала частной торговле, как это произошло в большевистской России. Сказывалось то, что Туркестанская республика лишь формально входила в состав советского государства, а фактически являлась самостоятельной автономией со своими особыми законами. Правда, крупные частные предприятия всё же были национализированы, однако большинство мелких лавок и заведений полукустарного и кустарного типа были оставлены их хозяевам с обязательством платить государству налоги. И даже не смотря на продовольственный кризис и умирающих от голода бедняков, власти закупали зерно и другие продукты у землевладельцев и посредников по твёрдым ценам. Столь неожиданно терпимое отношение революционеров к мелкому частнику способствовало тому, что свободная торговля в Туркестане сохранилась, а те, кого в России объявили буржуями-мироедами и врагами народа, ощущали себя вполне комфортно. И охотно доставляли товар в города.

Между тем, кажется, они пришли. Генерал быстро сунул провожатому деньги и тот мгновенно растворился в толпе. Они подошли к одной из лавок. У её дверей сидел старик, одетый в белый чесучовый халат. Его большой живот был обвязан цветными бухарскими шелковыми платками. На жирном лице почти небыло растительности. Узкопосаженные монгольские глаза смотрели лениво из-под седых бровей. В руках толстый купец перебирал длинные черного дерева четки. Перед входом в магазинчик находился прилавок. Он был завален всяческим товаром, начиная с пуговиц и ситца и заканчивая керосиновыми лампами и чугунными утюгами разных размеров и форм.

– У вас остались те деньги, что я выдал вам два дня назад? – зашептал на ухо Одиссею генерал.

– Да. Я потратил совсем немного.

– Тогда купите у него что-нибудь, да выберите вещицу подороже.

– Почему именно у него?!

– Мы должны купить товар у старого Рахматуллы-бая и «поесть» с ним чаю. Но чтобы нас пригласили в лавку, надо показать себя стоящими клиентами.

– Салам алекум – поздоровался генерал, слегка кланяясь. Луков тоже кивнул.

– Мой друг желает приобрести… – генерал замешкался, подыскивая среди груды товара, что-нибудь подходящее. «Нет, только не это!» – мысленно взмолился Луков, когда понял, на что генерал собирается истратить все его деньги. Но именно в самое бесполезное и самое дорогое из того, что тут было, Вильмонт и ткнул пальцем. Огромная граммофонная труба, конечно, не могла не привлечь его внимание – во-первых, она ослепительно сверкала на солнце, притягивая взгляд. А во-вторых, стоила так дорого, будто была отлита не из меди, а из червонного золота.

Однако деньги Одиссея были потрачены не зря. Хозяин лавки был приятно взволнован.

– Вы можете купите у меня и сам граммофон. У меня есть прекрасная машина французской фирмы «Пате» с сапфировыми запасными иглами и набором пластинок.

Приказчики тут же вытащили из лавки указанный аппарат, водрузили его на предварительно накрытый куском материи табурет, и стали крутить пластинки с записями модных лет десять назад песен, романсов, арий из опер, юмористических рассказов и даже уроков французского языка и голосов животных.

Под конец демонстрации из трубы вдруг послышались вздохи и вскрики весьма пикантного характера. Приказчик сделал вид, что смущён:

– Не пойму, как это к нам попало.

Однако же вместо того, чтобы сменить пластинку, он просто перевёл граммофонную иглу на другое место. Игривый голосок принялся весело распевать о прелестях свободной любви. Похоже, желая особо заинтересовать клиентов-мужчин, приказчик, как бы случайно, поставил пластинку с записями порнографического содержания – нецензурными куплетами, романсами, рассказами и даже звуками полового акта.

Содержание пластинки было настолько непристойным, что даже видавший виды бывший жандарм пытался скрыть смущение. Анри Николаевич удивлённо взял пластинку с «клубничкой», и тут же усмехнулся. Он показал этикетку Лукову. Согласно ей вместо безнравственных куплетов на пластинке должны быть записаны романсы знаменитой Анастасии Вальцевой.

– Вот этот фокус! Но нас это не интересует.

Приказчик тут же предложил:

Тогда, может, желаете прекрасный иранский ковёр или превосходный фирменный порошок от клопов? Только на прошлой неделе получили партию из Германии. Он нежно-голубого цвета и совсем не воняет, напротив, пахнет, как ароматнейшее благовоние! У нас есть всё, что может заинтересовать таких респектабельных господ, а если чего-то и нет, то мы в два счёта доставим всё, чего пожелаете с наших складов.

Чувствуя затылками строгий взгляд своего хозяина, приказчики принялись в два голоса зазывать выгодных клиентов:

– Заходите! Пожалуйста! В лавке у нас лучший товар только для самых взыскательных покупателей.

За порогом магазинчика хозяин сделал приглашающий жест:

– Проходите гости дорогие!… Эй, два чайника чаю и всего самого вкусного, – скомандовал он проходившему мимо лавки мальчику из чайханы.

Хозяин провёл гостей через всю лавку в особый закуток, отгороженный занавеской. Похоже было, что сюда он приглашал не каждого посетителя, а лишь тех, в ком видел большую выгоду для себя. Сели. Гости немного побеседовали с хозяином на всякие посторонние темы, чтобы соблюсти положенный этикет. Наконец, генерал подошёл к главному:

– Мне порекомендовали вас знающие люди, уважаемый Рахматулла. Мне сказали, что только вы можете мне помочь…

Тут вернулся мальчишка с заказанным угощением. За чаем лавочник стал расспрашивать гостей, откуда они, и с какой целью прибыли в Ташкент. Но ни слова о деле, на которое намекнул гость. Таков обычай Востока. С делом не спешить. Генерал тоже выдержал вежливую паузу. И только когда почувствовал, что приличие соблюдено, вновь вернулся к делу:

– Мне очень нужно найти одного человека. Он мой старый приятель. Так получилось, что мы не успели закончить с ним очень важный разговор. А адрес он забыл оставить.

– Хм… – старик задумался. – Но кто вам сказал, что я занимаюсь такими делами? Я ведь торговец.

Генерал вытащил из кармана мешочек и стал по одному вытаскивать из него маленькие золотые самородки и выкладывать их на ковёр. Это была часть золота, которое экспедиционеры нашли в сумке утонувшего басмача. Когда самородков стало пять, лавочник спросил:

Ваш друг сейчас в Ташкенте?

Генерал кивнул.

– Хорошо, – согласился торговец и повернулся к одному из помощников:

– Позови Мирзу-писца, я пошлю привет Тоджибеку, а он поможет друзьям найти друг друга.

Всё делалось с купеческой неторопливостью и степенностью. Подошел уличный писец. Сбросил туфли и босым сел на ковер, положил себе на колени дощечку, которая служила ему столом, обмакнул перо в чернильницу и начал записывать под диктовку Рахматуллы. Закончив писать, он прочитал писанное вслух и передал письмо Рахматулле. Тот достал золотые часы на цепочке и открыл крышку. На этой же цепочке висела связка ключей от лавки и амбаров.

– Через два часа подъезжайте с этим письмом по адресу, который здесь записан. Думаю, ещё до захода солнца вы обнимите вашего друга.

– Вот вам и решение проблемы! – весело говорил Лукову генерал, когда они пробирались через толпу к выходу с рынка. – Вы знаете кто такой этот Тоджибек? Это же один из начальников местного ЧКа! Когда я вчера ходил к нему, он тоже обещал помочь, но не слишком уверенно. Всё больше сетовал на то, что Ташкент большой город, в котором легко затеряться. И что найти здесь человека всё равно что искать иголку в стогу сена… Конечно, я поступил неэтично, дав взятку. К тому же это золото не принадлежит нам. Но другого выхода у нас сейчас нет – нам срочно нужен связник! Вас этот Тоджибек не знает в лицо, поэтому вы идите к нему с письмом, а я подожду вас на улице.

До выхода с рынка уже было рукой подать, когда какой-то бойкий торговец ухватил генерала за рукав, и стал навязчиво предлагать ему свой товар. Вильмонт с благодушным видом отнекивался. Но торговец подсовывал ему какие-то кульки, предлагал понюхать и попробовать. Со стороны всё это выглядело довольно комично. В конце концов генерал решил, что не прочь купить к вечернему чаю орешков в сахарной глазури и немного щербета. Он полез за деньгами.

В этот момент краем глаза Луков заметил, что к нему кто-то подходит сбоку.

– Вы не из Москвы?

Одиссей повернул голову и уткнулся взглядом в сощуренные глаза, чуть ниже ощетинился крепкими зубами оскаленный в отталкивающей хищной ухмылке рот человека с красной, словно обожжённой солнцем кожей. Краснолицый приблизился к Лукову вплотную.

– Вы не меня искали? – довольно развязно поинтересовался он.

Одиссей не знал, что ему ответить и растерянно оглянулся на начальника, и ужаснулся увиденному. Резко побелевший лицом генерал странно покачивался на месте, словно балансируя на зыбкой опоре. Из груди несчастного торчала рукоять ножа. Старик хрипел и изумлённо глядел на орудие убийцы. Из его рта брызгала кровь. Но вот ноги его подкосились в коленях. Одиссей едва успел подхватить падающего начальника. Совершенно потрясённый случившимся, молодой человек стал трясти умирающего учителя.

– Подождите, не надо умирать! Я найду вам врача! Только подождите немного!

Старик слабо улыбнулся, и попытался что-то сказать, но из его пронзённой кинжалом груди вырвался только свистящий хрип, а из горла новый фонтан алой крови. Через полминуты старик испустил последний вздох.

Одиссей поднял глаза и увидел убийцу начальника.

Тот не торопился покидать место преступления. Он сделал свою работу с феноменальной скоростью и очень аккуратно. Пока его сообщник отвлёк Одиссея, убийца ударил старика в грудь и быстро отошёл, чтобы не испачкаться в брызнувшей крови. Теперь он стоял и наблюдал за агонией своей жертвы. Это был человек восточной внешности, но одетый в костюм европейского кроя в бело-синюю полоску. Между ним и Одиссеем было расстояние не более вытянутой руки. В любой момент убийца мог нанести свой следующий удар. Однако Одиссей не мог даже достать пистолет или хотя бы попытаться прикрыться. Обеими руками он осторожно придерживал голову уже мёртвого учителя, не смея отпустить её. А тут ещё чёртова граммофонная труба! Лукову даже в голову не пришло бросить её. Нелепая покупка торчала у Одиссея под мышкой. Так что он просто ждал, что будет дальше. И тут вдруг услышал за спиной голос кого-то третьего, обращённый к убийце и краснолицему:

– Уходим!

Голос был властным и на удивление очень спокойным. Он показался молодому человеку знакомым. Луков оглянулся. Конечно, он сразу узнал крепыша с офицерской выправкой, который в Москве вручил ему карту джокера. Обладатель квадратной челюсти на прощание подмигнул Лукову. Он сделал это как-то совсем по-приятельски, будто не сомневался: Одиссей, в отличие от казнённого отступника – свой, и только ждёт, когда таинственный джокер предъявит ему пароль в виде половинки своей карты, чтобы тут же начать исполнять его приказы.

Глава 41

Проводившие расследование чекисты быстро пришли к заключению, что погибший начальник московской группы стал жертвой бандитского нападения с целью грабежа. Преступники действительно похитили у Вильмонта мешочек с оставшимися самородками. Однако Одиссей ни словом не упомянул о трофейном басмаческом золоте, дабы избежать неудобных вопросов со стороны чекистов и спасти репутацию покойного. Вместо этого он предположил, что у генерала могла быть с собой крупная сумма из тех денег, что им выделили на оснащение экспедиции.

Не доверяя больше никому, Луков умолчал и о том, что знал одного из убийц. Таким образом, он фактически признал, что его начальник пал от руки обычного уголовника, привлечённого богатой добычей.

Единственное чего Луков не смог утаить, так это того, что перед самым убийством они посетили лавку местного торговца, с которым генерал обсуждал какое-то дело. У чекистов на рынке были свои осведомители, так что они всё равно бы об этом узнали. Но Одиссей уверял, что при разговоре своего начальника с купцом сам он не присутствовал.

Чекисты сразу стали подозревать купца в организации преступления.

Естественно, что по горячим следам никого из преступников или их пособников задержать не удалось. К тому моменту, когда чекисты нагрянули к предполагаемому наводчику или даже организатору преступления, на лавке Рахматуллы уже висел здоровенный амбарный замок. Удалось задержать лишь одного из приказчиков торговца, который прятался в доме своих дальних родственников. Но это мало что дало следствию. Ни о каких криминальных делах хозяина его работник не ведал. Он мог лишь сообщить, что, узнав об убийстве человека, который только вышел от него, купец сам перепугался, и тут же сбежал в Бухару. Спешно организованные поиски силами двух конных партий ничего не принесли – лавочник как в воду канул. Отношения же между бухарским эмиром и правительством самопровозглашённой советской республики были мягко говоря далёкими от дружеских. Так что нечего было и думать о том, чтобы добиваться у соседей выдачи единственного подозреваемого. Да местным чекистам сейчас было не до этого. Каждый день им приходилось бороться с контрреволюцией, так что на уголовников у них сил почти не оставалось. Таким образом, едва начавшись, следствие практически сразу было свёрнуто.

Тем не менее некое чувство вины перед Москвой, что не уберегли её посланца, у ташкентцев, по-видимому, присутствовало. Ибо, не смотря на уголовную версию убийства, хоронили Вильмонта, как видного комиссара, злодейски убитого контрреволюционерами. Похороны были организованы с большим размахом в духе новой власти. Гроб с его телом выставили для прощания в том самом «Доме свободы», где покойный совсем недавно выступал с лекцией перед местным активом. Теперь его недавние слушатели приходили прощаться со «старым большевиком товарищем Вильмонтом». Организаторы мероприятия нагнали солдат и рабочих, так что церемония получилась многолюдной. Почтить память погибшего героя приехали почти все видные военные и партийные деятели. В почётном карауле у гроба с траурной повязкой на рукаве стоял сам Фрунзе – человек в простой солдатской шинели.

Одиссею же вспомнилось, как убитый лежал с ножом в груди на покрытой семечковой шелухой и прочим мусором базарной земле. Кто-то набросил на него старую дерюгу. Под ним тело казалось совсем маленьким, словно женским или даже детским, хотя при жизни старик казался Лукову почти исполином. Поставленный охранять место преступление милиционер в стареньком пиджачке и тюбетейке вяло отгонял норовящих заглянуть под дерюгу любопытных. А вокруг снова, как ни в чём ни бывало шумел и бурлил восточный базар…

После завершения церемонии прощания гроб торжественно вынесли из здания, чтобы водрузить на катафалк, который должен был доставить его на кладбище. Одиссею и комиссару экспедиции Граниту Лаптеву, как ближайшим товарищам покойного вместе с двумя кавалерами туркестанского ордена красного знамени было доверено нести гроб. Но когда Одиссей увидал, что именно решено использовать в качестве катафалка, он едва не уронил свою часть ноши. Внизу лестницы их ожидал большой чёрный броневик с надписью огромными белыми буквами по борту «Антихрист». Между тем генерал был верующим, православным человеком!

Одиссей стал убеждать организаторов, что этого делать нельзя. И если у них не нашлось другого транспорта, что ж, тогда он готов за свои деньги нанять простую крестьянскую арбу, и на ней довезти тело руководителя до погоста. Но Гранит Лаптев прервал его:

– Не обращайте внимания, товарищи! Это у моего впечатлительного друга истерика случилась от переживаний за всеми нами любимого начальника. Покойник был нам не только командиром, но и учителем, можно сказать почти что отцом. Хочу сказать вам огромное спасибо, друзья, за те почести, которые вы ему оказываете. Если бы Анри Николаевич только мог, он бы тоже поблагодарил вас. И можете быть уверенны, товарищи: красное знамя нашей особой экспедиции, выпавшее из рук верного ленинца и старого большевика Анри Николаевича Вильмонта, сражённого подлым кинжалом деникинского наймита, не упадёт на землю! Его подхватят молодые крепкие руки ближайших соратников и понесут дальше, – туда, куда направила нас Партия!

После такого спича скандал удалось замять. Лукова просто тихо оттеснили в толпу сопровождающих гроб людей, а на его место встал плечистый парень с новеньким орденом на груди. Но когда гроб устанавливали на бронемашине, он вдруг сорвался, и с глухим стуком упал на мостовую. Покойник вывалился наружу. Никто и глазом не повёл! Мертвеца тут же уложили обратно в обитый кумачом ящик и снова водрузили туда, где его душа категорически не хотела прибывать, даже то короткое время, пока траурная процессия будет двигаться к кладбищу.

И снова усмешка судьбы: на кладбище над свежей могилой жандармского генерала, значительную часть своей жизни боровшегося со всякой революционной крамолой, был исполнен революционный гимн. Никакой панихиды не было. Её заменили речи ораторов. Всех как и следовало ожидать перещеголял Гранит Лаптев. Он начал с того, что похвалил организаторов похорон за то, что погребение обошлось без гнусавого поповского пения, и тут же высказал предложение в будущем вернуться к практике погребальных костров, как более соответствующей духу революции. Но это было лишь начало. Потом молодой комиссар с каким-то патологическим сладострастием произнёс: «Пусть в этой могиле спокойно будут тлеть кости нашего начальника, но дело, ради которого он пришёл сюда и погиб – нетленно! Пусть его мозг пепелится и смешивается с этой чужой землёй, дух его будет радоваться тому преображению, которое принесла в этот край революция…»

Но вот отзвучали напыщенные речи, отгремели залпы ружейного салюта и оркестр нестройно грянул «Интернационал»…

К Одиссею подошёл Лаптев. Комиссар дружески положил учёному руку на плечо и проникновенно заглянул в глаза.

– Я ведь понимаю… Мне тоже это их средневековое варварство не по нутру. Если человек при жизни сознательно сам не отрёкся от бога, нельзя так глумиться над его прахом. А то лживая показуха получается. К примеру, наши красноармейцы, как стадо баранов, орут за комиссарами, что надо бороться с религией, но при этом большинство продолжает носить под гимнастёрками крестики.

– Если вы так думаете, тогда почему не поддержали меня?

– Э, брат! Тут политика. Это лишь у набитого дурака то что в уме, то и на языке. А если ты комиссар, то обязан уметь сдерживать себя.

Гранит снова сделал скорбное лицо.

– Да-да, жаль старика! В общем славный был старикан. Но он сам выбрал свою судьбу. В его возрасте надо дома сидеть. Пользоваться тем, что тебя приглашают в разные наркоматы для консультаций, платя за советы сытными пайками. А ему, видите ли, вздумалось тряхнуть стариной.

– Я так не думаю, – ледяным тоном произнёс Луков.

– Да?! А что ты думаешь?

– Я думаю, что Анри Николаевич был настоящим патриотом, искренним романтиком, а не приспособленцем. Поэтому в трудный для Родины час посчитал для себя невозможным сидеть дома в почёте и сытости, сознательно пошёл на риск во имя собственных идеалов.

– Ого, как завернул, аспирант! – восхищённо и даже с некоторой опаской в лице воскликнул комиссар. – Так ты чего доброго скоро и меня за пояс заткнёшь по части ораторства.

– Я не трепач. Мне красоваться на митингах не к чему.

– А я трепач, да? – обиделся комиссар. Выражение его хулиганского лица приобрело задиристый вид. В глазах появился весёлый и злой блеск. Он ощерился беззубым ртом. Дело явно шло к конфликту. Однако неожиданно тон комиссар снова стал вполне дружеским.

– Ладно, думай что хочешь. А ты мне всё равно по душе. Парень ты честный, и революции не чужой, раз согласился ей помогать. Только держаться тебе надо не всяких там бывших, а нашего брата комиссара.

Лаптев пытался понять, куда клонит этот обычно взрывной, как анархистская бомба, но сейчас на удивление отходчивый, молодчик.

– Что-то я вас не пойму.

– А тут и понимать нечего. Слушай, тут какие-то чудаки, у которых пустые орехи на плечах вместо мозгов, прочат тебя на место приставившегося старика. И даже обсуждают этот вопрос с Москвой.

– Меня?! – изумился Луков.

– Тебя, милай, тебя! – зло передразнил Гранит с прорвавшимся раздражением на конкурента. – Только ты должен отказаться! Сам ведь понимаешь, что не годишься для такого дела. Тут нужен человек из стали, с серьёзным боевым опытом, умеющий командовать. И чтобы принципы, значит, у него имелись, твёрдые.

– И кого вы предлагаете? У вас есть на примете чья-нибудь кандидатура?

– Конечно, имеется! – приосанился 20-летний губошлёп с замашками молодого Наполеона. – Себя предлагаю! Если возьмёшь самоотвод в мою пользу, станешь при мне начальником штаба.

– Благодарю за высокую честь. Но, по-моему, Гранит, ваша кандидатура, как и моя, одинаково не подходят для такой должности.

На этом разговор был кончен. Одиссей не слишком серьёзно отнёсся к притязаниям пьяницы и болтуна, впрочем, как и к известию, что его собственная кандидатура кем-то может всёрьёз рассматриваться в качестве замены Вильмонту. Луков не сомневался, что в конечном итоге московские руководители и местные комиссары сумеют подобрать на освободившееся место действительно авторитетного достойного человека.

Но на следующий день выяснилось, что комиссар ещё третьего дня начал действовать в свойственной ему анархисткой манере. Едва только ему стало известно об убийстве генерала, Лаптев тут же поспешил объявить себя новым начальником экспедиции. Для этого он даже пошёл на подлог – предъявил местному начальству что-то вроде завещания, якобы, составленное прежним начальником незадолго до своей гибели. Вот, мол, Вильмонт предчувствовал близкую кончину и заранее подумал о приемнике, выразив в письме волю, чтобы в случае его гибели у штурвала экспедиции стал самый достойный из его подчинённых – комиссар отряда.

Документ был странный. И всё-таки кое на кого фальшивка произвела впечатление. Под это дело Лаптев сумел выбить себе ещё привилегией и почестей. Для него это не составило особого труда, ибо дорогу в нужные кабинеты он уже знал. Вскоре Гранит стал разъезжать по городу в персональном авто с личным шофёром, которые были закреплены за ним на весь период пребывания в Ташкенте. И это притом, что даже грозному начальнику ТурЧКа персональный «мотор» не полагался, и он ездил на пролётке!

Стремясь насладиться всеми прелестями своего мимолётного положения, Лаптев теперь зажил с поистине великокняжеским размахом. Обыватели почтительно глядели вслед его пролетающему в сопровождении конного конвоя автомобилю и почтительно говорили: «Сам „Фрунз-паша“ поехал!».

Будучи всего лишь комиссаром крохотной экспедиции, которая оказалась в Ташкенте проездом, талантливый демагог сумел раздуть свою персону до гигантских размеров личного посланца Троцкого, Дзержинского, а может даже самого Ленина! И, судя по ненормально завышенным почестям, которые ему оказывались, он очень талантливо набивал себе цену в кабинетах местных начальников, легко обещая выбить из Москвы всё, в чём остро нуждалась республика – новые составы с оружием, боеприпасами, обмундированием, медикаментами и продовольствием, а также свежие дивизии. С лёгкостью он раздавал будущие высокие должности, жаждущим перебраться в Москву гарантировал перевод, и так далее.

Здесь в Ташкенте, где особенно были сильны восточные традиции чинопочитания, влиятельного гостя буквально засыпали подарками. Вдобавок к уже имеющимся апартаментам в княжеском дворце московскому комиссару были предоставлены дополнительные помещения, куда регулярно доставлялись разные яства и вина, красивые женщины.

Для Одиссея самым неприятным было то, что Лаптев действительно стал вести себя как приемник Вильмонта. Он был уверен, что интеллигентик ему не конкурент, и держался с Луковым, как с подчинённым. То, что самозванец разговаривал с ним покровительственным и даже начальственным тоном, Одиссей бы ещё стерпел. Но вскоре случилось то, чего бы генерал никогда не допустил – нечистому на руку авантюристу доверили заниматься закупками необходимого имущества для продолжения экспедиции! Луков сам видел приказ за подписью самого Начфина фронта. Возникла угроза, что вместо качественного продовольствия и снаряжения экспедиция получит неплохо выглядящий хлам, да гниль. Зато ловкий одессит и вступившие с ним в сговор спекулянты наживут на выгодном деле отличные барыши.

Одиссей решил бороться с самозванцем, но сперва натыкался на холодное недоумение интендантских начальников, чьё расположение Лаптев по всей видимости неплохо подмазывал. Снабженцы пожимали плечами и отвечали Одиссею, что у них нет никаких оснований не доверять опытному коллеге, ведь Лаптев предъявлял им документы, свидетельствующие о его работе в Народном комиссариате торговли.

Лаптеву быстро донесли о том, что под него копает соратник по экспедиции.

– Учти, если не прекратишь свои контрреволюционные происки, я распоряжусь, чтобы тобой занялось ТурЧКа – предупредил Гранит…

Однажды среди ночи в дверь номера постучали. Стук был не вежливый, но требовательный. Одиссей оделся и с недобрым предчувствием пошёл открывать. На пороге стояли люди, по которым сразу можно было понять, из какого они учреждения. Одиссей решил, что их прислал Лаптев. Внутри у него будто всё заледенело от смертного ужаса. Пока его куда-то везли в крытой коляске, Луков мысленно простился с отцом и с самой жизнью.

В темноте, он не понял, куда его доставили, только здание это напоминало снаружи мрачную крепость: ещё в начале улицы они проехали мимо стальной громадины броневика, возможно, того самого, на котором отвезли на кладбище генерала. Чтобы войти в здание, нужно было миновать узкий проход, специально оставленный в баррикаде, на которой было установлено сразу несколько пулемётов. И далее на каждом шагу тебя встречали настороженные взгляды вооружённых до зубов часовых.

Одиссей шёл с покорностью обречённого, готовясь к тому, что его могут сразу подвергнуть допросу с пристрастием, чтобы выбить нужные Лаптеву и его местным друзьям признания. «Надо постараться всё снести и не оговорить себя, – настраивал себя молодой человек. – Пусть убивают – это в их воле! Но умирать надо с чистой совестью». За то время что его вели по коридорам и лестницам, в своём воображении Одиссей прошёл все круги ада – не раз был избит до полусмерти, снова стоял окровавленный у расстрельной стены и даже был сброшен мёртвым в тайную яму.

Его ввели в просторный кабинет. С порога Одиссей ощутил на себе пристальные взгляды, которые усилили его замешательство. Но едва начался разговор, молодой человек облегчённо перевёл дух. Оказалось, он счастливо ошибся. Его доставили сюда вовсе не для того, чтобы пытать и расстрелять. Молодого учёного вежливо стали расспрашивать: верит ли он в то, что после гибели прежнего начальника, экспедиция может быть продолжена.

– Конечно! Я даже считаю это своим долгом, – ответил Луков, стараясь унять радостное волнение оттого, что его худшие ожидания не оправдались. – Ради светлой памяти Анри Николаевича надо завершить дело, за которое он отдал свою жизнь.

Тогда коренастый мужчина с открытым мужественным лицом, бритой головой и двумя орденами красного знамени на широкой выпуклой груди задал Лукову прямой вопрос:

– А вы могли бы возглавить группу?

Хотя от Лаптева Одиссей уже знал, что его прочат на освободившееся место начальника, он растерялся.

– Я?! Как вам сказать…

Вопрос члена ЦИК республики и заместителя республиканского наркома внутренних дел застал Одиссея врасплох. Он вдруг сообразил, что практически слово в слово повторяет то, что недавно говорил ему Гранит Лаптев:

– У меня нет необходимого опыта, да и характер не командирский.

И действительно многие из присутствующих в кабинете ответственных работников местных партийных и военных органов с сомнением разглядывали долговязого чудака с длинной тонкой шеей и копной кудрявых каштановых волос на крупной голове, на длинном носу которого немного набекрень сидели нелепые очки в черепашьей оправе. К тому же от волнения этот чудак начинал немного заикаться. Было заметно, что не все одобряют такой выбор лысого. Но главный человек тут похоже ничуть не сомневался в возможностях очкарика.

– И всё-таки не отказывайтесь, – басовито настаивал он. – Сами же сказали, что считаете завершение экспедиции своим долгом. Буду откровенен с вами: других кандидатур на должность начальника вашей группы группы у нас нет. Так что теперь важное правительственное задание ложится на ваши плечи. А опыт, что ж, это дело наживное! Как говориться, будете приобретать его в процессе! Верно товарищи?

Коренастый обвёл взглядом присутствующих в комнате соратников, и предложил высказаться тем, у кого есть, что добавить.

– Может, есть другие предложения?

Речь зашла о комиссаре Лаптеве. Но никто не поддержал его кандидатуру. Причём многие не скрывали своего резко враждебного отношения к этому человеку, называли его ловкачом, политическим коммивояжёром и попутчиком. Оказывается большевики не слишком доверяли Лаптеву потому что для них он был чужак – бывший левый эсер, переметнувшийся в их стан после поражения прошлогоднего московского мятежа левых эсеров. По этой же причине присутствующие на совещании левые эсеры, чьи однопартийцы входили в коалиционное правительство Туркестанской республики, считали перебежчика грязным предателем.

На всеобщее обозрение были выставлены факты, которые серьёзно компрометировали комиссара московской экспедиции. Были зачитаны письма рядовых партийцев и руководителей разного ранга, а также докладные из ЧКа и других органов, в которых заезжий комиссар представал в крайне неприглядном виде – кутилой, швыряющим налево и направо непонятно откуда взявшиеся у него шальные деньги, развратником и мошенником.

Из доносов явствовало, что у возомнившего себя непонятно кем юнца сложились напряжённые отношения с местной партийной организацией. Он настолько зарвался, что позволял себе морально терроризировать заслуженных партийцев. На собраниях, куда он изредка захаживал, чтобы выставить свою персону, Лаптев прерывал издевательскими репликами выступавших, нагло высмеивал их. Всячески демонстрировал, что он единственный здесь человек, разбирающийся в марксизме и настоящий большевик, а все остальные недоучки и «урюки». И это было самое лёгкое оскорбление, которое от него слышали местные товарищи. «Мерзавец», «подлец», «сволочь», «параша сраная», «белогвардейская морда», «агент» – были обычными в его лексиконе. Москвич мог замахнуться на седовласого собеседника, стукнуть кулаком по столу президиума, чем-нибудь зашвырнуть в непонравившегося ему человека. Не занимая никакого поста в местной партийно-военной иерархии, приезжий самозванец обожал разыгрывать из себя большого начальника. За малейшую провинность он грозил чем-то провинившимся перед ним людям арестом, исключением из партии. Сам являясь горьким пьяницей и бабником, Гранит обещал лишить партбилета и выгнать с работы всякого, кто не входил в избранный круг его новых знакомых любителей выпить и поволочиться за чужими жёнами.

Однажды Гранит явился в совершенно непотребном виде на торжественное собрание в здание бывшего реального училища, устроенного по случаю первого выпуска ташкентской школы красных командиров. И с ходу попытался влезть на трибуну, но свалился оттуда под общий хохот. На последовавшем после завершения официальной части банкете хулиган решил уединиться с женой члена военно-революционного штаба республики, обнимал её, лез целоваться. И всё это на глазах присутствующего здесь мужа совершенно обалдевшей от такого напора женщины! Лишь чудом хулиган не был бит.

В заключении же вечера, приняв ещё изрядную дозу спиртного, Лаптев начал скоморошничать. Встал на колени пред портретом Ленина и, молитвенно глядя на него, стал отвешивать земные поклоны, отчётливо стучась лбом о пол. Окружающие могли слышать своеобразную «комиссарскую молитву»:

– Ильич, отец родной! Да признают тебя все народы земли! Не гневись на раба твоего. Обстановка такая… Нервы ни к чёрту…

Дело кончилось тем, что Лаптев свалился под портретом дорогого вождя. Его тошнило. Но между приступами рвоты он продолжал бормотать заплетающимся языком:

– Ильич, дорогой гениальный вождь, прости меня! Я не виноват, что плохо провожу в жизнь твои идеи! Вокруг одно говно, а не люди! Настоящих большевиков раз, два и обчёлся. Работать не с кем…

Ещё не было зачитано и половины накопившегося компромата, а Лукову стало ясно, что зарвавшемуся любителю красивой жизни не сдобровать. Собравшиеся стали говорить о том, что нельзя доверять человеку, который за короткое время пребывания в городе успел снискать себе славу кутилы и барчука с аристократическими замашками.

– Он не дорос даже до должности мелкого ординарца, а глядите-ка, лезет в начальники особо-важной экспедиции! – возмущался товарищ, приехавший на совещание из Намангана.

– Пусть отчитается за каждый рубль из тех денег, что получил на оснащение экспедиции! – высказывал подозрение его сосед. – С каких доходов он так шикует?

– Лишить мальчишку комиссарского звания и из партии выгнать к чёртовой матери! – предлагал хриплым надорванным голосом человек с простым лицом и мозолистыми рабочими руками. – У него ещё молоко на губах не обсохло, чтобы в партии состоять! Наверняка и свой партбилет получил обманом.

– А мне он хвастался, что рекомендацию при вступлении в РКП (б) ему дал сам Дзержинский. И что, якобы, Дзержинский в разговоре с глазу на глаз велел ему в случае гибели начальника экспедиции занять его место. И ещё, якобы, Дзержинский попросил его по пути смотреть, где, значит, советская власть крепко на ногах стоит, а где всякие непорядки имеются. И обо всём докладывать ему лично, то бишь самому Дзержинскому. Во как!

– Это вряд ли, – веско пробасил коренастый дважды орденоносец. – Насколько я знаю Феликса Эдмундовича, он хорошо разбирается в людях и никогда не доверит столь серьёзное дело неуравновешенному юнцу, только мнящему себя крупной фигурой… Так что давайте товарищи решать…

Лаптеву грозило исключение из партии и лишения комиссарского чина. Некоторые из присутствующих даже требовали его ареста и предания суду революционного трибунала. Было объявлено голосование за принятие того или иного решения. И тут Луков поднялся со своего места.

– Товарищи, прошу вас пока не голосовать. Я хотел сказать, что после гибели нашего начальника, из постоянного состава экспедиции остались только я да Лаптев. Конечно, он вёл себя недостойно и наверное заслуживает какого-то наказания. Но я хочу просить уважаемое собрание отсрочить суд и приговор до нашего возвращения в Москву.

– Вы просите нас, чтобы мы позволили вам взять этого смутьяна на поруки? – с нотками удивления спросил ведущий совещание коренастый лысый орденоносец. – А не боитесь, что этот супчик нагадит вам в душу в качестве благодарности? Он ведь на вас доносы строчил.

– Пусть. Дело сейчас не во мне. Гранит конечно грешник и вообще малосимпатичный человек, однако в его смелости и инициативности я не сомневаюсь. Так же я чувствую, что он искренне предан революции. Он не раз вёл себя геройски в опасных ситуациях. Так что я могу считать его проверенным человеком.

Глава 42

Буря противоречивых чувств бушевала в груди Лукова на следующее утро. Его не могло не взволновать, что ему с такой настойчивостью предлагают занять место начальника экспедиции. Но готов ли он взвалить на себя такое бремя ответственности? Справится ли?

Наспех позавтракав Одиссей отправился в финчасть штаба фронта. Там ему вручили несколько накладных на получение с армейских складов разных припасов для экспедиции. Там же Лукову выдали наряд на получение в Народном банке крупной суммы, – и в не в мало чего стоящих бумажных ассигнациях местного производства, – а в полновесных золотых царских империалах и в золотых же двойных хорезмских монетах, которые здесь назывались «пухлой тиллей». В этих монетах содержалась двойная доля золота по сравнению с обычной «тиллей». «Тилли» печатались ханским монетным двором соседнего независимого государства небольшими партиями, и очень ценились по всей Центральной Азии.

Вместе с вооружённым банковским курьером, который нёс саквояж с золотыми империалами, Луков на извозчике поехал к крупному хивинскому купцу, который периодически наведывался в Ташкент по своим коммерческим делам. С влиятельным хивинцем надо было договориться о безопасном проходе группы через территорию достаточно враждебно относящихся к советской власти Бухарского и Хивинского царств, а также о том, чтобы экспедиция получала по маршруту фураж и еду. В этом Луков шёл по стопам покойного генерала, который стремился заранее обеспечить экспедиции покровительство могущественных и вместе с тем продажных чиновников из тех мест, через которые им предстояло пройти. На вчерашнем совещании Одиссею удалось отстоять свою позицию о необходимости таких расходов. Не сразу, – только после долгих ожесточённых споров, но ему фактически дали санкцию на расход части выделенных экспедиции средств – на взятки! Помогло то, что Одиссея активно поддержал ведущий совещания. Благодаря ему удалось убедить колеблющихся и с минимальным перевесом голосов удовлетворить просьбу нового начальника экспедиции. Луков видел по реакции многих местных товарищей, что они удивлены, возмущены и не понимают такого решения. Не посвящённые в высшую политическую кухню они не могли знать, что практически с самого своего прихода к власти большевистская верхушка активно взяла на вооружение многие прежние методы царской закулисной дипломатии, как эффективные инструменты достижения своих стратегических целей.

Одиссею внове было заниматься всей этой хозяйственно-дипломатической деятельностью. К тому же на нём теперь лежала громадная ответственность за деньги, материальные ценности, людей, успех всего дела. Осознание этого тоже сильно выматывало.

К себе в номер общежития Одиссей вернулся только в начале одиннадцатого ночи, и в изнеможении рухнул на постель. Но заснуть ему не дали. Вскоре явился Лаптев, который оказывается с самого утра разыскивал его.

– Ну и проворен же ты, брат! Я за тобой на авто по всему городу не поспеваю. Наверное, полбочки бензина сжёг, а нагнал только теперь. Одевайся, поехали! Хочу пригласить тебя на свой День Рождения.

Никаких отговорок измученного соратника комиссар слушать не хотел. Одиссей понял, что ему не отвязаться от навязчивого гостя.

Он был уверен, что комиссар приехал обсудить с ним то, что произошло вчера. Но за всю дорогу Гранит ни словом не обмолвился о том, что ему известно о совещании, на котором решалась его судьба. То ли он действительно не знал, какая грозовая туча нависла над его головой, то ли был поразительно самонадеян.

Они приехали в великокняжескую резиденцию Лаптева. С последнего посещения Лукова обстановка здесь стала ещё шикарней: появилась новая антикварная мебель, вазы с экзотическими растениями. Теперь комиссар занимал ещё больше помещений. Признаться после вчерашнего совещания Одиссей ожидал увидеть совсем другого Лаптева, – подавленного, притихшего. А он, глядите-ка, держится с уверенной вальяжностью и даже устраивает приёмы с почти губернаторским размахом, как будто ему ничего не угрожает! И действительно, не смотря на вчерашние разоблачения, Лаптева пока не лишили автомобиля, которым он пользовался, не имея на то никаких прав, и не выселили из княжеских палат. Одиссей был озадачен. Происходящее выглядело полнейшим абсурдом.

«Неужели местная бюрократическая машина столь неповоротлива?! Или же этот „лапоть“ просто оказался не по зубам местным блюстителям пролетарской морали? – недоумевал Одиссей, осматриваясь. – Выходит, поругали-поругали, а тронуть побоялись. Даже машину оставили на всякий случай, чтобы не раздражать гостя и его возможных московских покровителей».

В центре просторной залы под массивной люстрой в полсотни свечей был накрыт шикарный стол на семнадцать персон. Здесь было много вина, коньяку, ликёров, разнообразных закусок. Слух гостей услаждали музыканты приглашённого узбекского ансамбля в национальных костюмах. Две домработницы в кружевных белоснежных передниках заканчивали сервировку. Какая-то девица, повесив меховую накидку на спинку стула, бренчала на пианино в соседней зале. Ещё одна молодая гостья в яркой косметике, напоминающей боевую раскраску индейского воина, вилась вокруг комиссара.

Впрочем, кажется все присутствующие дамы, нет-нет, да бросали заинтересованные взгляды в сторону хозяина вечера. Насколько Луков успел заметить, женщины вообще проявляли к личности молодого комиссара повышенный интерес. Одиссей не мог понять, в чём был секрет сногсшибательной привлекательности для противоположного пола этого коротышки. Ведь Лаптев совсем не блистал красотой. Он был невысокого роста, черты его лица были неправильными, губы-лепёшки, беззубая улыбка, сломанный кривой нос. И всё-таки даже красавицы были явно не прочь повиснуть у него на шее. В чём тут было дело? Быть может женщин инстинктивно привлекал магнетизм его натуры, способность из любых ситуаций выходить победителем.

Или же дам манил почти мистический дар этого авантюриста привлекать деньги в больших количествах? А может всё дело было в бешеной энергетике? Во всяком случае внешняя «некрасивость» с избытком искупалась в этом мужчине живостью характера. Когда он говорил, то источал массу обаяния. Глаза его искрились, мимика и жестикуляция были яркими и живыми, а смех звучал чертовски заразительно. Стоило Лаптеву где-то появиться, как он моментально оказывался в центре всеобщего внимания, окружённым самыми хорошенькими женщинами…

Помимо разного вида дам вокруг стола в ожидании приглашения к трапезе топтались персоны солидного вида в хорошо пошитых френчах. По возрасту многие из них годились юному комиссару в отцы, тем не менее, они почтительно обращались к мальчишке на «Вы». По виду эти тучные функционеры принадлежали к местной партийной и военной элите. Уж они то наверняка были осведомлены о состоявшемся сутки назад заочном судилище над хозяином дома. И всё-таки приняли приглашение! Значит, эта партия Лаптевым ещё не проиграна и в запасе у него припасено несколько сильных ответных ходов. Если это действительно так, то молодой комиссар действительно обладал бесценным даром выходить сухим из воды…

Но вот все приготовления закончены и гостей приглашают к столу. И тут Одиссей смутившись, обнаружил, что ему отведено почётное место между двух молоденьких девиц. Ту, что была повыше, Лаптев важно отрекомендовал коллеге, как свою машинистку. Барышня была красива лицом и обладала очень привлекательной фигурой. Впрочем, и её подругу нельзя было назвать дурнушкой.

Начали с русской водки. Лаптев первым взял слово и провозгласил тост:

– Как гласит древняя узбекская пословица: «Смерть благородного коня – праздник для бродячей собаки. Но пусть местные шавки заранее не радуются. Мы им ещё переломаем хребты крепкими копытами. Я знаю, что за этим столом собрались мои друзья, и поднимаю этот стакан за вас!

Собравшиеся одобрительными возгласами поддержали хозяина дома в его уверенности. Все стали закусывать, потом пошли тосты со стороны гостей.

После пары рюмок Лаптев, который сидел через машинистку от Лукова, наклонился к нему и осведомился, хозяйски поглаживая девицу пониже спины:

– Как тебе наша Маша?

Одиссей смутился.

– Да не теряйся, профессор! – подбодрил его Лаптев. – Смотри! Ты ей понравился! Не упусти такой шанс!

Действительно, девица кокетливо взглянула на Одиссея.

– Можешь уединиться с ней в спальне, там вам никто не помешает. Вот тебе ключ – щедро предложил комиссар.

Луков вежливо отклонил протянутую руку.

– Нет, благодарю.

– Что, не понравилась эта? Не беда! Бери вторую! А хочешь, сразу с обеими? Как восточный султан в гареме с одалисками!

Но Одиссей снова отказался.

– Ладно, как хочешь – сердито буркнул Лаптев и отвернулся. Однако прошло немного времени, и он снова позвал Одиссея, который в этот момент слушал узбекский рубаб – музыкальный инструмент, который представлял собой нечто среднее между гитарой и скрипкой.

– Пойдём, я покажу тебе кое-что.

Они перешли из гостиной в соседнюю комнату. Это был бывший кабинет великого князя Николая Константиновича. Повсюду ковры и мебель красного дерева. На стенах картины европейской живописи, старинное оружие. В прошлый раз их здесь почему-то не было. Зная об увлечении Лукова ориенталистикой, Лаптев стал снимать со стен старинные доспехи, сабли, кинжалы и протягивать их гостю.

Одиссей с огромным интересом и трепетом рассматривал предметы, которые украсили бы собой любое музейное собрание. А некоторые вещи были просто уникальны. Как профессиональный востоковед Луков готов был биться об заклад на все имеющиеся у него личные деньги, что экземпляров, подобных тем, что он держит в руках, на земном шаре может оказаться не более двух-трех. Вот этой кривой сабле с потемневшим клинком, по которому арабской вязью шло выгравированное по давно утраченной технологии изречение из Корана, не менее четырёхсот лет.

Следом в руках восторженного Одиссея оказался большой конный топор-начак с длинной бамбуковой рукоятью. Таким оружием должен был воевать всадник из отборного войска мусульманского Синда, расположенного к западу от реки Инд. Во всяком случае, Одиссей видел фигурку из слоновой кости с очень похожим снаряжением в Кабинете медалей, парижской национальной библиотеки.

А вот эта монгольская сабля, прямая, как меч, в тяжелых ножнах, украшенных золотыми узорами, могла принадлежать самому «свирепому псу Чингисхана» – хану Субэдею. На лезвии имелась соответствующая запись. Клинок ее изготовлен из булатной дамасской стали. Над ним работали безвестные самаркандские мастера тринадцатого века. Прошло двести лет, и сабля Субэдея оказалась у представителя почти истреблённой монголами династии Хорезмшахов – хивинского хана Ширгазы, который прославился в истории коварным истреблением русской экспедиции Бековича-Черкасского.

Прежний владелец этого дворца Николай Константинович Романов, ещё до того как его признали сумасшедшим из-за женитьбы на американской танцовщице Фанни Лир и кражи семейных бриллиантов, в чине гвардейского полковника и флигель-адъютанта государя принимал участие в составе русского экспедиционного корпуса под командованием генерала Скобелева в походе на Хиву. Из экспедиции князь вернулся не только с орденом Святого Владимира, но и с ценным трофеем, который Луков теперь держал в руках.

А ещё в коллекции была представлена японская катана и турецкий ятаган, напоминающий гигантский серп с обратной заточкой и с крыльями эфеса на рукояти. Здесь был также палаш «кунда» – прямой, стремительный, расширяющийся к концу, с узорчатой серебряной накладкой вдоль обеих сторон обуха, в деревянных ножнах, обтянутых парчой. Такими клинками сносили голову столь стремительно, что, слетев с плеч, она ещё несколько секунд продолжала «по инерции» моргать и даже могла произнести последние слова.

А вон тускло мерцает на сером ковре страшный в ближнем бою индийский кутар без ножен с широким в ладонь толщиной обоюдоострым лезвием и с двойными упорами для рук. Настоящий плуг для «вспахивания» животов неприятельских воинов и их лошадей!

Одиссей с величайшим благоговением брал в руки древние артефакты, рассматривал их и аккуратно вешал обратно.

– Что, понравилось? – с понимающей улыбкой осведомился комиссар. – А ты бери, что приглянулось! На Востоке сам знаешь, – не принято отказываться от подарков, чтобы не обидеть хозяина. Всё равно после нашего отъезда всё это богатство быстренько доворуют. То, что тут осталось, это лишь остатки былого великолепия – местный дворник чудом сохранил, – прятал, чудак, у себя в дворницкой. Говорит, хотел, когда здесь организуют музей, туда передать… Похоже, не врёт. Я его с пристрастием допросил. Так он рассказывает, что изначально коллекция содержала почти двести экземпляров: мечей, щитов, шлемов, пистолетов разных, кинжалов и прочей амуниции. Многое растащили на сувениры те, кто в этом кое-что понимает. А большую часть собрания местные интенданты за нехваткой холодного оружия отправили в войска. Представляешь кавалеристов на крестьянских меринах, несущихся в атаку, размахивая старинными непальскими мечами и турецкими саблями! Должно быть зрелище, сколь устрашающее для врага, столь и смехотворное!

– Я думаю, этот честный человек прав, – задумчиво произнёс Одиссей. – То, что здесь ещё осталось, надо постараться сохранить.

– Я так и думал, что ты это скажешь! – хлопнув себя ладонью по колену, хохотнул Лаптев. – Ладно, вот тебе тогда подарок лично от меня.

Гранит вышел из комнаты и вернулся с маузером, деревянная кобура которого была богато украшена восточными орнаментами из инкрустированных драгоценных камней и золотых накладок. Лаптев пояснил:

– Я тут недавно участвовал в небольшой вылазке чоновцев против приблизившейся к городу банды. После боя я снял этот маузер с убитого басмаческого командира. Мне сказали, что я подстрелил самого «Чёрного хана» Джунаид-бека, о котором здесь ходит масса басен, будто бы он умеет обращаться в тигра. Много разных басен о нём рассказывают: мол, неуязвим для обычных пуль, способен проходить сквозь стены. Чепуха, конечно! Тем не менее фигура он известная и колоритная. уверен, что тебе будет приятно иметь такую вещь. А хочешь, так по возвращению в Москву можешь сдать маузер в какой-нибудь музей.

Лукову пришлось принять маузер, ибо комиссар не успокоился, пока не повесил его на Одиссея. После этого Лаптев завёл разговор по душам:

– Сожалею, что мы до сих пор не сошлись с тобой близко. Вся загвоздка была в генерале. Старик в силу своего жандармского прошлого был очень подозрителен. Он никому не доверял и специально стравливал всех вокруг себя, чтобы ему было удобно нас контролировать.

Прочитав по глазам Лукова, что тот не согласен с такой оценкой бывшего руководителя, комиссар скорбно покачал головой:

– Да, да, знаю… Ты уважал его. И, наверное, считаешь, что я свожу счёты с покойником. Мы ведь постоянно ругались с ним, и в последнюю нашу встречу сильно повздорили… Только всё это было не по-настоящему. Так было нужно. Генерал сам в начале экспедиции попросил меня изображать оппозицию.

– Попросил? – удивился Одиссей. —

– Ну да, – кивнул комиссар. – Генерал был мастер в контрразведке. Если в отряде завёлся предатель, то пусть он думает, что командир с комиссаром на ножах. Так он скорее выдаст себя – наверное он рассуждал так. Поэтому старик ещё в Москве поставил мне условие: если я хочу участвовать в экспедиции, то должен вести себя так, словно стремлюсь занять его место.

– А вы хотите сказать, что на самом деле к этому никогда не стремились?

Комиссар пожал плечам:

– В силу своего преклонного возраста старик всё равно бы не выдержал всего пути. Думаю, он понимал, что только я смогу довести экспедицию до цели, и готовил меня в приемники.

– Вас?! Любопытно.

– Конечно меня! Поэтому когда пропал ваш прежний комиссар, старик телеграфировал в Москву, чтобы меня срочно направили в распоряжение начальника особой экспедиции.

– Выходит, это Вильмонт вас вернул?!

Одиссей скрестил руки на груди, всем видом давая понять, что не надо считать его столь уж легковерным.

– А то кто же! Конечно он! Я сам видел телеграмму на имя начальника секретного отдела Наркоминдела. Я тогда под арестом сидел, куда меня упекли клеветники-завистники. Но по распоряжению начальства меня выпустили и направили к вам.

Так как Одиссей продолжал с недоверием смотреть на него, комиссар открыл ещё одну тайну:

– Помнишь купца Вардана? Наша «случайная» встреча с его караваном в пустыне на самом деле была вовсе не случайной. Я ещё в Астрахани рассказал генералу, что нашёл человека, который сможет провести нас самыми верными тропами через дикую пустыню и горные перевалы до самой афганско-индийской границы. Благодаря обширным связям Вардана нашему отряду не пришлось бы прокладывать путь с боями и терять людей.

Это уже было похоже на правду. Комиссар почувствовал перемену в настроении Лукова и принялся откровенно рассказывать о своей прошлой жизни:

– В детстве я жил в небольшом местечке в восьмидесяти верстах от Одессы. Наш дом был всегда полон звуками еврейской музыки. Во дворе нашего дома находилась синагога, которую я начал посещать, едва научившись ходить. Наше многочисленное семейство проживало в яме холодного подвала, где всегда пахло сыростью и кислым тестом. Ремесло жестянщика приносила отцу гроши, а мать, занятая детьми никогда не работала.

Потом в хедере (еврейская начальная школа) ребе (учитель в еврейской начальной школе) разглядел у меня певческий талант и позволил бесплатно посещать занятия церковного хора. Мой бедный отец чуть не помешался от счастья. Он больше не мог ни о чём другом ни говорить, ни думать, кроме, как о той большой удаче, которая подвалила нашему семейству благодаря мне.

– Моему мальчику бог послал дар большого таланта – хвалился отец, останавливая прохожих на улице. – Он не продолжит моё грязное ремесло, а станет образованным человеком, которого пускают в приличные дома.

Никогда не имевший приличной рубашки, отец посмел мечтать, чтобы я выучился на раввина. Обучение же в ешиве – высшем религиозном учебном заведении могло полностью изменить социальное положение юноши даже из самой бедной семьи. Такой молодой человек становился желанным женихом для любой девушки из самой состоятельной семьи. Его родословная переставала камнем тянуть его на социальное дно. Он мог стать «красивым евреем», то есть домовладельцем или преуспевающим купцом. Или даже «славным евреем», к коим относились люди, окончившие ешиву и посвятившие жизнь религии – раввины, общинные руководители, состоятельные члены общины. Так что в грёзах моему отцу, видимо, мерещилось, что со временем я стану известным маггидой – проповедником или цадиком – духовным вождём.

Наша еврейская община жила замкнутой жизнью по законам Галахи. И представить более прекрасного будущего для одного из своих детей, отец просто не смог бы, ибо синагога было главным украшением нашего квартала и, наверное, самым красивым местом, где моему отцу приходилось бывать. Но это была очень дерзкая мечта, учитывая, что мы были нищими. Часто главным украшением субботнего стола у нас была обыкновенная буханка серого хлеба. И всё-таки отцу удавалось выкраивать из своих жалких заработков какие-то монеты, за которые школьный учитель взялся дополнительно заниматься со мной. Характер у ребе был скверный, он регулярно обзывал меня тупицей и гонял за водкой. Хотя как я теперь понимаю, он был не таким уж свирепым. В школе нас часто били специальным кнутом – канчиком, но мой учитель ни разу меня пальцем не тронул.

Зато благодаря его пытливому уму и большой начитанности наши занятия быстро вышли за границы обычного изучения мальчиками Торы и Талмуда. Благодаря ребе я научился разбираться в древнееврейских манускриптах. В хедере светские учебные дисциплины не изучались, только элементарная грамота и арифметика. Но у себя дома преподаватель то ли от скуки, то ли действительно разглядев моё великое предназначение обучал меня истории, географии, латыни. Он же, будучи пьяным, давал мне читать революционную литературу, хотя хорошим евреям нашей общины под страхом херема (запрет, отлучение) запрещалось читать светские книги, особенно политические, и уж тем более запрещённые полицией.

После окончания хедера я должен был продолжить учебу в ешиве. Это обучение стоило дорого, но считалось очень престижным. Выпускники ешив занимали затем высокое положение в обществе. Школьные экзамены я сдал прекрасно. И моё обучение взялась оплачивать община. Так мечта моего отца начала приобретать вполне реальные очертания. Но, к несчастью для моих родственников и земляков, я уже вкусил запретного плода политики. Благодаря крамольным разговорам с моим учителем и книгам, которые он мне почитывал, в моей голове уже было слишком много идей, неприемлемых для семинариста. А тут к моей удаче подоспела революция 1905 года, в которую я бросился, словно в омут головой…

Одиссей с большим вниманием слушал рассказчика. Ему импонировал образ молодого бунтаря, сумевшего самостоятельно выбрать для себя судьбу. Комиссар почувствовал настроение Одиссея и проникновенно сказал:

– Я ведь вовсе не так плох и примитивен. Многое что я делаю – только игра. Хотя признаю: я люблю все удовольствия жизни, но люблю и делиться, тем, что имею. А для друга я последнюю рубашку сниму. Стань мне другом, Одиссей, и вскоре ты убедишься в этом.

Гранит протянул Одиссею руку в знак того, что теперь они во всём должны действовать сообща. Проникновенно глядя Лукову в глаза, комиссар сказал:

– Ты думаешь я не знаю, что против меня плетётся заговор? Знаю! И о твоей позиции мне тоже известно – как ты вступился за меня – предложил оставить в экспедиции. Спасибо! Только обо мне не беспокойся. Я им не по зубам! Но тебе, друг, всё равно спасибо! Я тут составляю телеграмму в Москву, давай и ты подпишись под ней.

Лаптев показал Одиссею набросок депеши. В ней он настаивал на своём назначении начальником экспедиции и требовал оградить его от нападков ташкентских клеветников.

– Давай, подписывай!

– Извини, но я не стану этого делать, – твёрдо ответил Одиссей.

Комиссар поморщился и осведомился:

– Скажи хоть почему. Но только давай начистоту, как друг другу!

– Хорошо. Может, вы, действительно, на такой уж дурной человек. Но пока я не могу доверить вам экспедицию. Ставки слишком высоки. Может быть, по прошествии какого-то времени…

– Постой! Чем же я тебе не угодил?! Рожа тебе моя что-ли не по вкусу? Только откровенно.

– Таким, как вы, Гранит, даже маленькую власть давать опасно. Для вас власть, что морфий. Вы ведь на этом не остановитесь. Любая должность может стать для вас трамплином на самый верх. А, получив большую власть, вам ради новой порции кайфа ничего не будет стоить взять и отменить Бога, переселять по своей прихоти целые народы, поворачивать реки вспять…

– Всё, хватит! – раздражённо вскричал, резко вскидывая руку, комиссар. – Ты меня очень разочаровал, доцент. Я в тебе сильно ошибался. Так что не надейся, что я забуду тебе этот наш разговор, когда всё-таки стану начальником экспедиции. А то, что я им стану, можешь не сомневаться…

Глава 43

Прошло ещё три дня, и все надежды комиссара занять пост начальника экспедиции окончательно рухнули. Москва решительно отклонила его претензии. Зато в полученной телеграмме подтверждалось назначение Одиссея Лукова начальником экспедиционной партии.

Оскорблённый комиссар решил в знак протеста перерезать себе вены. Он пошёл в ванну, но предварительно вызвал свою персональную машину, а дверь своих апартаментов оставил открытой. Таким образом его успели спасти. Но инцидент наделал много шума. По этому поводу даже произошёл энергичный обмен телеграммами между Ташкентом и Москвой. У обиженного Лаптева снова нашлись сочувствующие адвокаты среди разных начальников, предлагающие всё-таки доверить ответственное дело проверенному в боях товарищу. Однако на самом верху решение отменено не было. А незадачливого самоубийцу из Центра строго предупредили: ещё раз выкинет подобный фортель, будет отозван в Москву.

После этого возникла пауза. Ведь главный и единственный кандидат на вакантную должность до сих пор не дал своего окончательного согласия, а являлся только «ВРИО», то есть «временно исполняющим обязанности».

Перед тем, как дать окончательный ответ Одиссей не спал всю ночь. Он прекрасно знал, что о нём говорят скептики: нелепый очкарик, слабак, заика, не способный толком позаботится о себе самом, как он сможет вести за собой людей! Отчасти это было правдой: когда Одиссей сильно волновался, он начинал немного заикаться. А «коллекция» периодически одолевающих его страхов и фобий могла привести в восторг любого психиатра, ведь его одинаково пугали пещеры и открытые пространства, бурные реки и мрачное спокойствие гор. Да! Он до жути боялся воды, будучи плохим пловцом, а на высоте у него тряслись коленки, и кружилась голова. Но теперь всё это оказалось не важно. Молодой мужчина чувствовал, что пережитые испытания не прошли для него даром.

В пути Одиссей окреп духом и телом, приобрёл определённый опыт. Общение с таким удивительным человеком, как Анри Николаевич Вильмонт многому научило его. Одиссей мог сказать про себя: «Генерал, это человек который во многом перепахал меня, сделал другим человеком. Глядя на старика, постоянно участь у него, я понял, что могу гораздо больше, чем думал раньше».

Одиссей напомнил себе несколько эпизодов похода, когда он осознанно шёл на риск. Этим он доказал, что может преодолевать собственные страхи. Но достаточно ли этого? Пожалуй, что нет. Одной отважной решимости в его случае мало. В командире отвага – обычная добродетель, на которую мало обращают внимание. Необходимы ещё организаторские способности, неугасимый оптимизм, заряжающий окружающих энергией в часы отчаяния. А ещё железная воля, чтобы подчинять себе колеблющихся. Между тем опыта руководства людьми у Одиссея действительно не было. Да и природной харизмой прирождённого вождя, он, кажется, не обладал. И всё-таки Одиссей чувствовал, что не должен отказываться.

Наконец, после серьёзных размышлений и колебаний, Одиссей решил, что пора доказать всем, и в первую очередь самому себе, что он чего-то стоит в этой жизни. Да, пусть он не умеет стрелять, пока ещё плохо держится в седле и плавает немногим лучше топора. Зато у него в избытке воли и ума. Итак, решение принято, теперь надо сообщить о нём!

После бессонной ночи, Одиссей тем не менее не чувствовал усталости. Напротив! Он пребывал во взвинченном состоянии, когда невозможно что-то делать спокойно, согласно плана. В девять утра за ним должен был заехать банковский курьер, с которым они запланировали отправиться с деньгами к купцу. Только Одиссей не мог ждать! Он схватил саквояж и выбежал из номера.

Хотя было только семь часов утра, Одиссей застал лысого в своём кабинете. Член ЦИК Туркестанской республики, который сделал ему предложение встать во главе экспедиции, будто ждал его.

Сбиваясь и, заикаясь от волнения, Луков рассказал о принятом им решение.

Настроение у хозяина кабинета было хорошее. Даже два ордена «красного знамени» на его широкой богатырской груди как-то радостно поблёскивали эмалью.

– Хорошо, что так решили. Выходит, я в вас не ошибся. Время на подготовку ещё есть, завтра надо будет познакомить вас кое с кем, – сказав так, лысый поднялся и направился к шкафу у стенки.

Одиссей, считая разговор законченным, повернулся и направился к дверям.

– Подожди, – окликнул его лысый, открывая шкафчик. – Полагается это дело спрыснуть на удачу.

Не спрашивая, хочет ли Луков выпить, лысый достал из шкафа бутылку со спиртом. Налил до краёв два чайных стакана. Один протянул посетителю. Свой же сразу, одним махом опрокинул себе в рот, после чего выжидающе уставился на молодого человека. Одиссей всегда сторонился крепких напитков, к тому же в последний раз ел часов 10—12 назад. Однако сообразил, что ему предстоит пройти нечто вроде папуасского обряда посвящения в мужчины. Если он теперь откажется или же станет с плохо скрываемым отвращением тянуть из стакана вонючую, обжигающую губы и слизистую рта и пищевода жидкость, то разочарует местного союзника. Поэтому Одиссей тоже без промедления залпом опрокинул в себя стакан и почувствовал, как внутри у него разливается огненная жидкость. Дыхание перехватило. Перед глазами всё поплыло, одновременно подкосились ноги. К счастью лысый был тут как тут. Он успел подхватить зашатавшегося гостя, прежде чем тот оказался на полу.

– Вижу ты ещё не преуспел по этой части. Учись скорее, а то какой же из тебя начальник! – с хохотом посоветовал лысый.

Оказывается, вначале нужно было глубоко вздохнуть и задержать дыхание, а уж потом пить.

– Извини, не успел тебя предупредить! Уж больно ты резко махнул, как заправский выпивоха!

Хозяин кабинета заставил молодого человека прилечь на диван. Спирт ударил Лукову в голову, ощущения были очень необычными. Лысый дал ему хлеба и колбасы, а сам присел рядом и сказал:

– Я признаться, хотел ещё раз посмотреть, как ты будешь держаться, и что ты за человек. Теперь окончательно убедился, что не ошибся, поддержав твою кандидатуру. Сегодня, давай приходи в чувство, а завтра всерьёз возьмёмся за дело.

*

На улицу Одиссей вышел с чувством, что ему немедленно надо сделать какой-то решительный шаг в новом качестве начальника экспедиции, например… сменить свои ботинки на командирские сапоги. Его больше не мутило, выпитый спирт разливал теплоту по всему телу. На душе тоже стало удивительно хорошо и легко. Наконец пришло ощущение, что он заслуженно получил эту должность и, несомненно, справиться с нею. Будущее представлялось совершенно безоблачным. Луков отправился на рынок и купил себе штаны-галифе и брезентовые сапоги, как когда-то посоветовал ему генерал. Весь вечер он отмечал свой успех в компании каких-то серых личностей, чьи лица вспоминались ему какими-то стёртыми…

*

Одиссей очнулся на кровати. Комната была ему незнакома. У него жутко раскалывалась голова, болели все до единой мышцы. Во рту ощущалась отвратительная горечь, и сильно мутило. Рядом с кроватью на стуле сидела какая-то молодая женщина. Лицом русская, не местная. Стоило ему открыть глаза, как она поднялась со своего места, налила из графина в стакан воды и с ласковой улыбкой протянула ему какие-то пилюли.

– Это зачем? Кто вы?

– Пейте, – женщина снова ему улыбнулась.

Одиссей попытался встать и обнаружил, что не может этого сделать.

– Вас пытались отравить – пояснила женщина. – Выпейте лекарства, иначе надолго задержитесь здесь.

Мелодичный голос сиделки её простое лицо внушали доверие. И Одиссей сделал так, как она просит. Вскоре ему действительно стало как будто лучше. Он попросил принести его вещи. Женщина пояснила, что вся его одежда была в таком плачевном состоянии, что она сразу же отдала её в стирку знакомой прачке. А других вещей при нём небыло!

Таким образом выяснилось, что вчерашний загул стоил Одиссею всех денег, которые у него оставались на жизнь в Ташкенте. Но это были только цветочки! По обычаю людей, которым предстоит отправиться в опасное путешествие, Одиссей спьяну щедро раздарил случайным собутыльникам все личные вещи, включая компас, часы и даже револьвер. Хорошо ещё, что подаренный комиссаром маузер остался в номере общежития!

Но самое страшное открытие Одиссей сделал, когда с тревогой поинтересовался, где его саквояж. Женщина ответила, что такового при нём не было, когда её друзья подобрали его совершенно бесчувственного в арыке, уже почти захлебнувшегося, и привезли сюда на извозчике!

Одиссей похолодел от ужаса. Отправляясь утром для разговора к лысому, он прихватил с собой саквояж с золотыми червонцами казённых денег! Он собирался от лысого отправиться на встречу с хивинским купцом, чтобы рассчитаться с ним за обещанные услуги и товар, отдав ему вторую часть запрошенной суммы.

Обычно этот саквояж доставлял из Ташкентского народного банка специальный курьер. Он же носил чемоданчик во время поездок по городу. Но накануне случилась заминка. Окончательный расчёт с купцом должен был быть произведён ещё третьего дня. Как и было договорено, курьер принёс деньги Лукову в гостиницу. Но затем купец прислал Одиссею записку со своим слугой. Хивинец извинялся за то, что не может сегодня встретится с Одиссеем, и просил перенести встречу. Курьер упросил Лукова оставить деньги у себя, чтобы не возвращаться с ними обратно. Он объяснил, как чрезвычайно сложно вернуть полученные деньги кассирам. В банке по словам курьера, работали большие формалисты с опытом службы в прежних финансовых учреждениях. Потребовалось бы исписать массу бумаги и провести полдня перед окошком кассы. А у молодого курьера оказывается было назначено свидание в городе. Он откровенно рассказал об этом Одиссею и очень просил оставить саквояж у себя. Мол, командирская гостиница хорошо охраняется, посторонний сюда попасть не может, так что из номера саквояж никуда не денется. Да и ни одна посторонняя душа не узнает, что саквояж остался здесь, а не вернулся в банковское хранилище!

Они договорились, что в условленный день за два часа до встречи с купцом, то есть в девять утра курьер заедет за ним в гостиницу, и дальше они отправятся вместе. «Почему бы не оказать услугу такому приятному молодому человеку, ведь он так боится пропустить свидание со своей девушкой!» – расчувствовался Луков и согласился. Легкомысленный дурень! Вот к чему привела его мягкость!

Хотя, соглашаясь, он, конечно, не мог знать заранее, что покинет гостиницу, не дождавшись курьера, для разговора с лысым членом ЦИК Туркестанской республики. Только вряд ли в трибунале примут к сведению столь жалкие оправдания. За потерю казённых денег в военное время наверняка полагается смертная казнь. А ведь Луков должен отчитаться перед Народным комиссариатом финансов за каждый истраченный рубль!

Одиссей не знал, что ему предпринять. В голову даже пришла крамольная мысль просить помощи у Лаптева, который обладал странным даром всегда быть при больших деньгах. И даже если у Лаптева не окажется денег, он наверняка сможет что-нибудь придумать, например, поможет подделать расписку купца в получении денег. «И никто не сможет доказать факт пропажи, ведь передача всей суммы должна была производиться нами с глазу на глаз!» – ухватился за идею, обещающую спасение, молодой человек.

Впрочем, Одиссей тут же отринул от себя такую возможность. Уж лучше предстать пред трибуналом, чем запутаться в порочных связях с аферистом и самому встать на этот скользкий путь!

В следующую минуту произошло ещё более шокирующее событие. В комнату бесшумной походкой вошёл человек с красным, будто обожжённым яростным южным солнцем лицом. Это был связник заговорщиков, участвовавший в убийстве генерала на рынке! В руке он держал пропавший саквояж с казёнными деньгами…

Глава 44

– Хочу вернуть вам это, – объявил Лукову связник тайных заговорщиков, взвешивая в руке саквояж. – То, что в нём по курсу подпольных ташкентских менял потянет на 3000 тысячи фунтов стерлингов. Весьма приличная сумма!

Одиссей был приятно ошеломлён возвращением чемодана, и одновременно боролся с отвращением и ужасом при виде убийцы генерала. Перед глазами Одиссея всплыла страшная картина: лежащий на земле старик с торчащей из его тела толстой рукоятью ножа и наглое самоуверенное лицо этого мерзавца, который даже не спешил скрыться с места преступления.

– Что вам угодно?! – воскликнул Одиссей и попытался вскочить с постели. Он на минуту забыл, что находится не у себя в общежитие, а в чужом доме и рядом присутствует женщина. Между тем кто-то раздел его, а он этого даже не почувствовал. Смутившись, Одиссей поспешно прикрылся одеялом.

– Не беспокойтесь, не беспокойтесь! – замахал руками краснолицый. Было видно, что реакция молодого человека на его внезапное появление кажется ему вполне естественной и закономерной.

– Моё имя Рудольф. Я зашёл лишь вернуть вам саквояж, и ещё занести вот это…

Связник вытащил из кармана небольшую коробочку и с многообещающим видом наклонился к кровати Лукова.

– Сейчас это цениться подороже золота, – многозначительно промурчал связник.

Из его рта пахнуло ветчиной и кофе. Одиссей почувствовал сильный прилив дурноты, поморщился. Спросил с вымученным видом:

– Что это?

Краснолицый ощерился своей незабываемой волчьей улыбкой.

– Очень хорошие лекарства! Главным образом английские и немецкие. Таких вы не получите в лучшем военном госпитале Ташкента, что на Госпитальной улице. Даже если бы вы носили на левом рукаве гимнастёрки большую алую звезду с несколькими ромбами крупного большевистского командира, вам всё равно их не назначат. И в аптеках Морюлиной и Краузе вы ни за какие деньги не достанете этих чудесных пилюль и порошков. Всё потому, что их просто нет в городе!

Луков с недоумением смотрел на краснолицего. А тот, ни на минуту не переставая крайне неприятно щурить глаза и скалить зубы, пояснил ласковым заботливым голосом:

– Мы вчера с тревогой наблюдали за вами: целый день вы провели в обществе местного отребья – в голосе краснолицего прозвучали укоризненные нотки. Так любящие родители журят своего непоседливого сынка.

– Мы переходили вслед за вами из одного злачного места в другое и видели, как шайка негодяев угощает вас индийской коноплёй и бузой – это что-то вроде нашего самогона только из риса и проса. Проститутки целовали вас в губы. Даже само по себе это уже очень опасно, ведь местное население много болеет брюшным тифом. Проказа здесь обычное дело, не говоря о более страшных восточных болезнях. Но вам угрожала даже ещё большая опасность. Вас пытались отравить и ограбить. Сразу вмешатся мы, к сожалению, не могли, ибо двое из тех мерзавцев связаны с местным ЧКа.

Одиссей выдавил из себя слова благодарности. Хотя первым его импульсивным желанием было, собрав все силы, наброситься на убийцу генерала. Но затем Лукову вдруг вспомнилось, как сокрушался старик Вильмонт, когда вместо того, чтобы выведать у связника имя таинственного джокера, спугнул его раньше времени неосторожным словом.

«Можете быть спокойны, Анри Николаевич! Я ваш урок не забыл» – Одиссей мысленно обратился к генералу, представляя, будто седой учитель присутствует тут же, только стоит чуть поодаль, – в дальнем углу комнаты, и оттуда наблюдает за происходящим своим мудрым взглядом из-под кустистых бровей, изредка подбадривая ученика лёгкими кивками головы: мол, всё правильно делаешь, только не переигрывай.

– Не хочу показаться невежливым, милостивый государь, но кому именно я обязан такой трогательной заботе о собственной персоне? – немного успокоившись, поинтересовался Одиссей.

– Прежде всего вы обязаны нашей дорогой Надежде Игоревне, которая вызвалась быть вашей сиделкой и добрым ангелом.

Краснолиций галантно поцеловал ручку присутствующей даме. Она слегка покраснела и застенчиво улыбнулась. Было видно, что ей приятна похвала этого мужчины. Он что-то шепнул ей на ушко. После чего женщина вышла из комнаты, оставив мужчин наедине. И краснолицый продолжил:

– Вы не должны так рисковать собой, Одиссей Гекторович. Ваша жизнь и здоровье нам не безразличны. Руководство нашей организации очень высоко вас ценит. После окончания этого дела вы по всей видимости будете удостоены высокой награды. А пока примите вот это – на текущие расходы.

Связник передал Лукову толстую пачку крупных ассигнаций. В ней были собраны деньги всего края – российские советские знаки, купюры Туркестанской советской республики, бухарские рубли и афганские рупии. А также пёстрые хивинские ассигнации, которые тоже имели хождение в Ташкенте. Так как достаточного количества пригодной для этого бумаги в соседнем государстве падишаха Сейид Абдуллы хана не имелось, то монетный двор Хивы выпускал денежные знаки крупных номиналов на шелковой материи местного производства. Эти деньги своим внешним видом выделялись из пачки. Они представляли собой куски материи с печатью хана. Судя по внешнему виду этих необычных денег, их периодически стирали, зашивали, наносили на них свежие красители. После чего снова ставили печать и опять пускали в обращение.

– Берите! Вам они сейчас пригодятся – любезно настаивал краснолицый. – У вас ведь вчера пропали не только казённые деньги? Эти фантики конечно не звонкая золото и не британские фунты, но по крайней мере сможете, не вызывая ничьих подозрений, продержаться до выхода из города. Когда же дело будет сделано, получите награду звонкой монетой.

– Благодарю вас, – смущённо выдавил из себя Луков, который и вправду после исчезновения всех наличных денег оказался в очень затруднительном положении. Ведь ему не на что было даже купить полфунта изюма – самую, пожалуй дешёвую и доступную местную еду, – чтобы немного утолить голод в течении дня.

Связник кивнул:

– Полноте, не стоит благодарностей. Теперь о главном: очень скоро с вами на связь выйдет человек, который предъявит вам пароль. Всё, как было условлено. От него вы получите дальнейшие инструкции.

Краснолицый осведомился, сохранил ли Луков половинку карты, которую следует сравнить с картой таинственного агента. Луков показал ему шута. Краснолицый удовлетворённо кинул.

– Прекрасно! Мне также велено передать, что вы напрасно обратились к хивинскому купцу. Он очень ненадёжен. Деньги возьмёт, а обещания свои может не выполнить. Или того хуже – подставит вас шайке разбойников, чтобы избавить себя от взятых обязательств. Или натравит на вас ханскую секретную полицию.

– Но я уже передал ему часть денег, – потерянно признался Луков.

– Скажите, что передумали. Здесь так можно. И обратитесь лучше к хромому Мустафе. Он работает парикмахером. Его цирюльня размещается на углу Хивинского и Куйлюкского проспектов. Но парикмахерская только прикрытие. Мустафа до революции служил податным инспектором, и с тех пор у него по всему краю остались крепкие связи, за счёт которых он нынче живёт. И плату за свои услуги он берёт вполне божескую, не то, что хивинец.

Краснолицый также заверил Лукова:

– Мы тоже не будем сидеть сложа руки. Правда здесь в Азии всё охвачено хаосом. Наша организация, конечно, имеет здесь определённый вес, но даже мы не всесильны. Некоторые наши союзники не слишком надёжны… Вы слышали, что Джунаид-бек, «Чёрный хан» недавно начал чеканить серебряный тенге, чтобы содержать свою разросшуюся армию?

Одиссей ответил, что о знаменитом басмаче он наслышан, но таких подробностей о нём не знает.

– Ну, что вы! Имя этого бандита у всех на устах. Им восхищаются, его бояться. Многие верят, что своё богатство и власть этот сын обыкновенного водоноса получил не столько благодаря природному уму и удали, сколько в обмен на проданную дьяволу душу. Но ему действительно удаётся многое. В прошлом году он обманом заманил и предательски казнил одного из местных ханов, который мог претендовать на верховную власть в регионе. Теперь Джунаид-бек хочет захватить трон правителя Бухары и посадить на него в качестве марионетки своего безумного брата Абдуллу, а самому продолжать участвовать в военных походах против других государств, пока вся власть в этом краю не будет принадлежать ему одному… Впрочем, чтобы всерьёз вынашивать подобные планы этому азиатскому Чингиз-хану не обойтись без помощи англичан. А англичане гораздо больше доверяют европейцам, нежели коварным азиатам…

Слушая краснолицего, Одиссей всё время думал, как бы ему выведать у него имя таинственного Джокера. Но после здравого размышления, Луков пришёл к выводу, что сейчас настойчиво демонстрировать своё нетерпение опасно. Связник может заподозрить опасность, как в случае с генералом.

Вскоре краснолицый ушёл. На прощание он протянул Лукову руку:

– Мы рады, что вас назначили начальником экспедиции. Для всех нас это большая удача. Только будьте максимально осторожны. В ТурЧКа работают опасные для нас люди. У них есть такой Ираклий Шестопалов – редкий зверь и очень хитрый. Не дай вам бог попасть в его кабинет и познакомиться с его коллекцией нагаек. Ими он пытает подследственных, снимая у них всю кожу со спины узкими аккуратными лоскутьями.

Глава 45

На следующий день Луков снова заехал по делу к лысому члену ТурЦИК, который так же являлся заместителем наркома внутренних дел республики. Не успел Одиссей открыть дверь кабинета, как его встретил дружный хохот. Не понимая в чём дело, Одиссей обвёл взглядом комнату. Здесь помимо хозяина присутствовали ещё четверо – с довольно простецкими физиономиями, но в хорошо пошитых френчах. Помимо них был ещё господин средних лет с болезненным лицом, очень скромно и корректно одетый в штатский костюм. Он сидел в стороне от всех, близоруко щурился от света лампы и длинными пальцами правой руки барабанил по столу. Держался с достоинством и отстранённостью человека благородного происхождения.

Между тем при появлении Лукова сидевший за столом лысый пояснил ему сквозь новый взрыв хохота своих соратников:

– Я вот как раз рассказывал товарищам, как вчера «вручал тебе верительную грамоту» на новую должность. И как тебя повело от счастья и спирта с местных винокурень.

На Одиссея посыпались грубоватые шуточки высокопоставленных партийных и советских деятелей республики – вчерашних рабочих и солдат. Черту под насмешками подвёл всё тот же лысый, который с самым серьёзным видом пояснил:

– Вот так мы проверяем людей, парень. Правда, не знаю, подойдёт ли тебе такой способ.

Лысый взял со стола лист бумаги и протянул его Лукову. Одиссею предстояло утвердить или отклонить кандидатуры новых членов своей экспедиции.

После обсуждения списка наступил очень важный момент, который даже показался Лукову сакральным. Ему была вручена печать экспедиции. Именно теперь он мог считать себя принявшим всю полноту власти от погибшего начальника. Другим важным символом этой передачи стал доставленный из Москвы секретный пакет. Пакет был весь в сургучах, и на нём было написано, что его необходимо передать лично в руки начальнику особой экспедиции ВЧК (а) и Наркоминдела. Доставил его лётчик того самого большого самолёта, что привёз груз для экспедиции. Причём пилот имел строгий приказ в случае незапланированной посадки на маршруте первым делом сжечь конверт со сверхсекретными документами.

В наступившей тишине Одиссей сломал печати, вскрыл конверт и достал из него документы. Профессиональному востоковеду, следящему за политической ситуацией в данном регионе, и одного взгляда на присланные бумаги было достаточно, чтобы понять, какую дипломатическую бомбу они собой представляют. Эти несколько листочков буквально обжигали учёному руки. И хотя регулярные дебаты со старым генералом немного приучили Лукова к мысли, что политика – грязная и циничная штука, всё же он не ожидал, что настолько! Создавалось ощущение, что для Ленина и его соратников из «Штаба мировой революции» – Коминтерна не существует политической этики и моральных ограничений. Они с лёгкостью были готовы ради удовлетворения своих политических амбиций грубо нарушать основополагающие принципы международного права – организовывать в иностранных государствах военные путчи, чтобы приводить к власти своих ставленников. Стравливать родственные народы, лишь бы в мутной водице очередной гражданской войны продвигать свою мировую революцию.

Но прочь эмоции! В конце концов, он не девица, которую обманом лишили чести! Он с самого начала примерно представлял себе, во что ввязывается. Поэтому Луков продолжил читать документ, стараясь пока не давать им личных оценок.

Итак, в письме находилось секретное предписание – прибыть в высокогорный афганский кишлак, где должна состояться встреча посланца Москвы с вождями приграничных пуштунских племён и некоторыми заинтересованными лицами из Кабула. Теперь Одиссей знал имена людей, с которыми ему предстояло провести переговоры. Вложенные в конверт бумаги содержали подробнейшие инструкции насчёт полномочий представителя центрального большевистского правительства. Указывалось, какую конкретно помощь он может обещать горцам и влиятельным афганским оппозиционерам за союзничество, и что должен просить взамен. Зная тягу восточных деятелей к золоту и интригам, большевики не скупились на обещания и всячески подталкивали своих союзников к заговорам и мятежу.

Попади эти несколько листочков в руки англичан, афганского правительства или бухарского хана, и всем надеждам большевиков в этом регионе придёт конец. Более того, до сих пор лишь поддерживающие противников советской власти оружием и деньгами британцы получат отличный повод для открытого военного наступления на Москву. За такую информацию многие могущественные люди выложили бы любые деньги!

Учитывая особую государственную важность полученных документов, последовавшее вскоре распоряжение лысого не удивило Одиссея:

– Вы должны всё запомнить. Я вас не тороплю, читайте столько времени, сколько необходимо. Когда закончите, бумаги будут сожжены в вашем присутствии…

Дипломатическая миссия была не единственным, хотя и главным заданием экспедиции. Отдельно в письме оговаривалось, что резиденту следует выяснить военный потенциал пуштунских племён. В первую очередь Москву интересовало количество и качество оружия, имевшегося у горцев; сколько воинов может выставить каждое племя. Кроме этого, Центр требовал от резидента данных относительно того, в какой степени племена пострадали от карательных операций британских войск и недавнего неурожая. Надо было собрать также информацию о связях пуштун с афганским правительством, включая сведения о реакции патанов на недавний призыв эмира поддерживать с Англией мир в течение ближайших нескольких лет.

Одиссей был озадачен и смущён. Конечно, как профессиональный востоковед, он был в некоторой степени подготовлен к такой миссии. И всё-таки не чувствовал себя достаточно компетентным, чтобы давать такие заключения. Здесь требовался опытный взгляд кадрового военного, такого, каким был покойный генерал. Ведь Москва просила ни много, ни мало восстановить агентурное «освещение» важного региона, прерванное с развалом разведывательных служб бывшей царской империи!

Задача была чрезвычайно трудной и опасной, так как контрразведывательный контроль со стороны афганских властей и англичан был крайне жестким. После недавних попыток Коминтерна проникнуть в Индию, по обе стороны границы с Афганистаном британскими властями был установлен «санитарный кордон» из мобильных и стационарных постов. Эти подробности Лукову сообщил человек в штатском, на которого он обратил внимание, едва лишь зайдя в кабинет, но которого ему только теперь представили, как бывшего подполковника. Имя его прозвучало весьма необычно – Янус Ягелло.

Первая ассоциация, которая возникла у Одиссея, была довольно неприятной. Фамилия подполковника показалось ему созвучным с именем «Яго» – центрального персонажа трагедии Шекспиро «Отелло». Как известно, так звали поручика на службе у «мавра», скользкого типа, который вынужден быть находится в услужении у чернокожего военачальника, ненавидя его за испытываемое им при этом унижение, и строящего на протяжении всей пьесы мерзкие козни свому благородному и доверчивому командиру.

Впрочем, бывший офицер оказался настоящий специалист. Прежде подполковник служил начальником разведки при командире Памирского пограничного отряда, и лично создавал дореволюционную агентуру в приграничных районах и по ту сторону кордона. Ягелло брался восстановить связь со своими агентами не только на бывшей российско-афганской границе, но и на индо-афганском рубеже, и даже обещал создать предпосылки для расширения там уже советской разведсети! Не ясно каким пряником или кнутом большевики заманили к себе на службу такого профессионала, но для экспедиции, которая после гибели Вильмонта лишилась своего разведывательного потенциала, он был поистине посланцем небес. Впрочем, по мере того, как Одиссей приглядывался к новому человеку, его поведение вызывало у Лукова всё больше вопросов.

По отставному подполковнику не было особо заметно, чтобы он с большим энтузиазмом рвётся на эту работу. Пока ведущий совещания прямо не спросил его мнения Ягелло молча сидел в углу, держась особняком от всех. Он просто терпеливо наблюдал за происходящим, имея вид человека лишь по роду своей тяжкой службы вынужденного высиживать определённое количество времени в присутственном месте.

Внешность его была довольно странной. Удлинённое лицо имело форму приплюснутого с боков овала. Тонкий нос выглядел чересчур длинным, лоб был высокий и выпуклый. Такое сочетание создавало ощущение, что перед вами человек, сколь умный, столь и скользкий. Голос у подполковника был спокойным и негромким, говорил он с неторопливостью высокооплачиваемого гувернёра, дающего уроки хорошо воспитанным деткам из хороших домов.

На правом мизинце Ягелло носил «печатку» – перстень из обыкновенного чугуна с выпуклым изображением черепа с перекрещенными костями и загадочными символами, которые скорей всего являлись знаками масонской ложи.

Ещё Одиссея удивили губы этого человека – они были изодраны в кровь, словно он постоянно кусал их, пытаясь сдерживать рвущуюся наружу боль.

Впрочем, стоило Ягелло заговорить, как Луков на время забыл о странностях его поведения, ибо чувствовалось, что этот человек действительно в совершенстве владеет вопросом. Имея перед собой раскрытую карту, которую подполковник принёс собой, бывший офицер рассуждал, используя чёткий язык генштабиста:

– Бросается в глаза, что маршрут проложен с явной целью ввести враждебные контрразведки в заблуждение относительно истинных целей экспедиции. Чувствуется рука мастера. Важно также отметить тот факт, что разведывательную операцию следует провести в районе Пешавар – Кветта – Кандагар. Таким образом, речь идёт о расширении сферы деятельности разведслужб с нашей стороны на южную часть пограничного с Индией Афганистана – зону пуштунских племен. Ибо регион к северу от Пешавара являлся уже «освоенным» благодаря деятельности разведотдела Памирского отряда. В случае успеха миссии может быть создана агентурная сеть, которая в будущем обеспечила бы сбор информации вдоль всей индо-афганской границы.

– Ради такой благой цели можно воспользоваться и «царским наследством» в виде опытных агентов! – сказал подполковнику лысый. – Но впредь ставку следует делать на преданных революции людей.

– Понимаю, – сдержанно согласился Ягелло. – Для того чтобы увеличить наши шансы на успех я уже приступил к подбору нужных людей из числа курсантов военной спецшколы Коминтерна.

*

Уже на следующий день для Лукова было организовано посещение упомянутой Ягелло школы. Её главной особенностью было то, что преподавателями здесь были преимущественно русские специалисты, а учениками, или как здесь говорили – «курсантами» – представители чуть ли не всех народов Азии. Хотя курсы назывались «индийскими» на них учились не только выходцы из Индии. Здесь в Ташкенте местные коминтерновцы проявляли лихорадочную активность по вербовке попадающего к ним в руки «человеческого материала» из Афганистана, Индии, Китая, Ирана. Однако пока в Ташкенте нашлось только 25 пригодных для обучения на шпионов и диверсантов афганцев, 18 индийцев, семь китайцев и по одному вьетнамцу и японцу, которые тоже «пошли в дело». Имелся даже курсант с далёких Филиппин, уж совсем непонятно какими ветрами занесённый в эти места.

Начальник школы не упустил возможность пожаловаться Лукову, которого принял за большого московского начальника, на вмешательство штаба Туркфронта в дела коминтерновской военной школы

– У нас постоянно пытаются что-то забрать: преподавателей, материальную часть, помещения, урезать содержание курсантов! И всё под предлогом, что мы якобы решаем не животрепещущие проблемы республики, а занимаемся полуфантастическими проектами туманного будущего!

Одиссей смущённо пообещал разобраться. А лысый и остальные члены делегации одобрительно закивали

Впрочем, несмотря на жалобы начальника школы, его курсанты не выглядели оборванными и истощёнными. Было заметно, что на их подготовку и содержание отпускаются немалые деньги. В то время как многие красноармейцы носили выцветшее на солнце рваное обмундирование или даже штатскую одежду курсанты были одеты в отличную новенькую форму английского образца, и выглядели упитанными. В столовой членов пожаловавшей в школу делегации накормили наваристым борщом с хорошими кусками говядины и макаронами с мясом. В казармах и классах было светло и чисто.

Делегация посетила несколько занятий. Курсантов обучали азам пехотного дела и верховой езде. Все без исключения курсанты овладевали навыками обращения с ручными и станковыми пулеметами.

Преподавательский состав за исключением тех, что давали политическую грамоту, был набран из бывших царских офицеров всех видов оружия – в основном преподавателей юнкерских училищ. Работали здесь несколько бывших генштабистов.

При школе имелись собственные склады с оружием и амуницией, не подконтрольные командованию фронта. Начальник с гордостью провёл посетителей через один такой здоровенный ангар, в котором можно было бы уместить пару железнодорожных вагонов. На стеллажах громоздились ящики с винтовками, револьверами, патронами и ручными гранатами. Похоже, командование Туркфронта недооценивало местных коминтерновцев – они всерьёз готовились к предстоящим боям со своими правительствами, для чего накапливали силы.

Создавалось ощущение, что собравшиеся со всего мира радикальные социалисты буквально опьянены возможностью пустить на ветер битвы с мировым капиталом, как им, наверно, казалось, безграничные ресурсы России. И так как Ташкент рассматривался из Москвы в качестве форпоста мировой революции на Востоке, здесь было создано специальное бюро Коминтерна. И разумеется на столь благую цель Советским правительством почти без ограничений отпускались золото, бриллианты, оружие. Но щедро пролившийся золотой дождь, дал неожиданные всходы…

При всей своей зависимости от Кремля здешние комминтерновские боссы проявляли слишком большую самостоятельность, часто не советуясь с Москвой по принципиальным вопросам, прикрываясь соображениями «революционной необходимости и целесообразности». Среди коминтерновцев была популярна следующая мысль: пусть большевики борются с контрреволюцией всех мастей у себя в России, а мировую революцию должен разжигать только что созданный III Интернационал. Как говорится в одной восточной пословице: хвост играл тигром.

Ещё вчера перебивающиеся с хлеба на воду местные ташкентские коминтерновские боссы стали ощущать себя независимыми политиками. Контролируя большие материальные ценности, недавние уличные чистильщики обуви и недоучившиеся студенты вели себя, как набобы – сумасбродные и расточительные восточные князья.

Более того, между лидерами национальных партий и политических групп шла постоянная ожесточённая подковёрная борьба за влияние и деньги. Каждый старался лишь для собственной партии, пренебрегая интересами соседа, который платил ему той же монетой. На практике это выражалось в том, что индийцы интриговали против афганцев. А те в свою очередь тянули одеяло на себя, стремясь забрать ресурсы, предназначенные иранцам и китайцам. В результате – масса упущенных возможностей для формирования единого революционного фронта к Востоку от Туркестана.

Созданная на базе ташкентского бюро Коминтерна громоздкая организационная структура пожирала огромное количество денег и оружия, которые можно было бы с гораздо большей пользой использовать в другом месте. Слон порождал мышь. Самые дальновидные большевистские руководители это осознавали и пытались бороться. Командующий туркестанским фронтом Фрунзе не раз телеграфировал в Москву, чтобы ему позволили хотя бы до ликвидации вражеской блокады переподчинить себе боевые формирования местных коминтерновцев и забрать оружие, накопленное на их складах. Однако в Наркомате по иностранным делам и в Совнаркоме у ташкентских интернационалистов хватало влиятельных заступников, которые яростно защищали дарованные им привилегии. Достаточно сказать, что главным защитником Коминтерна и апологетом мировой революции был сам командующий Красной армией Лев Троцкий!

Но вместо благодарности туркестанские иностранцы продолжали смотреть в сторону Москвы лишь как на дойную корову. С таким потребительским отношением Одиссей столкнулся, когда лично встретился с боссами местного Коминтерна. Как начальника особой экспедиции его специально повезли представить им.

Всю дорогу Лысый весело рассказывал веселые истории из жизни коренных ташкентцев. Похоже, он неплохо успел узнать этот город, хотя говор у него был малороссийский. На запруженном народом перекрёстке они догнали остановившийся автомобиль. На его заднем сиденье сидели мужчина и женщина.

– Смотрите-ка! Наш товарищ Ченг со своей очередной «маленькой жёнушкой» на автомобильную прогулку пожаловали! – усмехнулся помощник или охранник лысого. – Пока его жена и дети в Шанхайской тюрьме сидят, он ищет утешения в объятиях ташкентских кокоток.

– Да и на здоровье, – добродушно усмехнулся Лысый.

Одиссей подался вперёд, чтобы лучше разглядеть китайца, но машина уже тронулась, и он лишь успел заметить жирный загривок и шикарную соболью накидку его спутницы.

– А почему он не возвращается к себе в Китай? – полюбопытствовал у лысого Одиссей.

– А зачем?! Ему и здесь хорошо!

Одиссей знал, что Китай давно был вовлечён в пучину непрекращающейся гражданской войны. Генералы противоборствующих армий, как правило, финансировались иностранными правительствами и даже частными корпорациями. Стало понятно что и большевики тоже имеют собственных фаворитов в «Поднебесной».

– А вообще, шкурник он этот Ченг! – неожиданно в сердцах произнёс лысый. – Из Москвы ему в прошлом году прислали 100 000 долларов на революцию в его стране, а он уже снова просит, на этот раз полмиллиона. Говорит, потратил деньги на создание революционных ячеек в некоторых портовых городах Китая. Только по нашим сведениям, он их оставил в ресторанах и казино. Тем не менее, в Москве утверждена новая смета для его армии, и теперь Ченг ждет обещанных денег.

Одиссей не мог скрыть своего удивления, а Лысый пояснил причину такой расточительности:

– Что поделаешь, пока нам приходится иметь дело и с такими проходимцами. В частности у этого Ченга действительно имеются серьёзные позиции у себя на родине. Сейчас ситуация такая, что отказать ему никак нельзя. В связи с ростом революционного движения в Китае мы получаем сведения о переброске империалистами большого количества войск в Китай. В том числе англичане отправляют туда войска из Индии. Они даже открыто пишут об этом в своих газетах.

Нам нужно во что бы то ни стало воспрепятствовать подавлению революции в Китае, ибо это вызовет скверную реакцию и в других восточных странах, в особенности в Индии. Для этого нужно разложить, революционизировать посылаемые в Китай индийские части. В таком деле Ченг незаменим. Несмотря на своё корыстолюбие, он бесстрашен, умён, и в отличие от многих здешних коминтерневцев умеет ладить и с индийцами, и с афганцами.

Лысый много интересного ещё рассказал Лукову о местных комминтерновских деятелях и о том, что происходит в тех странах, откуда они прибыли. По ходу беседы выяснилось, что лысый хорошо знает Дрэссера из Народного комиссариата по иностранным делам, который курирует особую экспедицию в Москве. Теперь Одиссею становилось понятно, почему этот партийный чиновник так хорошо осведомлён о том, что делается далеко за пределами Туркестана.

Пролётка остановилась возле красивого особняка, в котором проживали самые влиятельные ташкентские коминтерновцы, разными окольными путями прибывающие в Ташкент.

Первой состоялась встреча с лидером индийских коммунистов. Одиссей почему-то ожидал увидеть косматого седого философа-гуру, чьё приобщение к новому учению об установлении на земле царства всеобщей справедливости и гармонии стало итогом многих десятилетий отшельнических размышлений и медитаций в ледяной пещере. Но вместо замучившего собственную плоть во имя просветления разума йога молодой идеалист из Москвы встретил высокого человека примерно одного с ним возраста со смуглым лицом и атлетической фигурой. Индус носил хороший костюм из качественного английского твида. Он молча сделал общий поклон, уселся в удобное кресло, и стал слушать рассказ лысого о присланной Москвой экспедиции, целью которой является поднять пограничных пуштун против англичан.

– Если это нам удастся, то пламя антибританского восстания можно будет распространить на Индию! – на торжественной ноте закончил свой рассказ лысый.

– Что ж, план неплох, – как-то не слишком радостно согласился индус. – Но полный успех возможен только в том случае, если вместе с пуштунами выступит Красная армия. Кроме того, вы обещали снабдить оружием мои отряды в сопредельных с Афганистаном индийских провинциях.

В комнату бесшумной грациозной походкой «вплыла» женщина европейской внешности. Однако одета она была в традиционное индийское сари. Видимо хозяину дома было приятно видеть её в таком наряде. Наверное, это навевало изгнаннику приятные воспоминания о давно покинутой Родине.

Индус представил гостям свою жену, которая говорила только по-английски, после чего отослал женщину в другую комнату.

После этого разговор снова упёрся в деньги. Индус, как и все эти революционные коммивояжеры, думал только о том, как выжать из большевиков побольше золота, пулемётов и винтовок.

Потом он стал инструктировать Лукова, что тому следует сказать пуштунам. Индус ставил Одиссею приоритетом свои задачи, как первоочередные. Он явно рассматривал экспедицию, как личное приобретение, и собирался выжать всё возможное из этой подвернувшейся возможности заработать дополнительный политический капитал. Интересы же Москвы его мало интересовали, либо не интересовали вовсе.

Примерно та же история повторилась и на следующей встрече с группой афганских марксистов. Их было восемь – бунтарей, вынужденных бежать в Бухару от преследований афганских властей. В Бухаре им, похоже, оказали не слишком радушный приём, ибо они почти сразу перебрались в Ташкент. Здесь они объявили себя последователями учения Маркса и образовали Афганский центральный революционный комитет (АЦРК) с целью «освобождения угнетенных народов Афганистана». Главой этой организации себя объявил человек явно авантюрного склада и не слишком высокого образовательного уровня – Мохаммед Якуб. Он начал разговор с того, что попросил представителя туркестанского ЦИК… поменять им повара, который лучше бы знал их родную афганскую кухню. Так же прежде чем перейти к обсуждению политических вопросов Якуб попросил лысого выписать ему ордер в специальное ателье, обслуживающее местную советскую элиту, чтобы он мог пошить себе пару хороших костюмов.

И только после этого разговор пошёл о политике. Якуб со своими единомышленниками считал необходимым с советской помощью срочно осуществить свержение Амануллы-хана и провести в Афганистане социалистические преобразования. Цели Афганского центрального революционного комитета были сформулированы следующим образом: «Уничтожение деспотического строя, создание народной советской республики с всеобщим избирательным правом и упразднением классовых различий, передача земли крестьянам, уничтожение капиталистов». Вряд ли сам Якуб мог сформулировать такую программу. Скорее всего, он просто объединил вокруг себя горстку беженцев-соплеменников и предложил через ташкентских большевиков свои услуги сидящему в Москве Дрэссеру. А восточный отдел Наркомата по иностранным делам с готовностью принял исповедующих правильные политические идеи афганцев под своё покровительство и начал финансировать их революционный комитет. Вот так – наспех сбивались будущие правительства государств, на которые большевики собирались распространить свою революцию!

После победы большевиков в 1917 года любая успешная революционная авантюра на Востоке казалась им сравнительно небольшой смелой операций, осуществление которой зависело больше от революционного духа и напора, чем от реальных условий. Но Лукову, как человеку, чей мозг не был поражён утопическими гиперъидеями, было совершенно ясно, что неразборчивость в выборе союзников, могла серьёзно навредить большевикам, ибо в международной политике спешка и авантюризм обычно приводят к крайне негативным последствиям. О создании марионеточного правительства неизбежно вскоре станет известно афганским властям, что значительно осложнит жизнь делегации большевиков, которая должна была появиться в Кабуле в ближайшее время. Дело в том, что во время беседы афганские мятежники с гордостью показали гостям свежеотпечатанную листовку, содержанием которой наносилось смертельное оскорбление лично эмиру Аманулле-хану, отец которого был убит при весьма туманных обстоятельствах. Якуб и его окружение прекрасно знали об этом, и включили в свое «творение» следующую фразу: «правительство Афганистана существует лишь для того, чтобы дать возможность малой кучке отцеубийц – помещиков и военных – роскошествовать за счет афганского народа».

Впрочем лысого, то ли в силу его политической недальновидности, то ли из-за присущего членам его партии крайнего авантюризма, будущие дипломатические осложнения, кажется волновали мало. Он хвалил работу союзников по мировой революции и обещал удовлетворить все их нужды. Оставалось лишь гадать, где в разорённой разрухой стране, тем более здесь в Туркестане, большевики возьмут необходимые для очередной авантюры новые пуды золота и миллионы долларов.

Афганцы тоже, как и предыдущий индиец, взялись за наставлять Лукова. Они хотели, чтобы он доставил на их Родину несколько пудов подрывной литературы. Одиссей прямо не отказался, но конечно об этом не могло быть и речи. Только своему лысому куратору Одиссей позже заявил, что ни за что не возьмёт навязываемый ему афганскими мятежниками груз:

– Если афганские пограничники найдут у нас хотя бы одну такую листовку, нас расстреляют на месте или вздёрнул на ближайшем суку. На Востоке подобные оскорбления в адрес высшей власти карают жестоко!

Лысый не настаивал. Выяснилось, что он сам был не слишком высокого мнения об афганцах, считая их мелкобуржуазными попутчиками революции. Другое дело их предыдущий собеседник! Им ташкентский товарищ искренне восхищался. Лысый говорил о нём с восторгом. По его рассказу этот человек являлся одним из лидеров социалистической партии Индии, и, не смотря на молодой возраст, имел за плечами серьёзный опыт антибританской подрывной деятельности, как у себя на родине, так и за ее пределами. В годы Первой мировой войны он на германские деньги закупал оружие в США и контрабандно переправлял его домой. В 1917 году, когда США вступили в войну на стороне Антанты, он, спасаясь от ареста по обвинению в шпионаже в пользу Германии, бежал в Мексику, где получил от немцев еще 50 тысяч песо золотом на помощь индийским повстанцам.

После выхода Германии из войны поиздержавшийся индус влачил полунищенское существование, пока его не отыскал в Мексике эмиссар большевиков и не переправили в Ташкент.

Глава 46

После посещения коминтерновского дома Луков пожелал возвратиться в гостиницу пешком. Следом за ним шёл смуглый, тонкий, как тростинка юноша. Это был так сказать «персональный вклад» в экспедицию местного лидера индийских коммунистов. На вид юнцу было лет семнадцать, хотя под тропическим солнцем мальчики намного быстрее мужают, чем в холодном российском климате. Глаза его постоянно имели серьёзное выражение. Паренёк понимал и мог изъясняться по-английски, однако он не отличался словоохотливостью.

Индийский коммунист представил им паренька, как юного пролетария, активиста его партии.

– Зовут его Аджит. Но вы можете звать его на русский манер «Жорой» или «Георгием». Он вам может пригодиться в качестве проводника и переводчика.

Одиссей скептически поглядывал на нового члена своего отряда. Сложения мальчишка был далеко не богатырского, с ввалившимися глазами, которые имели странный лихорадочный блеск, как у фанатика или чахоточного больного. Возможно, он и в самом деле прошёл некоторую школу подпольной борьбы против британских колонизаторов. Только вряд ли бедняга доберётся с экспедицией до тех мест, где его навыки могли вновь пригодиться.

Впрочем, сейчас Одиссею было не до мальчишки. Состоявшиеся встречи с коминтерновцами произвели на него громадное впечатление, как на учёного, давно интересующегося Востоком. Складывалось ощущение, что, несмотря на наличие в руководстве большевиков таких талантливых личностей, как Дзержинский, в целом их международная политика отдаёт дилетантизмом. Ленин и его соратники активно ищут дружбы с новым афганским эмиром Амануллой, и в то же время позволяют членам Коминтерна, которые кормятся из их рук, чуть ли не открыто вести подрывную работу в Афганистане против законной власти! Логика в такой дипломатии отсутствует! Ведь при всей своей ненависти к Англии и желании получить советское оружие эмир наверняка больше боится собственной черни и конкурентов на трон, которых может поддержать Москва. Поэтому его посол в Ташкенте Хади-хан скорей всего только изображает готовность сотрудничать с местным отделением Коминтерна.

И вместе с тем Одиссей был впечатлён той задачей, которую поставили перед его экспедицией: большевики собирались договориться с афганскими пуштунами о совместных действиях против англичан в Индии! В стране разруха, победа в гражданской войне под большим сомнением, а Ленин и его соратники уже активно готовят экспорт своей революции в Индию! Даже на пике своего могущества Великая Российская империя никогда всерьёз не приступала к реализации столь смелых геополитических планов!

Как успел Одиссей заметить, подобные противоречия были типичны для деятельности большевиков! Они замахивались на грандиозные цели и при этом допускали глупейшие просчёты. Правда, покойный генерал относился к их промахам с терпимостью, объясняя молодому учёному, что они только пришли к власти и ещё учатся управлению государством, дипломатии, военной стратегии…

*

Возле входа в общежитие Одиссея ожидал комиссар с несколькими чемоданами. Лаптев в своей обычной манере даже не вспомнил о недавнем конфликте, что произошёл между ними. Он просто объявил, что его выселили из княжеского дворца завистники, и так как ему некуда теперь податься, он хотел бы временно пожить в комнате у Лукова.

– Хорошо, – без особого энтузиазма согласился Одиссей. – Не ночевать же вам на улице.

– А что это за пацан с тобой? – поинтересовался Лаптев.

Одиссей объяснил, что это новый член их группы, что он индус, но звать его можно Георгием.

– Очень хорошо – сказал Лаптев. – Эй, бой, подойди-ка сюда! Прими мои чемоданы!

Молодой индус не двинулся с места. Он гордо скрестил руки на груди и презрительно глядел на Лаптева.

– Ты что глухой? Тебе говорят! – с удивлением, переходящим в раздражение осведомился Гранит.

– Что вы делаете! – возмутился Одиссей.

– А что такого? – не понял комиссар. – Эти туземцы страшно ленивый народ. Трудно будет поднять их на революционную борьбу!

– Вы осуждаете их за то, что они не желают таскать за вами чемоданы и чистить вам сапоги. Где же ваш интернационализм?! Вы ведёте себя как махровый андийский колонизатор, бессовестно эксплуатирующий местное население.

Но комиссар не обиделся.

– Я же его по-товарищески попросил!

*

Все эти встречи и переговоры проходили параллельно с подготовкой экспедиции. Дата выхода группы из города была уже назначена. Заканчивалось снаряжение команды Лукова оружием и прочими военными и научными материалами, а также комплектование её людьми.

Одиссей получил в своё распоряжение пехотное отделение для ухода за лошадьми и охраны экспедиции. Но так как красноармейцы для экспедиции были выделены не из фронтовых частей, то приходилось объяснять им, что впереди у отряда дикие азиатские территории, где иноверцев жестоко убивают без всяких разговоров. Любого европейца уже на окраине города смерть поджидает буквально за каждым углом в этой дикой стране Джихада. И что единственное их спасение в том, чтобы с первых же шагов строго держаться установленной дисциплины и неписанных законов товарищества и взаимовыручки.

Беседуя с новыми подчинёнными, молодой начальник нет-нет, да ловил себя на том, что никак не может привыкнуть к новой роли. Ещё недавно эти же самые истины про особенности путешествия по Востоку ему втолковывал старик Вильмонт. И вот он уже сам поучает разинувших рты бойцов, как надо вести себя в пути. Местных среди них мало. Большинство прибыло с недавним пополнением из центральных губерний и служили в запасных полках. Правда, некоторым из них тоже довелось «понюхать пороху»при подавлении Осиповского мятежа. И всё-таки они не были опытными вояками, как их товарищи, не вылезающие с передовой. Их «нащипали» из разных подразделений – хозяйственных и охранных. Среди них было много таких, кто по тем или иным причинам был неспособен нести активную службу. Были даже престарелые и калеки, призванные в Красную армию из-за дефицита пригодных к службе мужчин.

Экспедиции даже пытались навязать бывших дезертиров и воров из дисциплинарной роты, но Одиссей категорически отказался иметь дело с таким контингентом. Вообще с присылаемыми в отряд людьми постоянно происходила какая-то путаница. Взамен тех, что Одиссей отсылал обратно, ему давали новых, которые оказывались не лучше прежних. Он пытался втолковать лысому куратору, что ему нужны не лишь бы какие солдаты, а лучшие из лучших. На что высокопоставленный большевик ответил:

– Где ж я тебе возьму других! С фронта что ль прикажешь для тебя отзывать людей! Нет уж, бери, что дают, и ещё скажи спасибо за этих. У нас нынче каждый штык и каждая шашка на счету.

Тем не менее, Луков не прекращал при каждом удобном случае повторять, что экспедиция нуждается в более внушительном боевом прикрытии. Особенно Одиссей хотел получить себе в отряд солдат-латышей и китайцев, об отменных боевых качествах и высокой дисциплине которых был наслышан. Но их ему так и не дали, зато после долгих просьб и уговоров лысый пообещал, что часть пути группу будет сопровождать эскадрон ЧОНа во главе с очень опытным командиром.

А пока подполковник Ягелло ежедневно устраивал занятия с красноармейцами из числа недавних кухонных подсобных рабочих и штабных посыльных, улучшая их стрелковую и тактическую подготовку.

Глава 47

Рассказывая новым членам своего отряда об опасностях предстоящего путешествия, Одиссей и сам не раз слышал предостережения благожелателей, чтобы он готовился к риску особого рода. Ведь ему предстояло сунуться на территорию Зверя! Так тут называли главаря крупной басмаческой банды Джунаид-бека. Возглавив экспедицию, Луков по нескольку раз в день слышал: «Берегись оборотня!»; «Не забудь запастись серебряными пулями». Или ехидное: «Помни о чудодейственной силе вывешенных на ночь солдатских портянок, тогда ни один басмач в тигровой шкуре не приблизится к твоему лагерю даже на ружейный выстрел!».

По большей части эти советы облекались в форму шуток, подколов. Однако за ними чувствовался реальный благоговейный страх перед силой, сколь непонятной, столь и грозной. Впрочем до поры Одиссеею было просто некогда забивать себе голову подобной чепухой. Но однажды он получил странное письмо. Конверт подсунули под дверь его комнаты в общежитии.

Анонимный автор письма сообщал, что крайне неразумно отправляться в поход, не разобравшись наперёд во всех рисках предстоящего пути, пусть даже на первый взгляд они кажутся не заслуживающими сколь ни будь серьёзного к ним отношения. Послание заканчивалось так:

«Не сочтите мой поступок за выходку городского сумасшедшего, но я всё же имею дерзость порекомендовать вам переговорить с лицом, способным хотя бы отчасти пролить свет на некоторые обстоятельства, которые представляются мне покрытыми мраком мрачной неизвестности.

Ваш Друг».

И в самом низу страницы было указано, к кому Луков может обратиться за консультацией.

Стиль письма показался Одиссею странным. Подобный витиеватый слог давно вышел из употребления. Вместе с тем автор вряд ли был тем самым городским сумасшедшим, которым боялся показаться. Ведь как-то же он сумел проникнуть в хорошо охраняемое общежитие для высших командиров! И потом, откуда ему известно о секретной экспедиции, и о том, кто является её начальником? Во всём этом действительно следовало разобраться. Тем более что слухи о загадочном феномене с определённого момента заинтересовали Одиссея.

Конечно, как серьёзный учёный, он сторонился всякой мистики, но в данном случае за жутковатой легендой о человеке-тигре похоже скрывалось нечто реальное. От самой Астрахани Одиссей слышал леденящие кровь рассказы об оборотне, который держит в страхе огромную территорию. Проще всего было бы высокомерно объявить все эти истории выдумками необразованных, суеверных туземцев. Но серьёзный исследователь так не должен поступать. Тем более, что некоторые истории не были похожи на выдумки людей со слишком богатым воображением. Слишком много в них упоминалось конкретных фактов. И рассказывали их отнюдь не впечатлительные юнцы или легковерные старухи, а покрытые шрамами бывалые мужчины.

Следуя совету автора письма, Одиссей решил поискать полезные ему сведения в библиотеке при бывшем офицерском собрании. До революции данная библиотека считалась самой богатой и солидной во всём Туркестане. Якобы всё началось в 1891 году, во время поездки по нагорным частям Сырдарьинской и Ферганской областей туркестанского генерал—губернатора и командующего войсками Туркестанского военного округа барона Вревского. Кто-то из членов его полевого штаба посетовал на то, что состоящие при экспедиции господа офицеры плохо знают местные обычаи. Барон задумался на некоторое время и предложил учредить при офицерском клубе в Ташкенте специальную библиотеку. С того времени все генерал-губернаторы и командующие округом, равно, как и посещавшие город с инспекциями высокие чины считали своим долгом пополнить книжное собрание элитарного офицерского клуба ценными томами по истории, географии, биологии. Основными читателями библиотеки были военные инженеры, врачи, топографы.

С 19-го века Ташкент являлся базой сначала для военных, а затем и для многочисленных научных экспедиций далее на Восток. Из таких партий обычно привозилось много старинных книг и свитков, написанных на языках тех стран, куда исследователям удавалось добраться. Большая часть этих трофеев передавалась в офицерское собрание. И вплоть до гибели империи библиотека регулярно, несколько раз в год получала крупные денежные ассигнования из губернаторской казны на закупку публикуемых в России и за рубежом значимых научных трудов.

В первые дни февральской революции, опасаясь грабежей плохо охраняемых городских учреждений, ещё пока контролирующие город военные власти приказали свезти в книжное хранилище офицерского собрания самые ценные фолианты и архивы из штаба округа, туркестанской публичной библиотеки, Казённой палаты, Департамента судебных постановлений, учительского училища, кадетского корпуса и других мест. Так что если в городе где-то и сохранилось действительно солидное книжное собрание, то только здесь…

Но попасть в заветное книгохранилище оказалось не так то просто. Трижды Одиссей наведывался к дому, расположенному в глубине живописного сада, в строгой планировке которого чувствовалась военная любовь к порядку. И каждый раз заставал одну и ту же разочаровывающую картину – здоровенный замок на крепких дверях и наглухо зашторенные небольшие окна. Однако у Одиссея было ощущение, что кто-то незаметно наблюдает за ним из-за занавески. Будто за этими толстыми стенами из сырцового кирпича, как в осаждённой крепости, кто-то держит оборону.

В третье своё посещение, снова упёршись в закрытую дверь, Одиссей решил, что ни за что не уйдёт, пока упорный гарнизон «крепости» не откроет перед ним свои врата. Он устроился в тени кроны большого карагача и приготовился терпеливо ждать. На этот раз Луков предусмотрительно прихватил с собой бутылку кваса и краюху хлеба с куском козьего сыра. Поев, он облокотился спиной о ствол дерева, закрыл глаза и задремал…

Проснулся молодой человек оттого, что кто-то довольно бесцеремонно щекочет травинкой ему ноздрю. Одиссей несколько раз чихнул и открыл глаза. Над ним склонился седобородый озорник, который, не смотря на свою вполне почтенную внешность, имел выражение хулиганистого мальчишки, которому доставляет огромное удовольствие озорничать.

– Вы зачем тут караулите? – поинтересовался старик с морщинистым лицом восточного мудреца и юными озорными глазами. – Учтите, если задумали что-то плохое, у вас будут серьёзные неприятности.

Старик задиристо тряхнул белёсым прозрачным чубом и, по-мальчишески засучив рукав белой курточки, гордо продемонстрировал молодому незнакомцу небольшой, но упругий комок бицепса.

– Вы напрасно беспокоитесь на мой счёт. Мне нужен хранитель здешней библиотеки Христин Георгиевич Френ.

– А зачем он вам понадобился?

– Мне нужно посмотреть книги по одному вопросу.

Старик окинул внимательным взглядом фигуру по-военному одетого молодого человека в интеллигентных очках.

– А вы собственно кто?

Одиссей ответил, что служит в Московском университете, что с юных лет увлечён Востоком, а в Ташкент прибыл с научной экспедицией.

– А-а! – уже более миролюбиво протянул старик. – И какой же вопрос вас интересует, коллега?

– Видите ли, я ищу сведения о случаях ликантропии в этих краях.

Одиссей смутился и застенчиво взглянул на старика, который напомнил ему одного язвительного московского профессора, которого за виртуозное умение камня на камне не оставлять от диссертаций молодых искателей научных степеней прозвали «молотом магистров».

– Ликантропии? – удивлённо переспросил старик и захихикал. – Неужели вы верите в псевдонаучные теории? Не ожидал от посланца столь славного учебного заведения!

Одиссей почувствовал себя уязвлённым и запальчиво произнёс:

– Я верю в то, что наука пока знает об окружающем мире далеко не всё.

– Хм, – усмехнулся старик. – Выходит, вы надеетесь сделать у нас открытие, которое совершит революцию в биологии.

– Не исключено, – стараясь не обращать внимания на насмешки, решительно тряхнул головой Луков.

– Ладно, тогда пойдёмте. Кстати, Френ, это я – как бы между делом на ходу сообщил старик.

Он заспешил по тропинке, петляющей между деревьев.

– Но куда же вы? – удивлённо окликнул его Одиссей, и вопросительно взглянул на заветную дверь, за которую пытался проникнуть ни один день.

Старик грустно махнул рукой. Он пояснил, что хранившейся в этом здании богатой библиотеки больше нет.

– В декабре 1918 года люди с высокими мандатами отобрали из библиотечного фонда 500 самых ценных фолиантов и через купцов-посредников переправили в Иран, а в обмен получили две разобранные горные гаубицы и, кажется, ещё пулемёты.

Видя, как разочарованно погасли глаза визитёра, старик ободряюще добавил:

– Но если вы не побрезгуете попить чайку со старым болтуном, я может быть сумею сообщить что-нибудь полезное для ваших научных изысканий. Всё-таки я прослужил при здешнем книгохранилище более тридцати лет.

Френ жил неподалёку от места своей службы на территории парка. Едва они вошли в калитку дома, как хозяин вдруг решил, что чаепитие может и подождать. Видимо ему самому не терпелось показать сохранённые сокровища, так как он сразу повёл гостя к тайнику. Кроны старых вязов сомкнулись над их головами. Где-то высоко в буйной листве щебетали птицы. Звуки окружающего города пробивались сюда сильно приглушёнными.

Запахло сыростью и мхом. Они приблизились к леднику, устроенному в саду позади дома. Но вместо продуктов здесь хранилось то, что пожилой чудак считал самым ценным на свете. Френ стал отпирать замок, не переставая разглагольствовать на больную для него тему:

– Нынче людям не до книг, если о них вспоминают, то лишь за тем, чтобы на что-либо обменять. Но я уверен, что наступит время, когда священные хранилища человеческого знания снова станут главной ценностью.

Шесть каменных ступенек круто уходили в чёрный провал. Внизу Френ зажёг принесённую с собой керосиновую лампу. Они стояли посреди тесного каменного мешка, заставленного бочками, доверху наполненными книгами, архивными папками футлярами из плотного картона с ветхими от времени свитками. Книги были повсюду – они громоздились на стоящих вдоль стен деревянных стеллажах, горками лежали на земляном полу. Этот подвал конечно был не лучшим местом для их хранения, но по крайней мере здесь им не грозило пойти на солдатские самокрутки.

Низкий свод помещения не позволял выпрямиться в полный рост. Из-за необходимости стоять в неестественной позе, низко согнувшись, у молодого человека заломило поясницу. Но старик чувствовал себя среди своих сокровищ просто превосходно. С великой гордостью он показывал Лукову творения великих учёных, поэтов и писателей, которые ему удалось спасти от распродажи, а иногда и от уничтожения. И хотя среди них не было трудов по интересующей молодого человека теме, Одиссей мог поздравить себя с большой удачей. У старого библиотечного хранителя оказалась поразительная память. За долгие годы службы он по нескольку раз перечитал большинство самых ценных экземпляров своей библиотеки и мог вспомнить даже страницу, где содержались те или иные сведения.

– Значит, вас интересует ликантропия? – задумчиво переспросил он.

– Не совсем так, – пояснил Одиссей. – Ведь термин «ликантропия» имеет греческое происхождение: «lycoi» – «волк» и «anthropos» – «человек». Сегодня этот термин официально используется в психиатрии для обозначения формы умопомешательства, при котором человек воображает себя волком. Меня же интересуют зарегистрированные в этих местах случаи так сказать «обращения человека в тигра».

Хранитель наморщил лоб и после непродолжительных раздумий снова заговорил:

– Я припоминаю несколько интересных трудов на эту тему. Была одна книга, кажется её автор английский чиновник с очень бойким пером. Он описывает странный обычай, о котором узнал в Гималаях, куда его посылали по делам службы…

Одиссей слушал старика с большим интересом. Оказывается, когда непальцу требовалось кому-то жестоко отомстить, он не всегда хватался за нож. В Гималаях издревле существовал и более изощрённый вариант осуществления вендетты. Правда способ тот требовал значительного времени, и к нему прибегали в особых случаях. Человек надолго уходил в джунгли и выслеживал тигрицу с детёнышами. Найдя их, он убивал всю тигриную семью – всех, за исключением одного котёнка – самого крепкого и бойкого. Его охотник забирал с собой и в тайне от всех выкармливал и воспитывал, чтобы превратить в орудие своего замысла. И вот, когда звереныш превращался во взрослого зверя, наступал момент истины.

Причем в деревне, где должен был совершиться акт возмездия, всё равно все заранее знали о готовящемся злодействе, а потому в назначенную ночь, – обычно в полнолуние, – крестьяне загоняли свой скот за крепкие стены, да и сами на улицу носа не высовывали. И вот в полночь на улицах вымершего селения появлялся полосатый хищник, в которого вселился дух его хозяина. В это время тело мстителя лежало в хижине и очень напоминало собой мертвеца. Приручивший зверя мужчина смотрел на мир глазами тигра и воспринимал окружающие звуки его ушами. Но главное, человек полностью подчинял себе волю животного, словно управлял живой машиной. Если «обычный» тигр-людоед, явившийся из джунглей, ищет только мяса и готов прикончить первую же подвернувшуюся ему на пути жертву, то одержимый чужой волей зверь искал конкретного человека, совершенно игнорируя всех остальных.

Несчастный, за которым охотится оборотень, знал, какая ужасная опасность ему грозит, и пытался спастись. Бывало, что в ход событий вмешивались соплеменники или даже власти, стремясь предотвратить кровопролитие. Задача защитников была отличить тигра-оборотня от его обычных собратьев и уничтожить его раньше, чем зверь настигнет указанную ему жертву. Однако сделать это было очень сложно. Тигр, наделенный человеческим сознанием, умеет обходить самые изощрённые ловушки охотников и избегать ружейных пуль. Запах человеческого жилья и оружия, близость собак его не пугают, что совершенно нетипично даже для самых хитрых и коварных хищников.

– «Он может подолгу скрываться в засаде в зарослях возле самой деревни, сутками беззвучно караулить жертву в заброшенном сарае или даже сидеть в сточной канаве, чтобы сильная вонь нечистот перебила его собственный запах. Прибавьте к этому сверхъестественную силу и ловкость, великолепный нюх и способность прекрасно видеть в полной темноте и вы получите идеального убийцу» – так писал этот англичанин о непальских тиграх-мстителях.

Библиотечный хранитель сыпал многочисленными свидетельствами древних историков и первооткрывателей: Геродота, Плиния, Марко Поло, писавших о неких «бабруинах» – таинственных людях с головами свирепых кошек, обитающих на краю света, которые у некоторых народов почитаются полубогами, и им приносят в жертву самых прекрасных юношей и девушек, как в Древней Греции отдавали на съедение лучшую молодёжь мифическому минотавру.

– Одни авторы пишут, что гибрид зверя и человека ничем не отличался от обычного зверя, разве что во много раз сильнее его. Другие же полагают, что превращение в зверя бывает неполным. Какое-то время оборотень может выглядеть как человекообразное существо огромного роста с очень развитой мускулатурой, обладающее отдельными звериными чертами – густой шерстю, острыми клыками, длинными когтями, стремительной кошачьей походкой, глазами с рыжыми кошачьими зрачками. В таком состоянии оборотень может передвигаться с большой скоростью, как на двух, так и на четырёх конечностях, и выполнять довольно сложные прыжки.

– Христин Георгиевич, меня в первую очередь интересуют упоминания этих мест?

Френ тут же нашёлся:

– Пожалуйста! В журнале «Вокруг света» кажется за 1898 год помещена статья нашего ташкентского археолога-любителя Адольфа Карловича Кенингсона, в которой он приводит любопытную узбекскую легенду. В ней тоже описывается способ превращения человека в тигра. Однажды обиженный соплеменниками человек по имени Сарыбек ушёл из села, напоследок пообещав обидчикам, что они дорого заплатят за нанесённые ему оскорбления. В пути этого человека застала песчаная буря. Когда начал дуть сильный ветер, Сарыбек лёг на землю и стал читать особые заклинания. Его быстро засыпал песок. По окончании бури появилась птица-мясник и начала петь. Бархан, под которым был заживо похоронен Сарыбек, начал рассыпаться, и из песка появился огромный тигр, который этой же ночью явился в своё бывшее село и разорвал дюжину его жителей… И это не единственная любопытная история, которая приходит мне на ум…

Одиссей был впечатлён памятью книжного хранителя. Френ извлекал из ее закоулков события, даты, имена с такой легкостью и непосредственностью, что, казалось, лично был знаком с китайским монахом-буддистом и путешественником Фа Сянем, который с 399 по 414 год объехал большую часть внутренней Азии и Индии. И с другим знаменитым китайцем – дипломатом Чжан-Цанем, который прошёл с торговым караваном по Великому шёлковому пути из Китая до Каспия, и оставил богатейшие записи о природе, истории и нравах жителей степей и пустынь Центральной Азии, горных систем – Тянь-Шаня и Памира. И с Ахмедом ибн Фадланом, арабским путешественником X века, который в составе посольства багдадского халифа путешествовал через Бухару и Хорезм в Волжскую Болгарию. А по возвращении составил «Рисале» («Записку») – один из важнейших источников по средневековой истории Средней Азии.

Но особо рассказчик выделил повествование арабского врача, путешествовавшего по Великому шёлковому пути в начале XI века. Некоторое время он жил при дворе кокандского хана, которого довольно успешно пользовал от серьёзной болезни почек.

– Этот араб был очень любознательным человеком, и как я понимаю, настоящим учёным – рассказывал Френ. – Его интересы выходили далеко за рамки его врачебного ремесла. Так вот он описал несколько случаев болезни, о которой вы упомянули в самом начале нашего знакомства. И происходили эти случаи как раз в этих самых местах. Например, он описал одну семью, представителей которой держали в подвале ханского дворца. Изначально семья состояла из 40 человек. Иногда после обильных пиров хан со своими гостями спускался в подземную темницу и радовался, видя, как трезвеют от ужаса его спутники, увидав при свете факелов за толстыми решётками оскаленные, покрытые шерстью лица странных монстров, отдалённо напоминающих людей. Бывало, что оборотней в клетках вывозили на площадь перед дворцом и демонстрировали толпе, как побеждённых славным правителем демонов подземного мира. Толпа с удовольствием швыряла в «шайтанов» гнилыми овощами и камнями.

По всей видимости, члены этой семьи страдали редким заболеванием наследственного аппарата, вызывающим сильное изменение человеческого облика. Поверхность их тела, включая лицо, ладони и стопы, была покрыта густой рыжей шерстью (даже у женщин). У некоторых членов семьи шерсть была более густая, чем у других. Заметным отклонениям от нормы подверглись также их осанка, голос и мимика. Арабский врач получил разрешение осмотреть необычных людей и благодаря этому оставил в своих записках подробное их описание.

– Что с ними стало потом? – поинтересовался Одиссей.

– В Средние века подобные больные не могли рассчитывать на сострадание, ведь считалось, что способностью к превращению в животных обладают только слуги дьявола – ведьмы и колдуны, использующие для этого черную магию. Но в XIX столетии с приходом в эти края цивилизации нравы изменились. Один любознательный ташкентец даже сумел отыскать место захоронения, как он утверждал, членов той самой несчастной семьи ханских узников-оборотней…

Френ покосился на гостя и добавил:

– Как гласит легенда, тот кто разроет ту могилу и совершит особый колдовской обряд над прахом монстров, получит в наследство их силу и дар перевоплощения…

Одиссей почувствовал, что может угадать, кто именно является любознательным ташкентцем и по совместительству археологом-любителем, о котором идёт речь, и не ошибся. Им действительно оказался уже упомянутый хранителем Кенингсон. Оказывается, он являлся местной достопримечательностью. Впрочем, эта фамилия была достаточно хорошо известно научной общественности далеко за пределами Ташкента.

Москвич решил, что обязательно должен встретится с этим человеком. Хранитель дал ему адрес, но предупредил, что Кенингсон слывёт экстравагантным оригиналом. Параллельно с наукой он увлечён спиритизмом, знается с местными колдунами и гадалками. Так что, отправляясь к нему в гости, надо быть готовым к любым неожиданностям…

Глава 48

Адольф Карлович Кенингсон и вправду оказался большим оригиналом.

– Извините, но по гороскопу у меня сегодня не лучший день для новых знакомств, так что приходите лучше в другой раз, – без обиняков объявил Лукову хозяин дома. Это был барственного вида господин лет этак так сорока пяти, умеренно полноватый, как большинство мужчин его возраста и общественного положения. По его немного медлительным вальяжным манерам и выражению лица было видно, что он привык к поклонению окружающих. Крупную лысую голову Адольфа Карловича венчала круглая вязаная шапочка, лицо было дряблым, но черты его были благородны, даже скульптурны. Чувственные губы были растянуты в непонятной полуулыбке, которая не показалась Лукову особо любезной. Одиссей понял, что дальше передней его в любом случае не пустят.

Между тем в квартиру постоянно прибывали гости. По обрывкам оброненных ими на ходу фраз, предвкушающим выражением лиц чувствовалось – этим вечером здесь действительно намечается нечто многообещающее. А его выпроваживали вон! Было от чего прийти в уныние.

Однако на улице Лукова ожидала удивительная удача в образе спешащей мимо семейной пары. Эти двое – муж и жена направлялись в дом, из которого Лукова только что не слишком вежливо выставили!

Они равнодушно прошли мимо Одиссея, хотя в прежние годы частенько бывали в гостях у Луковых, да и сами с удовольствием принимали старого университетского профессора и его сына в своей уютной квартире на Софийской набережной. Они просто не узнали его! Хотя Одиссей узнал их мгновенно.

Лишь пройдя ещё несколько шагов, супруги остановились и разом оглянулись. Некоторое время оба всматривались в лицо Одиссея….

Через мгновение женщина вскрикнула: «Боже мой!», и закрыла рот рукой. Её муж, сутулый господин тоже изменился в лице и сочувственно закивал.

– Вот во что нынешнее проклятое время может превратить интеллигентного человека! – грустно продекламировал он высоким трагическим голосом.

Одиссей действительно был похож на солдата-узбека: сильно похудевший, почерневший от южного солнца, остриженный наголо ещё во время прибывания в госпитале, в хэбэшной красноармейской форме, с солдатским вещмешком за плечами, в галифе и брезентовых сапогах.

Наконец, осознав свою ошибку, счастливые Раевские кинулись к молодому человеку. Начались объятия, поцелуи, взаимные расспросы, слёзы. Одиссей потерял их из виду примерно год назад. Последнее, что Луков слышал о Раевских, это то, что они отправились в Брест-литовск, чтобы оттуда выехать в Германию и далее в Париж, где у них имеются родственники. Но оказалось, что по дороге их поезд остановили бандиты. Потом Елена Модестовна заболела тифом. Пока Владимир Дмитриевич выхаживал супругу, до них стали доходить тревожные слухи, что хрупкое перемирие на границе нарушено, и в прежнем направлении ехать теперь нельзя. Тут подвернулась возможность отправиться из промозглой голодной русской осени в солнечную изобильную Азию. Так Раевские оказались в Ташкенте.

Выяснилось, что хозяин этого не слишком гостеприимного к Лукову дома является их дальним родственником. В общем-то не бог весь какая родня, как говориться «седьмая вода на киселе», но для приехавших в чужой город без денег беженцев это оказалось спасением. Адольф Карлович Кенингсон принял Раевских очень радушно. В Ташкенте этот старорежимный чиновник в небольшом чине был фигурой значительной. Правда, недоброжелатели называли его городским сумасшедшим за фанатичную, порой доходящую до безумия страсть к науке и коллекционированию исторических редкостей. Действительно, на свои увлечения Кенингсон потратил всё своё состояние. Но ему удалось сплотить вокруг себя группу единомышленников и основать кружок любителей археологии, или как гордо именовал его сам учредитель «Вольное общество свободных диггеров». Название происходило от английского глагола «диг» – «копать», «рыть», так как немалую часть времени члены кружка проводили с лопатами в руках на раскопках. Кенингнсон сам разработал устав Общества. Его члены – в основном представители провинциальной интеллигенции (хотя в клубе состояли даже паровозный машинист, приказчик и слесарь) были «обречены», как «сельские врачи» быть специалистами широкого профиля. Каждый из «вольных археологов» со временем стал лингвистом, этнографом, географом, нумизматом и историком.

Клуб стал первым востоковедческим научным центром в Центральной Азии, изучавшим, помимо археологии, ещё историю, этнографию, географию, языки народов Туркестана и сопредельных стран. Все экспедиции клуба Кенингсон финансировал из собственного кармана. На свои же деньги он издавал научно-литературный сборник «Средняя Азия» и журнал «Среднеазиатский Вестник».

Надо сказать, что Адольф Карлович был чрезвычайно образованным человеком. Однако знания свои он получил по большей части вне университетских аудиторий. После окончания классической гимназии он всего два курса проучился в казанском университете. А затем, поддавшись страсти к путешествиям, недоучившийся студент отправился бродяжничать и набираться впечатлений. Где он только не побывал! Объехал почти всю Европу, долго жил в Париже, потом в Берлине, перепробовал множество профессий. В Индии молодой человек тяжело заболел малярией и чуть не умер. Причём в ходе болезни у него возникли психические нарушения, от которых потом пришлось долго лечиться. Вообще странствия и связанные с ними опасности подточили сильный молодой организм, и с вольной жизнью пришлось завязать. Вернувшись на родину, Кенингсон с большим трудом выхлопотал себе место мелкого чиновника – письмоводителя в Департамента земельных имуществ. О том, чтобы вернуться в университет и речи небыло.

Зато в последующие десятилетия он усердно восполнял недостаток знаний самообразованием, прочитал горы книг, без чьей-либо помощи овладел десятком восточных и западных языков. Но даже не смотря на столь впечатляющие успехи, психологический комплекс недоучки преследовал недоучившегося студента долгие годы. В предисловии к своей нашумевшей работе «Древности в окрестностях города Ташкента» Кенингсон скромно называл себя простым любителем – «копателем» археологических фактов, отмечая, что желает собираниями сырого материала, «черновой работой» принести хотя бы малую пользу науке, представляя делать выводы и заключения настоящим учёным.

Впрочем, несмотря на такую застенчивую оценку собственной деятельности «скромный любитель» не отказывался от почестей, которыми с некоторых пор его щедро вознаграждали не только публика и пресса, но и строгое научное сообщество.

Конечно, Адольф Карлович не имел той подготовки, того образования, чтобы называться профессиональным археологом. Долгие годы занятий археологией он совмещал со службой по земельному ведомству. Однако его знание истории Туркестана, его исторических памятников, и от природы данное чутьё на интересные находки, и умение разбираться в археологическом материале, со временем сделали его значительно большей величиной, чем просто «рядовым собирателем фактов». В частности большой резонанс в Российской и зарубежной научной прессе произвела статья скромного туркестанского любителя под заголовком: «Древности на среднем и нижнем течении реки Сырдарьи». Статья появилась вскоре после того, как Кенингсон сделал на собрании своего кружка сообщение об обнаруженных им следах городища Канка…

Группа энтузиастов во главе со своим неугомонным предводителем очень быстро добилась таких впечатляющих успехов, что крупнейшие востоковеды России и Запада стали называть их самодеятельное объединение не иначе, как «феноменом, открывшим «золотой век русской ориенталистики в Туркестане».

Правда вскоре после японской войны в 1906 году имя руководителя кружка оказалось в центре крайне неприятного разбирательства. Недоброжелатели обвинили известного на весь город энтузиаста в том, что он якобы замешан в исчезновении уникальной мозаичной надписи, украшавшей один из входов в мавзолей Гур-Эмир, где покоится тело султана Тимура. Белые буквы надписи, украшавшей один из порталов Гур-Эмира, размещенные на фоне растительного узора, гласили: «Это – могила султана мира, эмира Тимура…». Вскоре выяснилось, что посредниками в сделке выступали турецкие купцы, которые с немалой прибылью для себя перепродали древнюю реликвию Берлинскому Императорскому музею. Журналисты быстро подсчитали, что анонимный продавец уникальной исторической мозаики должен был получить от немцев не меньше 5000 марок золотом. Огромная сумма! В результате разразившегося дипломатического скандала и многолетней переписки, немцы согласились вернуть надпись из Гур-Эмира за 6000 марок обратно, и незадолго до Первой мировой войны она была привезена в Петербург. Но организатор кражи так и не был изобличён.

Впрочем, Кенингсона никогда всерьёз не рассматривали в качестве подозреваемого, а появившиеся в его адрес обвинения общественность города сочла грязными нападками завистников.

Революция лишила Кенингсона чиновничьей службы, остатков капитала и надежды на скорую пенсию. Но великие социальные потрясения не разрушила дорогой ему мир. Кружок уцелел, хотя некоторые его члены сгинули в водовороте последовавших трагических событий. Тем не менее, как и в прежние годы каждую неделю проходили собрания, на которые приходили те, кто остался в городе. Как обычно делались научные доклады, приглашались интересные гости. Даже большевики с их маниакальной подозрительностью не пресекли сборища представителей враждебных классов. Вожди созданной советской республики быстро поняли, что им выгоднее с пропагандисткой точки зрения взять местную знаменитость и его кружок под своё покровительство. Кенингсону оставили его большую квартиру в центре города и даже предложили пенсию, от которой, впрочем, Адольф Карлович вежливо отказался, желая оставаться вне политики.

*

Раевские буквально заставили Лукова пойти с ними. Одиссей объяснял им, что Кенингсон отказал ему от дома, но они и слышать ничего не хотели. Супруги взяли Лукова с двух сторон под руки и потащили обратно в подъезд.

– Это какое-то недоразумение! Вот увидите, Адольф Карлович милейший человек – верещала Елена Модестовна. Он будет вам рад, когда узнает, какой вы умница и душечка!

И вот Одиссей снова стоит в той же прихожей, чувствуя себя при этом крайне неловко. Тощий камердинер Кенингсона смотрит на Лукова цербером. Но главное, что сам хозяин дома неприятно удивлён его возвращением и только присутствие родни мешает ему наговорить резкостей назойливому наглецу.

Тут Раевские принимаются нахваливать молодого человека. Они представляют Лукова, как потомственного московского интеллигента, умницу, талантливого учёного, и очень порядочного человека, который в отличие от многих других, не запятнал себя связями ни с одной из политических сил (к счастью, Раевские уехали из Москвы намного раньше, чем по городу поползли слухи, что Одиссей связался с чекистами).

После такого представления хозяин дома вроде бы сдаётся, и соглашается допустить новичка на заседание своего клуба. Но при этом ставит условие:

– Вам придётся дать клятву о чистоте ваших намерений и беззаветной преданности чистому делу науки вплоть до самопожертвования.

При этих словах Раевские обмениваются недоумёнными взглядами и с удивлением смотрят на сумасбродного родственника – они явно не давали ему такой клятвы.

Но Луков с готовностью поднимает правую руку, как при принесении судебной присяги и начинает повторять за Кенингсоном слова необычной клятвы. Всё это выглядит довольно забавно и походит на детскую игру в бойскаутов, так что заволновавшиеся было за своего протеже Раевские быстро успокаиваются, и даже сами начинают нашёптывать слова романтической клятвы.

Наконец с присягой покончено, и Кенингсон приглашает Лукова подняться с ним на второй этаж. Здесь, в соседней с кабинетом хозяина просторной зале устроен домашний археологический музей. Посещение «святилища» оказывается тоже является частью обязательного ритуала, который Лукову необходимо пройти, прежде чем ему позволят в качестве наблюдателя посетить заседание элитарного клуба…

Одиссей с большим интересом рассматривал многочисленные артефакты, которыми была полна небольшая комната. Он был приятно удивлён богатству коллекции ташкентского археолога-любителя.

В это время Адольф Карлович увлечённо рассказывал о погребальных традициях народов Туркестана и сопредельных с ним стран.

– Зороастрийцы, которые преклонялись перед огнем, и не хотели осквернять его мертвой плотью, оставляли трупы своих умерших собратьев в каком-либо пустынном месте, к примеру на каменистых склонах, где их пожирали птицы-стервятники и питающиеся падалью звери. Для зороастрийцев было важно, чтобы мертвое тело, оставленное на съедение птицам и зверям, не соприкасалось с землей, водой и благородными растениями. Обглоданные, обветренные, высушенные солнцем кости собирали и хоронили так же, как в обрядах индоарийцев…

У иранцев – последователей маздаистского культа, была практика строительства особых похоронных башен, прозванных «башнями молчания». Снаружи они имели прямую цилиндрическую форму с колодцем посредине. Три концентрических круга углублений внутри башни предназначались для раздельного положения умерших: первый круг углублений – для мужчин, второй – для женщин, последний – для детей. Умерших, раздетых догола, клали в углубления, и спустя некоторое время, когда стервятники делали свое дело, обглоданные ими кости падали на дно колодца. Современные последователи маздаизма – парсы до сих пор хоронят своих умерших в подобных башнях-дакмах. А вот это одна из моих последних находок…

Кенингсон протянул Одиссею керамическую пиалу с отколотым краем, украшенную сложным орнаментом.

– Поглядите, какие великолепные арабески! Узбекские гончары с удовольствием копировали то, что привозили купцы с Ближнего Востока, Китая и Индии. Вряд ли эта вещь принадлежа простому крестьянину.

– Ой, какая прелесть! – Елена Модестовна протянула руку к красивой чашке.

Не меняя интонации, Кенингсон пояснил:

– Я предполагаю, что в том месте, где я её нашёл, могло находиться кладбище для людей, умерших от проказы.

Женщина мгновенно отдёрнула руку так, словно обожглась.

Тогда Кенингсон радостно предложил свою находку для осмотра её мужу, но тот тоже отшатнулся.

– Лично я не намерен к ней прикасаться! – ошеломлённо пролепетал Владимир Дмитриевич. – Даже интерес к чужим нравам и обычаям не вынудит меня трогать эту кошмарную миску.

Раевские дружно попятилась от страшной вещи.

Хозяин дома укоризненно покачал головой и поцокал языком в их сторону, после чего с надеждой обратился к Лукову:

– Но вы то должны оценить громадность события! Кладбище прокажённых! Представляете?! Такого никто из учёных ещё не описывал. Это может быть серьёзное открытие.

Кенингсоном протянул чашку Лукову. Одиссей заколебался. Затем потянулся за чашкой.

– Осторожно! – попыталась остановить его Елена Модестовна.

– Не делайте этого, несчастный! – присоединил свой голос Владимир Дмитриевич.

Но было уже поздно. Не без внутреннего содрогания, Одиссей взял чашку. В этот момент довольный собеседник, как бы между прочим, заметил:

– Говорят, споры проказы живут сотни лет на вещах своих умерших хозяев… Впрочем, мы то с вами учёные! Разве могут нас заботить такие пустяки, когда мы держим в руках подобные сокровища прошлого. Вы только всмотритесь в эти узоры, их нанёс большой мастер. А какая форма!

Глава 49

После соприкосновения с прокажённой чашкой Одиссею очень хотелось вымыть руки, но Кенингсон сразу повёл его в гостиную, где уже собралось человек двадцать. Кресел и принесённых из столовой стульев на всех не хватало. Адольф Карлович стал знакомить Одиссея со своими единомышленниками. И Лукову ничего не оставалось, как пожимать протянутые ему руки, хотя он и понимал, что возможно передаёт им страшную заразу.

– А я признаться ожидал, что вы сразу метнётесь к умывальнику, будете долго надраивать руки мылом – понизив голос, неожиданно с иронией признался Лукову Кенингсон. – Неужели вы совсем не испугались, когда я сказал про проказу?

– Если бы такое произошло со мной ещё месяц назад, я бы за себя не поручился. Но в нынешней экспедиции мне уже довелось пережить столько всего, что, ей богу, на многое начинаешь смотреть сквозь философские очки. Тут на каждом шагу подстерегает сотня опасностей разного рода.

– Достойный ответ достойного человека! – воскликнул Кенингсон. – Теперь я вижу, что передо мной истинный учёный! Позвольте пожать вашу руку, коллега!

Судя по крепости рукопожатия, Кенингсону действительно понравился искренний ответ Лукова. Оказалось, история про кладбище прокажённых была выдумкой ташкентского археолога, которому неожиданно пришла в голову идея с помощью такого экспромта избавиться от навязчивого визитёра. Но Одиссей с честью выдержал экзамен, и теперь уже с полным на то правом заслужил привилегию находиться в этих стенах.

Вскоре хозяина салона отозвали в сторону, и Одиссей остался один. Раевские опасливо поглядывали на «прокажённого» с противоположной стороны комнаты. Одиссей улыбнулся и помахал им рукой, после чего стал разглядывать окружающих людей. В голову ему пришла мысль: «Как оживлённы, умны и приветливы их лица. В каждодневных заботах о хлебе насущном они не превратились в униженных приспособленцев, а продолжают жить потребностями духа. Вот уж поистине элитарный клуб истинных интеллектуалов! Вот бы заполучить кого-нибудь из них в экспедицию!».

Вдруг Одиссей услышал за спиной, как какая-то женщина оживленно беседует с двумя мужчинами. Её мелодичный голос, интересные самостоятельные суждения заинтересовали его. Уже по одному только голосу Луков решил, что она должна быть юна, недурна собой, возможно даже красива. В сочетании с умом таинственная незнакомка была бы просто богиней! Что ж, вполне достойная интрига для начала игры! Одиссей решил и дальше не оборачиваться, а попробовать угадать как можно больше деталей её облика и нрава.

Из их разговора Одиссей заключил, что у заинтересовавшей его особы колоссальные познания о здешних местах, и что по своему характеру она очень любознательна, бойка и обожает приключения. Что касается деталей внешности, то Одиссей нарисовал себе портрет миниатюрной рыжеволосой светлокожей и стройной амазонки со смелым, даже дерзким взглядом светлых глаз.

Но, обернувшись, Одиссей встретился лицом к лицу с высокой статной смуглянкой со смеющимися чёрными, как маслины жгучими глазами турчанки, пышными густыми волосами цвета вороного крыла, миловидными мягкими чертами лица и некоторыми припухлостями в фигуре. Над верхней губой её пробивались маленькие усики. Впрочем, эти милые недочёты во внешности не портили молодую женщину. А напротив, придавали её внешнему облику аппетитной пикантности.

Что поделаешь, опыт с угадыванием не удался. Но Одиссей ничуть не был разочарован. Напротив! Неудача только раззадорила молодого человека. Стараясь не смутить незнакомку чересчур внимательным взглядом, Одиссей стал исподволь наблюдать за ней. Одета она была очень просто, если не сказать аскетично, тем не менее, всё, что было на девушке – и скромный приталенный жакетик, и юбка, и мягкие боты на шнуровке, – всё ей очень шло. Запястье её правой руки обвивала серебряная змейка скромного браслетика.

Рядом с барышней стояли двое мужчин. Одного – полнеющего брюнета с вялым взглядом и небольшой русой бородкой она держала под руку. Возможно, он приходился ей женихом или даже мужем.

Между тем вернулся Кенингсон. Словно прочитав мысли Лукова, он тут же познакомил его с молодой парой. Заинтересовавшую Одиссея особу звали Кирой Антоновной Каракозовой. Её мужа Артуром Васильевичем. Они были врачами-эпидемиологами из Казани. Четыре года назад приехали изучать среднеазиатские формы чумы. Работа их была очень опасной и связана с частыми разъездами по отдалённым аулам. И конечно, будучи людьми образованными и любознательными, Каракозовы не могли не свести близкое знакомство с Кенингсоном. Формально их командировка закончилась ещё год назад, но из-за гражданской войны пара застряла в этих краях. Но даже не получая жалованье из Казани, врачи продолжала исполнять свой долг на одном голом энтузиазме.

– Пока мы наблюдаем за порханием редких бабочек над Алатау, увлечённо ищем кости реликтовых животных в райской Ферганской долине и в предгорьях Копетдага, перерисовываем наскальные рисунки Саймалы-Таша, Кира Антоновна и её супруг заняты настоящим делом! – полушутя рассказывал о молодой пар Кенингсон. – Она, как настоящая воительница: на одном фронте воюет с местными суевериями, просвещая местных жителей насчёт правил гигиены. А на другом – сражается с большевистскими властями за открытие новых медицинских пунктов в отдалённых районах. Кира Антоновна лишь вчера вернулась с мужем с железнодорожной станции Сырдарья, где даже до революции поезда проходили не останавливаясь, настолько там гиблое место. Там каждый год вспыхивают эпидемии холеры, чумы в том числе из-за вопиющих антисанитарных условий жизни местного населения, отсутствия элементарных знаний о гигиене и недостатка чистой питьевой воды.

Кенингсон обратился к Каракозовой:

– Поведайте нам, голубушка, о своих подвигах. Что с вами на этот раз приключилось примечательного?

Кира Антоновна ответила просто, без обычного женского кокетства:

– Всё как обычно. Из-за антисанитарии многие роженицы и каждый третий младенец погибают от инфекций, а местные жители чуть снова не забили камнями моего Артурчика. Мы пытались объяснить мулле, что уважаем их духовные законы, но есть ещё законы биологии и медицины. Но наткнулись на глухую стену ненависти и непонимания. Нас выгнали из села и пригрозили, что если вернёмся, убьют.

Похоже, в этой паре доминировала женщина, потому что говорила в основном она, а её муж глядел на неё преданным глазами и согласно кивал, поддерживая.

– Да, да, – озабоченно покачал головой Кенингсон. – Эта проблема не скоро будет решена, ведь из-за религиозных запретов мужчина-врач не смеет не то, что прикоснуться к жене правоверного мусульманина, но даже увидеть её скрытое под чадрой лицо.

Одиссей обратил внимание, что разговаривая с молодой женщиной, почти годящийся ей в отцы археолог смотрел на неё с жадным обожанием, даже не стесняясь присутствующего здесь же мужа. Лукова это удивило.

Их разговор был прерван странным дребезжанием и позвякиванием. Гремя нашитыми на его одежду многочисленными колокольчиками, в комнату вступил необычный персонаж в пёстрых лохмотьях дервиша. Он не счёл нужным оставить в прихожей свой длинный посох и снять высокую шапку с меховым подбоем. Слипшиеся клочья опушки его головного убора спутались с густыми грязными кудрями его волос. Бродяга принёс с собой ужасный запах, от которого хотелось зажать нос или отвернуться. Возраст этого косматого, исхудавшего оборванца определить было крайне сложно. Ему могло быть и двадцать и шестьдесят.

Войдя в комнату, нищий остановился, обвёл собравшихся здесь людей безумным взглядом, и что-то выкрикнул, широко открыв почти беззубый рот и гордо вскинув голову. Одиссей, не смотря на свои познания в восточных языках, не уловил смысл прозвучавшей фразы. К счастью находящийся рядом Кенингсон взялся переводить для коллеги:

– Он сказал, что перед ним идёт сам Бог, а позади толпа ангелов.

Однако никого за спиной нищего, кроме старого швейцара, который заметал веником в совок выскакивающих из складок одежды бродяги вшей, Одиссей не заметил.

Между тем дервиш, ступая грязными босыми ногами по великолепному узбекскому ковру, важно направился к центру комнаты. По пути он бросал по сторонам дикие взгляды и продолжал выкрикивать отрывистые фразы. Смыл их сводился к тому, что пришелец объявлял себя посланцем великих духовных сил и предлагал относиться к нему, как к Мессии. И о странное дело – грязные пальцы рук нищего попрошайки были унизаны золотыми перстнями и кольцами!

– Многие простые люди верят, что милостью дервишу можно заслужить благожелательность бога. Они кладут в его суму каждый кто что может. Часто отдают последнее. А умалишенный святой может подарить понравившемуся ребёнку чёрствую корку хлеба или золотую монету, а потом голодать неделю – увлечённо рассказывал знаток местных традиций.

Одиссей с интересом узнавал всё больше и больше интересных фактов о необычном госте. Оказывается, он приехал сюда верхом на… корове, которую ему подарили в каком-то кишлаке. Каждая подробность его туалета имела непременно какое-нибудь символическое значение, например, рассказывала о его духовном пути, и к какому ордену странствующих дервишей он принадлежит.

– Кто-то считает дервишей сумасшедшими, кто-то паразитами. А кто-то просветленными, которые действительно могут летать по воздуху, аки птицы, делаться невидимыми, исцелять одною молитвою и наложением рук от неизлечимых болезней и разговаривать с духами.

Как учёного Одиссея, конечно, не мог не заинтересовать яркий представитель местной самобытной культуры. Но как цивилизованный человек он считал дервишей, одним из символов глубокой культурной отсталости Азии. Этот человек представлялся ему нравственно и умственно ограбленным духовным инвалидом, не способным к нормальной жизни и к труду, но чрезвычайно гордым от уверенности, что обладает особой силой. Он и жертва и преступник. Наверное, до нынешнего жалкого состояния его довела крайняя нужда, возможно, полученное когда-то тяжелое физическое увечье, из-за которого он не мог работать. Его могли физически и нравственно растлить, когда он был ещё мальчиком. Но такие, как этот бродяга, бессовестно эксплуатируют тысячи суеверий, предрассудков, в которые верят представители необразованных слоёв местного населения. Если он и был жертвой насилия, достойным искреннего сочувствия, то нынче он сам насильник, и исправить его может только больница для умалишённых или тюрьма.

Одиссей откровенно поделился своим мнением с хозяином дома. Кенингсон лишь отчасти согласился с Луковым:

– Да, вы правы, коллега – среди дервишей преобладают субъекты, которые не стесняются вести существование паразита, обманывая доверчивых крестьян и жителей городских низов. Однако я выбрал этого дервиша из огромного количества шляющихся по городу душевнобольных и шарлатанов. Да, первое, что бросается в глаза при взгляде на него, это его безумный взгляд, отталкивающая неряшливость и нечистоплотность, пренебрежение общепринятыми приличиями. Однако, если отвлечься от внешнего впечатления, то за ним можно углядеть много интересного. Точно также где-нибудь в пустыне археолог должен уметь увидеть за неприметным с виду бугорком остатки засыпанного тысячелетними песками великого города древности.

Этот дервиш представляется мне истинным мистиком, просветлённым суфистом, десятилетиями следующим извилистым путём духовных исканий. Много лет он жил отшельником в горах и практиковал духовные упражнения, сначала под руководством наставника миршида, а когда тот умер, продолжал самосовершенствоваться в одиночестве. Неделями он ничего не ел, предаваясь размышлениям на духовные темы, придумывал разные истязания, чтобы смирить свою плоть. Его признали шейхом сразу в нескольких дервишских братствах. И он явно обладает спиритуалистическими силами. Я не однажды наблюдал, как он погружается в особое трансовое состояние, которое называется «халь» и делает удивительные пророчества.

Кенингсон рассказал, что несколько раз вёл продолжительные беседы с этим дервишем. Тот считал себя просветленным божественным светом и утверждал, что поднялся над уровнем какой-либо религии. Любая религия, по его словам, является пищей, годной лишь для детских желудков, и не удовлетворит взрослого – того, кто духовно вырос и познал истину.

– Он сказал мне, что выполнение религиозных обрядов необходимо правителям, чтобы удерживать в повиновение толпу, а истинный суфий свободен. Дела благочестия и благотворения совершаются отныне им не в силу предписаний закона, а из естественной потребности души. Мне это показалось очень правильным, ибо я думаю похожим образом. Поэтому я решил пригласить его на собрание нашего кружка.

Кенингсон также объяснил Лукову, что перед тем как явиться сюда дервиш держал длительный пост и делал многочасовые духовные упражнения.

Загадочный гость уселся на ковёр и принялся вытаскивать из сумы и раскладывать перед собой необходимые ему для проведения ритуала предметы – чашку из кокосового ореха для подаяния, огниво, какие-то камешки, пучки трав, амулеты. После этого он закурил трубку. Комнату заполнил аромат опиума. Прошло минут пять и у Одиссея слегка «поплыла» голова. После некоторого молчания дервиш что-то торопливо забубнил себе под нос, шамкая беззубым ртом. Кенингсон едва успевал переводить его слова. Чего-то он и сам явно не понимал, но старался не останавливаться.

Постепенно голос бесноватого вещуна становился всё громче, пронзительней и неприятней. То, что он верещал по сути было полным бредом сумасшедшего. Иногда он взвизгивал и махал перед собой руками, будто отгоняя духов.

Глядя на потухший взор привычного опиофага, Одиссей чувствовал себя обманутым. Несмотря на весь свой скепсис, в глубине души он ожидал чего-то другого. Да и по лицам других присутствующих было заметно, что все разочарованы. Взамен обещанных откровений просветленного отшельника они получили туманный и напыщенный набор слов.

– Я результат слияния с божеством и растворения в нем первоначальной личности. Теперь я голос Вселенной… Дыхание зефира полураскрывает чашечку цветка, но узловатую сердцевину старого дуба может расколоть лишь топор. Свет полон мелодий, он дрожит любовным опьянением. Но слепец читает ли в зеркале?

«И это всё?!» – Одиссею хотелось спросить у организатора сеанса. Но тут Луков заметил, что речь дервиша сделалась как будто стройней.

Оказывается, всё, что было до этого, являлось лишь погружением в трансовое состояние, тонкой настройкой перед медиумическим сеансом. Через некоторое время освобождённый от контроля сознания и волевого центра дервиш стал описывать всплывающие перед его внутренним взором причудливые картины. Он рассказывал о ещё не случившихся политических событиях, извлекая их из сферы собственного бессознательного, а может и из самого мирового эфира. И всё это с неподвижным, словно окаменевшим лицом. Застывший взгляд его был полон равнодушия и безучастия. На вопросы самых нетерпеливых медиум вначале отвечал неохотно или невпопад. Но постепенно состояние его менялось – по ходу сеанса дервиш приближался к очередному переходу.

Вскоре он стал более охотно общаться с публикой, рассказывая по просьбе зрителей такие подробности об их повседневной жизни, что сами задавшие вопрос, а также хорошо знающие их личные обстоятельства знакомые только диву давались. Дервиш охотно толковал сны, рассказывал, где найти выгодный заработок, как избежать грозящей опасности. Нужные факты он извлекал из прошло и туманного будущего с изящной лёгкостью. Лицо его оживилось. Ещё через десять минут оно приобрело большую подвижность слабоумного. Теперь от него можно было ожидать самой дикой выходки, какого-нибудь непредвиденного импульсивного действия. Дервиш будто привычно балансировал на краю помешательства. И именно в этот момент Одиссей тоже решился задать вопрос, который привел его в этот дом….

Глава 50

– Какая самая большая опасность мне угрожает? – выкрикнул он со своего места, чтобы его голос был услышан сквозь общий шум.

Дервиш вздрогнул, словно получил удар током, и повернулся всем корпусом в сторону Лукова. После чего стал ритмично раскачиваться из стороны в сторону и мычать. И всё это с закрытыми глазами. Так продолжалось минут пять не меньше. Но вот медиум открыл глаза и запустил руку в свою суму, из которой вытащил довольно устрашающего вида длинный нож. Он подозвал хозяина дома.

Какая-то впечатлительная женщина стала отговаривать Кенингсона: мол, сами видите, как опасно в данный момент приближаться к этому буйному бродяге.

– Благодарю вас! – бесстрашный археолог галантно поцеловал ручку даме. – Но вы напрасно беспокоитесь за меня, ведь я умею соизмерять долю риска в своих поступках.

Кенингсон подошёл и склонился к дервишу, выслушал его просьбу, после чего согласно кивнул. Затем с интригующим выражением лица объявил коллегам, что чародей требует немедленно принести ему живую курицу. Хозяйская кухарка тут же была отряжена за необходимой покупкой, благо лавка торговца всякой живностью располагалась тут же неподалёку – через улицу.

Когда несчастную несушку принесли дервишу, он немедленно отсёк ей голову своим ножом. Какой-то даме от вида брызнувшей фонтаном крови стало дурно, но в целом публика мужественно выдержала отталкивающее зрелище.

Дервиш стал лить куриную кровь в принесённый ему эмалированный таз.

– Пусть ко мне подойдёт человек, который спросил меня последним.

Все взгляды устремились на новичка в их компании. Одиссей приблизился к непредсказуемому чародею и по его знаку сел напротив. Вглядываясь в содержимое таза, дервиш хрипло заговорил:

– Злой дух – виновник сотен человеческих смертей в этих местах, а не животное. Самые лютые хищники по сравнению с ним – безобидные ягнята. У него душа, чернее самой тёмной ночи. Союзные духи показывают мне его… Вот он, я вижу его!

Дервиш вскрикнул, отшатнулся от таза и прикрылся рукой. Но быстро овладел собой и продолжил:

– Он меняет тела, как одежды. Сегодня он один человек, завтра другой. Послезавтра впрыгивает в шкуру зверя и становится зверем. Он не может быть убит пулей, или дробью, или какими-либо другими способами, которые пробовали многие охотники. Все они приняли страшную смерть. Зверь не знает пощады.

В доказательство правдивости своих слов дервиш стал в деталях описывать лишь один эпизод из многих преступлений того, о ком он говорил. И судя по его рассказу, речь действительно шла о тигре-оборотне, который обладал развитым интеллектом очень умного человека, и вместе с тем отточенными охотничьими повадками опытного хищника.

– Я могу лишить его части дьявольской силы, но для этого мне необходима какая-нибудь вещь, принадлежащая Зверю.

Одиссей протянул дервишу письмо с предупреждением, которое он получил недавно от неизвестного адресата. Но шаман даже не взял его, сделав брезгливый жест кистью руки.

Тогда Луков вытащил из своего вещевого мешка кобуру с подаренным ему комиссаром «маузером» и положил её перед медиумом. Ведь как утверждал Лаптев, он снял её с трупа подстреленного им Джунаид-бека – «Чёрного хана». Но дервиш заявил про пистолет, что хозяин этой вещи мёрт, тогда как оборотень жив.

– Мне сказали это духи – пояснил он.

Возвращая «маузер» Лукову предвидец сообщил:

– Если зверь начнёт охоту на вас – никакое оружие вам не поможет. Если жизнь не надоела вам, бегите туда, откуда пришли…

Глава 51

Мрачное предостережение дервиша засело в мозгу Одиссея. Не то, чтобы он испугался, нет. Однако, на душе стало как-то неспокойно. Только работа позволяла отвлечься от неприятных мыслей. А хлопот хватало с избытком, голова одновременно была занята сотней проблем. Похоже некоторые ташкентские начальнички полагали, что, выдав москвичам конвой из двух десятков красноармейцев при двух пулемётах, а также лошадей и провиант, они теперь с полным правом могут выпроводить экспедицию в сторону гор, после чего забыть о её существовании. Но Луков всячески сопротивлялся давлению со стороны тех руководителей, которые всячески торопили его завершить подготовку. Не имея организационного опыта, вчерашний кабинетный учёный, тем не менее понимал, что оттого, насколько он хорошо сейчас снарядит и подготовит свой маленький отряд, будет зависеть доберутся они до цели или сгинут в диких песках или горах.

С каждым днём Одиссей обживался в новой должности, учился руководить. Людей в его отряде становилось всё больше. Из «индийской» спецшколы Коминтерна прибыли обещанные подполковником Ягелло индийцы и афганцы. И тут выяснилось, что попытка преподавателей спецкурсов воспитать их в духе интернационализма и атеизма окончилась полным провалом. Между вчерашними курсантами чувствовалась сильная межплеменная и религиозная вражда.

Не менее напряжёнными были отношения в группе прикомандированных к экспедиции в качестве вспомогательного персонала узбеков и таджиков. Их насильно мобилизовали в Красную армию, и похоже большинство этих неотёсанных неграмотных парней только ждали удобного случая, чтобы дезертировать. Комиссар Гранит Лаптев почему-то не спешил заниматься их политическим просвещением. Похоже, такая работа казалась Лаптеву скучной. Поэтому молодому начальнику самому приходилось выступать и в роли учителя грамоты, а также третейского судьи в периодически случающихся межклановых стычках. При этом рискуя напороться на нож.

Особенно много проблем Лукову доставлял назначенный проводником экспедиции таджик по имени Рафазула. В конце концов, Одиссею пришлось отказаться от его услуг и задуматься о поиске другого проводника…

Зато в этих испытаниях ковался характер нового начальника. Но комиссар этого будто не замечал. Лаптев всё никак не мог смириться с тем, что Его! – великого пассионария мировой революции оставили в экспедиции на вторых ролях, подчинив какой-то либеральной мокрице. При каждом удобном случае Гранит пробовал Лукова на прочность. Например, отпускал при свидетелях колкости в адрес молодого начальника по поводу его неопытности и хлипкого характера. Видимо, Граниту всё ещё не верилось, что слабый интеллигентик действительно может удержаться во главе экспедиции. Однако Одиссей до поры оставлял без ответа нападки политрука.

Но однажды произошло событие, которое заставило Одиссея применить свою власть в отношении комиссара. Проверяя уже упакованные ящики с экспедиционным снаряжением, Луков совершенно случайно обнаружил в двух из них уже известные ему листовки афганского пропагандистского комитета с вульгарными оскорблениями в адрес эмира и призывами к свержению законных афганских властей. Листовки попали в ящики нелегально и были тщательно спрятаны под другими вещами.

Это была пощёчина ему, как начальнику экспедиции. Однако тот, кто тайно подложил сюда эту литературу, в конечном счёте подставлял не его одного, а всю группу. И Луков не сомневался, кто этот сделал. Он заставил комиссара сознаться.

– Да, это сделал я! – с вызовом заявил Лаптев после недолгой игры в непонимание. – У тебя своя работа, а у меня своя! Мы идём в Афганистан в том числе для того, чтобы нести местным пролетариям свет социализма. И я намерен вести активную пропагандисткою работу среди афганских крестьян и солдат. Их Амманула-хан – политический двурушник! Он заявляет, что готов установить дипломатические отношения с РСФСР, а сам посылает войска в туркестанский Мерв и разгоняет местные советы. Он обещает Ленину выступить единым фронтом против англичан, и одновременно сулит военную помощь против большевиков хану Ферганы в обмен на его присоединение к изобретённой этим фигляром на афганском троне Исламской центральноазиатской федерации – буржуазно-эксплуататорскому государству.

– И всё-таки я решительно запрещаю вам впредь предпринимать что-либо без консультаций со мной! – как можно жёстче произнёс Луков.

Лаптев смерил Одиссея презрительным взглядом и вспылил:

– Да что ты мне можешь запрещать! Я боевой комиссар! И всякие штатские мне не указ! Я делаю то, что подсказывает мне моя революционная совесть. И точка!

– Вы, видимо, сами не понимаете, что творите, товарищ Лаптев: если бы эти листовки нашли афганские пограничники, это стало бы смертным приговором для всех нас. А вашему Ленину пришлось бы с половины пути отозвать направляющуюся в Кабул дипломатическую делегацию, чтобы её членов не перерезали разъярённые слуги Амманулы. Только предатель и тайный враг может так поступить.

Комиссар подозрительно сузил глаза на Лукова и вкрадчиво поинтересовался:

– А почему вы говорите про Ленина «ваш»? Я думал, вы искренне служите нашей власти, а вы оказывается тоже тайный двурушник!

Лаптев вытащил револьвер, лицо его стало красным. Вдруг он заорал на Одиссея:

– Из этого нагана я поубивал сотни контрреволюционеров! И без колебаний пущу пулю в лоб очередной контре!

Эта театральная вспышка гнева была явно рассчитана на то, что штатский начальник перетрусит. Но Одиссей сумел сохранить хладнокровие и приказал находящимся неподалёку красноармейцам из охраны экспедиции взять опасного психа под арест.

Гранит не ожидал этого от «интеллигентика» и сразу поостыл. Когда же у него вновь отобрали оружие, Лаптев окончательно растерялся:

– Ты не имеешь права так со мной поступать! Я выполняю секретные инструкции руководства!

Одиссей пожал плечами.

– Мне во всяком случае об этом ничего не известно.

Глава 52

В последние дни с Одиссеем постоянно происходило что-то экстраординарное. Он оказался втянут в бешеный водоворот событий и сам поражался их непредсказуемому бегу. Прошло всего несколько часов после того, как он приказал взять под стражу комиссара, как случилась новая неожиданность. Одиссей шёл по улице, когда к нему подбежал мальчишка. Пацанёнок сунул молодому человеку в руку какую-то записку и был таков. Перед тем как раствориться в толпе маленький посыльный шепнул Одиссею:

– Сам прочти, но больше никому не показывай.

Это было приглашение на некую встречу. В записке был указан адрес, время и условленная фраза-пароль.

Одиссей вспомнил про обещание краснолицего связника, что вскоре с ним должен встретится резидент заговорщиков. Не исключено, что сегодня может состояться знакомство с таинственным Джокером. Значит, надо идти по указанному адресу. Луков давно уже не питал иллюзий относительно своего положения – сохранить нейтралитет, чтобы заниматься чистыми исследованиями во славу науки ему не позволят. В любом случае придётся делать выбор. И он уже решил для себя как поступит: прежде всего необходимо выяснить, кто такой Джокер и попытаться нейтрализовать его, прежде чем тайный враг погубит экспедицию.

До назначенного времени оставалось менее двух часов. Молодой человек зашёл к себе в общежитие и положил в карман револьвер, после чего отправиться по указанному в записке адресу. Нужная улица находилась в квартале, где компактно проживала армянская диаспора Ташкента. После долгих поисков Луков отыскал дом с указанным ему номером, и остановился перед маленькой калиткой. Предварительно ещё раз проверив револьвер, он вошёл в сад, окружавший дом, и, пройдя через двор, постучал в дверь одноэтажной хибары. Ему открыла пожилая женщина.

– Здесь живёт гражданин Ящеев? – поинтересовался Луков.

– Да, но он сейчас в отъезде, – заученно отозвалась женщина.

– Мне сказали, что я могу его подождать. Меня интересует альбом с марками, который он желает продать – произнёс Луков вторую часть условленной фразы.

– Да, пожалуйста, проходите, – любезно пригласила хозяйка.

Луков прошёл вслед за женщиной, которая провела его в единственную комнату и, попросив немного подождать, вышла.

В ожидании Одиссей осматривался: два окна, занавески задёрнуты. В центре комнаты накрытый выцветшей скатертью стол, ваза с цветами. По правую руку Одиссея на стене большое зеркало. Луков машинально глянулся в него и пригладил рукой поднятые ветром волосы. Затем направился к портрету Карла Маркса. Седой бородач смотрел на гостя из «красного угла», где обычно у православных принято вешать икону и неугасимую ломпадку. «Странно, – подумал Одиссей, – если здесь живёт контрреволюционер, то зачем тут висит Маркс? А, наверное, для маскировки!», – сам же ответил Одиссей на свой вопрос.

В комнату вошёл мужчина с чисто выбритым лицом, одетый в простую косоворотку, ворот которой был по-домашнему расстегнут. Он был выше среднего роста. Худое лицо, высокий лоб, волосы зачёсаны назад, подбородок выдаётся вперёд – лицо сильного умного человека.

Войдя, высокий вопросительно уставился на Лукова. Одиссей приготовился к тому, что вот сейчас этот человек предъявит ему для сложения свою половинку карты, но тот почему-то медлил. Тогда Луков сказал себе, что очевидно ничего не смыслит в шпионских делах, и не стоит торопить события, ведь у профессионалов свои правила на этот счёт. Ни слова не говоря, Одиссей протянул высокому записку.

– Не заметили, хвоста за вами не было? – пробежав записку глазами, испытующе поднял на Лукова глаза мужчина. Одиссей догадался, что речь идёт о возможной слежке и неуверенно пожал плечами. Высокий наставительно сказал:

– В следующий раз будьте внимательны. Чекисты подозревают каждого. А вы у них наверняка под подозрением.

Одиссею хотелось спросить, чем это он мог вызвать недоверие местных властей, однако решил не задавать лишних вопросов.

– Хорошо, что вы пришли, – глаза высокого глядели на Одиссея приветливо. – Мы хотели пригласить вас раньше, но прежде должны были убедиться, что вам ничего не угрожает. После нашего недавнего поражения, в городе трудно стало работать: чекистские соглядатаи вокруг так и кишат.

– Да, я слышал про неудачу вашего восстания, – сочувственно произнёс Одиссей.

– Ну да ладно, давайте прогуляемся в одно место, – предложил мужчина, надевая клетчатый картуз. Застёгнув на себе коричневый пиджак, он повернулся к гостю боком. Одиссей взглянул в зеркало позади него и увидал, что высокий перекладывает браунинг из кармана брюк в пиджак. Дрожь пробежала по телу молодого человека. «Куда он меня ведёт? Разве не безопаснее разговаривать здесь!» – пытался понять высокого Одиссей. – А что если меня разоблачили и решили убрать! Ведь он может быть палачом, которому приказано пристрелить меня здесь. Тело можно закопать в саду, и концы в воду!». У Одиссея и самого лежал револьвер в кармане, и он пытался решить для себя – воспользоваться им немедленно или ещё подождать.

Высокий сделал жест, предлагая гостю первым выйти на улицу. Одиссей шагнул к двери, невольно втягивая голову в плечи. В любое мгновение он ожидал страшного удара по затылку, сам выстрел он вряд ли услышит. Но пока ничего не произошло. Они вышли во двор и направились к калитке. Вот и калитка. «На улице он не посмеет стрелять. Если бы хотел, то прикончил меня в доме, или по крайней мере во дворе» – с облегчением решил Луков.

За оградой дома их ожидала пролётка, которой небыло, когда Одиссей входил в дом. Они сели в коляску, высокий сразу поднял кожаный верх. Поехали. Высокий предупредил Лукова, что кучер свой человек и его можно не опасаться. После этого высокий стал задавать вопросы об экспедиции. Его интересовали её цели, снаряжение и особенно количество штыков и пулемётов конвоя. Одиссей отвечал очень сдержанно. Это вызвало неудовольствие высокого, и он попросил:

– Вы могли бы составить для нас подробный письменный отчёт о задачах, которые Москва поставила перед вашей экспедицией? И об остальном тоже напишите. Луков пообещал.

– Отлично! – повеселел высокий.

В свою очередь Одиссей стал расспрашивать провожатого об организации, к которой тот принадлежал.

– О, у нас тут работа поставлена даже лучше, чем у вас в Москве! – похвалился высокий и при этом снова бросил на Лукова испытующий взгляд. – Главное, что после поражения нашего восстания нам удалось сохранить костяк организации. Поверьте, это было совсем не просто сделать, ибо чекисты тоже не дураки. Но мы сумели. Много наших членов по-прежнему служат в Красной армии и даже в местном правительстве. Так что у нас везде свои глаза и уши.

Уже опускались сумерки, когда в стороне от загородной дороги среди холмов промелькнул огонёк. Кучер остановил коляску. Дальше они направились пешком по протоптанной тропинке, петляющей между заросших кустарником холмов. Одиссей спешил за быстро шагающим проводником, опасливо озираясь по сторонам. Стремительно темнело. Вокруг стояла звенящая тишина, ни единого шороха. Они прошли наверное около двух вёрст прежде чем настороженное ухо Одиссея уловило впереди чьи-то голоса. Внезапно из темноты прозвучал грозный окрик:

– Кто идет?

– Свои, Фрол – крикнул высокий и назвал пароль:

– Бородино.

– Слава гусарам! – последовал отзыв. – Это вы, господин штабс-капитан?

– Я, я – буркнул спутник Одиссея недовольно. – Никаких званий, не забывайте о конспирации!

Из-за дерева вышли двое мужчин с обрезами в руках.

Обменявшись с высоким несколькими фразами, часовые попросили Лукова сдать оружие, после чего пропустили дальше.

Наконец взгляду Одиссея открылась усадьба, похожая на какое-то мелкое производство, вроде винокуренного заводика, пивоварни или предприятия по выделке бычьих шкур. В окнах одного из строений светилась лампа. Они направились на огонёк. Это был крепкий дом, построенный в нетипичном для этих мест добротном немецком стиле.

Когда вошли в комнату, там во всю шло собрание, бурно обсуждался какой-то вопрос. Вокруг большого стала, возле окон, на диване у стены сидели человек двадцать пять мужчин, по национальности в основном русские. Однако ни краснолицего связника Рудольфа с волчьей улыбкой, ни завербовавшего Лукова в Москве крепыша с квадратной челюстью, ни кого-либо ещё, кого бы он хотя бы мельком видел раньше, среди присутствующих не оказалось.

На столе лежал какой-то список, на котором ещё не высохли чернила, и ещё несколько пачек ассигнаций (кажется, это были английские фунты) и журнал «Свободная пресса», нелегально издающийся в Ташкенте. Одиссей уже видел этот журнал, – на городском рынке его предлагали за большие деньги из-под полы всем русским, чьи лица казались юрким торговцам достаточно интеллигентными.

Ещё на столе была развёрнута карта.

При появлении нового человека все разговоры смолкли.

– Ну что насторожились, други?! – шутливо осведомился у присутствующих высокий. И пояснил: – Это тот человек, о котором я говорил. Ему можно доверять.

Одиссей каждому пожал руку. При этом ему называли лишь имена. Одиссей догадался, что это клички. Да, конечно конспирация, и всё-таки что-то в происходящем было не так. Одиссея удивляло, что его, по сути случайного человека привели на собрание подпольной боёвки. Неужели ему настолько доверяют? А с другой стороны, стоило столько с ним возиться, чтобы так глупо подставлять! Неужели завербовавшие его заговорщики настолько уверены, что среди стольких людей не сыщется один провокатор!

Публика здесь собралась разношёрстная: было несколько военных, явно бывшие офицеры, интеллигенция, люди рабочего склада с простыми суровыми лицами и мозолистыми руками. На некоторых были кожаные куртки, которые массово шились до революции для авиационных батальонов императорской армии, а нынче являлись почти непременной частью чекисткой униформы.

– Я же говорил вам – у нас везде свои люди, – будто прочитав мысли гостя, напомнил ему недавний разговор высокий.

В это время в комнате возобновился разговор, прерванный появлением нового человека.

А высокий продолжал вполголоса вводить Одиссея в курс дела. Он рассказал, что здесь на конспиративной квартире проходит заседание «двадцатки» – одной из ячеек подпольной боевой организации, которая пышно именовалась «Комитетом спасения родины и свободы». Сколько всего таких «двадцаток» в организации высокий умолчал, однако намекнул, что счёт дружинников в крае идёт на тысячи. И что отряды мятежников организованы по военному образцу. В городе и на его окраинах у них устроены секретные склады с оружием. И конечно случайные люди на такие сборища не допускаются. После таких слов Одиссей снова подумал о том, что не понимает логику этих господ.

Некоторое время за столом чувствовалась общая скованность из-за присутствия нового человека, но постепенно заговорщики снова разговорились. Они проклинали большевиков, которые после недавнего мятежа стали гораздо бдительнее; негодовали по поводу излишней осторожности англичан, которые обещали поддержать восстание, но в последний момент предпочли не вмешиваться. И каждый приводил десятки примеров зверств комиссаров в качестве аргументов для немедленного нового выступления.

– И в самом деле, сколько ещё можно терпеть этих животных! – воскликнул щеголеватый молодой человек в спортивном пиджаке в клетку, модных сапогах «джимми», и в коротких до колен брюках-галифе «оксфорд». – Все, кого я знаю, только и ждут, чтобы поддержать новый мятеж. Помните, как во время недавнего восстания на нашу сторону переходили целые красные полки. В частности 2-й полк красной гвардии, заградительный батальон с железнодорожной станции Кауфманская.

– Да, но в итоге собравшиеся с силами красные нас всё равно в окрошку покрошили – мрачно возразил один из заговорщиков.

Молодец в клетчатом спортивном пиджаке вспыльчиво ответил ему:

– На этот раз такого не будет! Мы хорошо подготовились, а для начала я предлагаю поручить моей пятёрке ликвидацию председателя Турчека Фоменко. Этот мерзавец давно заслужил, чтобы его бомбой разнесли на куски!

Тут на секретную сходку пожаловал ещё один гость ещё. Его явно ждали, и встретили так, как обычно встречают припоздавшее руководство.

Это был человек с пышными усами, одетый в прекрасно пошитый китель с большой красной звездой и ромбами на рукаве. В руках он держал сложенный пополам большевисткий матерчатый шлем, кажется именуемый у них «будёновкой».

Гость пожал присутствующим руки. После чего энергично заговорил:

– Хочу вас поздравить, господа: на совещании полевого штаба организации, наконец, подготовлен план нового решительного восстания против большевиков. Правда, конкретная дата ещё не назначена. О ней командиры «двадцаток» будут предупреждены за сутки до выступления. План согласован с английским командованием. На этот раз удар будет максимально массированным. С разных направлений нас поддержат войска атамана Дутова, ашхабадских мятежников, отряды басмачей, войска бухарского эмира и другие боевые формирования. Из отрядов гимназистов и студентов – нашей «серой гвардии» будут сформированы летучие отряды, которые будут быстро перемещаться по городу – убивать на квартирах ответственных советских и партийных работников, забрасывать гранатами красные отряды. Но главной нашей ударной силой станет офицерство, фронтовики.

Гость также сообщил собравшимся в комнате, что перед их двадцаткой командование тоже собирается поставить особо ответственную задачу. И что они должны быть готовы в любой момент выступить.

– Наша главная задача – свергнуть Советы. Но борьба будет жестокой. Поэтому тот, кто не чувствует в себе уверенности пойти с нами до конца, пусть даже на смерть, ещё отказаться. Но после нашего выступления любое неисполнение приказа будет расцениваться, как измена и караться расстрелом на месте.

Почему-то сказав это, усатый поглядел в сторону Одиссея.

После совещания он подошёл к Лукову и крепко пожал ему руку.

– Очень рад, что Москва с нами.

«Вот сейчас он достанет свою половинку карты и попросит, чтобы я тоже предъявил свой пароль – догадался Одиссей, и протянул руку, собираясь достать из кармана своего шута.

Вместо этого усатый деловито осведомился:

– Сколько штыков и пулемётов у вас в экспедиции?

Одиссей ответил, и тут же получил новый вопрос:

– А если, положим, мы дадим вам фальшивые накладные, – могли бы вы попытаться получить по ним на городских армейских складах винтовочные патроны и ручные гранаты? А то у нас катастрофически не хватает ни того, ни другого… Как, рискнёте?

Луков растерялся, однако ж не ответил ни «да, ни «нет».

Военный пустился в рассуждения.

– Мы доверяем вам. Мы понимаем, что красные заставили служить им. Многие офицеры сейчас поставлены перед таким же выбором. Я сам, как видите, состою у них в военспецах.

Усатый продемонстрировал Одиссею нашивку на своём рукаве.

«Почему он назвал меня офицером? Разве ему не известно, кто я на самом деле?! – удивился Луков, и тут его осенило. – Да он же провокатор! Даже не удосужился навести обо мне подробные справки! Тогда как местным заговорщикам должно быть доподлинно известно, что до последнего времени я служил в университете».

Одиссей вспомнил, что по совету генерала при регистрации в общежитии для командных кадров красной армии указал, что он военный специалист («военспец») из картографического управления Рабоче-крестьянской красной армии.

Но собеседник Лукова явно не подозревал подвоха, так как расспрашивал «коллегу» о том, в каком чине он состоял в императорской армии, кадровый ли он военный или был призван в последнюю германскую войну. Как только Одиссей сообразил в чём дело, он принялся подыгрывать собеседнику:

– Я был прапорщиком. Меня призвали в канун революции из университета. Теперь работаю…

Одиссей запнулся и поправился:

– То есть, я хотел сказать – служу в военно-картографических мастерских и преподаю на курсах красных командиров.

Усатый продолжил выпытывать у Лукова сведения о его жизни Москве. Его интересовало, как он попал в экспедицию, как поддерживает связь с московским антибольшевистким подпольем. Однако чувствовалось: усатый прощупывает его вслепую – действует наобум в расчёте, что неопытный юнец сам себя выдаст с потрохами. И скорей всего птичка угодила бы в расставленные силки, если бы не случайность. Но теперь его так просто не расколоть! Одиссей больше не сомневался: перед ним провокатор. «Хорошо ещё, что я по своей наивности не поинтересовался где краснолицый Рудольф» – поздравил он себя.

Разговор с высокопоставленным военным закончился соглашением, по которому Одиссей брал на себя обязательство помогать мятежникам во всём, что от него потребуется. Ему вручили пачку прокламаций, отпечатанных на машинке, после чего вместе с прежним провожатым Одиссей повторил уже пройденный путь, только в обратном направлении.

Глава 53

Начальника ТурЧКа на месте не оказалось. Он был где-то на операции. Пришлось идти к начальнику секретно-оперативной части Ираклию Шестопалову.

– Входи! – ответил на вежливый стук в дверь голос с легким кавказским акцентом. Одиссей вошел. Большая комната, голый дощатый пол, покрашенный бурой краской. И минимум мебели – только рабочий стол, шкаф, сейф, да тройка простых стульев. На противоположных стенах комнаты висят портреты Дзержинского и Ленина, причём соратники смотрят друг на друга строго и, как показалось Лукову, недоверчиво.

Хозяин кабинета, сорокалетний мужчина. Он выглядит, как типичный чекист с тёмной харизмой. Лицо его покрывают многочисленные шрамы, полученные в боях и драках. А ещё в его облике что-то от хищной птицы: заострённый, словно клюв, крючковатый нос, маленький злые глазки, сердитые морщины. У него чёрные с сединой жёсткие волосы, они коротко подстрижены и топорщатся колючим ёжиком. Шестопалов сидит за столом. Перед ним кипа бумаг, пара револьверов и колбаса с хлебом. Он отрезает колбасу кинжалом и уплетает вприкуску с хлебом и чесноком. На стене за его спиной на вбитых гвоздях висят несколько нагаек. Вот она – та самая коллекция нагаек, о которой рассказывал краснолицый Рудольф! Только теперь Одиссей вспомнил его слова. Так вот он каков – Ираклий Шестопалов – человек, чьё имя наводит ужас на горожан!

– Тебе чего? – с нотками удивления в голосе осведомился чекист, уплетая колбасу. Должно быть не часто к нему захаживали вот так – с улицы по доброй воле, гораздо чаще в этот кабинет, похоже тащили силой.

Одиссей подробно рассказал чекисту о тайном совещании контрреволюционеров.

– А как ты там оказался? – подозрительно поинтересовался Шестопалов, по-прежнему не переставая жевать.

– Я попал туда случайно. Но как только понял, кто эти люди – сразу решил идти к вам.

– Хм, – это ты кому-нибудь другому сказки можешь рассказывать, нахмурился чекист. – На такие сходки случайно не попадают.

Некоторое время он размышлял, разглядывая странного чудака, явно решая, что с ним делать.

– Ладно, посиди пока… в коридоре. Вот вернётся начальник: расскажешь ему снова, всё что поведал мне. А уж он пусть решает, что делать.

Столь спокойная реакция чекиста наверняка объяснялась тем обстоятельством, что Одиссей явился сам, по доброй воле. Но парень явно злоупотреблял миролюбивым к себе отношением известного в городе чудовища.

– Разве можно ждать?! – картинно возмутился Луков. – Они же готовятся захватить власть в городе! Будут убивать партийных! А вы тут колбасу кушаете!!!

– Ладно, не слишком тут митингуй. Меня агитировать не нужно, я сам сознательный. Может я не ел двое суток кряду. Имею я право подкрепить свои трудовые силы, чтобы не пасть в обморок на рабочем посту?

Шестопалов сердито с грохотом выдвинул ящик стола, раздражённым резким движением достал лист бумаги, бросил на стол перед собой и туда же метнул карандаш.

– Можешь описать их главарей?

– Да, конечно.

– Тогда пиши! Мы в два счёта разделаемся с этой бандой! Главное подробно укажи приметы мерзавцев.

Оставив Одиссея писать, чекист вышел из кабинета. Минут через пятнадцать за спиной Лукова снова скрипнула дверь, он оглянулся и… увидел перед собой обоих недавних «заговорщиков» – высокого проводника, который накануне доставил его с ташкентской конспиративной квартиры на загородный хутор, и усатого военного из «штаба мятежников». Оба заговорщика, видимо, желая произвести больший эффект на Лукова, были одеты точно так же, как и вчера. Все трое – Шестопалов и оба «организатора» мятежа с довольными улыбками на лицах наблюдали, как при их появлении Одиссей едва не свалился со стула от изумления, и потом ещё некоторое время таращился на них, словно они приведения.

– Как вам наш маленький спектакль? – видимо, по привычке «сердито» морща переносицу своего хищного носа, весело осведомился чекист.

Одиссей решил разыграть возмущение, будто лишь теперь узнал о полицейской провокации.

– Кто дал вам право?!

– Мы получили донос на вас и обязаны были организовать проверку, – пояснил Шестопалов. В качестве компенсации он позволил Лукову ознакомится с содержанием подмётного письма. Донос был составлен основательно – в трёх машинописных листах. В нём подробнейшим образом описывались факты, которые с точки зрения автора, уличали нового начальника особой московской экспедиции в контрреволюционных намерениях и в связях с белым подпольем.

Сразу было видно, что автор письма не лишён литературных способностей. Вот как начиналось письмо:

«Я честно служу революции с первых дней, не жалеючи себя. Не гнушался никакой работой, куда бы не направляла меня Партия. Когда нужно было – лично водил красноармейцев в атаку на белогвардейских бандитов. Проливал кровь за наше рабочее дело. И когда это требовалось, приводил в исполнения приговоры ревтрибуналов. Даже таскал трупы казнённых на себе, так что приходил домой весь обмазанный кровью, и едва стоял на ногах от усталости. Так я работал, не зная отдыха, без выходных дней. На этой работе я заработал нервную болезнь, малокровие и туберкулёз. Но моё моральное угнетение и физические немощи не тяготили меня, ведь я делал это ради Революции. Поэтому как всецело преданный нашему святому делу душой и телом большевик считаю нужным разоблачить окопавшегося рядом со мной врага».

После такой вступительной части доносчик сообщал, что руководство совершает громадную ошибку, отстраняя от командования экспедицией проверенных партийцев и доверяя такое ответственное дело «кадету», который даже был арестован московскими чекистами за участие в антибольшевистской организации, созданной при московском университете. И был отпущен при весьма туманных обстоятельствах».

– Ведь это он врёт, конечно? – понимающе подмигнул Одиссею Шестопалов.

Луков спокойно ответил:

– Нет, почему же, это правда. Я действительно состоял в созванном при нашем университете на основании свободных демократических выборов Совете. И мы действительно отказались признавать советскую власть до тех пор пока она не выполнит наши требования. Но я никогда не принадлежал ни к какой партии. Здесь товарищ Лаптев заблуждается.

В глазках чекиста появилось искреннее непонимание.

– Почему же вас тогда… – Шестопалов запнулся.

– Вы хотите спросить: почему меня не расстреляли? – улыбнулся Одиссей и спокойно снял очки, чтобы протереть их платком. – Видите ли, этот вопрос я как-то постеснялся задать Дзержинскому.

Ах, Дзержинскому! – облегчённо заулыбались чекисты и радостно переглянулись.

Разговор продолжился в кабинете вернувшегося начальника ТурЧКа. Он показал Одиссею досье, которое его сотрудники успели составить на Лаптева за то короткое время, что он находился в Ташкенте. Оно представляло собой довольно пухлую папку, в которой помимо многочисленных жалоб, доносов на недостойное поведение московского хулигана содержалось и нечто посерьёзней. У местных чекистов вызвало подозрение, что комиссар продолжал сорить деньгами даже после самых диких кутежей. Они у него просто не заканчивались! Кстати, у приставленных следить за Лаптевым агентов ТурЧКа он получил прозвище «бешеный». Эта кличка очень подходила Лаптеву, так как он часто терял контроль над собой. Так вот, чекистские филёры докладывали о частых контактах «бешеного» с купцами, спекулянтами и прочими тёмными личностями. Наконец, некий «Колобок» сообщал начальству, о том, что «объект» имел встречу с каким-то англичанином. Этот «Колобок» похоже сумел втереться в доверие к Лаптеву, ибо сообщал:

«Однажды „Бешеный“ открыл при мне чемодан, и я увидел в нём много иностранных денег, а точнее британских фунтов – писал агент. – Советских денег там не было. Он стал поспешно рассовывать банкноты по карманам, говоря, что получил их ещё в Москве для подкупа буржуйских чиновников в Афганистане и в Индии. Однако в ближайшую ночь „Бешеный“ по своему обыкновению много тратил, заказывая у сутенёров самых дорогих проституток, посещая подпольные „мельницы“ где шла крупная карточная игра, и везде расплачиваясь этими фунтами».

– Вчера вечером мы тайно обыскали его комнату, – сказал Лукову один из присутствующих в кабинете чекистов. И вот что мы нашли.

Одиссей увидел прямоугольный кусочек плотного картона с отпечатками пальцев и большой красной печатью. Это был туземный паспорт, введённый англичанами для индийцев – в Британской Индии пальцепечатание приобрело широкий размах.

– Вы, как руководитель экспедиции, знали, что ваш комиссар собирается из Афганистана уйти в Индию? – спросил Лукова начальник ЧК.

– Нет. Но у него может иметься задание, о котором я не знаю – предположил Одиссей. – Гранит постоянно говорит об этом: будто у него есть задание от руководства вашей организации, чуть ли не от самого Дзержинского… Ах, и вот ещё… Сейчас я вспомнил: как-то он признался, что намерен пробираться в Гималаи. Но я полагал это несерьёзным, пустой похвальбой.

– Но мы то почему ничего не знаем об этом?! – раздражённо воскликнул начальник ТурЧКа. – Там в Москве нам совсем не доверяют что ли, если даже не считают нужным информировать о таких вещах?!

– А, по-моему, этот Лаптев – скользкий тип, он ведь перебежчик от левых эсеров. И, похоже, использует звание чекиста для прикрытия своих грязненьких делишек, – сказал Шестопалов, шевеля заостренным носом. – Я отсюда чувствую, как от него воняет гнилью и отбросами. Надо на него как следует надавить.

Одиссей представил себе коллекцию нагаек на стене в кабинете этого человека и попросил не трогать Лаптева:

– Через несколько дней мы уходим, и я бы не хотел остаться без комиссара. Это может задержать нас в городе на неопределённый срок. Между тем пуштуны будут ждать нашего прихода в назначенный срок…

Но Лукову объяснили, что, видимо, он просто не осознаёт всей опасности ситуации, если противиться аресту человека, который может оказаться агентом, засланным в его отряд из вражеского стана с неким заданием.

Глава 54

Гранита Лаптева всё-таки арестовали в самый канун ухода экспедиции из города. Как объяснили начальнику экспедиции в Ревтрибунале, они ещё не определились, какая следственная комиссия будет заниматься данным делом, – та, что расследует преступления контрреволюции, или же та, что специализируется на хищениях, спекуляции и мошенничестве. Но у Одиссея складывалось впечатление, что из-за резко осложнившейся ситуации на фронте в связи с прорывом конницы атамана Дутова, заниматься этим запутанным делом просто некому. У Ревтрибунала и без того забот было невпроворот в связи с наводнившими город дезертирами и вражескими шпионами. В этой ситуации судебные тройки выносили приговоры с большой поспешностью, чтобы постоянно расчищать камеры для новых арестантов. И всё равно тюрьмы были переполнены. Неудивительно, что Лаптева постоянно перевозили с места на место: вначале его содержали в подвалах ТурЧКа, потом на гауптвахте при гарнизонной комендатуре, затем перевезли ещё куда-то. Какое-то время Одиссей даже стал опасаться, что соратника по экспедиции уже нет живых. Его запросто могли под горячую руку пустить в расход без всякого суда. Но тут пришло сообщение из Ревтрибунала, что просьбу Одиссея о последнем свидании с бывшим комиссаром решено удовлетворить.

Луков нашёл комиссара в казармах рабочих железнодорожного депо. Лаптев содержался отдельно от местных обитателей в какой-то подсобке, временно переделанной под «камеру». У двери дежурил красноармеец с винтовкой.

Когда Одиссей вошёл, он застал арестанта сидящим верхом на ящике из-под шотландского виски. В тесном помещении с единственным маленьким зарешеченным окошком стояла страшная духота. Поэтому из одежды на арестанте были только… ботинки, да и те без шнурков, что выглядело весьма необычно.

Закинув ногу на ногу, Гранит читал какую-то книгу. Рядом с ним на полу стоял обыкновенный солдатский котелок. Не было больше великолепного столового фарфора и красоток-горничных в кружевных белоснежных передниках. Всё это великолепие давно растворилось в воздухе, как мираж. Но комиссар, кажется, легко с этим смирился.

При появлении Одиссея Гранит поднялся с ящика и предложил его гостю, ибо другой «мебели» в «камере» не имелось.

Одиссей смущённо поблагодарил и остался стоять. Комиссар тоже поднялся. Одиссей смущённо пояснил:

– Я собственно на минутку зашёл… попрощаться. Скоро выступаем из города.

Комиссар кивнул.

– Понятно.

Наступила неловкая пауза. Одиссей видел, что комиссар чего-то ждёт от него.

– Вас, по-видимому, будут судить… Я надеюсь на это… В том смысле, чтобы закон был соблюдён…

– Да ладно изображать из себя святого заступника! Ты ведь пришёл полюбоваться на свершившееся возмездие, верно? – глядя на него с непонятной издевательской ухмылочкой, спросил Лаптев. – Тебе должно быть приятно видеть меня здесь. Зачем тогда врать!

– Не надо судить других по себе, Гранит. Я пытался помочь вам, хотя и не смог.

– Ладно, пусть так, – согласился комиссар и скрестил руки на груди, словно смиряясь со своей судьбой.

Странно, но Одиссею становилось всё более неловко перед этим прохиндеем. Было чувство, словно он тоже отчасти несёт вину за то, что с юнцом могут поступить несправедливо.

– Хорошо, что я могу для вас сделать? – после некоторой паузы спросил Луков.

– Принеси водки.

– Хватит валять дурака! Вас же могут расстрелять.

– А тебе какая разница. Радоваться должен.

– Что мне за радость, если кого-то убьют и я в этом, пусть косвенно, буду виновен. Если у вас есть какая-нибудь просьба, я постараюсь её выполнить, – уже настаивал Луков.

Не сразу комиссар позволил себя уговорить. Только всласть покочевряжившись, Лаптев назвал человека здесь в Ташкенте, которому следовало напомнить, что он остался кое-что должен томящемуся под стражей молодцу.

*

Выполнив просьбу комиссара, Одиссей занялся поисками хорошего проводника. Это оказалось непросто. А тут ещё под большим вопросом оказалось участие в экспедиции подполковника Ягелло. Из-за проблем на фронте красная контрразведка хватала всех без разбору. По ночам из старой крепости доносились выстрелы, там расстреливали приговорённых. Так что арест бывшего царского офицера был в какой-то мере закономерен. Получалось, что все сроки пребывания в городе давно вышли, но и отправляться в путь было не с кем. У Одиссея вообще было ощущение, что он остался совершенно один с командой бывших дезертиров и калек, которые наверняка разбегутся, стоит им выйти из города! Каким бы вздорным и подлым не выглядел комиссар Лаптев, но он был отважен и проверен в стычках с басмачами. И конечно экспедиция остро нуждалась в толковом военном руководителе, каким без сомнения мог стать бывший подполковник местной погранстражи. Местные чекисты не могли толком объяснить Лукову на каком основании они арестовали столь ценного специалиста, без которого экспедиция оказалась под угрозой срыва. Начальник ТурЧКа только заверил Лукова, что Ягелло пока не арестован, а только задержан для выяснения некоторых обстоятельств.

И всё-таки следовало готовиться к самому худшему и подыскивать новых людей. В этой ситуации Одиссей попытался (не особо веря в успех) пригласить участвовать в экспедиции местную достопримечательность – археолога-любителя Адольфа Карловича Кенингсона. И как и следовало ожидать тот отказался, сославшись на какие-то личные обстоятельства, которые удерживают его в городе.

Однако следом пришла неожиданная радостная весть: молодые врачи Каракозовы, с которыми Луков познакомился в доме у Кенингсона, сами выразили желание присоединиться к московской группе. У них возникли какие-то проблемы с возвращением на свою санитарную станцию. Так что им просто некуда было податься. А в экспедиции им гарантировалось жалованье, паёк. А при удачном стечении обстоятельств они могли вернуться с группой в Россию. Для Одиссея же эта пара была поистине удивительной находкой! При отсутствии других вариантов чумологи вполне могли стать для экспедиции проводниками, хотя бы на первое время, пока не удастся нанять какого-нибудь местного жителя.

И снова большая удача! Следом за парочкой вирусологов вдруг передумал и маститый Кенингсон.

– Я свалял дурака, когда отказал вам, – объявил Лукову археолог. – Сейчас такое время, что даже псы бегут из города. Здесь снова запахло кровью, тогда как на степных просторах воздух свеж и целебен. Поэтому если ваше предложение ещё в силе, я с удовольствием им воспользуюсь.

Поистине, после долгого невезения вдруг косяком пошли хорошие новости. Вечером этого же дня был освобождён из ЧК Ягелло. Опасаясь, что ветер удачи может снова перемениться, Одиссей назначил выход на следующее утро.

Глава 55

Поздно вечером в комнату к Одиссею постучались. Он открыл дверь и увидел перед собой женщину в простонародной одежде с морщинистым лицом и натруженными крестьянскими руками.

– Извиняйте, вы Луков? – сквозь тяжелую одышку с надеждой осведомилась она. Одиссей подтвердил:

– Да это я. Что вам угодно?

Но прежде чем ответить женщина совсем по-простому умилилась вслух:

– Ой, совсем молоденький ты! И такой же худенький. Всего-то наверно годков на пять постарше моего Серёженьки, а уже начальник! Мой тоже шустрый. И очень хороший. При любой оказии – если какой эроплан из его команды в Москву летел, он обязательно для меня с ним деньги или какой гостинец присылал.

Когда женщина говорила о сыне, лицо её было озарено нежной любовью, но стоило её замолчать, как морщинистый лик её потемнел, словно тучи закрыли солнце. Она тяжело вздохнула. В её сухих глазах давно не осталось слёз. Одиссей прочёл в них такую материнскую тоску, что у него сжалось сердце от сочувствия.

– Да вы проходите.

Женщина вошла и сразу взволнованно стала рассказывать, что ищет пропавшего в этих краях сына. Для этого она проделала полный разных опасностей и невзгод путь из далёкой рязанской губернии сюда в Туркестан. Чтобы достать деньги на проезд простая крестьянка продала дом в родном селе и козу.

– Последнее письмецо от Серёженьки было почти год назад. Чует моё сердце: беда с ним. Может, сильно покалечило его на войне или в плену у басурман томиться, забытый друзьями и начальством. Кому он кроме матери теперь нужон.

– Значит, вы точно не знаете, что с вашим сыном?

– Так никто не знает, мил человек, что с моим Серёженькой сталось. Эроплан их разбился. Лётчика через пару месяцев нашли. Правда не его самого, а особую бляху, которую он носил, ну, вроде как орден или знак какой военный, я не поняла толком. Но по бляхе этой товарищи опознали его косточки. А Серёжа мой без следа сгинул. Меня один Сережин друг пожалел и по секрету надоумил, чтобы я к вам обратилась. Вроде как они на разведку для вас летали. Только не говорите никому, а то доброму человеку большая неприятность по службе может выйти. Дело то секретное.

– Хорошо, не скажу, не волнуйтесь.

Одиссей всею душой жалел несчастную женщину с опухшими от хождения по начальству ногами. Она выглядела измождённой и постоянно держалась за сердце. «На какие деньги она живёт в этом городе? Вряд ли она потратила на себя хоть копейку из тех денег, что выручила за дом, ведь они могли ещё понадобиться для выкупа сына из плена».

Молодой человек усадил женщину за стол, стал выкладывать всё, что было из продуктов, затем сбегал за кипятком для чая. Но женщина, ни к чему не притрагиваясь, не сводила с Лукова молящих глаз.

– Один он у меня остался. Мужа в шестнадцатом годе в Галиции германец убил, остальных детишек болезни в малом возрасте сгубили. Помоги отыскать сыночка, добрый человек! А я тебе все деньги отдам, что у меня остались.

Женщина достала из-за пазухи свёрток, торопливо развернула, и протянула Лукову худенькую пачку керенок вперемешку с советскими рублями. Одиссей замахал руками.

– Нет, нет, что вы, не надо! Я даю вам слово, что сделаю всё, что в моих силах.

Женщина немного успокоилась, и даже стеснительно откусила кусочек хлеба, запив чаем. Потом достала ещё один свёрточек поменьше. В нём находился рисунок маленького образка с ликом угодника, который был на шее у пропавшего авиатора.

– По этой иконке опознаешь его. Если не живого, то хоть косточки привези, чтобы было что в родной земле похоронить, и где мне рядом упокоиться.

На прощание Одиссей заставил несчастную мать принять от него деньги, из той пачки, что он получил от краснолицего связника заговорщиков.

– Раз вы решили оставаться в городе до моего возвращения, надо же вам что-то есть всё это время. Берите! Иначе совесть моя не будет знать покоя, ведь из-за какой-нибудь задержки в пути, я обреку вас на голодную смерть.

*

На следующее утро экспедиция во главе с новым начальником покидала Ташкент. Собственно часть группы – солдаты и рабочие с лошадьми и тяжёлым снаряжением покинули город ещё несколько дней назад. Так что Одиссей выезжал со своим «штабом» налегке. С ним были: подполковник Ягелло, пара чумологов Каракозовых, индийский юноша Аджит, которого они все стали звать Георгием, и который сразу трогательно привязался к Лукову. А ещё грузноватый, но бодрящийся археолог-любитель Кенингсон, который поставил условием своего участия в экспедиции нахождение при нём слуги и отдельного багажа. Так же в качестве штабной охраны с ними следовали несколько красноармейцев и инстранцев-коминтерневцев.

Им предстояло двигаться в направлении Ош-Хорог – вначале поездом до станции, название которой можно было перевести, как «Чёрный колодец». Там должна была состояться встреча с ушедшей ранее партией и отрядом ЧОНа. А дальше уже действовать по обстоятельствам. Дело в том, что поезда по Среднеазиатской и Ташкентской железным дорогам ходили крайне нерегулярно. Многие участки пути были разрушены; катастрофически не хватало исправных паровозов. Так что нечего было и думать о том, чтобы доехать по «чугунке» до Самарканда или Ферганы.

Однако сюрпризы начались ещё до посадки в поезд. Неожиданно на перроне появился сам Начальник секретно-оперативной части ТурЧК Ираклий Шестопалов. С ним были чем-то встревоженный начальник вокзала и человек, представившийся сотрудником Разведывательного управления Туркфронта. Одиссей видел, как при их появлении напрягся лишь накануне выпущенный из ЧКа Ягелло.

Ничего не объясняя, эти трое буквально потащили экспедиционеров за собой – куда-то на запасные пути. Пока они шли где-то не очень далеко загрохотало.

– Слышите? Похоже на грозу – усмехнулся Кенингсон. И хотя небо было безоблачным, никто не стал с ним спорить и говорить, что грохот этот больше напоминает артиллерийскую канонаду.

*

Навстречу им из-за ремонтного депо выползал бронепоезд! Вид грохочущей, изрыгающей облака дыма и пара, ощетинившейся пулемётными стволами и орудийными жерлами бронированной громадины произвёл на Лукова огромное психологическое впечатление. Ещё больше Одиссей был впечатлён узнав, что они поедут внутри этой крепости на колёсах.

На прощание чекист Шестопалов отвёл Лукова в сторонку, и как-то особенно заглядывая ему в глаза, произнёс:

– Я желаю вам успеха.

Чекист подмигнул Одиссею.

– Ещё я вам желаю, чтобы вас доставили туда, куда вам нужно. А то признаться на этих бронепоездах служат настоящие анархисты, от которых никогда нельзя заранее знать, чего ожидать.

– Благодарю, – немного растерявшись от такого напутствия, всё же пожал протянутую ему руку Луков. Шестопалов задержал его ладонь в своей лапе и, понизив голос до шёпота, добавил:

Одного я вам не желаю, – чтобы мы с вами встретились снова, ибо тогда мне придется познакомить вас с лучшими экземплярами моей коллекции….

В клёпаном борту бронепоезда открылась маленькая дверца – вершка в четыре толщиной. Своей овальной формой она напоминала корабельный люк с подножкой-трапом. Даже стройному Одиссею предстояло с трудом протискиваться в узкий «лаз». Что уж было говорить о Кенингсоне с его солидной комплекцией! Адольф Карлович смущённо застыл перед «норой», не решаясь лезть в неё. В ещё большем смятении находились трое солдат-таджиков. Они всего несколько месяцев назад спустились с горных вершин за солью. В Фергане их выловил патруль и доставил к военному комиссару, который объявил горцам, что они зачислены в Красную армию добровольцами. В городе они впервые увидели электричество и автомобиль. Парни хоть и успели пройти курс политграмотности, но на многое продолжали смотреть с изумлением дикарей. Зрелище огромного стального чудовища повергло их в трепет и ужас. Они не могли понять, как металлические дома-вагоны движутся без всякой посторонней помощи. Одиссей стал объяснять им, что нечистая сила тут не при чём, а вагоны толкает пар. Но дикари смотрели на Лукова с большим недоверием и категорически отказывались лезть в чрево «шайтановой машины».

Тогда желая показать им пример, вперёд вышла единственная дама в их мужской компании – Кира Антоновна Каракозова. Её муж замешкался и Луков поспешил подать девушке руку, чтобы помочь ей подняться по крутой подножке. Но его опередил один из бронепоездников – двухметровый детина. Он был весь в коже – кожаная куртка, кожаные штаны и даже картуз на голове тоже из чёрной кожи. Бронепоездник не сомневался, что в своём обмундировании, которое действительно придавало ему тяжеловесную внушительность, он неотразим. С кривой улыбкой на грубом лице этот наглец протянул свою левую лапищу уже шагнувшей на подножку девушке, а правой попытался немного подсадить её. Но у него получился довольно нахальный хлопок по мягкому месту Киры.

Одиссей поспешил встать на защиту женской чести.

– Не распускайте руки, любезный! – сердито сказал он нахалу, пытаясь оттеснить от девушки. Но мужик в коже был едва ли не на голову выше его и килограммов на тридцать тяжелей. Бронепоездник грубо толкнул Лукова в грудь, да так, что Одиссей отлетел на несколько метров.

Следующим в разгорающийся конфликт втянулся Кенингсон. Причём Адольф Карлович первым делом смерил Лукова ревнивым взглядом, и уж потом обратил свой гнев на обидчика своей знакомой.

– Если вы не извинитесь перед дамой, я буду драться с вами! – запальчиво объявил археолог, решительно засучивая рукава.

Муж пострадавшей тоже присоединился к защитникам жены, но как было заметно без особой охоты, ведь им предстояло выяснять отношения уже не с одним здоровяком. На помощь ему из недр бронепоезда уже спешили товарищи по чёрной сотне – крепкие как на подбор, с такими же грубыми лицами заядлых драчунов и пудовыми мозолистыми кулачищами. У некоторых в руках были тяжёлые инструменты.

Но Кира сумела предотвратить побоище, которое чуть не разгорелось из-за неё. В последний момент она отважно встала между сходящимися группами мужчин. Когда же один из бронепоездников, уже закусивший перед рукопашной ленточки своей матросской бескозырки, попытался отодвинуть дамочку в сторону, чтобы не мешалась, Кира обратилась к нему с неожиданным вопросом:

– Как тебя зовут, товарищ?

Стройная, высокая, с забранными в большой пучок на затылке волосами, в сером костюме английского покроя и светлой блузке с галстуком, повязанном по-мужски, с массивным кожаным футляром фотографического аппарата на боку она напоминала корреспондентку американского иллюстрированного журнала. Выражение её лица было строгое и уверенное, в глазах заостренное внимание к собеседнику.

Немного опешивший здоровяк ответил:

– Вася.

– Из матросов?

– Да.

– Где прежде служили?

– Балтфлот, линейный крейсер «Полтава».

– А на «Гарибальдийце» давно?

– С прошлого ноября.

– Что же вы, товарищ, позорите свой новый сухопутный корабль! Вы же гордость Красной армии, её элита. Посмотрите!

Кира указала взглядом Васе и его товарищам по команде бронепоезда на проходящую мимо группу красноармейцев. На лицах пехотинцев действительно читалось восхищение бронепоездом и его экипажем.

– Смотрите, вы одним своим видом вселяете уверенность и волю к победе в этих солдат и нагоняете страх на вражеских! Так подтянитесь, не ведите себя как пьяная матросня при увольнительной на берег!

Тут из люка выглянула голова в пенсне и в кожаном шлеме. Голова строго осведомилась гундосым голосом:

– В чём дело?! Что тут происходит?

Кира звонко ответила за всех:

– Всё в порядке, капитан! От имени членов нашей экспедиции хочу выразить благодарность всему экипажу вашего славного бронепоезда за гостеприимное отношение. Ваши люди вышли помочь нам погрузиться. А вот этот товарищ – Кира указала на настороженно глядящего на неё Васю, – даже вызвался провести небольшую экскурсию для нашей группы.

– Не до экскурсий сейчас! – сердито прогундосила голова. – Поднимайтесь скорей на борт!

Все торопливо один за другим полезли в лаз.

Пока Одиссей топтался возле подножки в ожидании своей очереди, он продолжал восхищённо оглядывать громадину железнодорожного броненосца. Даже паровоз был одет в доспехи. Это был, по-видимому, очень мощный локомотив, ибо ему приходилось таскать вместе с вагонами ещё массу навешанной на них брони и различного вооружения. Интересно, каково это – ехать внутри столь грозной машины?

Луков залезал предпоследним. Когда он протискивался в дверь, махина бронепоезда с лязгом и грохотом тронулась с места. Перед тем как идущий за Одиссеем матрос закрыл дверцу, Луков бросил последний взгляд наружу – на чистое небо над головой с белыми перистыми облаками в бирюзовой вышине. Через секунду бронированная заслонка захлопнулась с неприятным скрежетом.

Условия внутри стального корпуса были далеки от комфортных – страшная теснота, очень душно, резко пахло машиной. Но местный народ к этому был привычен. Вокруг с весёлой удалью занимались своим тяжёлым боевым ремеслом люди в промасленной одежде. Здесь явно готовились к чему-то серьёзному. Мимо взятых на борт пассажиров таскали ящики со снарядами, слышались отрывистые команды, лязгали пулемётные затворы, скрипели поворотные механизмы пушек.

И всё это время бронепоезд двигался очень странно: то осторожно крался, надолго останавливаясь, словно притаиваясь; то вдруг срывался с места и воинственно катился вперёд, быстро набирая ход, но лишь затем чтобы снова замереть и пристыжено откатиться обратно.

Чтобы посторонние люди не мешались под ногами, их определили в какой-то закуток в задней части вагона с запретом покидать его без особого разрешения, правда, без чьего именно сказать забыли.

Пока продолжались необъяснимые манёвры, наступила полуденная жара. Солнце раскалило стальную обшивку вагона, который был бронирован по «глухому» принципу, то есть в бортах не имелось вентиляционных вытяжек или амбразур для стрельбы из винтовок и револьверов. Хотя в расположенных высоко над головой вращающихся орудийных башенках должны были иметься смотровые щели для управления артиллерийским огнём. Но просачивающегося сквозь них воздуха было недостаточно, чтобы в приемлемой мере разбавить крайне сгущённую атмосферу железного форта. Жадно раскрытыми ртами все ловили остатки воздуха, которого в этой стальной бочке кажется оставалось всё меньше и меньше. Каждый из соратников Одиссея спасался, как мог: кто обмахивался импровизированным веером в виде собственной кепки, кто усиленно пил воду из фляги, не заботясь о будущем. Не стесняясь присутствия женщины, узбеки-красноармейцы разделились до кальсон и нижних рубах.

А тут ещё вдруг разом, как по команде, заработали все расположенные в броневагоне пушки. За считанные минуты температура внутри корпуса подскочила с +30 градусов до +52 градусов (это было видно на термометре). Внутри стало как в раскалённой печи. Металл стен обжигал, не дотронешься!

Это был кромешный ад: люди задыхались от пороховых газов и жары, на глазах Одиссея двое его солдат потеряли сознание. Он и сам был близок к обмороку. Вокруг вой пролетающих над головой снарядов, грохот ответных выстрелов, лязг затворов, звон стрелянных гильз по полу,… резкие крики команд вперемешку с матом. Дикая какофония давила на мозг, терзала нервы. Но хуже всего было от непонимания того, что происходит. Волнами накатывал ужас перед замкнутым пространством, откуда возможно уже не суждено выбраться живым. Только максимальным напряжением воли Одиссей сохранял подобающий командиру вид.

И тут его удивил Георгий. Конечно, юному индийцу было не привыкать к пеклу. Но он удивительно быстро преодолел свой страх перед страшной диковинной машиной и выглядел невозмутимым. Глядя на него, а также на местных вояк, которые с весёлым удальством делали свою тяжёлую работу, Одиссей тоже как будто успокоился. Луков постарался представить себе покойного начальника – генерала Вильмонта. «Как бы он вёл себя здесь? – спросил себя Одиссей, и ответ пришёл сам собой: „Наверняка, генерал нашёл бы способ подбодрить людей“».

– После этой поездки нам даже черти уже не страшны будут. Вряд ли в их преисподней условия намного хуже – пошутил Одиссей, втайне с волнением ожидая реакции товарищей. К его удивлению и радости на некоторых лицах появились улыбки. Одобрительный взгляд Ягелло лишь укрепил в молодом начальнике уверенность, что пока он ведёт себя правильно.

– А может мы уже аду? – предположил Ягелло и дал отпить из своей фляги сидящему рядом Кенингсону. Этот несчастный, кажется, и сам был уже не рад, что по доброй воле вызвался в эту экспедицию. Воспитание не позволило Адольфу Карловичу даже снять пиджак в присутствии молодой женщины. Теперь красный как рак, с лицом покрытым бусинками пота, уже немолодой Кенингсон вымученно улыбался, стараясь показать, что он в порядке. «Как бы его не сразил инфаркт в этом аду» – озабоченно думал Одиссей.

Обстановка вокруг действительно очень напоминало адское пекло. Вонь горелого пороха вполне могла сойти за запах серы. И не требовалось сильно напрягать воображение, чтобы принять силуэты здешних обитателей за чертей. Давно скинувшие с себя свою чёртову кожу артиллеристы метались в тесном, наполненным дымом пространстве между орудиями и пулемётами. Их перепачканные маслом бронзовые мускулистые тела блестели от пота. Впрочем, некоторые остались в тельняшках и сыпали по ходу дела морскими терминами вперемешку с отборным матом. От этого создавалось полное ощущение, что находишься на орудийной палубе дредноута. Присутствие здесь моряков в большом количестве не было случайностью, ведь основное ядро команд советских бронепоездов составляли именно они. Объяснялось это технической грамотностью привыкших к обращению со многими судовыми механизмами балтийцев и черноморцев. Обычно на флот призывали людей образованных, чаще всего заводских рабочих, то есть пролетариев. Отсюда гораздо более высокая политическая сознательность матросов, чем мужиков-пехотинцев.

Вскоре среди снующих мимо полуголых людей внимание Одиссея привлёк один – в кожаной кепке с большим козырьком, из-под которого выглядывали только пухлые губы и острый мальчишеский подбородок. На фоне мускулистых, варварского вида атлетов он выделялся птичьей грудью и худенькими руками. Однако великолепная татуировка на его груди заставила Одиссея открыть рот от изумления. Лаптев! В это невозможно было поверить. Как он здесь оказался?!

Причём моряки явно держали нового знакомого за своего. Возможно определённую роль в этом сыграла татуировка с изображением Стеньки Разина, которого в анархисткой по своей природе среде матросов очень почитали. Но кажется дело было не только в ней. Даже теперь – в грохоте и дыму юный комиссар умудрялся развлекать «братву» очередной историей.

Со свойственным ему блатным юмором Гранит рассказывал, как в самом начале революции, когда власть в его родной Одессе ещё принадлежала ставленникам Временного правительства, он с дружками по фартовой компании приглядел оставленный без присмотра бронепоезд «Кубанский казак». Накануне революции его пригнали с фронта на местный ремонтный завод, но вследствие возникшей неразберихи забыли на запасных путях городского железнодорожного вокзала.

– И вот деловые люди во главе с вашим покорным слугой решили найти новое применение полезному военному имуществу, – артистично расшаркался Лаптев.

По его рассказу они с дружками приспособили «Кубанского казака» для загородных пикников и деловых поездок. Внушительный вид нескольких броневагонов с пушками и пулемётами, на котором объявившие себя революционной народной армией бандиты раскатывали по соседним с Одессой волостям, очень облегчал переговоры с прижимистыми сельскими кулаками.

– Бедняков мы не трогали, а мироедов обложили налогом в пользу мировой революции, – сделал важную оговорку Гранит, которому хотелось выглядеть в глазах слушателей благородным разбойником.

Как заметил одессит, знаменитые чикагские бандиты кусали бы себе локти от зависти и плакали, как дети, если б только узнали, как их русские коллеги додумалась использовать для рэкета бронепоезд! Но разгул изобретательных братков продолжался недолго. Вскоре в Одессу пожаловал бронепоезд «Освободитель», на котором было всего два лёгких орудия и несколько пулеметов. Однако на нём прибыл суровый матрос Гзюба, который перед этим успел побыть комендантом славного города Киева, правда, недолго. До вельможного пана гетмана всея Украины бывший крестьянский молотобоец не дотянул и теперь улепетывал от висящих у него на хвосте поляков и немцев.

Острый глаз недавнего опытного наводчика главного калибра линкора «Севастополь» ещё издали заприметил между стоящими на запасных путях теплушками «Кубанского казака». Именно такого «дредноута» с мощными морскими орудиями и толстой бронёй Гзюбе не доставало для реализации своих далеко идущих политических амбиций. Он тут же решил прибрать «броневик» к рукам, чтобы значительно усилить огневую мощь своего бронедивизиона. Ведь в начинающейся гражданской войне именно бронепоезда часто становились последним и решающим доводом в борьбе за власть.

Стрелка с одесскими мальчиками состоялась тут же поблизости – в привокзальном ресторане. Разговор был коротким: прибывшие с Гзюбой крепкие матросы настучали по головам одесским пижонам. После чего подцепили «Казака» к своему бронепоезду и отправились навстречу ничего не подозревающим преследователям, которых вскоре ожидал очень неприятный сюрприз.

Поквитавшись с обидчиками, Гзюба отправился в турнэ по причерноморским городам – пополнять золотую казну. В начале 1918 года он вернулся обратно на Украину, по дороге устанавливая советскую власть на попадающихся станциях и попутно увеличивая свой персональный золотой запас. Свой славный путь «Кубанский казак» закончил где-то под Жмеринкой после долгого боя сразу с двумя поймавшими его в ловушку неприятельскими бронепоездами. Самого уцелевшего в том легендарном бою Гзюбу большевики расстреляли через пять месяцев за массовые грабежи и попытку установить личную власть в советских районах.

– Я единственный из нашей банды, кого Гзюба взял к себе в команду. Но, покатавшись с ним месяцок, вернулся обратно в Одессу. А там вступил в красную гвардию, – закончил свой рассказ Гранит.

– А что так? – с подковыркой поинтересовался у Лаптева один из бронепоездников. – Не понравилась наша работёнка?

– Работёнка то понравилась. Да подруга Гзюбы влюбилась в меня, как кошка. Просто проходу не давала! Розой её звали. Запретить ей меня любить Гзюба не мог, так как у него в команде было установлено революционное равноправие полов. Но ревновал Маруську ко мне страшно.

Одиссей такому сюжетному повороту не удивился, ибо успел неплохо узнать комиссара. Как неврастеник, Лаптев периодически терял контроль над собой. И это выражалось не только в его диких выходках, но и в безудержной страсти к фантазированию. Вот и теперь, похоже в голове взвинченного и импульсивного юнца рождалась очередная история, в чью правдивость он уже и сам начинал верить.

– Однажды стоим мы втроём на тендере паровоза – на балкончике возле распахнутой настежь двери в боевую рубку нашего бронепоезда – обозреваем окрестности. Смотрю, а командир приобнял Розу за талию и пытается к себе прижать. А она его по роже – бац кулаком! Гзюба рассвирепел, сгрёб полюбовницу в охапку и швырнул её через ограждение. Потом оборачивается на меня своей страшной изуверской рожей и говорит бешено: «Уговор: никаких больше баб, и никаких пянок!». После этого он страшно напился с горя. А я этой же ночью обратно в Одессу сбёг, а на прощание бомбу в купе швырнул, где он дрых. Только лимонка неисправная оказалась – не взорвалась…

История эта конечно была придумана «по мотивам» знаменитой легенды про Степана Разина, швырнувшего за борт своей ладьи персидскую княжну. Тем не менее, слушателям байка пришлась по вкусу, ведь главным её героем был матрос с бронепоезда.

Довольные бронепоездники по-приятельски хлопали парня по плечу…

Одиссей подошёл к Лаптеву. Оказалось, что Гранит уже давно заметил Лукова, но не хотел подходить первым, ожидая, когда у «начальника от изумления челюсть отвиснет».

– Как вы тут оказались?! – изумлённо спросил Одиссей.

Луков только самодовольно ощерился беззубым ртом и загадочно ответил, что: «как это и полагается в восточных сказках, из тюремной башни он улетел на ковре-самолёте».

Глава 56

– Вы спрашиваете, почему мы то ползём как черепаха, то скачем галопом, как бешеная кобыла, и всё это на участке пути длиною всего в две версты? – закуривая, осведомился командир бронепоезда в ответ на высказанное Луковым удивление. – Извольте, сами полюбуйтесь!

Главный бронепоездник отступил от наблюдательной прорези, давая возможность пассажиру самому взглянуть на источник проблемы.

Разговор происходил в командирской рубке бронепоезда, точнее – на небольшой площадке в её верхней части, где имелась маленькая вращающаяся панорамная башенка. Эта наблюдательная точка на несколько метров возвышалась над всем составом. Она была устроена так, что даже маячащая впереди паровозная труда почти не перекрывала обзор вперёдсмотрящему. Прямо же под ними, в основании лестницы толпились тесной группой помощники командира, ожидающие его распоряжений, и готовые немедленно донести их в любой уголок бронепоезда с помощью аппаратов внутренней телефонной связи. Но видимо в данный момент в боевой обстановке выдалась короткая пауза неопределённости, и у командира появилось время для перекура.

Стараясь не зацепить плечом установленный на специальном станке пулемёт, Луков наклонился к наблюдательной прорези.

Вначале он не обнаружил, чтобы раскинувшийся перед его взглядом пейзаж скрывал какую-то угрозу. И хотя командир подсказывал, куда именно нужно смотреть, Одиссей всё равно не замечал ничего примечательного. Вдали на фоне серого неба протянулась однообразная цепочка деревьев и каких-то построек.

– Видите слабый дымок за лесополосой – на самое ухо корректировал хозяин бронепоезда. – Это и есть наш визави!

Стоило Одиссею заметить место, где притаился враг, как из-за группы построек выползла серая гусеница вражеского бронепоезда. Из его крошечных башенок торчали палочки орудий. Одна из них вдруг курнула белым облачком. Через секунду с той стороны донёсся хлопок пушечного выстрела и с нарастающим вибрирующим гулом прилетел чемодан тяжёлого снаряда. Он упал с большим перелётом. Но по тому, как содрогнулись бронированные стены вагона и заморгали лампы освещения Одиссею стало ясно: если такая «дура» попадёт в цель, исход этой дуэли будет решён…

– В «вилку» берёт! – отодвигая корпусом Одиссея от щели, процедит слова командир. – Недолёт уже был. Следующим непременно накроет!

Командир кричит кому-то вниз:

– Муравьёв, полный вперёд! Попробуем сократить дистанцию, а то он нас как на полигоне расстреляет, а нам и огрызнуться нельзя!

Это «полный вперёд» подчёркивает недавнее флотское прошлое командира. Да, он тоже бывший моряк – морской офицер. На нём синий китель, но, конечно, без погон.

Из-за спины командира, Одиссей может следить за ходом боя. Ему видно, как вражеский бронепоезд снова скрывается за постройками. Как и всех тут, Лукова охватывает волнение.

– Обратно в нору забрался! – скрипит зубами командир и распрямляет спину. Он вынимает изо рта изжёванную в напряжении боя папиросу и с недоумением рассматривает её, потом начинает озабоченно хлопать себя по карманам. На удачу у Одиссея с собой пачка папирос местного кустарного производства. Он хоть и не курит, но купил её на ташкентском рынке за красивую пачку, на которой нарисован улыбающийся во всю симпатичную морду верблюд.

– А, спасибо! – рассеянно кивает командир и снова закуривает. Щурясь от едкого вонючего дыма, он задумчиво произносит короткое четверостишье, разглядывая папиросу:

Друзья, купите папиросы,

Ком за мир, солдаты и матросы…

Затем командир поднимает бесцветные от усталости с тёмными тенями глаза на молодого человека в странных круглых очках и улыбается:

– А папироски то у вас – дрянь. Как впрочем, и наше положение. «Бухарец» вполне может издали нас размазать. Знаете, какие у него дальномеры! А пушки!

Командир сладко чмокает губами и, достав из кармана небольшую табакерку, щёлкает крышкой, засовывает мизинец в белый порошок и начинает набивать его себе в ноздри, шмыгая носом. Вскоре глаза у него увлажняются и веселеют.

– Иерихонские трубы, скажу я вам, а не пушки у него! Да-с, просто дивные пушечки! Стены этого города осыпаются от одного их грозного грохота.

Командир ведёт себя странно, словно вдруг утратив всякий интерес к происходящему. Вместо того, чтобы предпринять что-то решительное, он начинает расспрашивать Лукова о Москве, делится собственными впечатлениями от московских театров и варьете, которые посетил в 1915-м, будучи среди приглашённых на аудиенцию к царю отличившихся в боях флотских офицеров. Потом он в подробностях принимается объяснять пассажиру обстановку, не обращая внимания на тревожные покашливания и ропот подчинённых внизу. Но зато вскоре Одиссей уже может оценить всю опасность создавшегося положения. Неприятельский бронепоезд, а по всей видимости это «Бухарский паша», неожиданно появился в городских предместьях несколько часов назад. Если в прежние свои набеги он сразу начинал бомбардировать городские кварталы, и вообще вёл себя, как пират, – спеша причинить максимум ущерба столице большевистской республики и скрыться, прежде, чем им займутся всерьёз, – то на этот раз командир «Бухарского паши» не торопил события, явно ища встречи с большевистским бронепоездом.

Первый огневой контакт между состоялся сорок минут назад у восточного выходного семафора, где «бухарец» неожиданно преградил путь красному «Гарибальдийцу». Впрочем, завязка дуэли не стоила противникам каких-либо серьёзных повреждений или потерь среди экипажа. Только снаряд, выпущенный «бухарцем», разметал в щепы несколько бедняцких хибар, расположенных вблизи железнодорожного полотна.

Обменявшись залпами, противники отступили, не желая сразу очертя голову кидаться в схватку. «Гарибальдиец» даже успел зайти на вокзал и взять пассажиров, о которых ему сообщили по искровому телеграфу, и которых было приказано вывезти из города.

Луков был поражён «мудростью» чекистов, которые, конечно, знали о появлении «бухарца» и, тем не менее, запихнули их в этот чёртов бронепоезд, даже не поставив в известность о возникшей проблеме. Хотя, впрочем, не исключено, что за последние часы ситуация в Ташкенте могла резко измениться к худшему, и иные пути, ведущие из города, стали даже ещё опасней.

После первой стычки между бронепоездами последовали продолжительные взаимные манёвры: обманные выпады и фальшивые отступления, целью которых было выманить противника на открытое пространство, где его можно расстрелять из засады. Но пока никому из сошедшихся в схватке командиров не удалось получить решающее преимущество. И всё же кажется командир «Гарибальдийца» чувствовал себя в заведомо проигрышном положении, ведь на вражеском бронепоезде стояли дальнобойные морские орудия.

Ещё в 1918 году англичане захватили на Каспии несколько русских боевых кораблей. Часть из них британцы превратили в свои канонерские лодки и мониторы, а часть разоружили, передав снятые пушки своим союзникам в регионе. В частности одно 152-мм орудие системы Канэ со старого броненосца «Абрек» и ещё 120-мм, 102-мм и 100-мм пушки с других кораблей были использованы при строительстве бронепоезда для Бухарского эмира. Этой мощи командир «Гарибальдийца» мог противопоставить две трехдюймовки, два орудия системы «Гочкиса», и 57-мм французскую картечницу-митральезу для борьбы на средней дистанции. При других условиях это можно было бы считать вполне солидной огневой силой, но только не сегодня! 12 имеющихся в наличии пулемётов в расчёт вообще не принимались, ибо они были хороши только против пехоты и кавалерии противника.

Между тем снова наступившая в поединке пауза затягивалась. Скрывшийся за лесом «бухарец» затаился. А командир «Гарибальдийца» по-прежнему не решался или попросту не желал первым проявлять инициативу. Он словно забыл, зачем он здесь, и с удовольствием болтал с подвернувшимся под руку интересным собеседником.

Одиссей же решился ещё более подробно расспросить его о странном бронепоезде-призраке:

– Я полагал, что здешняя республика не находится в состоянии войны с благородной Бухарой.

– Официально да, – подтвердил командир и хихикнул, – только бронепоезд «Его светлости» регулярно наведывается сюда – под Ташкент.

Оказывается неуловимый бухарский бронепоезд всегда возникал внезапно, чтобы напакостить соседям и исчезнуть. Его появления удивительным образом совпадали с очередным налётом басмачей или белых партизан. Но доказать, его принадлежность к Бухаре было невозможно, ибо на нём не было даже номера. Поговаривали даже, что не всегда сам правитель благородной Бухары принимал решения о налётах на соседнее государство.

– Об эмире говорят, что у себя на родине он больше торгаш, чем государь, – пояснял бронепоездник. – Всеми его делами заправляют английские советники и его визирь – первый министр, который тоже водит дружбу с британцами. Во главе провинций стоят беки, по—нашему генерал—губернаторы. Они тоже ещё те грабители. Например, Чарджоуским бекством управляет бек Магоманус—Бей—Додхо, почтенный с виду старик, имеющий ленту русского ордена Станислава 1—й степени. О нём в народе говорят, как о редком мироеде. Трудолюбивое бухарское население бедное, жалкое, забитое. А насколько его обирают туземные власти и приезжие авантюристы, судите по такому факту. Я знаю одного ташкентского купца, он бухарский подданный. Он рассказывал мне про 23-летнего бедного британского врача, которого за что-то с позором изгнали из расквартированного в Индии полка. Он прибыл ко двору Чарджоукского бека с маленьким чемоданчиком и фальшивыми манжетами, ибо у него даже не было денег на приличную рубашку. Зато имелись мечты о богатстве. Сегодня этот англичанин сам живёт, как бек, имеет гарем из трёх законных жён и десятка наложниц, бек пожаловал ему за службу несколько кишлаков, чьё население платит британцу оброк, словно крепостные крестьяне своему полновластному сюзерену.

По словам уже командира, уже не раз встречавшегося на поле боя с бронированным противником из сопредельного государства, его рейды планировали и щедро оплачивали британские советники бухарского эмира, чья казна была пуста. Экипаж «Паши» был смешанным. Локомотивная бригада и технический персонал в основном русские вольнонаёмные. Нижние чины азиаты. Расчёты орудий английские. Командовали бронепоездом тоже англичане, русских офицеров брали только на второстепенные должности.

Тут командир, не слишком обращая внимания на свою свиту внизу, шутливым тоном «по секрету» сообщил Лукову, что его тоже бухарцы через посредника давно пытаются переманить к себе на службу, суля большие призовые, если он сдаст им бронепоезд. Ему обещан чин полковника и огромное жалованье…

– Я вот всё думаю, да мой комиссар не советует! – усмехнувшись, кивнул на одного из людей внизу командир.

Одиссей узнавал от командира всё больше о происходящем. Оказывается если прежде в налётах бухарцев больше были заинтересованы советники тамошнего правителя, то на этот раз всё обстояло иначе. Теперь самого эмира имелись веские основания для карательной операции против красных. Несколько недель назад бухарской полицией были схвачены нескольких большевистских пропагандистов, которые к тому же собирали информацию об армии эмира и городских укреплениях. Не долго думая, разгневанный правитель велел повесить лазутчиков на центральной площади. В Ташкенте об этом писали в газетах.

И пока правительства соседних государств обменивались дипломатическими нотами, тайно высланный эмиром с одобрения английских советников «Бухарский паша» готовился уничтожить прикрывающий город большевистский бронепоезд, после чего безнаказанно бомбардировать красный Ташкента из английских пушек английскими же снарядами. И отогнать его было непросто. От атак с воздуха сухопутный дредноут был надёжно защищён мощной зенитной артиллерией. Дважды на него посылали «чёрный паровоз» – специальный локомотив с экипажем из добровольцев, который должен был на полной скорости врезаться в неприятеля. Однако обе попытки тарана провалилась: первый высланный брандер был сбит с насыпи метким выстрелом лобового орудия бронепоезда; от атаки второго командир «Паши» смог увернуться, – вовремя скомандовав: «Полный назад!». Машинист бронепоезда выпустил контрпар и перевёл машину в реверс. Локомотив у бухарцев был не изношенный, доставленный морем из Турции, поэтому быстро набрал нужную для уклонения от контратаки скорость.

В шахматах это называется патовая ситуация, когда противники будто исчерпали возможности для проявления инициативы. Впрочем, как оказалось, взяв очередной тайм-аут, английский командир времени даром не терял. Он выслал команду передовых наводчиков с приданными им связистами вперёд. По проложенному телефонному проводу наблюдатели из расположенного поблизости лесочка начали корректировать огонь собственной артиллерии с закрытой позиции. Похоже этот тактический приём обескуражил командира «Гарибальдийца», ибо он не видел врага, в то время как неприятельские снаряды стали ложиться всё ближе и ближе. Иначе трудно было объяснить, почему опытный офицер ничего не предпринимает.

Даже Лукову стало понятно, что ждать чего-то больше нет смысла и пора идти ва-банк. По броне застучали разлетающиеся от близких разрывов снарядов камни и осколки.

«Как там мои?» – с тревогой подумал Одиссей об оставшихся в артиллерийском вагоне спутниках. Им приходилось намного тяжелее, чем ему. И дело было даже в невыносимой жаре и гари. Он мог, хотя бы мельком следить за тем, что происходит. Они же были лишены и этой возможности. Хотя даже приговорённому к расстрелу позволяют видеть стволы нацеленных в него ружей, за исключением тех случаев, когда из ложной гуманности несчастному завязывают глаза, делая его муки во много раз тяжелей.

Наконец, словно очнувшись, начальник бронепоезда наклоняется и кричит кому-то в раструб медной переговорной трубы:

– Приказываю драпать! Полундра, братцы! Все за борт!

В ответ труба изрыгает отборный мат.

Командир вступает в переговоры:

– Алло! Хватит бузить, старый ворчун! Игра проиграна! Ты слышишь?

Но труба выдаёт очередную порцию хриплого мата.

– О, да! Передай своим матросам, что я приму к сведению их особое мнение – с сарказмом отвечает в трубу командир, и злобно буркает уже мимо трубы, что приходиться считаться со всякой сволочью.

Командир поворачивает лицо и Одиссей видит его глаза. Это глаза негодяя и предателя. В слабом освещении они поблескивают лихорадочным наркотическим безумством. Но люди внизу не видят этих глаз. Видимо из-за грохота боя они не слышали и недавнего приказа своего начальника.

В это время огромная махина вздрагивает всем своим огромным весом и начинает пятиться. Однако просто так отступить в город им не позволяют. Снаряд уничтожает часть железнодорожного полотна позади «Гарибальдийца».

Один из помощников командира – молодой парень в кубанке и рыжем френче кричит снизу:

– Командор, надо срочно атаковать, пока они не разрушили путь перед нами. Если это произойдёт, мы в ловушке. Тогда нам хана!

Но с ним тут же вступает в спор более старший по возрасту гундосый в пенсне:

– Нет, надо уходить. Во встречном бою нам с ними не тягаться. Всё равно у нас не хватит дальности орудий против бухарца. Поэтому предлагаю немедленно высадить ремонтную партию для восстановления пути. А пока выполнять противоартиллерийский манёвр. Если же починить путь под огнём не удастся, тогда, что ж, остаётся сч честью спустить флаг.

– Ты что несёшь, сука! Да за такие разговорчики… – напускается на гундосого в пенсне мужик с повязкой на глазу.

– Ничего я не несу! Спустить флаг – по морскому артиклу есть право старшего корабельного начальника в безвыходной ситуации.

– В гальюн мы спустили ваши артиклы в 1917-м вместе с содержимым ночных горшков удравших адмиралов!

– Товарищи, спокойней! Вы же не в матросском кубрике находитесь!

Командир, которого молодой помощник почему-то назвал «командором» с меланхоличным видом наблюдает за спором подчинённых. Временами он наклоняется к смотровой щели и что-то бормочет себе под нос. Вдруг, не отрывая глаз от амбразуры, он тихо шепчет Одиссею краем рта:

– Бухарцы хорошо заплатят мне за сдачу «Гарибальдийца». Но им нужен не только я и мой бронепоезд. Джокер велел передать вам, что ваша миссия курируется британцами. Вас ждут там! Решайтесь! Вы со мной?

Глава 57

Из-за грохота разгорающейся канонады слова Командора невозможно было расслышать внизу. Так что никто не мог помешать их сговору.

– Ну же, решайтесь! – торопил Командор. – Буду откровенен: меня очень просили уговорить вас. – Там на борту «бухарца» несколько иностранных журналистов. Как вы понимаете, они там оказались не случайно. Мне велено передать, что вам предстоит что-то вроде пресс-конференции: расскажите, что вас послали готовить мятеж против законных афганских властей, а заодно разжечь коммунистическое восстание в Индии. Скажите, что разочаровались в советской власти. Как я понимаю, у вас должны быть с собой документы в подтверждение таких слов.

Одиссей изумлённо смотрел на человека, в котором никак не мог подозревать посланца «шута». А Командор уже торопливо наставлял его, как следует вести себя после капитуляции:

– У меня есть тут верные люди. Между нами всё уже оговорено. Сейчас будем агитировать экипаж выкинуть белый флаг… А вы своим людям прикажите сложить оружие. А как окажитесь снаружи, оставайтесь поблизости от бронепоезда. По условленному знаку англичане прекратят стрельбу и вышлют призовую партию для захвата «Гарибальдийца». Приготовьте белый платок, как увидите их солдат – начинайте размахивать им над головой и кричите, что сдаётесь, только непременно по-английски или по-французски. И да поможет нам Господь! Очень надеюсь встретиться с вами через пару месяцев в более располагающей к приятной беседе обстановке, например, в лучшей кофейне Дели или в открытом ресторанчике Пикадилии-стрит.

Видимо, у Одиссея было такое ошарашенное лицо, что Командор счёл нужным одёрнуть его.

– Да не волнуйтесь вы так! Вы будете не один. Рядом с вами будет коллега по экспедиции, который пользуется у англичан большим уважением. Он гарантировал, что нас с вами встретят на самых почётных условиях…

Происходящее с трудом укладывалось голове Одиссея. Выходит его специально усадили в бронепоезд, чтобы сдать англичанам в качестве главного трофея! Так не ради ли него «Бухарский паша» пожаловал сюда сегодня? А иначе, с какой стати на его борту иностранные репортёры. Не слишком ли много ли чести для начальника маленькой экспедиции? Впрочем, если дело касается большой политической игры, то его откровения в подходящий момент накануне визита делегации большевиков в афганскую столицу действительно могут стать дипломатической бомбой самого крупного калибра. Иной заказной дипломатический скандал может стоить даже подороже бронепоезда!

Время на раздумья у Лукова действительно не осталось. Прилетевший из-за лесочка снаряд разорвался так близко от локомотива, что его осколки лишь чудом не изрешетили паровозный котёл. Если бы это случилось, капитуляция стала бы неизбежной и без измены командира, ведь потерявший ход бронепоезд сделался бы прекрасной мишенью для вражеских артиллеристов.

Луков видел, как растёт напряжение внизу среди свиты Командора. Никто там не мог понять, почему их начальник медлит с очередным приказом.

Наконец, командор спускается по лесенке вниз для того чтобы объявить: ситуация безвыходная, потому он принял единственно разумной решение – сдаваться. Другого выхода у них нет. Только так можно сохранить людей. Несколько присутствующих в рубке человек тут же встают на сторону командира и поддерживают его решение. Одиссею начинает казаться, что измена удалась.

Несколько секунд все молчат. Вдруг молодой человек в кубанке и кожаной портупее вскидывает обе руки вверх и гневно кричит:

– Арестовать предателей!

Начинается драка, гремят револьверные выстрелы. Несколько человек бросаются к главному изменнику. Он лезет от них вверх по лесенке, его пытаются стащить вниз и виснут на нём. Командор ударами сапога старается скинуть взбунтовавшихся помощников вниз. Но его быстро стаскивают и на железном полу крутят руки за спину. Сброшенный с высоты своего начальственного положения, предатель извивается всем телом, пытаясь стряхнуть с себя мятежников и дотянуться до кобуры с револьвером. Но на нём сидят верхом сразу двое, и напряжённо сопя, продолжали вязать руки и ноги ремнями. Сцена выглядит отвратительно. Двое других предателей лежат на полу убитые, ещё одному тоже связывают ремнём руки.

И всё это время над головами присутствующих гудят проносящиеся снаряды, и состав содрогается от близких разрывов. Вдруг наступает странная тишина.

Вместо свергнутого Командора на смотровую площадку ловко взбирается молодец в кубанке. Он крутит обзорную башенку и тут же взволнованно кричит вниз:

– Это точно измена! Пулемёты к бою!

Луков тоже выглядывает наружу из бойницы в борту и видит растянувшиеся по полю цепи вражеских солдат. С «Бухарского паши» выслали пехотную партию для захвата красного бронепоезда, который к этому времени согласно тайному сговору уже должен быть оставлен своей командой. Подгоняемые офицерами солдаты в синих мундирах, белых шароварах и красных фесках с болтающимися чёрными кистями бегут к большевистскому бронепоезду, чтобы занять его опустевшие бастионы и взять в плен тех членов команды, которые не успеют сбежать.

Подпустив вражеских солдат на близкое расстояние, с «Гарибальдийца» по ним открывают разящий пулемётный огонь. Поле покрывается разноцветными телами убитых и раненых бухарцев.

Отбив атаку, новый командир бронепоезда отдаёт давно ожидаемый всей командой приказ: в атаку! В это время связанного Командора под охраной двух вызванных в рубку матросов выводят из вагона. У изменника разбито лицо, разорван ворот кителя, он выглядит подавленным. На пороге низложенный начальник останавливается и вдруг порывисто оборачивается на Лукова. У Одиссея всё сжимается внутри. Он ждёт, что сейчас предатель обвинит его в сговоре. Но Командор раздумывает что-то говорить, лишь опускает голову и понуро выходит прочь.

После низложения Командора Одиссей оказался внизу под лестницей, и вместе со всеми присутствующими с тревогой слушает вой низко проносящихся снарядов. Рвутся они пока хоть и близко, но всё же в стороне. Атмосфера тесной рубки насыщена непониманием происходящего и слабой надеждой.

Мы в мёртвой зоне! – с высоты своей наблюдательной площадки, наконец, радостно объявляет новый командир. Что это означает, Луков точно не знает, но по повеселевшим лицам присутствующих понимает, что новость из разряда очень хороших. Оставаясь пока неуязвимым для снарядов, «Гарибальдиец» начинает набирать скорость.

– Главное подобраться поближе. Мы ему так врежем, что скулу набок свернём! – драчливо обещает стоящий рядом с Луковым здоровяк с лицом неандертальца.

Всеобщее приподнятое настроение быстро сменяется раздражением из-за того, что темп наступления снова начинает замедляться.

– В чём дело? – яростно кричит в переговорное устройство новый командир. Оттуда хриплый бас сообщает жуткую весть:

– Уголь кончился.

– Как закончился?! – не верит новый начальник.

– Командор запретил паровозной бригаде пополняться топливом на складе.

– А ты куда смотрел? Почему не поставил в известность братву?

– Так мы на ремонт собирались становиться. Кто же знал! Ведь Командор приказал…

– У, сволочь! – рычит от досады выдвиженец в кубанке. Его разбирает дикая злоба, он начинает сыпать проклятиями в адрес изменника – Расстрелять, гадину, немедленно!

– Сами виноваты, проглядели Иуду, – сетует самый пожилой.

Летят минуты.

Не прекращая, дребезжат аппараты внутренней связи. Штабные отвечают встревоженным отсекам, что новый приказ вот-вот будет.

Командир лихорадочно вращает смотровую башенку в поисках решения. Надо спешить пока враг не пристрелялся.

Но вот сверху раздаётся властный голос:

– Передать по отсекам: всем на погрузку дров!

Одиссей вместе с остальными выбирается из вагона. Его спутники по экспедиции тоже уже здесь. К счастью все они сумели как-то вынести страшную жару и пережить артобстрел. Больше всего Одиссей всё это время волновался за уже немолодого Кенингсона, но к счастью археолог и его слуга оказались выносливей, что можно было предположить. Все измучены, но довольны, что появилась возможность выбраться наружу. Хотя риск большой, зато можно глотнуть свежего воздуха, снова увидеть голубое небо.

Вместе с матросами экспедиционеры напряжённо ожидают появления командира. Что он скажет им? Одиссей слышит, как члены команды бронепоезда недоумевают:

– Эх, не везёт нам с начальством. Один паскудой оказался.

А этот Егоров, вроде свой, однакось, ещё не успел в командование вступить, а уже, похоже, ополоумел – приказывает грузить, а что грузить – грязь с дороги или шпалы выламывать?!

– Полундра! – при приближении очередного снаряда присел, хватаясь за голову, молодой парень.

– Может, ещё на коленки перед ними упадёшь, авось помилуют! – отвесил малодушному товарищу презрительный подзатыльник рослый светловолосый атлет исконно русской закваски с иконописным лицом и богатырской фигурой. Он погрозил здоровенным кулаком в сторону пока невидимого врага.

– Пусть только покажутся!

Все тут ослеплены яростью из-за предательства бывшего командира. Проклятия несутся со всех сторон:

У, мразь паршивая! Холера! Гнида! Продать нас хотел, рожа помойная!

– Отдали бы его нам, – злобствовали от бессилья рядовые бронепоездники – Всю харю бы ему расколотили, шваль поганая! Из-за него без пользы погибаем.

Но тут одного из бронепоездников вдруг осенило. Он хлопнул себя по лбу и крикнул, указывая пальцем в расположенное неподалёку православное кладбище:

– Братцы, рано нам флаг спускать. Кресты выкорчуем и в топку!

– А ведь верно!

Большинство здесь матросы, они не верят ни в Бога, ни в чёрта. Кроме фанатичной веры в коммунистические идеи ничего святого для них нет. Но даже в этой безбожной стае выделялся Гранит Лаптев. Юный комиссар первым хватает топор и без приказа, как угорелый несётся к погосту, зазывая остальных за собой:

– Давай, ребята, наяривай! Ежели бухарцев под откос опрокинем, нам начальство по бутылке спирта на кубрик из аптечных запасов выдаст.

Закипела работа.

– Давайте, дьяволы-матросы, поднажмём, пока бухарец нам кишки не выпустил и не развесил по этим крестам! – подбадривает новых товарищей Лаптев, чья энергия кажется неистощимой.

Вывернутые кресты по цепочке передают к паровозу. И всё это под шквальным огнём где-то поблизости маневрирующего «Бухарского паши».

– Господи, это же пир сатаны! – изумлённо лепечет потрясённый археолог, глядя на глумление над могилами. – Во все времена люди уважали покой мёртвых – и древние греки и египтяне. Даже прах врагов не смели тревожить. А они своих же предков-славян, принёсших европейскую культуру в эти земли, из гробов готовы вытряхнуть, чтобы забросить доски в адскую топку своей сатанинской революции!

Подполковник Ягелло стоит молча, стиснув зубы, и с невозмутимым видом наблюдает за творящейся вакханалией. Однако по его скулам перекатываются комочки.

– Бедная, бедная Россия! – продолжает причитать археолог. – Кто же спасёт тебя от этой чумы?!

– Да не скулите вы! – не выдерживает и грубо прерывает Адольфа Карловича подполковник. – Кроме просвещенных европейцев никто не наведёт порядок на этом огромном диком поле, которое прежде называлось Российской империей.

Вскоре шрапнель и осколки начинают выкашивать людей. Новые трупы в полосатых тельняшках громоздятся на поле между телами недавно выкошенных пулемётами бухарских солдат.

Кенингсон стал уговаривать коллег вернуться обратно за броню казематов. Особенно он просил не рисковать понапрасну Киру. Её же неожиданно что-то заинтересовало впереди. Не слушая уговоров пожилого ухажёра, молодая женщина чмокнула мужа, велев ему не беспокоиться за неё, и побежала вдоль железнодорожного полотна, на ходу расстегивая футляр своего фотоаппарата.

– Как вы могли позволить ей! – возмутился поразительным благодушием Каракозова Кенингсон и закричал вслед беглянке:

– Постойте, куда же вы, Кира Антоновна! Опомнитесь, голубушка, это же очень опасно! Я должен вернуть вас!

Грузноватый археолог, конечно же, не мог угнаться за легконогой и стройной, как газель, Каракозовой. Вскоре он вернулся расстроенный и запыхавшийся. А Кира убегала всё дальше и дальше.

– И чего она на рожон лезет – неприязненно удивлялся Ягелло. – Я понимаю, когда это касается дела. Врач постоянно должен быть готов к встрече со смертельной инфекцией и даже искать этой встречи, если того требует его долг. Но забавляться, играя со смертью ради пустого полудетского любопытства, этого я не понимаю.

– Не будьте занудой! – неожиданно вступился за сбежавшую от него симпатию Кенингсон. – Разве вы не видите, как она прекрасна! Это же Диана-охотница – древнеримская богиня лесов и охоты! Её любопытство к жизни невозможно запереть в узкие рамки профессиональной специализации. Она исследовательница по духу! Посмотрите, с какой грацией и вместе с тем отвагой она порхает среди сходящихся дредноутов – неутомимая, как амазонка.

Ягелло пожал плечами, но кажется остался при своём мнении.

И тут все замерли от ужаса – навстречу хрупкому силуэту в светлой блузке из-за пригорка выползала угловатая махина вражеского бронепоезда. Получалась, что выразившийся в фигуральном смысле про сходящиеся дредноуты Кенингсон, словно в воду глядел. Кира оказалась примерно на середине дистанции между вражеским бронепоездом и красным. Но удивительное дело, это необычная женщина даже теперь продолжала фотографировать появившееся перед ней чудовище! Луков и остальные были поражены её безумной смелостью!

Между тем тендер большевистского паровоза был заполнен могильными крестами. Экипаж быстро занял свои места. Экспедиционерам тоже пришлось вернуться в броневагон. Правда археолога пришлось заводить силой, ибо он порывался отправиться на спасение Киры.

О дальнейших событиях Луков узнал из рассказов нового командира бронепоезда и Киры. Кстати, она не только не пострадала, но и сделала отличные снимки. А произошло вот что: большевистский «броневик» буквально налетел на неосторожно приблизившегося слишком близко к нему «бухарца». И хотя «Гарибальдиец» был намного меньше в размерах, чем его противник, и обладал гораздо более скромной артиллерией, его трёхдюймовые пушки начали буквально рвать «Бухарского пашу» в клочья. Огромные морские орудия гордости эмира оказались бесполезны на столь малой дистанции. Как говориться: изменчивая военная Фортуна переметнулась на другую сторону. Один из снарядов красных снёс половину борта у командирского вагона «бухарца». Он начал пятиться, пытаясь оторваться от преследующего его по пятам большевика.

Затем на кривой железнодорожного полотна английский старший офицер попытался организовать ответный огонь из четырёх своих орудий среднего калибра, что располагались по левому борту «Бухарского паши». Но в ответ получил ещё один чувствительный удар 76-миллиметровым снарядом в бронепаровоз, после чего уже едва ковылял, ведя лишь заградительный огонь. Похоже, после такой «пилюли» командир «бухарца» думал лишь о том, как выйти из боя. Он больше не хотел испытывать судьбу. Бой был выигран! Огрызаясь, враг уползал восвояси зализывать раны. Нового его появления можно было ожидать очень не скоро.

Команда пребывала в эйфории. Но не меньше, чем одержанная победа над сильным врагом, всех поразило героическое поведение молодой женщины. Оказывается, она не просто фотографировала, а пыталась знаками корректировать огонь артиллерии «Гарибальдийца». Видавшие виды мужики смотрели на Киру с нескрываемым восхищением.

– Вот бы нам такого комиссара! – говорили вчерашние моряки. – Пусть говорят, что женщина на корабле к беде. Такая заткнёт за пояс любого «морского волка».

Подполковник Ягелло прокомментировал триумф их спутницы стихами знаменитого Гумилёва

Так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага

Кира действительно выглядела богиней победы, её символом. Очаровывая и восхищая, она появилась в кают-компании на обеде устроенном по случаю одержанной победы в подаренном ей экипажем морском кителе с золотыми галунами на рукавах, элегантная и обаятельная. Её невзрачный муж совершенно потерялся на её фоне. Кира стала великолепной хозяйкой салона, так что даже недавно лихо рубившие кладбищенские кресты грубые матросы стеснялись в её присутствии материться, и сидели за столом смущённые и притихшие, лишь изредка поднимая восхищённые глаза на богоподобную красавицу. Именно такой она всем теперь и представлялась. Луков даже стал лелеять надежду, что, возможно, благодаря такой соратнице бронепоездники доставят их даже дальше изначально обещанного.

Глава 58

Дальнейший путь по железной дороге проходил на удивление спокойно. Правда, ехали они медленно. То и дело следовали долгие остановки из-за того, что путь был разобран. Команда «уползающего» «Бухарского паши» делала всё, чтобы задержать преследователей.

Зато все люки и двери теперь были открыты, чтобы впустить свежий ветер. И это было действительно блаженство – подставить лицо под набегающий встречный поток воздуха и смотреть в узкое оконце на меняющуюся панораму азиатской полупустыни. Кругом солончаковые пески с редкими проплешинами травы и кустарника. Изредка мелькают маленькие оазисы-кишлаки из глинобитных построек, которые издали напоминают древние развалины. Кое-где торчат одинокие деревья тутовника, покрытые слоем серой пыли.

Проехали Андижан. Затем пересекли Амударью по недавно восстановленному железнодорожному мосту. Мост имеет два пролёта и почтенную длину что-то около 700 саженей или даже более того. Вода в Дарье быстрая и мутная. Говорят, что фарватер реки часто меняется, и там, где сегодня была мель, завтра будет глубокое место, и наоборот. Дно в Дарье такое илистое, что рассказывают, будто разрушенные фермы прежнего моста засосало очень быстро. Буквально через три дня от них и следа не осталось!

После пересечения Амударьи ехали ещё весь день и всю ночь, пока не прибыли на какую-то станцию. Поезд стоит долго. Причина задержки вроде бы из-за проблемы с заправкой паровоза водой. На всех станциях водокачки разрушены повстанцами, и жители сидят без воды. Её будто бы специально доставляют на стратегически-важные станции. Труд водовозов очень опасен, басмачи их считают пособниками неверных и при всяком удобном случае рубят головы, так что каждая экспедиция к ближайшей реке или к колодцу готовится местной комендатурой, как серьёзная боевая операция.

Из вагонов приказано не выходить – в любой момент станция может быть атакована кружащей поблизости бандой. Тем не менее задраивать бронезаслонки на окнах приказа пока нет. Одиссей смотрит на куполообразную постройку станционного здания. Наверху под куполом виднеются сохранившиеся золотые письмена на арабском языке: когда-то эта станция принимала личный поезд эмира бухарского. Это было ещё при государе-императоре. Говорят, станция с вокзалом даже названа именем эмира. Впрочем, здесь единого мнения нет. Один из членов команды бронепоезда пытается уверить всех, что ему доподлинно известно, что эмир в последний момент решил дать новой станции имя молодой наложницы, которая очень угодила ему в ночь перед прибытием поезда на церемонию открытия.

Когда-то здесь всё блистало восточной роскошью. Эмир, чьё население пухло от голода, не скупился на дорогой белоснежный мрамор и золото для украшения станции, через которую должны были проезжать высокие гости из России и Европы. Но за последние годы станция несколько раз становилась ареной ожесточённых боёв. Купол великолепного вокзального павильона пробит в трех местах снарядами, стены посечены осколками. Соседние здания выглядят ещё хуже.

Стало известно, что «Бухарский паша» прошёл через станцию менее двух часов назад. Команда воодушевлена этой новостью. Уже познавшим вкус победы бойцам весело думать, что они могут покончить с бронепоездом-невидимкой, на протяжении многих месяцев терроризирующим Ташкент и соседние города. Пополнив запасы воды, «Гарибальдиец» устремляется в погоню. Однако всего через шесть вёрст всеобщая эйфория сменяется разочарованием. В командирской рубке принимают телеграмму из Ташкента с приказом срочно возвращаться. Столица республики не может долго оставаться без своей главной защиты.

Экспедиционеров высаживают на станции, которую они перед этим покинули, после чего «Гарибальдиец», дав долгий прощальный гудок, уходит.

*

Перед Одиссеем встала необходимость телеграфировать вперёд по маршруту – на станцию «Чёрный колодец», чтобы встречающий их отряд ЧОНа вместе с главными силами экспедиции двигался сюда. Идти самим на соединение с чоновцами по кишащей бандитами местности крайне рискованно. Во всяком случае, хорошо знающий здешнюю специфику подполковник Ягелло очень не рекомендовал молодому начальнику принимать столь опрометчивое решение. Он также дал странный совет Одиссею перед предстоящим ему разговором с начальником станции:

– Лучше не говорите, что нас ссадили с бронепоезда. Лучше соврите, что отправили состав на разведку, и что скоро он должен вернуться за вами.

– Но зачем? – удивился Луков. – У меня ведь есть мандат и специальное предписание от республиканского ЦИКа.

– Увидите, – слегка улыбнулся подполковник.

И действительно вскоре Одиссей столкнулся с почти полным отсутствием какого-либо порядка. Он быстро понял, что здесь, всего в нескольких днях от пути от Ташкента, каждый станционный начальник чувствует себя удельным князьком. Под разными предлогами Одиссею было отказано в доступе к телеграфному аппарату и в снабжении его людей водой и продуктами. С местом для ночлега тоже вышла заминка. Нет, прямо ему никто не говорил «нет». Только начальник станции почти сразу убежал из своего кабинета по какому-то безотлагательному делу, предложив приезжему товарищу обо всём договариваться со своим заместителем. А тот в свою очередь объявил, что без санкции начальства не уполномочен принимать какие-либо решения.

– Здесь военный объект особого назначения – важно объявил он, уважительно подняв палец. Но по хитро поблескивающим глазкам второго лица в здешней иерархии Луков понял, что с него пытаются содрать взятку. Вот тогда то он и вспомнил про совет Ягелло. Как бы между прочим Одиссей посетовал на то, что вскоре должен вернуться посланный им на рекогносцировку «броневик», и если до этого момента он не пошлёт сообщение куда нужно, то придётся здешнюю станцию превратить в место засады на «Бухарского пашу». А уж тот обязательно вернётся, ибо выяснение отношений между ними ещё не закончено.

От этих слов хитрый мужичонка сразу перестал хищно поблёскивать глазками и опрометью бросился за шефом. Перспектива стать полем боя для сухопутных броненосцев не могла обрадовать железнодорожников, чьё хозяйство итак лежало в руинах. Вскоре Одиссей «отбил» телеграмму, после чего экспедиционеры были накормлены и устроены на ночлег.

*

– Вы начальник экспедиции, Луков? – строго поинтересовался у Одиссея пружинисто соскочивший с коня стройный узбек лет тридцати в ладно сидящей на нём военной форме. Его лицо было покрыто пылью.

– Да, это я.

– Я командир особого отряда Рустам Мануйлов – представился командир и подал Одиссею твердую руку. Чоновец немного заикался и изо всех сил старается скрыть этот свой недостаток.

Рукопожатие у Мануйлова было крепкое. Манеры резкие. Взгляд режущий, твёрдый. На нём перетянутая портупейными ремнями гимнастёрка и подшитые между ног кожей кавалерийские бриджи. Его обмундирование выгорело на солнце и приобрело розоватый цвет. На голове лихого командира лихо заломленная назад папаха.

Одиссей с интересом рассматривал человека, о котором был наслышан. Чоновец так же молод, как и комиссар экспедиции Лаптев. В этих краях его прозвали «Бичом басмачей» (на правом запястье его болталась нагайка с толстым длинным хвостом, скрученным из нескольких сыромятных ремней). Говорили, например, что Мануйлов самолично расстреливает пленных, берёт в заложники семьи бандитов. А ещё Одиссей слышал, будто бы его отец заведовал городской ассенизационной бочкой в Мерве, и что семья его жила в такой страшной нищете, что порой в доме не было иной еды, кроме отбросов.

Мануйлов привёл с собой только восемь всадников, хотя в Ташкенте Лукову обещали, что у него должно быть сорок сабель. Выяснилось, что отряд попал в засаду, из которой командиру чекистского отряда удалось вырваться лишь с горсткой бойцов. Они проскакали 200 вёрст почти без передышки. Уцелели лишь самые выносливые чоновцы. Их сгорбившиеся костлявыми хребтами, сухие и крепкие кони выглядели, как и их седоки, измождёнными до крайности. Но, не смотря на выпирающие рёбра лошадей и их обвислые крупы, Одиссей, не задумываясь, выбрал бы себе такого «кощея» – перед предстоящим походом большая удача заполучить коня, доказавшего на деле способность спасти жизнь своему седоку. О том, что пребывание в седле недавно доставляло ему немало физических страданий, Одиссей теперь не думал.

Глава 59

Когда весь состав экспедиции собрался на станции, Одиссей во главе своего «штаба» устроил смотр своему «войску». Молодого мужчину переполнял гордость. Неужели это ему не сниться?! Он во главе собственной научной партии, как и предсказывал ему старый генерал! Все ожидают его распоряжений…

По приказу Одиссея снаряжение и припасы ещё раз были самым тщательным образом проверены. Палатки, вода, продукты, сено для животных – после сверки со списками грузятся на выносливых киргизских лошадок, мулов и верблюдов.

С особым вниманием Одиссей следил за навьючиванием научного снаряжения – того, что прислали из Москвы взамен утраченного в пути. Его он привёз с собой железной дорогой в нескольких громоздких чемоданах. Личное сокровище молодого начальника экспедиции состоит из запасов бумаги для ботанических сборов, карт, а также различных инструментов для точной топографической съемки, геологических работ и метеорологических наблюдений.

Но все эти гипсотермометры, секстанты и анероиды мало чего стоят в глазах простых красноармейцев, поэтому Лукову приходится лично приглядывать за тем, чтобы ничего не было разбито. Но даже у него на всё не хватает глаз. В результате сразу оказываются повреждены несколько пластинок и коробка с негативной лентой к киноаппарату фирмы «Эклер». И лишь в самый последний момент верный юный индиец Георгий, который постоянно проявлял себя удивительно способным малым, всё схватывающим буквально на лету, успел спасти от неловкого грузчика переносную метеорологическую станцию. К счастью, в целом пока потери в оборудовании минимальные. И в путь молодой учёный готовится выступить во всеоружии.

*

Как-то Наполеон в припадке меланхолии произнёс: «Ваша Европа – кротовая нора. Только в Азии, где живёт 700 миллионов человек и расстояния от деревни до деревни такие же, как от Парижа до Стамбула, могут совершаться великие походы». И вот она, – эта самая Азия, – великий и таинственный затерянный мир! Несмотря на сотни проникавших сюда прежде экспедиций, пространство это было изучено крайне мало. Эпоха великих географических открытий затронула этот край в наименьшей степени. Карта была здесь не слишком надёжным помощником путешественника. Поэтому надо было быть постоянно готовым к встрече с необычным и шокирующим…

Культурная полоса закончилась через пару вёрст от станции и началась дикая степь с густыми порослями колючки и саксаула. Фактически это была вражеская территория. Командир ЧОНа Мануйлов со своими людьми держался настороженно. Перетянутые крест-накрест ремнями чекисты сидели в сёдлах небрежно, но свои кавалерийские карабины держали наготове. Рядом с лихими наездниками сытый и дородный археолог, величественно сидящий на подушке, подложенной между седлом и седалищем, выглядел комично. Кенингсон неторопливо перебирал чётки и с любопытством осматривал окрестности. За ним на осле ехал тощий дворецкий археолога и клевал носом в ослиные уши. Дальше шла запасная лошадь с его персональной палаткой и утварью.

Кенингсон казался туристом, который перепутал военную вылазку, какой фактически являлась данная экспедиция, с археологической поездкой на пленэр мирного времени.

Не менее странное впечатление производил комиссар Лаптев. С ним снова произошла странная метаморфоза с тех пор, как экспедиция сошла с бронепоезда. Гранит был увешан оружием, в том числе антикварным из коллекции великокняжеского дворца – великолепными саблями в позолоченных ножнах, коллекционными пистолетами, карабинами ручной работы. В результате Лаптеву часто приходилось слезать с коня и идти пешком, чтобы хотя бы на время облегчить изнурённую непомерной тяжестью лошадь. Но при этом мало что понимающий в кавалерийском деле комиссар не собирался отказываться от своей «антикаваллерийской роскоши». Даже опасность отстать от отряда и стать добычей вражеского разъезда не заставила его изменить своим пижонским привычкам.

*

По пути экспедиционерам попадалось много всякой живности. Один из красноармейцев забыл про запрет стрелять без крайней необходимости и пальнул из винтовки в появившегося поблизости небольшого сайгака местной породы.

Мануйлов на полном скаку подлетел к провинившемуся, осадил коня перед самым носом опешившего солдата и замахнулся на него плетью.

– Не смейте этого делать! – неожиданно воскликнул мальчик-индиец.

– Почему? – изумлённо уставился на Георгия Мануйлов.

– Потому что настоящие революционеры не могут бить людей по лицу! – гневно воскликнул индиец.

«Вот ты какой оказывается!» – изумился Одиссей.

– Браво, Георгий! – заопладировала Кира.

Суровый Мануйлов в первый момент опешил, затем в ярости хлестнул своего коня и направил его в дикую степь проь от отряда.

– Гордый джигит! – провожая взглядом удаляющуюся фигуру всадника, произнёс Кенингсон. – Теперь наверняка несколько суток не появится, пока рубец обиды не затянется.

Однако, Мануйлов вернулся в этот же день, через несколько часов после захода солнца. Он возник из мрака неожиданно, перепугав часового, который едва не выстрелил по нему. Соскочил с коня, немного постоял рядом с верным другом, ласково поглаживая его по шее и что-то нежно шепча. Затем насыпал коню в торбу овса, после чего подсел к костру. Некоторое время сидел молча. Его ни о чём не спрашивали, чтобы не напоминать о болезненном для него инциденте. Мануйлов заговорил сам. Он стал рассказывать о бесчисленных страданиях местной бедноты, о малолетних дочерях дехкан, взятых в погашение долга богачами. На удивление этот суровый воин обладал ярким, выразительным, даже где-то поэтическим слогом.

– В наших реках течёт не вода, а слёзы простых людей, из которых баи выжимают все соки. Богатеи украли смех, улыбки и радость у моего народа. За это мы и воюем. За это я поддерживаю в своих людях дух беспрекословного подчинения командиру. Если дисциплина не будет суровой нам никогда не победить!

Мануйлов пустился фантазировать, какой зато радостной будет советская жизнь, когда они срубят голову последнему паразиту. Одиссей про себя решил, что, похоже, в этих краях немного людей, более преданных советской власти, чем этот страшный чекист. Мануйлов был здесь живой легендой. И кое-что о нём Одиссей уже слышал.

Рассказывали, например, о том, как однажды он в одиночку ликвидировал банду крупного командира басмачей Султана-Маршуна, два года наводившего ужас на целый уезд. После многих неудачных засад и преследований бандита, наконец, удалось зажать в одном горном селе. Но басмачи превратили своё последнее убежище в неприступную крепость. Меткие стрелки оседлали единственную тропу, ведущую в высокогорный аул, и убивали всякого, кто пытался приблизиться. В ходе нескольких безуспешных попыток прорваться в деревню, потеряв треть своего отряда, Мануйлов решил отправиться во вражеское логово один.

– Вы можете меня убить, но позвольте раньше сказать вам слово, – заявил он предводителю взявших его в плен головорезов. Султана-Маршуна удивила безрассудная дерзость чекиста, и он позволил ему немного поговорить напоследок. Послушать Мануйлова собралась вся банда за исключением часовых. Населению занятого бандитами аула тоже позволили поглядеть на прислужника неверных, который будет скоро корчиться на пытке.

Обращаясь к беднякам-селянам, а также к рядовым басмачам, которых главарь банды и его беки насильно заставили взять в руки оружие и воевать против советской власти, Мануйлов напомнил им, что советская власть пришла дать беднякам землю, о которой и мечтать не смели их отцы и деды. Чекист затронул самые больные струны бедняцкой души – напомнил, что большевики сожгли «Кабальную книгу», по которой каждый должник, не оплативший в срок долга, становился рабом богача.

Кончилось дело тем, что рядовые басмачи повернули оружие против своих командиров. Многие подручные Султана-Маршуна были перебиты, а самого его связанного передали красноречивому пропагандисту. Но до Ревтрибунала Мануйлов пленника не довёл, – сбросил в пропасть «при попытке к бегству». Так чекист отомстил за своих убитых товарищей…

Этот молодой чоновец принадлежал к той же когорте «пассионариев революции», что и комиссар Гранит Лаптев. Не удивительно, что они быстро нашли общий язык. Лаптев также пытался привлечь на свою сторону молодого индийца, нажимая на его пролетарское происхождение.

И практически сразу между двумя фанатиками революции – Мануйловым и Лаптевым – с одной стороны, и бывшим офицером – с другой возникла взаимная антипатия. Ягелло смотрел на Мануйлова, как на опасного психопата, одержимого целым букетом различных манией. Что касается комиссара Гранита Лаптева, то этот суетливый малый с внешностью южноитальянского крестьянина, наверное, напоминал бывшему офицеру погранстражи контрабандистов, которых он в былые годы переловил великое множество.

Одиссею было прискорбно видеть, что, едва успев выйти в поход, его небольшой отряд начал разделяться на враждебные группировки.

Начались места, которые большую часть года никак нельзя назвать гостеприимными. Туркмены называют эту местность «голодной степью». Почти весь год земля здесь действительно неприветливая – белая от солончаков, будто снегом покрыта, сухая, потрескавшаяся, словно мёртвая. Такой её описало большинство проезжавших тут путешественников – пустой и безжизненной, не способной даже коня прокормить. Но, к счастью, они оказались тут в кроткий период цветения. Была ранняя весна и здешняя природа чудесным образом преобразилась, ожила на короткое время: покрылась травами, зацвела алыми маками. Для любого зоолога это был рай, ибо здесь водились в изобилии жёлтые черепахи, много видов змей, скорпионы, фаланги. Им даже попадались крупные ящеры-вараны, достигающие до двух с половиной аршинов длины. Солдаты страшно пугались, когда видели такого сухопутного крокодила и готовы были изрешетить беднягу пулями. Одиссею приходилось объяснять красноармейцам, что человеку этот зверь не страшен.

Впрочем, помнимо мнимых угроз, путешественников подстерегало в пути и множество реальных опасностей. Садится на землю было опасно – укусит скорпион. Купаться в реке тоже нельзя – заразишься тропической малярией; пить воду сырой ещё большее безрассудство – угрожает азиатская холера… Вскоре в отряде появился первый заболевший холерой. Одного из солдат приступ этой опасной болезни сразил прямо в седле. Потеряв ориентацию в пространстве, он упал и сильно расшибся. Кира самоотверженно ухаживала за больным, пренебрегая опасностью заразиться. Когда несчастный умирал, она склонилась над агонизирующим юношей и тихо стала напевать ему детские колыбельные, от чего он перестал метаться и бредить, и мирно отошёл в иной мир…

*

Несмотря на это скорбное происшествие, кочевая жизнь шла своим чередом. Все свои наблюдения, описания местности Одиссей заносил в блокнот, по возможности дополняя их зарисовками. Им снова владела жажда исследований. Пока обстановка благоприятствовала, Луков достал барометр-анероид. Георгий постоянно находился рядом и Одиссей охотно делился с ним своими знаниями, показывал, как пользоваться научными приборами. В этом бедняцком пареньке чувствовалась врождённая интеллигентность. Луков даже подумал, что возможно имеет дело с юным индийским Ломоносовым – самородком, который со временем может вырасти в великого учёного и прославить своё отечество, если позволить ему учиться. И Одиссей при любой возможности старался чему-то научить мальчика.

Для них обоих эти редкие минуты совместных занятий наукой были истинным блаженством. И только от охоты за чешуйчатокрылыми Одиссей пока воздерживается. Всё-таки бегающий с сачком за бабочками начальник воинской команды рискует уронить свой авторитет в глазах подчинённых. Хотя вокруг столько порхало великолепных экземпляров для коллекции, что руки так и чесались!

*

На одном из привалов с Одиссеем произошёл странный случай. Дело в том, что хотя их общий маршрут был многократно согласован и с московским начальством, и с разведотделом фронта, предполагалось, что у начальника экспедиции всё же остаётся определённая доля свободы в выборе пути. И вот в одном из разговоров с ближайшими соратниками – своим «походным штабом» Одиссей высказался в том духе, что, возможно, им не следует заходить в Ош. Мол, в целях сохранения тайны их миссии, им лучше продолжать двигаться по малонаселённой местности.

Была и ещё одна причина для сомнений. Одиссей опасался, что дисциплина среди рядовых красноармейцев в крупном городе может сразу упасть. Почти наверняка появятся дезертиры, а возможно и случаи мародёрства среди доставшихся ему не самых отборных солдат. Хотя в этот раз отряд не терпел таких лишений, как на пути к Ташкенту, и желудок солдат был всегда наполнен, пусть и не идеально, всё же Одиссей не хотел рисковать.

Вскоре Одиссей получил загадочное предупреждение. Он отошёл отдать распоряжение, а когда вернулся, то заметил, что кто-то зачем-то перевернул его кружку кверху дном. Оказалось, под ней находится скомканная в крошечный бумажный шарик записка с коротким приказом: «Идите в Ош!» и подпись «Джокер».

Одиссей насторожился и задумался. Если до этого момента он лишь размышлял об изменении утверждённого руководством маршрута, то теперь твёрдо решил так и поступить. За обедом Луков известил всех, что намерен обойти Ош стороной. При этом Одиссей заметил, как подполковник Ягелло остановил внимательный и пристальный взгляд на комочке записки, который он, как бы между прочим, катал между своих пальцев. Археолог при словах Лукова нахмурился. И только по непроницательному восточному лицу чоновца Мануйлова невозможно был судить о его чувствах.

Одиссей стал ждать реакции на своё заявление. И она последовала очень быстро. Вечером, открыв в палатке свой блокнот для записей, Луков наткнулся на новое послание от Джокера. На этот раз чувствовалось раздражение тайного куратора. Чужой рукой на странице было выведено: «Вы не должны проявлять самодеятельность. Двигайтесь в Ош! Мы следим за вами!».

Эта уже была угроза.

Перед вступлением в Ферганскую долину состоялся военный совет. Все члены его «штаба» – Кенингсон, Лаптев, Ягелло, Мануйлов снова единогласно выступили за то, чтобы продолжать двигаться к Ошу. Этот город лежал на пересечении древних караванных путей и современных дорог, ведущих в Китай, Афганистан и Индию. Он считался форпостом советской власти в Ферганской долине и базой для борьбы с басмачеством. Следовательно, экспедиция могла рассчитывать встретить там самый радушный приём.

Под конец совещания Одиссей взял слово и объявил, что с уважением выслушал всех, тем не менее данной ему властью принимает единоличное решение идти в обход Оша. Своё упрямство в этом вопросе он никак не объяснял.

Одиссей видел, что его поведение неприятно удивило товарищей. Похоже его посчитали самодуром, который идёт поперёк всех только для того, чтобы насладиться собственной властью. Комиссар объявил об этом Лукову в открытую. Подполковник Ягелло держался с подчёркнутой вежливостью, но посматривал удивлённо. Археолог Кенингсон вообще поднялся и ушёл, не дожидаясь конца совета.

После этого разговора Одиссей почувствовал со стороны соратников отчуждение и даже враждебность. Только верный Георгий и Кира не изменили своего отношения к отщепенцу и «сатрапу».

Однако когда до Оша оставалось всего 50 вёрст, над экспедицией вдруг появился аэроплан с красными звёздами на крыльях. Лётчик сбросил вымпел, в котором находилась записка. Первой до неё доскакала Кира. Пробежав послание глазами, она вскинула руку с запиской над головой и помахала ею, точно флагом. Издали Одиссей увидел её белозубую улыбку. Оказалось, лётчики сбросили предупреждение, чтобы экспедиция не шла в Ош, который был буквально накануне взят внезапным штурмом отрядами басмачей в союзе с так называемой «русской повстанческой армией» под командованием полковника Монстрова. Все поражались удивительной прозорливости Лукова, считая, что дело в одной лишь его феноменальной интуиции.

– А вы удачливы! – ободрительно взглянул на молодого человека Ягелло.

До сих пор подполковник держался с Одиссеем почти непроницаемо. В его вежливости и корректности трудно было уловить личное отношение. Пожалуй, это было одно из первых проявлений с его стороны какой-то симпатии.

Вообще, в подполковнике многое менялось в эти дни. А ведь Одиссей сомневаться в нём с первой встречи. Его назначение военным советником представлялось молодому начальнику вынужденным решением. И Ягелло всем своим видом демонстрировал, что согласился отправиться в экспедицию лишь под сильным давлением, скрепя сердце. Он вёл себя устало и обречённо, как старый генерал, которого выписали из деревни в армию лишь из-за его опыта. Ягелло как будто искал любую возможность, чтобы устраниться от исполнения своих обязанностей.

Но постепенно это проходило. Ягелло на глазах становился другим. Менялось его отношение к службе. У Одиссея складывалось впечатление, что оказавшись родной для себя стихии, кадровый полевой офицер невольно увлекся порученными ему задачами. Вольный ветер провентилировал ему мозг. Всё реже на лице Януса Петровича можно было видеть постное выражение усталого равнодушия. Ягелло установил в отряде армейский порядок, например, запретил красноармейцам опорожняться слишком близко от лагеря, играть в карты, громко сквернословить.

Что же касается личных взаимоотношений с людьми, то вначале подполковник всем показался каким-то серым, скучным, невзрачным. Красноармейцы побаивались его, а многие и ненавидели, принимая его строгость и желание сохранять дистанцию между командиром и рядовыми за «офицерские штучки». Ягелло действительно часто по прежней привычке переходил с солдатами на «ты», хотя в Рабоче-крестьянской Красной армии командиры и солдаты обращались друг другу на «вы» и с обязательной приставкой «товарищ». Но даже когда Ягелло, опомнившись, говорил рядовым «вы», солдатам чудилось барское тыканье. В этом Ягелло был противоположностью покойному генералу Вильмонту, у которого была своеобразная манера говорить с солдатами. Даже когда генерал случайно говорил им обыкновеннейшее для обладателя генеральских лампасов «ты», солдатам почему-то чудилось за этим словечком необыкновенное в казарменном обращении «вы». Что и говорить, генерал умел ладить с людьми.

Первой же реакцией на Ягелло было неприятие. Даже представители верхушки экспедиции отнеслись к нему настороженно. Все почему-то решили, что подполковник нелюдимый мрачный тип. Ягелло раскрывался постепенно. По мере того как они удалялись от Ташкента, с его удушливой гнетущей атмосферой недоверия и постоянного жёсткого контроля над каждым, кто с точки зрения большевистских властей считался не совсем благонадёжным. Оказалось, что Янус Петрович вовсе не бирюк, сторонящийся компаний. И ему есть, что интересного рассказать спутникам об этих местах…

*

После получения авиадепеши срочно был созван новый совет. Теперь уже все были согласны с Одиссеем, что необходимо обойти Ош с юга широкой дугой и двигаться в направлении перевалов Памиро-алайского хребта…

Совет закончен. Члены штаба присоединились к обедающим красноармейцам. После еды следует пригонка вьюков снаряжения и снова в путь.

Стали встречаться небольшие селения. Местные жители до крайности запуганы басмачами. Имя могущественного Джунаид-бека внушало всем в этих краях благоговейный трепет. Ужас перед могущественным бандитом так силён, что дехкане даже забывали про святой обычай гостеприимства. Когда отряд входил в кишлак, его жители прятались по дворам, закрывали крепкие ворота. Селение казалось вымершим. Даже любопытные мальчишки вместо ответов на вопросы бежали прочь от русских пришельцев. Чувствовалось, что какие-то темные силы проводят работу среди населения.

– Не обижайтесь на них, – сказал Ягелло Одиссею, когда они проезжали по пустой улице вдоль затворённых ворот. – Они просто бояться за свои семьи.

Ягелло пояснил, что у «чёрного хана» везде свои шпионы. Людям внушили, что если кто-то даст русским кров и еду, то следующей же ночью в этот дом явиться оборотень, который жестоко покарает отступников. Духовенство поддерживает слепую веру крестьян в сверхъестественную силу Джунаид-бека. Муллы призывают таджикское и узбекское население к «священной войне» против большевиков, а «чёрный хан» Джунаид-бека объявлен знаменем Джихада. Муллы говорят, что сам Аллах наделил его способностью оборачиваться зверем, а также чрезвычайной отвагой и хитростью, чтобы прогнать «красную чуму».

– Так что вряд ли нам стоит рассчитывать на радушный приём. Если только не повезёт, и мы не пристрелим оборотня где-нибудь по дороге – заключил свой рассказ подполковник.

– Вы тоже верите в эту легенду? – спросил Луков, рассчитывая услышать ещё много интересного.

Однако многообещающий разговор пришлось прервать.

Выяснилось, что Мануйлов застал на месте преступления двух мародёров и намеревался устроить над ними показательный суд.

– Не мешайте ему, – шепнул на ухо Лукову Ягелло. – В нашем положении это единственный шанс хотя бы отчасти изменить к себе отношение со стороны местного населения. Да и дисциплину в отряде важно поддерживать.

По приказу командира ЧОНа красноармейцы уже сгоняли деревенских жителей на площадь. Когда собралась толпа человек в сто, Мануйлов громко обратился к арестованным, с которых сняли ремни и разоружили.

– Вы ограбили бедняка! Нет для красноармейца большего преступления. Вы «потеряли лицо» перед народом. Но гораздо страшнее, что вы запятнали советскую власть.

Один из мародёров упал на колени, стал плакать и клясться, что он никогда раньше не делал ничего плохого и больше никогда не повторит такой ошибки. Но Мануйлов был безжалостен.

– Нет вам прощения! – жёстко произнёс он и несколько раз выстрелил в преступников. Некоторое время толпа стояла молча, затем все снова разошлись по своим домам. Казалось, в отношении местных жителей к пришлым людям ничего не изменилось.

Экспедиция устроила бивуак за деревней. Солдаты начали устанавливать палатки из грубого холста, разводить костры. А после захода солнца в лагерь прокрались, постаравшись, чтобы их не заметили односельчане, несколько дехкан. Они принесли свежевыпеченный хлеб и молоко. Один из гостей – совсем молодой человек с удивительным прямодушным лицом и наивными глазами оказался храбрей своих товарищей, и предложил с помощью русских организовать из деревенской молодёжи добровольческий отряд самообороны для борьбы с Джунаидом.

– Как же вы не боитесь оборотня? – удивился Луков.

– Бойся-не бойся, а «Чёрный хан» в любом случае с меня шкуру с живого сдерёт – ответил юноша. Я задолжал его сборщикам налогов много денег, а отдать в уплату мне нечего. Разве что моя шкура ему на что-нибудь сгодиться. Может, его мытари натянут её на свой барабан, чтобы люди ещё издали слышали об их приближении и тряслись от ужаса.

Выяснилось, что объявивший себя хозяином всего Туркестана, и даже начавший чеканить монету с собственным изображением, Джунаид-бек обложил всё сельское население непомерно высокими податями. Он брал налог на скот, на соль, на выпечку хлеба, даже на воду. Налог на соль вызвал особенно сильное возмущение местных жителей, так как до этого они добывали соль бесплатно из соленых озер пустыни.

– Скоро проклятый Джунаид введёт налог на воздух и тогда беднякам вроде меня придётся вдыхать через раз.

– Как вас зовут? – спросил Луков удивительного юношу, который даже о своём бедственном положении рассказывал с непонятной Одиссею гордостью.

– Анзур.

– Анзур, и много в кишлаке таких, как вы, готовых восстать против Джунаид-бека?

– Недовольных много. Но ещё больше тех, кто держит своё недовольство при себе, да помалкивает, выжидая, чья сила в итоге возьмёт верх.

Отважный дехканин попросил Лукова дать несколько винтовок, чтобы вооружить ими своих друзей. А чтобы доказать, что с прежними страхами покончено раз и на всегда, он пообещал утром на глазах у всего села доставить в экспедиционный лагерь фураж для вьючных животных.

– Если вы дадите нам оружие, то мы с товарищами нальём серебряных пуль и убьём оборотня! – пообещал на прощание храбрый дехканин.

После его ухода присутствовавший при разговоре Кенингсон сказал восхищённо:

– Этот Джунаид-бек по-своему гениальный человек. Он придумал идеальный образ для своих амбициозных планов. Кенингсон, пояснил, что поскольку тигр – это самый грозный хищник, который водится на просторах Центральной Азии, с ним связано немало легенд и преданий, испокон веков циркулирующих среди народов, населявших этот край. Его способность маскироваться, неожиданно исчезать и появляться, ещё в незапамятные времена создала тигру репутацию сверхсущества, оборотня. Одна из таких легенд связана с именем Александра Македонского или как его называют на Востоке – Искандером Зулькарнайном. Якобы после завоевания Центральной Азии и постройки на берегу Сырдарьи города – Александрии эсхата (Худжанд), Александр углубился в малонаселенные земли на севере – за Сырдарьей, и в окрестностях современного Ташкента несколько месяцев охотился на тигров с помощью дротиков, заодно постигая их повадки, которые ему в дальнейшем очень пригодились в его походах…

Отказать в просьбе отважному селянину Одиссей не мог. Ему удалось наскрести для Анзура и его друзей несколько стволов, в частности те винтовки, что остались от казнённых мародёров. Одиссей также обратился к Лаптеву с просьбой, чтобы тот расстался с частью принадлежащего лично ему арсенала для благородного дела. Гранит отказать не мог, ведь он так часто рассуждал о необходимости поддержки стихийных очагов народной революции на местах. Но и просто так «бросить свой хворост» в разгорающийся костёр» комиссар был не согласен. Скромность не принадлежит к числу его добродетелей. Поэтому на следующее утро Гранит вместе с Мануйловым и его чоновцами отправился в деревню, чтобы устроить торжественный митинг по случаю организации в селе первого в районе отряда народной милиции.

– Сколько вы ещё согласны жрать хлеб с соломой, умирать, гнить и трястись от страха пока байство и прислуживающее ему духовенство жирует за ваш счёт? – говорил Гранит несознательной части дехкан и показывал на молодых активистов.

– Берите пример с этих соколов революции! Отриньте свой страх, разбейте вдребезги старые предрассудки и приготовьтесь победить своего векового врага – эксплуататора и попа. Вот вам оружие, берите с его помощью власть у себя в селе, которая принадлежит теперь только вам благодаря советской власти!

Одиссей был удивлен, когда увидел, что в следующем кишлаке им была оказана совершенно другая встреча. Местное население уже проявляло осторожное любопытство. Дехкане выглядывали из-за заборов, провожали взглядами русских всадников. А некоторые даже решались приветствовать их и улыбаться. Явно ощущалась перемена в настроениях декхан. С лица комиссара Лаптева не сходила горделивая улыбка. Проезжая мимо Одиссея на вновь собранный для него чоновцами митинг, Гранит снисходительно бросил:

– Что были бы ваши винтовки без моего зажигательного слова!

В своём беснующемся стиле Одиссей объявил с импровизированной трибуны, в роли которой выступала обыкновенная двуколка-арба, поставленная на оглобли, что население этой и других деревень должны твёрдо уяснить для себя, что Советская власть пришла в эти края навсегда.

– Теперь вы можете не бояться Джунаид-бека. Не верьте, когда попы говорят вам, что он, дескать, неуязвим. Этот бандит не страшнее облезлого кота! Если он попадётся нам, то мы обязательно изловим его и покажем вам на обратном пути.

– А сколько вас? – спрашивали дехкане ещё разгорячённого после только что произнесённой речь оратора.

– Имя нам легион! – важно отвечал Лаптев. И видя недоумение на лицах крестьян, добавлял:

– Мы лишь передовой отряд героической Красной армии. За нами идут полки, бронедивизионы, летят армады аэропланов. Пройдёт совсем немного времени, и мы привезём на эту площадь Джунаида и будем судить его здесь народным судом.

Вечером в деревне был устроен праздник. Поверившие речам оратора сельчане действительно на какое-то время забыли про свой страх перед знаменитым бандитом. Хозяева накрыли для гостей столы прямо на площади. Из соседнего села пригласили музыкантов. Наверное впервые за многие месяцы люди свободно проявляли свои чувства и открыто говорили о том, что давно тяготило их души.

Но неожиданно посреди всеобщего веселья вдруг возникла какая-то непонятная суета. Сельчане чуть ли не бегом покидали площадь, словно узнав страшную новость.

– Так обычно реагируют на весть о чуме, – флегматично заметил муж Киры Артур Каракозов…

Глава 60

Причина странной перемены со стороны жителей кишлака выяснилась очень скоро. Оказалось в соседней деревушке, через которую недавно прошла экспедиция, произошла страшная трагедия. По зловещему ли совпадению или нет, но деревня подверглась нападению тигра-людоеда! По словам прибывшего рассказать эту новость очевидца, зверь выглядел и вёл себя совершенно необычно. Он был громадный и чрезвычайно наглый. Явился в кишлак среди бела дня, не таясь. По дороге убил нескольких женщин, работавших в поле. И сразу по-хозяйски направился к дому местного бедняцкого активиста, который собрался организовать из земляков отряд самообороны. Правда, его самого хищник вначале не нашёл, тем не менее он загрыз всех, кто находился в хибаре. После этого зверь стал методично обходить близлежащие дома, убивая всех, кто попадался ему на пути. Вооружённых мужчин тигр не воспринимал как опасность, что было совершенно нетипично для дикого зверя.

Через несколько часов кровавого террора людоед, наконец, напал на след нужной ему жертвы. Несчастный молодой человек побежал на площадь, громкими криками призывая на помощь односельчан. Но тигр догнал его, стащил с дерева, на которое бедняка вскарабкался. И ещё живого поволок из деревни. В селе слышали, как из зарослей густого кустарника доносятся страшные крики их собрата, которого зверь убивал не спеша, словно желая показать всем, какая участь ожидает отступника. Всего жертвами пришлого зверя стали 13 человек.

Луков видел, как перепуганы сельчане. На их лицах было написано, что они сожалеют о гостеприимном приёме, оказанном русским.

– Отвратительная привычка ук этих азиатов – переводить все естественное в чудесное! – насмешливо, и одновременно с нотками досады заметил комиссар Лаптев. – Только начали гулять, и на тебе!

– А вы бы хотели, чтобы праздник продолжался, несмотря на трагедию у их соседей? – неприязненно поинтересовался Ягелло.

– Я говорю в общем смысле, – пояснил комиссар. – Почему, например, на меня взъелись их старухи, когда я подул на отвратительные на вид черные точки жира, плавающие в кумысе, которым нас угощали? Видите ли, есть поверье, что нельзя дуть на кумыс, так как кобыла не станет давать молоко. Чушь какая! Вся их жизнь состоит из таких примет! Отныне я сознательно буду при каждом удобном случае дуть на кумыс и выплёскивать его остатки в огонь: пусть убедятся, что с их кобылами ничего не случится. Пора нам революционизировать быт местной деревни! А начать надо с того, что за пересказ всяких дурацких баек сажать на неделю под арест или приговаривать к общественным работам.

С Лаптевым горячо заспорил археолог.

– Нельзя же так, голубчик! Так вы уничтожите тонкий плодородный слой самобытной народной культуры. Надо быть тактичным – прежде просвещать, а уже потом пытаться что-то менять.

– Нет, это долго. Так строительство коммунизма растянется здесь на полвека.

Луков не вмешивался в их спор. Он был взволнован и одновременно подавлен случившимся в соседней деревне. Неужели молодой смелый сельчанин погиб из-за них! И вообще, всё это очень странно…

Кто-то сказал Одиссею, что страшную новость из соседнего села принёс быстроногий мальчишка. Лукову хотелось его увидеть и расспросить, поэтому он отправился на поиски юного вестника. Одиссей нашёл гонца по окружавшей его толпе. В мрачном молчании слушали сельчане страшные подробности происшествия. Молодой учёный присоединился к ним.

– Когда мой отец услышал про тигра, он схватил мотыгу. Вместе с дядей и моим старшим братом они побежали к дому Анзура. Я тоже побежал за ними – бойко рассказывал мальчик. – Но в том доме живых уже не было. Меня туда не пустили. Но я видел белые лица людей. Тогда отец со всеми побежал на площадь. По дороге мы услышали пронзительные крики Анзура. Потом появился огромный тигр. Он тащил Анзура, закусив его за поясницу. Окровавленные ноги и перебитая правая рука Анзура волочились по земле. Широкий кровавый след тянулся через всю улицу к площади. Анзур бил кулаком левой руки тигра в грудь и поимённо призывал родственников и друзей на помощь. Но все словно остолбенели. Тигр прошёл всего в нескольких шагах от нас, мы всё хорошо видели, но никто даже не шелохнулся…

– Это из-за них тигр приходил в Садачи! – вдруг крикнул какой-то человек в пёстром халате с колючим взглядом, указывая пальцем на Лукова. Голос у него был неприятный, трескучий, зычный.

Только теперь увлечённо слушавшие рассказ мальчика люди обнаружили, что среди них находится чужак. Все попятились от Одиссея, как от прокажённого.

– Теперь оборотень обязательно придёт сюда, чтобы и нас наказать за предательство! – завопил с перекошенным ртом подстрекатель. – Из-за этих подлых нечестивцев, слуг шайтана, мы тоже примем страшную смерть.

Луков запоздало пожалел, что отошёл так далеко от своих спутников. «Главное вытащить револьвер, тогда на звук выстрела подоспеет помощь». Стараясь сдерживать себя, чтобы резким движением не запустить необратимую реакцию враждебной агрессии, молодой человек осторожно потянулся правой рукой к висящей на боку кобуре.

В это время подстрекатель, как ужаленный змеей, вертелся около Одиссея, натравливая на него сородичей. И ему это удавалось. Тон голосов, вначале озадаченных и удручённых, становился всё более враждебным и решительным:

– О горе нам!

– Что же нам делать?

– Убить его! Убить собаку! Тогда зверь не придёт.

– Тащи его сюда!

Разгневанная толпа, уверенная, что виновниками всех бед являются незваные гости, набросилась на Одиссея. Его схватили одновременно десятки рук. Дехкане потащили русского во двор, по пути собирая камни и палки для линчевания. Но прежде чем селянам удалось пролить кровь русского, в толпе появился верный Георгий. Индиец привёл маленького сухонького старика. Оценив и учтя настроение толпы, старейшина не стал отговаривать земляков от задуманного, а просто предложил горячим головам ответить самим себе на простой вопрос: Что будут делать друзья убитого ими русского?

– Мы спрячем пока его труп в пересохшем колодце, русские и не узнают, куда он пропал – нашёлся организатор нападения. Он постоянно оглядывался на остальных, ища поддержки своим словам.

– Разве вы не заметили в их отряде Рустама Мануйлова?! – дряблое лицо старик вытянулось в удивлённом выражении. – Он не уйдёт, пока не перевернёт кишлак кверху дном. А когда найдёт тело, жестоко накажет нашу деревню. Вы его знаете.

Мы больше боимся Оборотня! – визгливым голосом закричал зачинщик расправы.

– Подожди, Хошок! – остановили его люди.

– Но как нам отвадить зверя? – спросил старейшину один из дехкан, почёсывая затылок.

– Я поговорю с Мануйловым – сказал старик. – Он меня уважает. Я попрошу его, чтобы они скорей покинули наше село. А потом мы пошлём людей в соседние кишлаки рассказать, что мы выгнали русских, отказав им в гостеприимстве.

– Но это ляжет позором на наш кишлак, нельзя нарушать святую традицию гостеприимства!

– Лучше позор, чем гибель всех – вздохнул аксакал.

Лукова отпустили.

– Возвращайтесь к своим, – сказал ему старик, – и, пожалуйста, не говорите, что с вами здесь произошло. Мои односельчане сами не знают, что творят. Страх затуманил их головы. Простите их!

– Я понимаю это, и не обижаюсь – благодарно глядя в мудрые глаза старейшине, ответил Одиссей. – Вам не надо ходить к Мануйлову, уважаемый. Я начальник экспедиции. И обещаю: через час мы покинем кишлак.

*

– Многие загадочные смерти в этих краях нынче пытаются приписать оборотню, – рассуждал Мануйлов, мерно покачиваясь в седле в такт движения своего коня. – Джунаид-беку это только на руку. Страх и слепая вера людей в суеверия помогает ему править этим краем. Уже не раз так бывало, что при одном только известии о приближении его банды деревенские милиционеры и ополченцы бросали оружие и разбегались кто куда.

– А центральная власть что предпринимает?

– Пока мы можем бить его только этим – Мануйлов показал Лукову, который ехал рядом, листовку, на которой знаменитый предводитель басмачей был карикатурно изображён в виде худосочного болезненного вида дохляка, кутающегося в тигриную шкуру. Подпись к листовке гласила: «Не так страшен враг, как его малюют!». Также листовка содержала обещание выплатить миллион (без указания валюты) тому, кто поможет арестовать или уничтожить Джунаид-бека.

Чоновец рассказал, что эти листовки не только сотнями расклеивают на стенах домов и даже на придорожных деревьях, но даже разбрасывают с аэропланов.

– Только по моему мнению это пустой перевод бумаги. Никто его всё равно не выдаст.

Одиссей с интересом рассматривал листовку. Тут в разговор вступил археолог.

– Ваша агитация проигрывает вот этому, – сказал он и вытащил из кармана монету. – Она хоть чеканится из артиллерийских гильз, но местные крестьяне и торговцы других денег не признают. Это лучший показатель того, насколько высок авторитет Джунаид-бека. Адольф Карлович пояснил, что обменял эту монету достоинством в десять тенге на пять тысяч республиканских рублей.

– Обратите внимание на тигра, отчеканенного на монете.

Как известно, в исламе существует запрет на изображение живых существ. Однако, именно для тигров в суфизме, – одной из ветвей ислама распространенном в Средней Азии, – было сделано своеобразное исключение. Образ тигра встречается на коврах и тканях, а также на фасадах мечетей и медресе. Видя на монете изображение тигра, люди укрепляются в вере, что это действительно второе лицо хозяина этих мест. Для них Джунаид-бек – на половину человек, на половину зверь. И скорей даже второе. Поскольку большинство дехкан даже в глаза не видели живого «Чёрного хана» и воспринимают его образ исключительно по этим монетам.

– А вам доводилось видеть этого бандита? – снова повернулся к Мануйлову Одиссей.

– Т-только однажды, д-да и то лишь издали, – чоновец отчего-то начал слегка заикаться и ожесточённо скрести ногтями гимнастёрку на груди, словно давно не мылся.

Мануйлов рассказал, как несколько дней назад его отряд попал в засаду басмачей. Во время боя Мануйлов видел в бинокль знаменитого вожака басмачей, который объявил себя оборотнем. На нём была накидка из тигриной шкуры и зелёная чалма. Он сидел на великолепном скакуне и командовал стрельбой из австрийской горной пушки. Правда лица его было не разобрать, слишком далеко.

– Могущество его б-базируется на в-вере простых дехкан во всякие н-н-небылицы. А также на помощи англичан. Б-британцы щедро снабжают Д-д-джунаида оружием через памирские перевалы. Что же касается неуловимости, – помрачнел чоновец, – я действительно гоняюсь за этой бандой уже шестой месяц.

Мануйлов рассказал, что его отряд совместно с частями Красной армии уже несколько раз окружал не такое уж многочисленное войско Джунаид-бека, но оно вдруг «растворялось» среди местного населения. Рядовые басмачи, а также десятники рассеивались по окрестным аулам и на время превращались в мирных жителей.

Это было весьма характерно для басмаческой войны: в армейских сводках всегда указывалось количество только активных участников бандитских формирований. Обыденной была ситуация, когда в крупный кишлак входила банда в полсотни сабель, а выходила оттуда уже небольшая армия из нескольких сотен джигитов.

Если ситуация для бандитов складывалась не лучшим образом, то ядро банды уходило в горы или за рубеж, а остальные снова превращались в обычных дехкан: «В чем дело товарищ-начальник, какой я басмач?! Нет, крестьянин я!» – удивлённо убеждал такой мирный крестьянин предъявляющего ему какие-то претензии чекиста.

Но проходил месяц-два, и ядро банды возвращалось, везя с собой из Афганистана сотни новеньких винтовок в заводской смазке и десятки пулеметов, поставленных англичанами для сотен «оборотней», маскирующихся под мирных крестьян. Бороться с такими «мерцающими» бандами было крайне сложно

– Это об-б-бо всей банде надо говорить, как об об-боротне, а не об одном ч-ч-человеке. Я д-дав-в-вно говорил начальству, надо проводить тотальную зачистку всех аулов, брать под арест каждого, кто вызывает сомнение и под конвоем отправлять в Ташкент! – горячился Мануйлов и всё ожесточённей чесал грудь, щека его начинала подергиваться. От сильного волнения заикание его сделалось навязчивым, чрезвычайно замедляя речь.

– А ещё л-л-л-лучше б-брать в з-з-заложники родственников бандитов или его односельчан. Т-т-тогда в с-ск-к-кором б-будущем басмачей, входящих в кишлак, б-б-будут вст-т-т-речать уже не леп-п-пешками с м-м-маслом, а п-п-ппулями и в-в-вил-л-лами.

Мануйлов лишь посетовал на то, что пока применить такие меры не позволяет тяжёлая ситуация на фронте, ибо для полной ликвидации басмачества понадобится слишком много регулярных войск, которые сейчас ведут напряжённые бои с белыми армиями.

Глава 61

Кира скакала впереди колонны. Несмотря на женственные формы, она держалась в седле, как гусар. И смело неслась во весь опор, перемахивая густые заросли колючего кустарника. Слышан был её заливистый смех.

– Да пошлите же ей вдогонку пару своих солдат! – молил Мануйлова переживающий за свою молодую знакомую Кенингсон. – А не то эта несносная девчонка свернёт себе шею или снова попадёт в какую-нибудь переделку, как недавно с бухарским бронепоездом!

Сам почтенный археолог крайне неловко держался в седле. У него даже был подложен специальный матрасик под мягкое место. Лукова это поначалу удивляло. Глядя как некрасиво, даже неуклюже археолог чувствует себя на лошади, Одиссей испытывал чувство неловкости за коллегу. Он то был уверен, что объездивший весь этот край исследователь азиатской старины, несомненно должен являться превосходным наездником! Но оказалось, что это совсем не так. Адольф Карлович даже признался Лукову, что не очень любит ездить верхом, и прежде всегда предпочитал путешествовать в наёмной коляске. А там где рельеф местности не позволял – в удобных, защищённых от солнца складных носилках, для чего всегда нанимал крепких и выносливых молодых парней. И всегда его сопровождало несколько слуг.

Впрочем, дискомфорт от езды верхом не мешал Кенингсону большую часть времени торжественно восседать на своём матрасике, словно на подушке трона, оглядывая весенний степной простор с гордым видом первооткрывателя. Когда становилось очень жарко, Кенингсон временами снимал свою широкополую шляпу и начинал обмахиваться ею. Лысая красная голова археолога блестела на солнце как отполированный бильярдный шар. Он немного сокрушался, что забыл положить в чемодан свои любимые солнцезащитный зонтик и веер. Оптимизм и склонность к философствованию, похоже, всегда помогали ему героически переносить все неудобства.

– Наше путешествие по жизни напоминает мне долгие странствия дервиша, которое делится на 4 больших отрезка пути и на 28 маленьких, семилетних. Не все из нас пройдут этот путь от начала и до конца: на то – воля Всевышнего. Но каждый из нас имеет возможность в короткие привалы между этими отрезками пути оглянуться на прожитые годы, чтобы лучше понять своё предназначение и быть готовым к различным неожиданностям. Познавший себя – познает Всевышнего!

– И где же мы теперь, если опираться на вашу теорию? – шутливо осведомился Луков.

Кенингсон поправил подушку под собой, поменяв неудобную позу, и ответил:

– Сейчас мы на первом отрезке. Это пора исканий и любви. Её символ стремительный речной поток.

Луков перехватил выразительный взгляд, который Кенингсон бросил на скачущую по направлению к ним Киру.

– Чего же нам ждать от будущего? – задал новый вопрос Луков.

– Вода переменчивая, непредсказуемая стихия – думая о чём-то своём, рассеянно ответил Адольф Карлович. – Она как молодая хорошенькая женщина – чтобы ты себе не говорил, ты никогда не можешь знать, что в данный момент зреет в её маленькой головке.

– О чём это вы? – звонко спросила подлетевшая к ним Кира. Она ловко остановила своего разгорячённого коня на всём скаку. Прелестное лицо всадницы горело от радостного возбуждения, в свои блестящие чёрные волосы она вплела кем-то подаренный ей кроваво-красный бутон дикой розы. И надо сказать он ей очень шёл, усиливая и без того очень яркий сочный образ молодой женщины. Её удивительные большие чёрные глаза сверкали. В них было что-то магическое. Такие чёрные очи или «глаза ворона» бывают у цыганок, способных на чары.

– О том, что мне никогда не удастся так же лихо скакать, как вам, – сразу переменил тему Кенингсон.

– А вам и не надо! – заразительно рассмеялась Кира. – Мужчина вашего почтенного реноме должен передвигаться по жизни солидным шагом. А вот вашему собеседнику я готова преподать несколько уроков.

Дерзкий взгляд симпатичной женщины заставил Лукова вначале смущённо опустить глаза. Затем, пряча свою растерянность за полушутливым тоном, он воскликнул:

– Помилуйте, сударыня! Уверяю, на этой неблагодарной стезе вас ждёт полнейшее разочарование. Вы только зря потратите время! Я недавно начал осваивать эту науку, но уже махнул на себя рукой.

– И напрасно. Вас положение обязывает.

– Да, вы правы. Но видимо Бог отказал мне в способностях к этому искусству. Признаюсь откровенно: в свой первый раз, приближаясь к лошади, я говорил себе: «Боже мой, как на нее сесть, на эту буйную тварь? Справа или слева, – и что делать потом с ногами, к которым должно быть не без умысла привинчены громадные шпоры?».

– И что было дальше?

– Пока лошадь шла шагом, я ещё пытался бодриться. Но потом она перешла на рысь, и у меня тут же случился приступ головокружения и морской болезни.

Кира снова рассмеялась. И призналась, что вначале Одиссей показался ей не слишком общительным заумным очкариком, но теперь она рада узнать его истинное лицо.

– Вы лучше, чем я думала. А ваш верный индийский оруженосец Георгий – просто чудо!

Одиссей и не заметил, как они оказались вдвоём в стороне от всех. Где-то за спиной остался мучающийся от ревности Кенингсон и муж Киры. Одиссею было легко и очень интересно с этой молодой, искрящейся эмоциями особой. Он ещё никогда не встречал таких женщин и даже не подозревал об их существовании. Она была вполне хороша собой и вместе с тем умна – со знанием дела рассуждала о литературе и о политике. Видимо, также была хорошим специалистом в своём деле. И одновременно со всем этим обладала, приветливым, открытым нравом.

– Моя оставшаяся в Казани родня страшно жалеет меня, – рассказывала Кира. – Они до сих пор не могут поверить, что я отправилась в эти гиблые, как они считают, места по доброй воле. Мой Артурчик тоже говорит, что сидеть месяцами безвылазно на далёкой санитарной станции для него пытка. А я счастлива! Я действительно нужна тут многим. Для меня жизнь бежит с безумной скоростью, каждый день расписан по минутам – утром обход дворов, затем прививки. После обеда составление отчётов, выезд в соседние кишлаки. Для местных жителей я живое божество, которое может остановить болезни, на протяжении столетий считавшихся здесь карой господней. Я точно не знаю, сколько жизней мне удалось спасти за время моей службы на станции Сырдарья, но думаю, что их сотни.

Тут Кира, опомнившись, смущённо покраснела.

– Ой, что это я расхвасталась! А вообще жаль, что нашу станцию закрыли – вздохнула она.

*

Ветер с озера трепал распахнутые полотнища, прикрывающие входы в палатки. По совету бывалых путешественников лагерь был разбит на возвышении, на хорошо обдуваемом месте, чтобы ветер отгонял мошкару.

Напевая, Кира раскладывала на расстеленной по земле кожаной скатерти продукты для ужина. Она отвечала за уют в «кают-компании» – так в шутку именовали места своих бивуачных застолий те, кто принадлежал к узкой группе людей, стоящих во главе экспедиции. В меню снова были консервы, да хлеб.

Кенингсону слуга, как обычно, накрывал стол отдельно от остальных. Но по заведённой им самим традиции археолог любезно прислал коллегам что-то со своего стола. Впрочем, и его питание состояло из тех же самых консервов.

Ягелло взялся разнообразить однообразный рацион и, взяв снасти, отправился удить рыбу.

– Если повезёт, побалую вас ухой, – пообещал он напоследок.

Кенингсону, который уже переоделся к ужину в серый сюртук, вдруг вздумалось помочь Кире. Это выглядело забавно – пока его собственный слуга сервирует стол для его вельможной особы, барин рядом играет в похожую игру.

Одиссей с Георгием собрали топливо для костра и вскипятили воду. В это время муж Киры – Артур Васильевич Каракозов – медлительный и флегматичный мужчина сидя расстеленной на траве шинели и, покусывая травинку, рассуждал, что не следует из слухов об оборотне создавать научные теории, как это пытаются делать некоторые заезжие исследователи.

Одиссею показалось, что камень брошен в его огород. Похоже, Кенингсон передал своим знакомым их недавний разговор, в котором Луков расспрашивал местного краеведа об известных ему случаях ликантропии.

– Насколько мне известно, в некоторых университетах Англии и Германии всерьёз занимаются этой проблематикой, – парировал Луков.

– В конечном итоге всё это лженаука, – небрежно заявил Артур Каракозов. Он расстегнул воротник рубахи, и лёг, уставившись своими синими глазами в небо. И продолжал рассуждать, глядя в безбрежную синь: – Оборотней не может быть ни в каком виде. Природа устроена так же просто, как чайник. Мы заливаем в него воду и ставим на огонь, а на выходе получаем пар и кипяток для чая. В биологии происходит почти тоже самое: великий механизм эволюции тот же чайник, в котором на протяжении миллионов лет «кипятятся» простейшие формы жизни, чтобы когда-нибудь с паром на поверхности жизни возникли такие сложноорганизованные организмы, как мы люди. Оборотни, как трансвидовые существа никак не вписываются в эту систему.

Как учёный, Одиссей отчасти разделял мнение мужа Киры, и всё-таки недавний случай с нападением тигра на село поколебал его сугубо материалистические взгляды.

– А вы не допускаете… хотя бы на йоту, что космос человеческой психики настолько мало изучен, что в нём могут таиться самые невероятные сюрпризы для вашего брата – исследователя?

– Сразу видно, что вы не естественник – надменно усмехнулся Каракозов, – а иначе вас бы не занимали подобные фантастические гипотезы.

– Прекрати, Артурчик! – строго приказала мужу Кира.

Каракозов с виноватым видом посмотрел на жену и пробурчал слова извинений. Одиссей принял их, но чувствовал себя немного уязвлённым…

Покончивший со своим ужином Кенингсон, присоединился к компании. Желая разрядить обстановку, он рассказал историю об одном русском майоре, которому довелось в одиночку лишь с проводником путешествовать по горам Гиндукуша. Они поднялись высоко в горы. Однажды майор залез в пещеру, где нашёл страшного грязного старика. Неожиданно одичавший отшельник укусил путешественника за руку. Через несколько дней майор испытал первый приступ странной болезни. Приступы становились всё продолжительней и тяжелей, и в конечном итоге майор стал превращаться в полнолунные ночи в оборотня и нападать на людей. Однако, по словам Кенингсона, это не помешало заслуженному офицеру благополучно выйти в отставку и вернуться в своё орловское имение.

– Одно время я даже был дружен с ним, – пряча улыбку в сонливой зевоте, закончил свой рассказ Адольф Карлович. – Соседи очень любили его за хлебосольство и начитанность. Даже избрали предводителем уездного дворянства. Одна напасть: никто не желал выдавать за него дочерей и наносить визиты накануне полнолуния.

Все посмеялись забавной истории, после которой всерьёз продолжать данную тему было уже не с руки. Можно было приступать к еде. Все начали устраиваться вокруг земляного «стола», где уже были расставлены миски и кружки, горкой громоздились ломти хлеба. Комиссар открыл ножом банку консервированной фасоли. Одиссей взял хлеб, положил сверху несколько кусков консервированной говядины и уже поднёс бутерброд ко рту, когда из-за кустов появился возвращающийся с рыбной ловли Ягелло. Однако в руках у него ничего небыло. Подполковник явно был чем-то встревожен. Он сразу отозвал Одиссея в сторону:

– Вы должны немедленно на это посмотреть. Идемте. Только захватите оружие…

Извинившись, и сославшись на срочную необходимость, Одиссей торопливо направился к своей палатке, рассовывал по карманам блокнот, карандаш, увеличительное стекло. Проверил револьвер и поспешил за подполковником. Георгий хотел сопровождать его, но Одиссей успокоил юношу, что через пятнадцать минут вернётся.

Глава 62

Они вышли к воде, от которой завеяло свежестью и прохладой. Одиссей с наслаждением ощутил запах рыбы и планктона. На мягкой глинистой почве отпечатались многочисленные следы копыт. Здесь красноармейцы поили и купали лошадей.

Вслед за провожатым Одиссей повернул вправо, и зашагал вдоль кромки воды. Берега озера местами заросли густым кустарником, а местами камышом. Временами под ногами колыхались и чавкали болотистые хляби. Почти из-под самых ног вспархивали с громким хлопаньем крыльев испуганные птицы. К лицу и другим открытым участкам тела липла противная мошкара.

Продравшись сквозь заросли, мужчины оказались на берегу маленькой бухточки. В этом укромном уголке было необычайно уютно: песчаный пляж зарос с одной стороны камышами, словно отгораживая живой изгородью этот райский уголок со стороны берега. Изумительно белый песок так и манил опуститься на него. И тут Ягелло ошарашил своего молодого спутника, указав ему рукой на какие-то отпечатки на песке. Это были тигриные следы! Они чётко отпечатались на песке.

– Он был тут совсем недавно, – уверенно сказал подполковник вполголоса, внимательным взглядом обшаривая окрестности. – Лежал. Видите: на песке остался след от его туши, а вон там был хвост. Полагаю, что он ушёл минут за десять до того, как я обнаружил его присутствие. Крупный зверюга – весом не меньше двух центнеров! – определил подполковник. – Одиночка – «холостяк».

Одиссей смотрел на огромную вмятину на песке, на оставшуюся метрах в четырёх в стороне полоску хвоста и пытался представить себе размер хищника.

– Он наблюдал за нами? – спросил он подполковника.

– Тигры очень любят проводить время в воде – неопределённо ответил Ягелло и добавил, – хотя всё может быть.

– Но если предположить, что он следил за нами, то почему тогда он ушёл?

– Вы хотели спросить, почему он не прикончил меня? Ведь я был ближе всего к его лёжке. Честно скажу: не знаю… По всей видимости, ему нужен кто-то другой.

По спине у Одиссея поползли мурашки. Он понял, кого имеет в виду офицер, и даже почувствовал мгновенную сухость во рту.

– Что будем делать? – после продолжительной паузы, на протяжении которой Одиссей, продолжая разглядывать следы, пытался унять бушующие в нём чувства, снова поднял он глаза на подполковника.

Тот покачал головой.

– Надо предупредить людей… Зверь очень крупный. Он может всё ещё находится, где-то поблизости. Тигры – хитрые хищники. Нередко они затевают с охотниками сложные игры, делая ложные петли и затаиваясь, чтобы подпустить человека поближе и застать его врасплох, воспользовавшись секундами внезапной растерянности.

Ягелло признался, что озадачен тем обстоятельством, что следы ведут к воде, и обрываются возле её кромки.

– Вообще-то тигры универсальные атлеты: прекрасно лазают по деревням, способны прыгать на высоту более 10 метров; и в том числе великолепные пловцы. Но в данном случае я не вижу резона, зачем ему было уходить в воду?

Одиссей опасливо оглядел водную гладь и окружающие заросли камыша.

Ягелло предложил: – Давайте всё осмотрим вокруг. Только будьте начеку, я уже сказал, что тигр – зверь коварный.

Тщательно осмотрев окрестности, следопыты не обнаружили больше ничего, сколь ни будь заслуживающего их внимания. Было решено вернуться в лагерь и оповестить о находке остальных.

На обратном пути Ягелло рассказал Лукову, что за последние пятьдесят лет почти беспрерывной охоты на местных тигров их почти истребили. Он говорил спокойным монотонным голосом, тем не менее его рассказ был очень интересен Лукову.

– В начале этого века среди высших военных большое распространение получила спортивная охота на больших кошек. Генералы и высшие чиновники регулярно выезжали с командами отборных стрелков в места, где ещё можно было добыть заветный трофей, чтобы украсить великолепной шкурой гостиную или кабинет. Например, в горной Бухаре охотники из числа старших офицеров Амударьинской пограничной охраны ежегодно убивали по нескольку десятков тигров вплоть до их полного исчезновения. На реке Пяндж последнего тигра застрелили возле пограничного поста Чубек в апреле 1901 года. На Сыр-Дарье большая компания армейских генералов с тридцатью казаками выследила и убила около форта Перовского в 1904 году бродячего тигра, после чего этих зверей там больше не видели.

Промысловики из приезжих русских не уступали военным в азартном преследовании последних тигров. На протяжении нескольких десятилетий они успешно истребляли бывшего хозяина местных угодий по рекам Мургабу и Теджену.

Однако, по словам Ягелло, в последние годы поголовье хищников постепенно стало восстанавливаться. Появилось много всякой дичи из-за того, что занятые междоусобной войной люди стали гораздо меньше охотится. Уцелевшим тиграм сделалось раздолье. Однако всё чаще стали появляться хищники, которые предпочитают кабанам и прочим копытным именно человечину. Всё из-за того, что много стало неубранных трупов убитых людей. В результате тигры быстро смекнули, что человеческое мясо легче всего добыть и оно нежнее кабаньего.

Слушая подполковника, Одиссей медленно приходил в себя. И хотя на душе всё ещё было очень тревожно, он решил сразу не возвращаться в лагерь. Хотелось немного побыть одному, обдумать новую информацию. Выбрав открытое место с хорошим видом на озеро неподалёку от лагеря, Одиссей сказал подполковнику, что хочет сделать зарисовку понравившегося пейзажа.

– Как вам будет угодно, – дотронулся до своего козырька подполковник. Немного отойдя, он оглянулся и напомнил:

– Только советую быть на чеку: тигр – зверь коварный.

Проводив взглядом удаляющуюся фигуру, Одиссей уселся на нагретый солнцем камень. Достал блокнот. Начал водить карандашом по бумаге. Были отчётливо слышны близкие голоса из лагеря. Он увидел дым костра и верхушки палаток. Молодой человек перевёл взгляд на плещущуюся почти у его ног воду. Ярко-красное солнце медленно подходило к горизонту. Вскоре красота пейзажа так увлекла Одиссея, что он забыл про все свои страхи, спеша скорее запечатлеть на бумаге неповторимую красоту места. Между тем стремительно вечерело. Вдали над водой появился еле заметный туман. Небольшой ветер утих. Отчего-то замолк птичий базар. Не слышно стало шелеста листвы. Озеро погрузилось в странную тишину. Мир будто оцепенел. Вдруг Одиссею показалось, что он слышит чьи-то мягкие шаги за спиной. Он собрался оглянуться, но не успел. Сзади на него обрушился сильный удар…

Глава 63

Было странное чувство, что он не можешь шевельнуть ни рукой, ни ногой. И при этом кто-то тяжелый по-хозяйски топтался на его груди. Одиссей приподнял веки и увидел огромного упитанного ворона. Падальщик был чёрный, как уголь. Как же быстро он пронюхал и прилетел на добычу! Развернув голову чуть на бок, ворон некоторое время рассматривал человека своим блестящим чёрным глазом. Потом подошёл и ударил Лукова крепким клювом прямо в глаз. Одиссей в ужасе закричал. Но птица даже не отскочила. Уцелевшим глазом Луков видел, как в раздувшемся зобу птицы перекатывается выклеванный глаз. Самое ужасное, что по тому, с какой ленивой уверенностью ворон переступал с ноги на ногу, Луков чувствовал, что не сможет защитить себя от проклятой птицы, и она продолжит своё пиршество, пока не выклюет все лакомые места у беспомощной жертвы.

Вскоре на Одиссея обрушились новые удары. Ворон стал долбить клювом щёки и лоб доходяги, стремясь добраться до его мозга. Надо было отчаянно бороться за жизнь, но проклятая слабость свинцом разлилась по телу. Новый удар, ещё и ещё…

И тут Одиссей неожиданно пришёл в себя и обнаружил, что никакого ворона нет, а по лицу его бьют упругие капли дождя. Он приподнялся. Страшно ломило затылок. Мужчина ощупал голову. На руке осталась кровь. А вот и орудие нападение – рядом на земле лежал брошенный неизвестным злоумышленником камень.

С трудом поднявшись, пошатываясь, Луков поплёлся к лагерю. Навстречу ему уже бежал Георгий и с ним Ягелло. Они взяли Лукова под руки и помогли добраться до палатки. Кира немедленно принялась обрабатывать рваную рану на затылке пострадавшего, затем перевязала его. Пока она занималась им, Одиссей чувствовал тепло, исходящее от её тёплых нежных рук, ощущал её ласковый взгляд, и боль отступала! В это время Ягелло, Мануйлов и другие пытались вытянуть из Лукова, что с ним произошло. Одиссей пытался рассказывать, но его мутило. Тогда соратники решили временно оставить начальника в покое. Кира напоила пострадавшего чаем, и он уснул.

На следующий день Одиссей был всё ещё слишком слаб, чтобы ехать верхом. Его уложили на носилки, которые отрядные умельцы под руководством подполковника изготовили из длинных жердей и ветвей, закрепив их поясами и ремнями от винтовок. Несколько красноармейцев и верный Георгий, регулярно меняясь, понесли пострадавшего начальника на руках. Из-за этого продвижение отряда сильно замедлилось.

Только через двое суток Одиссею стало настолько лучше, что он снова смог забраться в седло. Правда его всё ещё временами тошнило, угнетала телесная слабость. Но он хотя бы перестал быть обузой для всех.

Личность напавшего на него человека оставалась тайной. Одно было ясно: скорее всего это сделал кто-то из своих. Но кто конкретно? Теперь узнать это было крайне затруднительно. Как рассказал Георгий, после ухода Одиссея на озеро отужинавшие члены штаба разбрелись в разные концы лагеря: Кира в одиночестве пошла искать укромное место на берегу, чтобы искупаться; её супруг собрался было сыграть в походные шахматы с Кенингсоном, но археолог почему-то не явился в палатку к Каракозову, как меж ними было условлено. Впоследствии Адольф Карлович объяснял, что его заинтересовали какие-то камни, выглядывающие из земли по соседству с лагерем, которые он ошибочно принял за остатки древнего погоста.

Одним словом у всех вдруг нашлись какие-то срочные дела. И никто не мог поручиться за другого, ибо каждый в момент нападения находился вне поля зрения соратников. Пожалуй, только Ягелло в этой ситуации мог считаться вне подозрения. Впрочем… и ему ничего не могло помешать, простившись с Луковым, незаметно вернуться, чтобы подкравшись сзади садануть начальника булыжником по затылку.

Одиссей терялся в догадках. Кира, зная, что волнует нового знакомого, попыталась его успокоить:

– Не думаю, что вас собирались убить. Скорее только оглушить, либо преподать какой-то урок – удар был скользящим.

«Конечно же, урок! – мысленно согласился Одиссей. – Джокера не могло не раздосадовать, что послушная марионетка посмела взбрыкнуть против воли кукловода, и вместо того, чтобы вести экспедицию в расставленную для неё ловушку в Ош, поступила по-своему». Даже несмотря на полученное сотрясение мозга, было приятно осознавать, что в этом эпизоде он переиграл сильного врага. Но станет ли Джокер ограничиваться предупреждением в случае новой самодеятельности марионетки?

*

Стало трудно засыпать по ночам. Тупая боль в затылке мешала этому. Вот и теперь промучившись несколько часов, он выпил крепкого чая и раскрыл блокнот на странице с выписками, которые он сделал после визита к старому хранителю ташкентской библиотеки.

– «Джокер самая таинственная карта и одновременно самая могущественная, ибо может сыграть за любую карту в колоде, кроме валета» – стал читать Одиссей.

Молодой человек закрыл глаза, мысленно представляя себе каждого из своего окружения. «Под чьей же личиной может скрываться этот Джокер: флегматичного доктора, почтенного археолога, бывшего офицера, сурового чекиста или занозистого комиссар? И кто из них может сойти за вальта? Ведь по одной традиции валет это слуга или лакей, по другой благородный рыцарь-аристократ, а по третьей могущественный слуга сатаны? Так что не исключено, что в нашей колоде может оказаться не одна, а сразу две секретные карты».

Это была странная забава, что-то вроде детской игры в сыщика и вора, когда по наитию требуется определить, кто есть кто. Тем не менее, что-то в этом было, и потому Одиссей продолжил читать дальше:

– «Джокер – придворный шут, влезающий на трон в отсутствии хозяина и его свиты. И в тоже время он символизирует одновременно короля, королеву и всех их герцогов и баронов вместе взятых. В картах Джокер не имеет веса, то есть это нулевая карта по очкам. Это напоминает шута при короле. Шуту прощают всё, его долго не воспринимают всерьёз, ведь с виду он дурачок, пустышка – что с него возмёшь! Но в действительно коварный шут может изменить судьбу мира».

«А вот это похоже про Гранита Лаптева. Он если и дурак, то лишь по званию. По изворотливости ума он даст фору любому записному умнику. Своими коварными происками комиссар давно доказал, что не успокоиться пока не займёт моё место. И никто не знает, насколько далеко простираются амбиции этого с виду простоватого пустозвона».

Возле палатки деликатно кашлянули. Одиссей захлопнул блокнот и сунул его под подушку. В палатку заглянуло носатое лицо Ягелло.

– Можно?

– А, Янус Петрович, заходите!

Глядя на подполковника, Одиссей отметил про себя, что если бы можно было лишь только по физиономическим признакам назначить кого-то на роль вражеского шпиона, то он бы без колебаний выбрал этого человека. Его лицо в сочетании с тихим вкрадчивым голосом подошло бы идеально на роль негодяя. Вдобавок ко всему как будто непроизвольная гримаса презрения временами кривила губы офицера. И, наконец, масонский перстень на его мизинце довершал образ двуличника.

– Я невольно услышал, как вы разговариваете сами с собой… – признался Ягелло и снова поморщился. Одиссей смутился: «Неужели я ему настолько неприятен, что он даже не может скрыть свои чувства?».

Но тут бывший офицер погранстражи пояснил, что после ранения носит в своём лёгком кусок металла.

– Проклятая железка может напомнить о себе в самый неожиданный момент. Порой так прихватит, что хоть волком вой. Только спиртом и спасаюсь. Выпьешь, и на несколько дней боль вроде как отступает. Только спирт приходится предварительно подогревать, иначе железяка ещё шибче начинает шевелиться.

Одиссей предложил сходить к Кире, которая добровольно возложила на себя помимо обязанностей проводника ещё и обязанности врача экспедиции.

– Успеется, – снова поморщившись, подполковник тем не менее жестом остановил уже поднявшегося было с походной кровати Лукова. – Я собственно пришёл предупредить вас насчёт одного человека.

Заметив в глазах молодого начальника искорки заинтересованности, Ягелло заговорил более оживлённо:

– Мануйлов не тот, за кого себя выдаёт. Вы заметили, что он заикается? Особенно это проявляется, когда он сильно взволнован. А ещё он вдруг начинает ожесточённо чесать собственную грудь, словно пытается через гимнастёрку разодрать ногтями на себе кожу. Наверняка вы тоже обратили на это внимание? Это у него экзема – нервное заболевание. Врачи говорят, что оно не поддаётся лечению.

– Но вы сказали, он выдаёт себя за другого? – напомнил Луков.

– Да. Когда вчера я слушал его у костра, то случайно вспомнил ориентировку на беглого каторжника, которую в 1912 году прислали нам в бригаду из штаба округа. Её рассылали по всем границам империи. Я и перед этим чувствовал, что он мне кого-то напоминает, а тут вдруг вспомнил. Его настоящие имя и фамилия Мусса Тагаев. Его отец был крупным Бакинским нефтепромышленником, а также владельцем шикарных магазинов и банков.

– Вы в этом уверены?

– На девяносто процентов! Так бывает: из нескольких мелочей вдруг складывается озарение. И согласитесь, что приметы, о которых я упомянул, очень заметные, чтобы ошибиться. Я признаться, удивлён, как этого «сына городского золотаря», за которого он себя выдаёт, до сих пор не разоблачил кто-то другой. Ведь многие местные большевики тоже из Баку.

Одиссей машинально кивнул головой, и озадаченно произнёс:

– Но зачем ему понадобилось скрывать подлинную фамилию? Среди революционеров немало выходцев из состоятельного сословия.

– Этого я не знаю, – пожал плечами Ягелло. – Но когда я узнал его, то чуть не выдал себя. И только невероятным усилием воли сохранил на лице маску равнодушия. Передо мной был сын Бакинского нефтяного магната! Да, это, несомненно, он, – Мусса Тагаев!

И Ягелло начал рассказывать историю беглого политического преступника, которого ему в 1912 году было поручено изловить в случае попытки нелегально перейти границу. Его отец был одним из богатейших людей Кавказа. Но из-за увлечения сына-студента марксистскими идеями отец лишил его наследства. Из университета парня тоже вскоре изгнали. Молодому человеку ничего не оставалось, как с головой кинуться в революционную борьбу. Пагубное увлечение привело отпрыска миллионщика на каторгу. Там избалованному юноше пришлось хлебнуть лиха. И именно там в тесном общении с уголовниками он по всей видимости заработал на нервной почве экзему и заикание и ещё несколько неприятных болезней.

– Я слышал, что его дальновидный отец вовремя обратил свои буровые вышки и магазины в иностранную валюту и благополучно отбыл после революции в Персию – продолжал Ягелло. – Не исключено, что он дал блудному сыну знать, что готов простить его и принять обратно. Но чтобы уйти на ту сторону надо каким-то значимым поступком порвать с Советской властью, например, погубив экспедицию, присланную из Москвы. Думаю, Мануйлов-Тагаев чувствует обиду на советскую власть, которая не оценила по достоинству его преданности. С его-то дореволюционным стажем и каторгой за плечами командовать всего лишь крохотным отрядом! Наверняка он втайне жалеет себя и ненавидит людей, которые втянули его в это дело. Вокруг него десятки прилипал к новой власти, которые сумели вовремя подсуетиться и сделать настоящую карьеру. Не знавшие настоящего риска и трудностей выскочки сидят в республиканском правительстве и наркоматах! А он жалкий неудачник!

Ягелло умолк и попросил разрешения закурить. К удивлению Лукова полковник достал из кармана бриджей не портсигар, а простой кисет, свернул цигарку и задымил.

– Вы можете подумать, что я возвожу на него напраслину, – после некоторой паузы сказал подполковник.

И хотя Одиссей отрицательно покачал головой, Ягелло предложил:

– А вы при случае спросите его про отца и про их магазин в Баку. И понаблюдайте за его реакцией.

Одиссей задумался. Эта идея ему понравилась. Тут бывший офицер заметил, с каким удивлением Одиссей смотрит на его кисет, и пояснил:

– Я ведь начинал с низов. Пять лет солдатскую лямку тянул, прежде чем федфебельские лычки заслужил.

«Из простых солдат, с боевыми ранениями – такого человека нельзя не уважать» – думал Луков, глядя на человека напротив себя.

– Давайте я всё-таки угощу вас спиртом, – снова предложил он Ягелло.

– Что ж, давайте! – на этот раз охотно согласился подполковник. – А то в последнее время совсем невмоготу стало из-за чёртовой железки.

Одиссей сходил к Кире. Затем они разожгли позади палатки костёр. Ягелло подогрел себе спирта в солдатской кружке. Они выпили. Закусили чесноком и галетами.

– Стоящая штука, – довольно произнёс Ягелло, прислушиваясь к собственным ощущениям, и вернулся к прежней теме: – Я не утверждаю, что Мануйлов предатель, – Но факт есть факт, он скрывает своё истинное лицо.

Ягелло выпил вторую порцию. По лицу подполковника было заметно, что мучавшая его боль постепенно отступает.

Опустошив третью кружку, Ягелло попрощался и на удивление твёрдой походкой отправился к себе. А Одиссей остался наедине со своим изумлением. То, что Ягелло открыл ему глаза на Мануйлова, было большой удачей. Если только это не ловкая игра человека, желающего отвести от себя подозрение, чтобы выиграть время. Уж больно трудно было поверить в то, что фанатичный борец за идею Мануйлов может оказаться меркантильным двурушником, замышляющим предательством заработать сытую жизнь под крылом богатого батюшки-эмигранта.

Глава 64

На следующий день отряд вошёл в крупное село. Кишлак был зажиточным, это чувствовалось по основательности домов. На одной стене был нарисован углём оскаливший пасть тигр. Одиссей остановил коня перед изображением. Проезжавший мимо Мануйлов тоже попридержал свою лошадь и, похлопывая себя плетью по ляжке, внимательно оглядывал улицу. Как бы между делом сообщил:

– Раньше бек пытался распространять слух, что находится в союзе с самой чёрной чумной царицей, и якобы может попросить её умертвить людей в непокорном селении. Но затея оказалась не слишком удачной. Русские врачи, то есть, неверные, оказались сильнее, и болезнь отступила перед их вакцинами. Тогда то Джунаид и объявил себя тигром-оборотнем. Его соплеменники считают его героем, сами видите.

Комиссар Гранит Лаптев сразу принялся созывать местное население на митинг. Но оказалось, сельчане крайне враждебно настроены по отношению к советской власти. Да и как могло быть иначе, ведь это было родовое село самого Джунаид-бека «чёрного хана»! Никто не собирался звать гостей к себе в дом, чтобы согласно обычаю гостеприимства напоить путников горячим черным чаем и накормить традиционными лепёшками. Фактически экспедиция вступила во враждебную крепость, и если бы не подавляющий перевес в количестве сабель и штыков, кто знает, вышли бы они отсюда живыми.

И конечно никто из местных не собирался по доброй воле расставаться со своим добром. Одиссею пришлось, скрепя сердце, применить силу, чтобы получить необходимый для экспедиции фураж и провиант. В обмен он мог предложить только бумажные республиканские ассигнации и расписки. Местные их нехотя брали, но всё равно смотрели на пришельцев, как на грабителей. Лучше всего было поскорей покинуть недружелюбный кишлак, чтобы лишний раз не искушать судьбу.

За селом на обочине дороги из кустов что-то зашумело. Бойцы охранения тут же навели туда винтовки.

– Кто там?

Послышался чей-то стон.

Все бросились на голос и увидели человека, который был подвешен за ноги вниз головой на толстом древесном суку. Лицо его было очень красным. Если бы не счастливый случай бедняга скончался бы менее чем через час от кровоизлияния в мозг.

– Кто вы? – спросила несчастного Кира, когда его сняли с дерева и осторожно положили на траву. Молодая женщина заботливо поднесла к его губам флягу с водой. Тот жадно начал пить, переводя напряжённый взгляд с одного лица на другое. Наконец ответил:

– Я уполномоченный по хлебозаготовкам из Ташкента. Моя фамилия Насыров.

Уполномоченный был сильно избит: мясистые губы и нос его распухли, один глаз заплыл. Он был взволнован, водил головой, дёргал щекой, скрёб ногтями небритые щёки.

Оказалось, Мануйлов встречал раньше этого человека не так давно.

– Да, это Насыров – подтвердил чоновец. – Я сам видел у него мандат от наркомата продовольствия организовывать поставки зерна для Ташкента. Он ездит по селам, организует комбеды, проводит делёж байской земли среди бедняков. Он надёжный человек.

Одиссей распорядился, чтобы один из красноармейцев взял уполномоченного к себе на лошадь.

*

Ещё через полверсты им встретилось небольшое озерцо. Скорее это был даже пруд, который местные жители выкопали для сбора дождевой воды. Ягелло предложил напоить лошадей, набрать воды и сразу следовать дальше. Но неожиданно Одиссею пришла в голову одна идея, и он велел ставить лагерь и варить обед.

После еды Луков предложил ближайшим соратникам пойти искупаться. Никто не возражал. Кира сразу объявила, что её стесняться не следует, так как она врач. Комиссар Лаптев первым скинул с себя всю одежду, и в чём мать родила с разбегу бросился в воду. Ягелло и почтенный археолог предпочли остаться в нижнем белье, не решаясь заголяться перед женщиной, пусть даже медиком. Мануйлов разделся до кальсон.

Кира сидела на берегу, обхватив руками колени, и с улыбкой смотрела, как плещутся, словно дети, взрослые мужчины. В какой-то момент Луков оказался рядом с хохочущим от души Мануйловым. На безволосой груди чоновца красным пятном выделялась экзема.

Одиссей стал говорить, что в последний раз так душевно купался в настоящем море – в Каспии вблизи Баку. Мол, там он познакомился с молодым человеком по фамилии Тагаев, который затем любезно вызвался показать ему городские достопримечательности.

Одиссей видел, как при упоминании этой фамилии Мануйлов сразу переменился в лице и начал машинально скрести ногтями пятно на груди, раздирая покрывающую его грубую корку в кровь. Мри этом он старательно пытался сохранить улыбку.

– А почему вы поменяли фамилию? – неожиданно в лоб поинтересовался Луков. – Ведь вас же тоже зовут Тагаевым Муссой! Мануйлов всё ещё продолжал по инерции улыбаться, но глаза его метались по сторонам. Они были наполнены страхом. Нет, это был даже не страх – ужас! На какое-то время на этого прошедшего огонь и воду воина нашёл столбняк. Теперь у Одиссея окончательно рассеялись все сомнения. Впрочем, Мануйлов попытался взять себя в руки и изобразить на лице недоумение.

– Я н-не пон-н-нимаю вас.

Одиссей вспомнил, как старый жандармский генерал говорил ему, что если желаешь поймать человека на лжи, ни в коем случае нельзя давать ему передышку, чтобы он не мог обдумать положение и попытаться подготовиться к новым вопросам.

– Ведь ваш отец, кажется, владел нефтяными промыслами в Баку, верно? Вас с детства учили наказывать плёткой нерадивых рабочих и приказчиков! Вот откуда у вас привычка стегать людей!

Вместо ответа Мануйлов шутливо махнул рукой, давая понять, что, мол, всё – хватит! Он оценил юмор начальника и признаёт себя побеждённым в этом розыгрыше. Чоновец вышел на берег, подхватил одежду и, на ходу натягивая её на себя, направился к лошадям. Одиссей следовал за ним.

– Задержите его! – крикнул Луков двум беседующим между собой красноармейцам, указывая на чоновца. Бойцы находились как раз на пути Мануйлова. В этот момент чоновец быстро оглянулся на Одиссея и вдруг припустил бегом к лошадям. Прекрасно тренированный наездник, он с разбегу запрыгнул в седло своего коня, отпихнул ногой подбежавшего солдата, сбил лошадью второго, и галопом понёсся прочь. Всё произошло так быстро и неожиданно, что больше никто не понял, что происходит…

Вдали затихал стук копыт. Одиссей стал объяснять ничего не понимающим товарищам причину странного бегства Мануйлова. Изловить разоблачённого чекиста вызвались его собственные люди. Однако, уехав, они так и не вернулись. Из этого все сделали вывод, что охотники присоединились к своему предводителю. Лаптев обвинил Одиссея, что начальник дважды допустил преступную недальновидность: сначала не распознав у себя под боком шпиона, а затем позволив улизнуть его подручным.

– Здесь необходимо классовое чутьё! – объявил, имея в виду конечно же себя Лаптев. При этом он не желал вспоминать, что сам на всех привалах держался рядом с Мануйловым, всячески подчёркивая свою дружбу с крутым «Бичом басмачей».

*

Возникла парадоксальная ситуация! С одной стороны местность, которую теперь пересекал отряд, обычно славилась влажным щедрым климатом на всю Азию. Горный хребет, замыкающий долину с востока, служил могучим заслоном для испарений, поднимающихся с полей Ферганы. Охлаждаясь в нижних слоях атмосферы, влага выпадала частыми и обильными осадками. Почва здесь хорошо увлажнялась. Таким образом, в этом природном оазисе были созданы чрезвычайно благоприятные условия для всех видов жизни, особенно для растительной. По обочинам дорог росли стройные кипарисы и фруктовые деревья. Вокруг простирались лиственные леса, в которых рос грецкий орех, алыча, груша, боярышник, барбарис. Живописно зеленели луга… Но как назло именно в предшествующие появлению в этих местах экспедиции недели, с дождями случилась непредвиденная заминка.

Таким образом, вся надежда теперь была только на колодцы. А с ними у экспедиции возникли серьёзные проблемы. Причём так совпало, что начались они практически сразу после бегства Мануйлова. Крупная вода экспедиционерам больше не встречалась, теперь они шли от колодца к колодцу. Вскоре им стали попадаться колодцы, засыпанные песком или заваленные трупами людей и животных. Ни у кого не было сомнения том, что это дело рук банды бывших чоновцев. Приходилось тратить много времени на расчистку источников воды. Но даже после многих часов утомительной работы в лучшем случае удавалось добыть полведра зловонной жижи, которую врач экспедиции категорически не рекомендовала пить людям. И это не смотря на мучающую всех жажду! Один из красноармейцев втайне ослушался врача и тяжело заболел животом. После этого Одиссею пришлось выставлять у колодцев часовых, ибо обезумевшие от жажды люди готовы были наброситься даже на отравленную трупным ядом влагу.

Четверо суток отряд не имел воды. Кони и люди стали валиться с ног от обезвоживания. Солдаты были готовы сутками шагать с пустым желудком, лишь бы им пообещали воду.

Выручил Ягелло. По одному ему известным признакам бывший пограничник вначале отыскал несколько дождевых ям. А затем вывел отряд к старинному колодцу, который не был отмечен ни на одной карте.

– Эта мерзкая гиена – Мануйлов просчитался! – весело объявил Лаптев, самодовольно похлопывая себя по раздувшемуся от выпитой воды животу. – Когда мы его поймаем, надо будет придумать ему какую-нибудь особенную казнь. Или нет. Для начала его следует хорошенько выпороть.

Надо сказать, что склонный к актёрству комиссар резко изменил образ. Теперь он носил бурку на голое тело. На его обнажённой груди на жёлтом шнурке болтались бесчисленные шаманские амулеты и заговорённые, видимо, от вражеских пуль, талисманы. Неизвестно, продолжал ли он втайне от всех исполнять регулярные обряды своей религии, но то, что Лаптев переживал период активного увлечения восточным мистицизмом, сомнению не подлежало.

Почерневший от загара, исхудавший, комиссар сумасшедшим галопом носился вокруг отряда в приступах бешенной энергии. Когда Одиссей был далеко и не мог вмешаться, Лаптев пытался руководить людьми. Для него явно не прошло даром близкое знакомство с чоновцем, ведь в этих местах Мануйлов имел мрачную славу очень жестокого карателя. Явно подражая беглому чекисту, Лаптев тоже обзавёлся длинным бичом-ташуром и использовал его при любом удобном случае. Многие отставшие от колонны солдаты изведали на себе новой комиссарской плети. Вскоре люди стали опасаться даже смотреть на него, – кто его знает, что на уме злого как цербер мальчишки! Может, из-за обезвоживания Гранит будто повредился в уме. Комиссара стали бояться, как чумы, чёрной оспы, сатаны.

Одиссею доложили о самоуправстве Лаптева не сразу. Но когда он узнал, то первым делом отобрал у комиссара плётку и пригрозил арестом, если ещё раз нечто подобное повториться.

Глава 65

По совету Ягелло Одиссей сократил до минимума дневные привалы и время ночного отдыха. Только так появлялся шанс оказаться возле очередного колодца раньше, чем вредители успеют привести его в негодность. Поэтому приказ останавливаться на ночной отдых отдавался лишь когда окончательно темнело и все валились от усталости. Но уже с первыми лучами солнца все снова были в седле. Останавливаться, чтобы приготовить обед тоже было некогда. За весь день люди несколько раз получали твёрдые, как камень галеты вместе с небольшой порцией воды. Галеты эти были из британского сухого пайка, и, похоже, поставили их союзники по Антанте году в четырнадцатом или в пятнадцатом. Как они попали в Туркестан и сколько именно пролежали на интендантских складах одному богу было известно. Только, чтобы не сломать об них зубы, требовалось предварительно долго отмачивать в кружке с водой.

Одиссей предъявлял к себе точно такие же требования, как и к другим. Только так он мог иметь моральное право требовать от подчинённых исполнения своих приказов. Но он вовсе не был выкован из стали! Ему, профессорскому сыну, домашнему мальчику приходилось тяжелее, чем прошедшим какую-то солдатскую школу красноармейцам. Но молодой начальник знал, что не должен выдавать свою слабость. В душе его крепло намерение справиться и доказать всем и прежде всего себе, что он по праву занял место во главе экспедиции.

При этом Одиссей давно заметил, что за разговором время бежит быстрее, и забываешь про усталость, жажду и голод. Поэтому он возобновил прерванные уроки с Георгием. А также охотно поддерживал беседу с Кенингсоном о его последних археологических изысканиях. Даже не уклонялся от споров на общенаучные темы с язвительным Атруром Каракозовым. Приятней всего были беседы с Кирой, но у неё сейчас хватало забот с подхватившими дизентерию от дурной воды красноармейцами. А таких в отряде уже было трое.

И конечно Одиссею было любопытно поговорить с новым человеком, которого они спасли. Ему нравилось, что Насыров отвечает прямо, говорит всё как есть – без обычной азиатской дипломатии. Похоже он был простым бесхитростным человеком. Ташкентский уполномоченный рассказал, что раньше республиканским властям удавалось договариваться с деревней о поставках продовольствия. Но в связи с тем, что в последнее время ситуация с обеспечением Красной армии резко ухудшилась, а доверие к напечатанным новой властью в огромных количествах бумажным деньгам оказалось подорвано, было принято решение начать силой брать хлеб у крестьян. Не удивительно, что вынужденного проводить жёсткую политику власти большевистского эмиссара разгневанные сельчане едва не убили.

Впрочем, Насыров не производил впечатление жестокого и равнодушного к чужим страданиям сборщика подати, отнимающего последний кусок хлеба у дехкан. Одеждой и манерами он сам мало чем отличался от бедняка: носил подвязанный кушаком драный войлочный халат, из которого торчали пучки жёлтой ваты, выцветшую тюбетейку и стоптанные ичиги из козловой кожи; ел руками, не признавая столовых приборов. И при этом, несмотря на такие малогигиеничные привычки, похоже обладал вполне крепким – настоящим крестьянским здоровьем.

Ссадины на его лице заживали на удивление быстро, искажённые гематомами черты лица почти пришли в норму. И оказалось, что у него приятная, даже благородная внешность и прямой чистый взгляд. Он был черноволос, подтянут и крепок.

– Ваше начальство либо совсем недальновидно, либо крайне небрежно относится к кадрам. Как они могли послать вас одного на такое опасное задание! – недоумевал Луков.

Уполномоченный признался, что не столько боялся деревенских, сколько рыжего бека – Джунаид-хана.

– Как, разве он рыжеволос? – переспросил, не знавший такой подробности Луков.

– Как лис! – подтвердил Насыров. – Поэтому его курбаши в знак личной преданности хозяину носят шапки из этого зверя. А «чёрным ханом» его зовут для устрашения простого люда. Чтобы народ думал, что он демон. Все мелкие басмаческие шайки признали над собой его власть. А тех немногих главарей, которые упрямились, тигр убил.

Насыров поведал Лукову несколько леденящих кровь историй о зверствах, чинимых «Чёрным ханом» и его бандитами. Басмачи регулярно совершали неожиданные нападения на крупные поселки и даже города. Нападения на кишлаки сопровождались, как правило, поголовным истреблением русского населения и всех заподозренных в сочувствии к советской власти мусульман. Захваченные в плен красноармейцы подвергались мучительной смерти, в частности, в кишлаке Кокджар был зверски уничтожен гарнизон полка красных коммунаров. Причём всадники Джунаид-бека были очень мобильны, умели переправляться через реки без бродов, могли спать в седле, поэтому часто преследование их не приносило результата. Впрочем, иногда бандитов всё же настигали…

Несколько месяцев назад Джунаид со своей бандой перехватил продовольственный транспорт, шедший по Куршабо-Ошской дороге в город Ош. Транспорт сопровождался красноармейцами и продармейцами, каковых было до 40 человек. При транспорте находились гражданские, в том числе женщины и дети. Были как русские, так и мусульмане. Вез транспорт пшеницу – 1700 пудов, мануфактуру – 6000 аршин и другие товары. Джунаид со своей шайкой внезапно напал на транспорт из засады. Часть охраны была перебита, часть бросила оружие в расчёте на пощаду. Но Джунаид-бек никого и никогда не щадил. По его приказу начались зверства: красноармейцев сжигали на костре, подвергали другим жутким пыткам; детей бандиты рубили шашками, разбивали им головы о колеса арб. А некоторых разрывали на части, устраивая с ними игру «в скачку», то есть один джигит брал за одну ногу ребенка, другой за другую и начинали на лошадях скакать в разные стороны, отчего ребенок разрывался. Женщин насиловали, отрезали им груди, носы и уши, выкалывали глаза. У беременных распарывали живот, плод выбрасывали и разрубали. Практически никому из охраны и пассажиров транспорта не удалось выжить.

После своих налётов банда уходила от преследования в горные районы Ферганы или в высокогорный Памир. После зверского нападения на транспорт бандитов гнали особенно настойчиво. Уходя от идущих по пятам красных, Джунаиду пришлось забираться в горы всё выше и выше.

Тут Насыров упомянул, что слышал, что два отряда, посланных преследовать неуловимого оборотня – один из Ташкента, другой из Чимкента – будто бы сошлись в предгорьях, и по ошибке с остервенением начали бой. Много красных бойцов полегло от дружественного оружия, прежде чем противостоящие друг другу командиры разобрались в чём дело. После этого, объединившись, поредевшие эскадроны продолжили преследование.

Они гнали Джунаида к заснеженному Александрийскому перевалу, который был непроходим в это время года. С кучкой приближённых Джунаид уходил по глубокому снегу от идущих по его следам бойцов. Его травили как загнанного зверя. Он ежедневно терял своих людей. Обмороженных и раненых оставлял в юртах и кишлаках с пачками николаевских кредиток на груди, а с остальными пытался прорваться сквозь заснеженные горы. Последнего своего спутника бек с полным безразличием бросил умирать в шалаше, предварительно сняв с него тёплые носки и не оставив даже куска хлеба.

– В конце концов, он остался один, – подошёл к развязке истории Насыров. – И преследователи уже торжествовали, ибо были уверены – бежать бандиту некуда. Глубокий снег и тридцатиградусный мороз закрыли горный перевал. Пять или шесть самых нетерпеливых вырвались вперёд, чтобы взять бека, и пропали в ночи. Утром командир красного отряда повёл своих людей вперёд. Но вскоре взглядам потрясённых красноармейцев открылась ужасная картина: по снежному полю были разбросаны куски растерзанных человеческих тел. Это были их пропавшие товарищи! Но самое жуткое, что от места кровавой бойни в сторону мёртвого перевала уходила только одна цепочка следов. Это были следы огромного тигра. Перепуганные охотники без оглядки бежали назад, благо дорога шла вниз…

Одиссею уже не впервые приходилось выслушивать похожие истории. Они распаляли его любопытство: какой же он в действительности – этот полулегендарный «Чёрный хан»?

*

Благодаря взятому высокому темпу экспедиции удалось достичь очередного колодца, прежде чем он был приведён в негодность. В любую минуту здесь могли появиться вредители. Ягелло, не теряя времени, взялся за организацию засады, – расставил стрелков и объяснил каждому его задачу. Позиция имела форму подковы, обращённой краями в ту сторону, откуда предполагалось появление неприятеля. Пулемётчикам было приказано отрезать противнику возможность для бегства.

Примерно через полтора часа, как западня была готова, вдали показались девять всадников. Впереди, понуро сгорбившись, ехал Рустам Мануйлов. Одиссей вначале даже не узнал обычно молодцеватого чоновца. Но наблюдающий за приближением отряда в бинокль Ягелло подтвердил, что это действительно главный дезертир. Похоже бывшего чекиста одолевали мрачные думы.

Всадники приблизились шагов на двадцать. Подполковник подал знак притаившимся за камнями и в кустах стрелкам приготовиться, для чего поднял правую руку Теперь бывшим чоновцам было не миновать нацеленных в них пуль.

– Подождите – Одиссей осторожно тронул приготовившегося скомандовать «пли!» офицера за локоть.

Ягелло удивлённо взглянул на Лукова, однако без лишних вопросов подчинился и сжал пальцы в кулак. Это означало: «пока не стрелять!».

Торопливо перекрестившись, молодой человек поднялся из-за камня, который служил ему прикрытием, и крикнул Мануйлову, что желает говорить с ним:

– Я не хочу напрасно проливать кровь! Мы понимали друг друга, почему нам снова не попытаться это сделать?

Сперва Мануйлов схватился за оружие, как и все его люди. Но затем властным жестом заставил подчинённых опустить нацеленные на Одиссея карабины.

– Я готов говорить! – крикнул он Одиссею. И тут со стороны укрывающихся за камнями красноармейцев грянул одиночный выстрел. Мануйлов схватился за живот обеими руками и стал запрокидываться назад. С обеих сторон началась страшная пальба. И быть бы Одиссею убитым в первые же секунды вспыхнувшей перестрелки, если бы не Георгий. Ловкий индийский юноша в прыжке, как голкипер в британском футболе, бросился на начальника, и успел повалить на землю, прежде чем летящие в него пули достигли цели…

Глава 66

Одиссей лежал за камнем. Над головой его с неприятным жужжанием носились свинцовые шмели. Некоторые из них шлёпались о камень и с визгом рикошетили прочь. Молодой человек не принимал участие в бою. Происходящее казалось ему трагической ошибкой. Одиссей был почти уверен: в данном случае кровопролития можно было избежать. Найти бы того, кто своим выстрелом сорвал начавшиеся переговоры!

Но вот стрельба как будто пошла на убыль. Пулемёты уже не так часто подавали свой басовитый и сердитый голос. Очереди их стали отрывистыми. Вскоре всё окончательно смолкло. Можно было подводить печальные итоги: со стороны экспедиции один боец убит, и двое получили лёгкие ранения. Дезертиры заплатили гораздо более кровавую цену – пятеро из них погибли, ещё двое тяжело ранены, включая самого Мануйлова. Он лежал на спине с обескровленным серым заострившимся лицом. Дышал часто и трудно, но не стонал. Кира уже сняла с него портупейный ремень, и смоченной в марганцовке марлей обмазывала кожу вокруг крохотной чёрной дырочки на животе. Согнутые в коленях ноги мужчины постоянно двигались, на лбу и щеках его выступили капли пота, у него дрожали щёки и проступили вены на шее от страшного напряжения. Похоже, боль, которую он чувствовал, была просто чудовищной. Печать смерти уже легла на его заострившееся лицо.

Встретившись с пытливым взглядом Мануйлова, Одиссей в первый момент увёл глаза в сторону. Он ждал проклятий или хотя бы упрёков в вероломстве. Но вместо этого Мануйлов каким-то свистящим шёпотом, почти не заикаясь, стал рассказывать, что вчера они наткнулись на небольшую группу басмачей, которые засыпали колодец. Командовал ими одноглазый. Чоновцы атаковали бандитов и троих убили, но остальные сумели уйти.

– Вряд ли они посмеют напасть на вас… слишком уж их мало… Недавно их кто-то серьёзно пощипал… это явно ошмётки крупного отряда…. Большинство из них ранены… Но нагадить они ещё могут.

Мануйлов говорил торопливо, явно боясь умереть в презренном ранге предателя. Оказывается, он решил скрыть своё настоящее имя, ибо твёрдо порвал все связи с отцом и своим прошлым. К тому же боялся, что товарищи не будут ему доверять, как сынку богача. А потом уже было поздно открываться.

– Только запомни, начальник: я умираю коммунистом – таковы были его последние слова. По всему телу Мануйлова пробежала бурная дрожь. Он вдруг выгнулся дугой, лицо его исказила страшная гримаса. И тут же тело его обмякло, а глаза померкли за полусомкнутыми ресницами.

Одиссей снял шапку. Окружающие последовали его примеру. Рядом копали яму, к которой сносили со всех сторон тела убитых.

Луков вполголоса приказал всем, кто не занят ранеными, построиться.

– Кто стрелял? – так же негромко спросил он, когда все выстроились перед ним.

– Ну я! – небрежно объявился стоящий в стороне от всех комиссар. Взятую у кого-то винтовку с примкнутым к ней штыком Лаптев держал под мышкой, так как руки его находились в карманах. Он по-прежнему выглядел как гайдук – в бурке на голое тело с болтающимися на груди амулетами. Нелепый и одновременно крайне опасный человек, которого лучше не задевать – таким он показался Одиссею.

– А что?! – с гонором выкрикнул Гранит, выкатывая на Лукова наглые глаза. – Кто сказал, что нельзя стрелять в дезертиров и предателей?!

Комиссар осклабился в лицо Лукову.

– Да, это я подстрелил изменника революции, когда понял, что у тебя для этого кишка тонка. И нисколько не жалею о содеянном.

– И об этом вы тоже не желаете? – неприязненно глядя на Лаптева, кивнул на мертвецов у почти выкопанной братской могилы Одиссей.

Лаптев равнодушно взглянул на трупы, после чего перевёл наглый самоуверенный взгляд обратно на Лукова.

– Обыкновенное дело – война.

– Разве вам не передали мой приказ не стрелять? – вмешался в разговор подполковник, от которого почему-то сильно воняло чесноком.

– У меня после последнего купанья осталась вода в правом ухе – с явной издёвкой пожаловался Лаптев. – Так что я просто не расслышал слова соседа справа.

– Это не оправдание! Как руководитель военной части экспедиции я беру вас под арест за неисполнение приказа.

– Не имеешь права! – взвился Лаптев. – Я комиссар! Надо мною начальников нет!

– Взять его! – игнорируя слова комиссара, велел двум бойцам подполковник. Глаза Ягелло странно блестели, а движение его были слишком размашисты.

И тут Гранит выкинул очередной свой фортель: перехватив винтовку поудобней, он угрожающе – наклонив голову и подавшись корпусом вперёд, – двинулся на направившихся к нему красноармейцев.

– А ну назад, рожи! А то заколю!

Солдаты озадаченно остановились, затем испуганно попятились от нацеленного на них штыка.

Ягелло решил проблему с федфебельской простотой. Не тратя времени на убеждения, он быстрым шагом подошёл к Лукову, точным движением левой руки отбросил штык его винтовки в сторону, и ударил справа комиссара в подбородок, послав его на землю. Назначенным в конвоиры красноармейцам оставалось только обезоружить и связать нокаутированного арестанта.

– К сожалению, другого способа быстро излечить «психического» в военное время нет, – стягивая перчатку с руки, с нетипичной для себя развязанностью пояснил Ягелло.

После этого крайне неприятного эпизода Одиссей отправился посмотреть, как обстоят дела в импровизированном полевом госпитале. Взявшая на себя обязанности санитара Кира занималась ранеными. Захватив из лагеря фляжку спирта и марганцовку, молодая женщина ещё под пулями начала оказывать помощь первым из них. С помощью этих нехитрых средств женщина обрабатывала раны. Из-за дефицита перевязочных материалов на бинты шли нательные рубашки. Кира рвала их на полосы и кипятила в котелке над костром. Ей помогал солдат-таджик. Добровольный ассистент кипятил на костре железную коробку с хирургическим инструментом.

Глядя на то, с каким искренним милосердием Кира старается облегчить страдания раненых, как профессионально и твёрдо помогает самым тяжёлым, как ловко у неё всё получается, Одиссей думал о том, что ещё не встречал женщины прекрасней и мужественней…

Уходить от колодца не хотелось, ибо неизвестно повезёт ли со следующим. Но так как вечно оставаться тут они не могли, было решено заполнить все пригодные для перевозки воды ёмкости. К Одиссею, сильно прихрамывая, подошёл археолог.

– Я ранен в ногу! – с растерянной улыбкой продемонстрировал он перевязанную ниже колена конечность. К счастью, ранение археолога оказалось лёгким – пуля лишь коснулась его и унеслась прочь. Кира уже обработала его рану. Однако Кенингсон почему-то настойчиво и удручённо именовал себя «пулесобирателем».

Больше ничего серьёзного в этот день не произошло.

Следующие двое суток отряд продвигался к горам. Правда, шли они не по прямой, а снова – от колодца к колодцу. Только больше им уже не удавалось опережать бандитов – те успевали сделать своё чёрное дело и уйти. Теперь уже было ясно, что это дело рук одноглазого басмача и его шайки. Ягелло даже пробовал с пятёркой отборных бойцов выдвигаться вперёд, но такая тактика не сработала. Экспедиция лишь потеряла ещё двух человек, когда разведка напоролась на засаду. В результате и без того сильно поредевший после недавнего боя возле колодца экспедиционный конвой сократился всего до дюжины полноценных штыков. Зато раненых и больных становилось всё больше.

Глава 67

Ночью неизвестный вспорол ножом несколько бурдюков с водой. Молодой солдат признался, что заснул на посту.

– В военное время за такое положен расстрел. Другого способа поддерживать дисциплину у нижних чинов я не вижу – жёстко заявил Ягелло.

Естественно Лукову, как потомственному московскому интеллигенту была омерзительна даже мысль о подобных способах поддержания порядка. У него до сих пор лежал камень на душе из-за того, что он не успел предотвратить расстрел Мануйловым двух мародёров.

– Не слишком ли вы круты с людьми, Янус Петрович? – спросил офицера Луков.

– Я не собираюсь менять свои взгляды и привычки, – раздражённо заявил Ягелло, то вынимая из кармана брюк носовой платок, то пряча обратно. – Я, например, так считаю: если офицер не строг с солдатами, то он либо боится их, либо самого себя и, следовательно, во всяком случае – трус. Я не могу отступить там, где обязан стоять во всеоружии. И требовать от меня…

– Никто от вас ровно ничего не требует – примеряюще произнёс Луков. – Поверьте, я уважаю вас! Но может быть мы всё-таки не будем принимать крайние меры?

Ягелло жёстко усмехнулся.

– Предлагаете потакать разгильдяйству?

Одиссей тяжко вздохнул. Он чувствовал в офицере неослабевающую твердость. Ягелло был уверен в своей правоте и намеревался расстрелять виновного. И всё же Одиссей попросил:

– Господин подполковник, я очень прошу вас на время экспедиции ввести марроторий на смертную казнь.

– Как вам будет угодно, но тогда я не поручусь за следующий бой – предупредил офицер. – Солдат нынче надо опасаться. Только страх может заставить их подчиняться.

Ягелло коротко козырнул и вышел из палатки.

Прошёл наверное час. Отряд снова был в пути. Оглянувшись, Одиссей заметил, что подполковник о чём-то разговаривает с сидящем верхом на «арестантском» муле комиссаром. За неимением в отряде повозки для перевозки арестованных, Лаптев и проспавший воду часовой ехали вдвоём на одном муле, который в экспедиции заменял собою передвижную гауптвахту.

Лукову стало любопытно, о чём могут беседовать эти непереваривающие друг друга люди, и он попридержал свою лошадь, дожидаясь их приближения.

– Прежде офицер принадлежал к элите общества, к избранным. А сейчас он поруган вами и является объектом всеобщих издевательств! Ваша власть с одной стороны нуждается в нашем опыте, знаниях, но сама же при этом попустительствует издевательствам над защитниками Отечеств! – с негодованием говорил комиссару, видимо, задетый за живое подполковник. Он вдруг порывисто начал расстегивать на себе ремень, задрал гимнастёрку, продемонстрировав дырку на груди, из которой со свистом выходил воздух, когда мужчина выдыхал.

– Это меня не контрабандисты и не германец, а свой же! В 1917 солдат запасного полка, митингующий с дружками против отправки на фронт – четырёхгранным штыком. Вошёл легко, да в теле сломался, рана от него не закрывается.

– Сам виноват, «вашбродь»! – весело сверкнул глазами комиссар. – Надо было погоны вовремя снять, а не бурбонствовать. Вот и напоролся на штык получившего свободу от вашего брата солдата. Чего ж обижаться. Мало вы зуботычин бесправным солдатам раздавали, когда ваша власть была. Вот вам и справедливая расплата!

– А я и не обижаюсь.

– Ты лучше скажи спасибо, что Советская власть тебя такого на службу взяла вместо того, чтобы с другими прихлопнуть. А ты комиссара по зубам кулаком. Эх ты, дурень образованный!

Странно, но тон Лаптева можно было назвать вполне дружелюбным. Он говорил с бывшим офицером со снисходительностью хозяина положения.

– Вот ты меня кулаком по морде. А не боишься, что это тебе по возвращению в Ташкент припомнят?

– Я вашей власти не присягал!

– Это как же? – насторожился Лаптев. – А чего тогда в экспедицию попёрся?

– Ваши чекисты мобилизовали меня, как человека хорошо знающего обстановку на границе. А чтоб я чего не выкинул, мою сестру с мужем в заложники взяли.

– Так, значит, ты не по идейным соображениям с нами пошёл, – понимающе покачал головой Лаптев и обратился уже к Лукову:

– Эй, начальник, ты слышал? За этим потенциальным контриком глаз да глаз нужен. А ты меня в это тревожное время под арестом держишь!

*

Солнце клонилось к закату. Разведчикам удалось случайно обнаружить яму с дождевой водой. Все были счастливы при виде вонючей, зелёной зацветшей воды. Одиссей приказал становиться лагерем. После ужина Ягелло собрал солдат на короткий инструктаж. Педант по натуре подполковник поступал так почти на каждом вечернем привале, как бы все не были измотаны и не валились с ног. Сегодня его «лекция» была посвящена тому, что необходимо делать для того, чтобы не быть укушенными каракуртом, скорпионом или змеёй, которых тут водилось великое множество. Одиссей тоже с большим вниманием выслушал рекомендации подполковника. А между тем вокруг началось настоящее светопреставление! Небо беспрерывно озарялось всполохами. Правда настоящих молний и грома пока не наблюдалось. Тем не менее, все с нетерпением ожидали, когда с небес хлынет долгожданный поток, и заранее приготовили всё, во что можно было запасти драгоценную воду.

В таком приподнятом настроении с надеждой, что утром воды будет вдоволь, люди разошлись по своим палаткам.

Но утром проснувшихся людей ожидали две скверные новости. Во-первых, за ночь на землю не упало ни капли. Странная беззвучная гроза прошла, оставив после себя страшную духотищу.

Вторая новость была ещё хуже: ночью кто-то отравил почти всех лошадей и мулов экспедиции. Правда на этот раз стоявшие посменно на часах красноармейцы дружно клялись, что за время своего дежурства глаз не сомкнули, тем не менее, они не заметили никого возле коновязи.

Однако Ягелло им не верил:

– Они понимают, что влипли, и пытаются выпутаться. Но я по глазам вижу, что кто-то из них врёт. Если снова ограничится непродолжительным арестом виновных, наступит анархия.

Ягелло настаивал на самом строгом наказании виновных. Ситуация была таковой, что на этот раз Одиссей действительно не чувствовал себя вправе единолично принимать решение. Поэтому согласился с предложением подполковника вынести вопрос о наказании для подозреваемых на военный совет…

Совет состоялся только в половине пятого вечера – из-за потери почти всего конского состава с выходом из лагеря пришлось повременить.

Кира и её муж пытались заступиться за обвиняемых. Кира стала объяснять, что лошади могли отравиться плохой водой или растущими здесь ядовитыми растениями. Археолог Кенингсон безоговорочно поддержал свою симпатию. В итоге, когда дело дошло до голосования большинство членов штаба высказались против расстрела подозреваемых. Таким образом, жёсткий подход подполковника к воспитанию солдат снова не нашёл понимания у соратников.

Следующим на повестке совещания был вопрос, как дальше обходиться без лошадей и вьючных животных. Ягелло бросил выразительный взгляд на Лукова и произнёс:

– Надо попытаться нанять в ближайшем селе киргизов-носильщиков, а пока всё, что не является для нас жизненно необходимым, придётся бросить здесь…

Через некоторое время после того, как участники совета покинули штабную палатку, и Одиссей остался один, в шатёр прокралась Кира. Она стала неуверенно объяснять, что её заставила вернуться находка, о которой она вначале не хотела никому говорить.

– Я понимаю, что это может оказаться простым совпадениям… Не хочу наводить на кого-то напрасное подозрение… Но мысль об этом с самого утра не даёт мне покоя…

Волнение тайной гостьи передалась Лукову.

– Прошу вас! – сделал приглашающий жест Одиссей. Но из-за охватившей его растерянности вместо походного стула указал на свою раскладную кровать. Этим он ещё больше смутил барышню, которая оказывается при всей своей внешней уверенности и внутренней силе, сохранила девичью застенчивость.

– Нет, напрасно я пришла! – передумала молодая женщина, и быстро направилась к выходу из палатки. Но Одиссей догнал её. Сам, поражаясь и радуясь внезапно пробудившейся в нём смелости, он очень деликатно взял гостью за руку и проводил к раскладному стулу.

– Уделите мне хотя бы пятнадцать минут своего времени. Если не хотите, можете не говорить о чём собирались. Я просто рад, что вы зашли. Хотите чаю?

Бровь молодой женщины удивлённо изогнулась. Одиссей со смущённой улыбкой пояснил, что из-за отсутствия воды он, конечно, не может предложить гостье настоящий чай, но ведь можно вообразить себя в иных – приятных обстоятельствах.

– Представьте, что я в гостях в вашем казанском доме, или же вы навестили меня в Москве.

Кира не сразу поняла и приняла предложенную ей игру, но постепенно смущение её прошло. Молодые люди принялись от души дурачиться, изображая, будто и в самом деле наслаждаются бутафорским чаем. Словно маленькая девочка Кира увлеклась необычной забавой. То и дело заливисто смеясь, предлагала партнёру действовать в новых обстоятельствах:

– А вот заходит наша горничная Биби, и объявляет, что в передней появился господин Мозжеватов. Учтите, Одиссей он страшный зануда, и на дух не переносит москвичей.

– А я подсыплю ему яду в чай, пусть не ходит – весело брякнул первое, что пришло ему в голову Луков.

Игра тут же перестала быть забавной для Киры. Лицо её вновь стало озабоченным.

– Я хоть и говорила на совете, что лошади отравились сами, но я ведь не ветеринар – пояснила она. – Откровенно говоря, мне было жаль этих солдатиков. Господин подполковник человек решительный и жёсткий. Но и он ведь тоже может оказаться небезгрешным. И даже очень не безгрешным…

Одиссей почувствовал, что Кира неспроста повторила последнюю фразу. Это был уже даже не намёк. Она будто знала про Ягелло что-то компрометирующее, но по какой-то причине не спешила открывать карты. Лукова это огорчило и он фактически вступился за своего заместителя по военным вопросам:

– Не знаю, не знаю… Наверное, если бы здесь сейчас находился наш комиссар – товарищ Лаптев, то ваши слова наверняка пришлись бы ему по душе. Да и вообще после недавнего белого восстания в Ташкенте в каждом бывшем офицере видят предателя.

– Вы ослышались, я не говорила, что он предатель – рассердилась Кира. – Но как быть вот с этим!

Она порывисто извлекла из кармашка сложенный втрое мешочек уже знакомого Одиссею солдатского кисета. Развернула. И пояснила:

– Я подобрала его неподалёку оттого места, где были привязаны лошади сегодня утром, когда проходила мимо, чтобы проведать своих больных и раненых.

Вихрь мыслей пронёсся в голове Одиссея. «Неужели это действительно сделал Ягелло?! Какие у него могут быть мотивы вредить экспедиции? Ну да, по всей видимости он имеет столь же мало причин любить власть большевиков, что и я. Тогда что это, – месть? Но тогда он поступает вдвойне мерзко, фактически настаивая на расстреле невиновных… Впрочем, не пора ли уж перестать быть идеалистом. Разве ты ещё не понял, что в жестокой мужской драке, в которой тебе приходиться участвовать отнюдь не в роли зрителя, допускаются любые приёмы. Но мой долг позаботится о безопасности этой славной женщины. И как я мог даже на секунду усомниться в её порядочности!».

– Прошу вас не говорить никому о своей находке – попросил Киру Одиссей. – Я же постараюсь во всём разобраться.

Глава 68

После гибели лошадей быстро найти носильщиков не удалось. Поэтому всё имущество, которым можно было пожертвовать, было брошено в последнем лагере. Отныне экспедиционерам предстояло обходиться без палаток и многого другого, что давало им в тяжёлом путешествии ощущение хотя бы некого подобия комфорта.

Единственная уцелевшая лошадь была отдана неспособным самостоятельно передвигаться раненым. На ней ехали получивший во время последней стычки пулю в ногу Кенингсон и солдат, который после укуса каракурта сам отсёк себе ножом почти всю икроножную мышцу, чтобы не умереть от смертельного яда. Остальные шли пешком или их несли на самодельных носилках. Причем общий вес поклажи, приходящейся теперь на каждого человека, вырос вдвое. Людей то стало меньше, и весь груз после гибели лошадей приходилось тащить на собственном горбу! Обязанность нести снаряжение была распределена между всеми примерно поровну. Исключение было сделано только для единственной женщины в экспедиции. Не смотря на слабые протесты Артура Каракозова, на него тоже взгромоздили несколько тюков.

До сих пор Одиссей думал, что труднее уже быть не может. Но все предыдущие испытания показались ему сущей забавой по сравнению с адским трудом, который начался теперь. Приходилось тащить груз весом в половину собственного тела, да по духоте, терпя при этом жажду и укусы паразитов, – это было то, что называется избитым штампом «на пределе человеческих возможностей»! Всего за час такой адской нагрузки вся одежда Одиссея промокла насквозь от пота, мышцы ног, рук, спины сводило судорогами. А ведь пока они шли по равнине, что же будет когда начнётся подъём в горы! Нет, они обязательно должны найти привычных к местным условиям носильщиков. Но согласятся ли они, ведь много заплатить за их работу они не смогут. Ягелло развеял опасения молодого начальника:

– Горцы не такие просвещённые, как жители равнин. Некоторые из них полагают, что до сих пор живут при царе-батюшке. Таким образом, мы сможет нанять трёх-четырёх крепких парней за николаевские ассигнации.

От подполковника снова сильно пахло чесноком. И вид у него был какой-то опухший. Он пояснил, что немного простудился. Потом продемонстрировал Лукову пачку банкнот, которые на большей территории бывшей империи уже давно не стоили абсолютно ничего.

– Уже года два я зачем-то держу в кармане эти «фантики». Это моё последнее офицерское жалованье. Берите! Вскоре они могут вам пригодиться для расчёта с местными шерпами.

– Ну и вы тогда тоже берите – облекая дело в шутливую форму, Одиссей в свою очередь вытащил из кармана полученный от Киры кисет.

– Где вы его нашли? – обрадовался Ягелло.

– Неподалёку от коновязи. Полагаю, его выронил тот, кто прошлой ночью зачем-то проведывал наших бедных лошадок, хотя часовые его почему-то не заметили – язвительно ответил Одиссей, внимательно наблюдая за реакцией подполковника.

Ягелло опешил. Приложив правую руку к груди, он с самым чистосердечным видом произнёс:

– Уверяю вас, я тут не при чём! Кисет пропал у меня сегодня утром. Я собрался покурить и вдруг обнаружил, что правый карман моих штанов, где я обычно держу курительные принадлежности, пуст.

– Как это могло произойти? Вы раздевались, когда ложились спать?

– Обычно я этого не делаю в походе. Но уж извините за пикантную подробность, в последние дни меня одолели вши из-за невозможности помыться и постирать бельё. И на ночь я закопал гимнастёрку, галифе и нижнее бельё за палаткой, оставив на поверхности только краешек рукава, по которому паразиты могли бы сбежать. Это старый солдатский способ вывести из одежды паразитов… Сообразив, что кисета нет, я постарался вспомнить: выложил ли предварительно вещи из карманов, но не смог. Видимо я сделал это машинально. Так что кисет мог остаться лежать на земле в том месте, куда я его безотчётно положил. Я немедленно отправился это проверить. Но ничего не обнаружил. Тогда я решил, что его подобрал кто-то из солдат. Вам ведь передал его кто-то из красноармейцев или этот славный индийский юноша?

– А почему вы вспомнили о Георгии?

– Он крутился неподалёку, когда я закапывал свои вещи.

– Нет, я получил кисет от другого человека.

– От кого же, позвольте узнать?

– Пока это секрет. Важно то, что его нашли рядом с коновязью. Как он мог там оказаться?

– Как я понимаю, вы готовы поверить, что это я отравил лошадей – скрестил руки на груди Ягелло, словно нарочно выставив напоказ масонский перстень на своём мизинце. – Понимаю… Вы, как и этот безусый комиссар, считаете, что если я офицер, то непременно должен заниматься вредительством… Как вы намерены поступить со мною?

«Спросил бы чего полегче» – озадаченно подумал про себя Одиссей. Они молча смотрели друг на друга. Ягелло конечно понимал, что оказался в весьма «деликатном» положении, но не менее «деликатным» было и положение Лукова. Как первое лицо экспедиции он должен был либо арестовать своего заместителя по военным вопросам, предъявив ему официальное обвинение, либо снять все подозрения. Ни того, ни другого Луков по весьма весомым причинам сделать не мог.

Одиссей перевёл взгляд на масонский перстень на мизинце подполковника. Из-за этого перстня Луков сразу с большим недоверием отнёсся к полковнику, так как всем было известно, что масоны служат не Родине, а своим магистрам. Им, как космополитам, не знаком державный патриотизм, он у них даже осуждается… Странно, было видеть такой перстень на руке боевого офицера, пролившего кровь за Родину.

– Я вынужден вам верить, – наконец признался Луков. – У меня просто нет другого выхода.

– И на том спасибо – обидчиво произнёс Ягелло. Он торопливо ушёл, как видно тяготясь обществом молодого начальника.

*

Отряд продолжал свой путь. Рядом с Луковым хрипло стонал вконец измученный Артур Каракозов. Его было не узнать: глаза врача ввалились, щёки впали, рот был словно дыра, в котором ворочался высохший язык, с трудом издающий звуки. Да чего уж было говорить о неприспособленном к тяжелому физическому труду интеллигенте, если даже самые крепкие под тяжёлой ношей буквально шатались от усталости, а на привалах беспомощно лежали, не имея сил даже пойти поесть. Жара, жажда, пыль так исказили лица людей, что они стали почти неузнаваемы.

В какой-то момент ташкентский уполномоченный взял часть груза у Каракозова. Этот неприхотливый, всегда улыбчивый мужик всё больше нравился Одиссею. В нём абсолютно не чувствовалось типичного для многих даже небольших большевистских начальников чиновничьего панства или комчванства. На привалах он сам вызывался сходить за хворостом для костра, нарубить дров. В походе ничем не выдавал усталости и всегда был готов помочь ослабшему.

*

Прошло часа четыре после того, как отряд покинул место последней стоянки. Вдали на фоне яркого, ослепительно бирюзового неба появились очертания бурых гор. Одиссей поймал определённый ритм и шагал, как на автомате. Мыслей в голове почти не осталось. Он просто отбивал про себя такт: «Раз, два, левый… Раз два правый…», и снова по кругу. Это помогало преодолевать боль и усталость. Со временем ему даже далось поймать нечто вроде куража. «Сейчас бы неплохо сюда умелого барабанщика» – подумал Одиссей.

Он вспомнил, что где-то читал, что в эпоху наполеоновских войн именно рокот боевых барабанов выводил солдат из состояния ступора, заставляя идти в атаку – грудью на летящую картечь. Как писали ветераны, взводы юных барабанщиков обычно шагали на флангах атакующих дивизий, не просто задавая ритм движению колонны, но и подавляя инстинкт самосохранения у гренадер, идущих на верную гибель… Такая же история случалась и во время утомительных переходов: походный бой барабанов заставлял усталые мышцы продолжать двигаться в такт и не позволял дурным мыслям лезть в голову…

Дорога широкой дугой огибала ореховую рощу. Неожиданно где-то позади раздался ужасный рёв тигра. Он донёсся из густых зарослей. Всё оглянулись и застыли словно парализованные…

Одиссей ещё не слышал звуков, которые бы так же разрушающе действовали на нервы. Луков видел, что многие его спутники так испуганны, что он бы не удивился, если бы они с воплями ужаса побросали поклажу и бросились наутёк.

К Лукову торопливо подошёл взволнованный Ягелло. Держа наизготовку карабин, полковник всматривался в густые заросли, идущие по правую сторону от дороги.

– Как думаете, насколько он далеко от нас? – спросил Одиссей.

– Шагов триста не больше – определил Ягелло, вслушиваясь в окружающие звуки. – В Индии говорят: «От рёва голодного тигра внутренности людей превращаются в воду».

Ягелло приказал всем приготовить оружие и ждать. Так они простояли около получаса, готовые отразить нападение хищника. Но больше зверь не напоминал о своём близком присутствии. Безмятежно щебетали птицы в лесу, порхали над цветами бабочки, жужжали шмели. Постепенно все успокоились. Одиссей скомандовал построение. Отряд двинулся дальше. Но они успели пройти всего сто метров. Внезапно в конце колонны раздались вопли ужаса, затем загремели выстрелы. Одиссей оглянулся и первым увидел возвышающегося над всеми Кенингсона, который сидел верхом на единственной оставшейся в экспедиции лошади. Только что ехавший вместе с ним второй «неходячий» раненый куда-то исчез. А у археолога было совершенно белое потрясённое лицо.

Ещё не зная обстоятельств происшествия, Луков почувствовал, что произошло ужасное. Вместе с Ягелло он поспешил в конец колонны.

Оказалось, что свидетелей события нет, в том смысле, что никто не видел, как тигр выскочил из леса, схватил сидящего вторым на лошади человека. Некоторые из идущих в арьергарде людей оглянулись на крики погибающего товарища и только успели заметить лишь мелькнувшую за деревьями рыжую комету. Вся спина археолога была забрызгана кровью, но не его собственной, а пропавшего соседа по лошади.

Коротко посовещавшись с Ягелло, Одиссей стал вызывать охотников преследовать зверя. Только бесстрашный Георгий выразил желание идти с ним. Ягелло этого показалось недостаточно, и он приказом назначил в команду ещё двоих. Такой группой они вошли в лес и двинулись по тигриному следу и сопровождающей его кровавой дорожке. Лес был густой. Кроны деревьев переплетались над головой, образуя сплошной зелёный шатёр. Солнце почти не пробивалось сквозь листву. Звериная тропа петляла в зеленом тоннеле. Воздух был насыщен мягким ароматом грецкого ореха. Стояла тишина, нарушаемая лишь пением птиц и стрекотом цикад. По сторонам тропы меж стволов деревьев густая трава поднималась высотой до двух метров. На открытых лужайках густо росли кусты смородины, барбариса, шиповника, а по оврагам – ежевика. Но сейчас Одиссей не замечал всей этой красоты и изобилия, ведь в любой момент из высокой травы или кустов могла выпрыгнуть двухсоткилограммовая туша, снабжённая убийственными клыками и когтями…

У каждого найденного отпечатка Ягелло останавливался, чтобы внимательно его изучить. Иногда он давал комментарии к увиденному. По словам подполковника, тяжёлая ноша почти не затрудняла обычного движения хищника. Для Лукова было тревожно, что они не слышат криков унесённого тигром солдата. Похоже зверь убил свою жертву.

Примерно через полверсты от дороги след оборвался. Здесь начинался выход на поверхность скальных пород. А на голых камнях даже Ягелло было трудно заметить тонкие борозды, оставленные звериными когтями. Следов человеческой крови они почему-то больше не встречали. Поплутав ещё некоторое время, преследователи были вынуждены признать собственную беспомощность и вернуться обратно на дорогу. На обратном пути один из против своей воли назначенных в охотничью партию красноармейцев произнёс с обречённостью:

– Теперь людоед от нас не отстанет! Вот увидите: за пару деньков он переварит горемыку-Степана, снова проголодается и вернётся за кем-нибудь из нас.

Ягелло остановил солдата и отчитал его за паникёрские настроения. Тем не менее, мрачный прогноз сбылся даже раньше, чем представлял себе солдат…

Вечером, отряд, как обычно встал лагерем. Ситуация была такова, что Луков запретил подчинённым удаляться из расположения экспедиции более, чем на расстояние прямой видимости часовых. И, тем не менее, новое нападение произошло в этот же день вскоре после захода солнца. На ночёвку путешественники расположились шагах в трёхстах от ближайшего леса. Ягелло специально посоветовал Лукову выбрать для лагеря открытое место, чтобы пространство вокруг хорошо просматривалось, и таким образом хищник не мог подобраться к бивуаку незамеченным. Он также обнадёжил соратников, что приготовил для зверя несколько сюрпризов:

– Если он решит пожаловать, ему не поздоровится…

Действительно сразу после того, как отряд остановился на отдых, Ягелло выбрал несколько бойцов, которые выглядели менее уставшими, и велел им рыть ямы по периметру лагеря, других же послал нарубить и доставить в лагерь молодые деревца, из которых можно сделать острые колья для тайных ловушек. В сгущающихся сумерках зажглись походные костры и закипела работа. Пока одни рубили деревца и строгали колья, другие рыли ямы и маскировали их ветками и травой.

Такая энергичная деятельность должна была положительно повлиять на психологический настрой людей – вселить в людей оптимизм, что они не жертвы, а охотники. Но этого не происходило. Как только солнечный диск стал клониться к горизонту и тени начали удлиняться, всех в лагере охватила тревога. И стук топоров её только усиливал. Беспечно болтавшие и даже шутившие при солнечном свете люди, сделались молчаливыми и замкнутыми. Никто ни на секунду не расставался теперь с винтовкой. Бойцы сбились в одну ощетинившуюся штыками кучу. Никто, решительно никто не желал идти в часовые, ибо это означало остаться в одиночестве. И уж тем более все категорически отказывались отправляться в «секрет».

Дело в том, что подполковник задумал устроить стрелковую позицию на вершине небольшого холма, который находился между лагерем и лесом и господствовал над местностью. Так и не добившись ни от кого исполнения своего приказа, Ягелло отправился на секретную позицию вдвоём с Насыровым, который единственный согласился разделить с ним риск. Георгия, который тоже желал учавствовать в засаде, подполковник приказом оставил в лагере, как слишком молодого для такого опасного дела.

Оставшиеся же в лагере бойцы плотной группой расположились возле костра, веря, что даже самое свирепое создание тьмы всё же убоится большого огня.

Наступала ночь, зловещая тишина воцарилась в пространстве – вокруг ни звука, ни шороха, ни движения.

Одиссею всё же удалось убедить двух самых сознательных красноармейцев в необходимости несения караульной службы. В душе ещё не слишком опытный руководитель очень радовался этой своей маленькой победе. Значит, его слово всё же что-то значит для подчинённых! И не обязательно подавлять людей приказами, можно и достучаться до их совести!

Лично определив места дежурства для каждого из стражей, Луков подсел к костру и вскоре задремал…

Проснулся он с таким чувством, будто ему угрожает большая опасность. Одиссей даже подскочил на месте, и стал испуганно озираться по сторонам. Однако вокруг всё как будто было по-прежнему спокойно. Многие ещё не спали. Рядом с Луковым, свернувшись калачиком, спал верный Георгий. Глядя на него, Одиссей подумал: какой же он действительно ещё в сущности мальчик. Он вспомнил, как где-то читал о том, что в Индии мужчины взрослеют рано – в 13 лет многие подростки уже обзаводятся собственными семействами, а в 20 лет морщинами на лице и сединой на висках. Суровые условия жизни и тяжелая работа на жарком солнце рано делают их стариками. Наивная вера этого юноши в то, что с помощью новой марксисткой религии, изгнав белых колонизаторов, можно разрушить тысячелетнее кастовое устройство его Родины и построить общество, где миллионы бедняков не будут в тридцать лет становиться дряхлыми развалинами, тем не менее, вызывала уважение. Утописты-романтики всегда нравились Одиссею, куда как больше прагматичных расчётливых дельцов. Хотя в отличие от вторых первые обычно были обречены на полный жизненный крах…

Голоса людей вокруг костра стали громче и раскованней. Такова уж человеческая природа, что даже самый сильный страх не может властвовать над ним долго. Одиссей тоже почувствовал, как сжавшаяся внутри него пружина сильного напряжения постепенно ослабевает.

Но тут его сосед слева наклонился к костру, чтобы палкой достать из золы запеченное птичье яйцо. И в этот момент в поле зрения Лукова попало то, чего он не смог бы заметить, если бы этот человек не нагнулся! Чётким силуэтом на фоне молодой луны вырисовывался силуэт огромного тигра, тащившего человека!!! Зверь держал жертву клыками за заднюю часть шеи. Голова несчастного свесилась на плечо, а тело волочилось по земле, словно тряпичное. Одиссею показалось, что это был чоновец, получивший тяжёлое ранение в последней стычке возле колодца. Потому что его многочисленные бинты ярко белели в ночи.

Тигр двигался бесшумной тенью, словно и вправду был призраком. Его жертва почему-то тоже не издавала ни звука. Скорее всего зверь прикончил раненого сразу. Поэтому, несмотря на близость хищника никто из сидящих вокруг костра людей даже не подозревал о его присутствии.

Ещё мгновение и тигр слился с высоким кустарником. Одиссей не мог пошевелиться ещё довольно долго. Под боком кобура с маузером, лишь руку протяни. Только не пошевелить даже мизинцем, тело будто налилось свинцовой тяжестью. Ужас парализовал его. Вокруг соседи-солдаты продолжали оживлённо обсуждать свои незатейливые проблемы, а он смотрел в ту сторону, где скрылся жуткий пришелец и не мог отвести глаз…

Преследовать зверя пот горячим следом в ночи не решился даже подполковник. На поиски раненого отправились лишь с восходом солнца, хотя понимали, что вряд ли смогут его спасти. В лучшем случае им удастся найти, то что осталось от страшной трапезы людоеда, чтобы по-человечески похоронить останки. Но даже этого им не удалось. Снова след зверя внезапно оборвался среди камней.

По возвращению охотников в лагерь начались поиски виновных. Неожиданно Кира, как профессиональный санитарный врач, обвинила подполковника, что это он несколько дней назад не проконтролировал, чтобы трупы погибших в последнем бою людей были похоронены, как подобает.

– Вы поручили это дело не слишком надёжным людям, а после не проверили, как они исполнили ваш приказ. Потому что я лишь вчера случайно узнала от одного из них, что этот лодырь и его напарник вместо того, чтобы закопать павших на достаточную глубину, поленились и лишь слегка присыпали их землёй. Но вы же опытный человек и знаете, что, если тигру долго не везло в охоте на зверей, он начинает искать более лёгкий способ насытится мясом. Этот тигр, видимо, набрёл на нашу прошлую стоянку. Нашёл трупы, съел их и почувствовал вкус к человеческому мясу. Сегодняшней трагедии можно было бы избежать, если бы тела были правильно захоронены, а ещё лучше сожжены на костре вместе с лошадиными тушами, хотя это и заняло бы какое-то время. А могилу следовало посыпать порохом.

Одиссей понял, что должен вмешаться:

– Я начальник экспедиции и ответственность лежит на мне.

– Нет, виноват он, – настаивала Кира. – Господин подполковник в этих местах не новичок и опыт командования людьми у него гораздо больший, чем вас.

Ягелло и не пытался оправдаться.

– Да, это моя вина, – мрачно признал он. – И я должен всё исправить. Просьба никому меня не сопровождать.

Ягелло повесил винтовку на плечо и снова быстро зашагал к лесу.

– Постойте! Это глупо! – крикнул ему вслед Луков. Но полковник даже не оглянулся.

– Что он делает! Разве можно в одиночку! – Одиссей бессильно сжал кулаки и с досадой посмотрел на молодую женщину.

– Не хотела вам говорить – произнесла Кира, провожая взглядом уже почти скрывшуюся в чаще фигуру. – Но вы напрасно казните себя за случившееся. Это действительно не ваша вина. Я случайно видела, как подполковник вместо того, чтобы проконтролировать работу могильщиков, прятался за своей палаткой и сосал там свою фляжку. А потом от него пахло перегаром, который он напрасно пытался «заглушить» чесноком. Многие заметили, что он часто бывает пьян последние дни. Только для вас это новость. Кстати, это вы для него давеча просили у меня спирт?

…Вернулся полковник только через шесть часов, страшно вымотанный и злой.

– Хитрый бестия! – только и бросил он, перед тем как измождено опустится на землю и забыться мертвецким сном.

Глава 69

В предгорьях Ягелло заметил примерно в версте от дороги остов какого-то одиноко стоящего строения, и захотел осмотреть его. Одиссея тоже заинтересовали загадочные руины. А вот обычно неравнодушный к таким вещам Кенингсон на этот раз не проявил даже праздного интереса. Лишь чудом не пострадавший при последнем нападении тигра археолог ещё не отошёл от шока. Все заметили, что Адольф Карлович начал чудить. Если раньше он очень заботился о том, чтобы Кира или кто-либо другой не увидели его в недостаточно пристойном виде, например, без пиджака в подтяжках, то после пережитого кошмара он наплевал на приличия, и даже по малой нужде не хотел уходить в кусты. Впрочем, его можно было понять, наверное, если бы он не был лыс, то посидел бы от пережитого, ведь тигр мог забрать и его, если бы он сидел ближе к лошадиному крупу.

Оставив вместо себя командира отделения красноармейцев, Одиссей отправился нагонять уже ушедшего подполковника. Георгий хотел идти с ним, но Одиссей поручил индийцу более важное дело:

– Прошу вас, приглядите лучше за Кирой в моё отсутствие. Мне будет спокойней, если рядом с ней будет находиться такой отважный человек, как вы.

По обеим сторонам тропинки стеной стояла высокая трава примерно в человеческий рост. За ней невозможно было увидеть, где теперь находится Ягелло.

Вскоре тропинка довольно круто изогнулась вправо. Молодой человек ускорил шаг и, наконец, увидел Ягелло. Тот стоял к нему лицом, явно поджидая. Одиссей замер от неожиданности: с холодной решимостью подполковник вскинул ружьё. Чёрный ствол показался Лукову непропорционально огромным. Он не мог поверить, что человек, которого он, не смотря на все их трения, считал своим ближайшим соратником, целится в него, собираясь вероломно убить. Мысли Одиссея метались: «Что я сделал ему! Почему он решил свести со мной счёты? Почему целится в меня? Почему?!! Неужели не может простить нашего последнего разговора?!». Одиссею показалось, что это продолжалось целую вечность.

– Пригнитесь, – вдруг едва слышно приказал Ягелло.

Одиссей сел на корточки. И вдруг услышал, как у него за спиной что-то зашумело в траве, послышались резкие и часты взмахи крыльев, затем птичьи вскрики «Ке-ке-лик! Ке-ке-лик!». Одиссей оглянулся и увидел улетающих прочь птиц в щегольском жёлто-дымчатом наряде с сизой, окаймленной темными полосами грудкой.

– Горные куропатки, – перевёл дух подполковник и сдержанно пояснил, – Вот в таких местах тигр как раз и любит охотится.

Сказав это, Ягелло надолго угрюмо замолчал. Они двинулись дальше. Шагая вслед за подполковником, Одиссей пытался понять, действительно ли тот подозревал тигра в густых зарослях или же пытался напугать его.

Было около двух часов дня. Белое солнце немилосердно жгло землю.

– Сатанинское пекло! – наконец, после продолжительного молчания зло бросил через плечо подполковник.

– Да, здорово печет, – согласился Луков и, сняв шапку, вытер рукавом потный лоб.

– А что, вы и вправду считаете, что это я отравил лошадок? – продолжая всматриваться в темнеющие на горизонте горы, осведомился офицер. Потом неприветливо покосился на Лукова.

«А ведь если Джокер всё-таки он, то, что ему мешает выяснить со мной отношения – размышлял Одиссей. – Лучшей возможности и не придумаешь. Никого поблизости нет. Мою смерть можно списать на хищника. И даже не обязательно стрелять, опытный вояка может сделать всё тихо, например, ударить меня прикладом в лицо и добить кинжалом. А тело спрятать, – мол, тигр снова унёс».

– И Кира эта ваша всю вину на меня решила повесить – продолжал с обидой Ягелло. – Она конечно специалист в наших краях авторитетный. Но объявлять меня пособником людоеда, это уже слишком.

– А почему вы говорите, что она моя?

– Хм, – полковник быстро взглянул на Одиссея и неприятно улыбнулся.

– Все видят, как вы смотрите друг на друга. Кое-кому это очень даже не по душе.

– Вы имеете в виду её мужа?

– Причём тут муж – удивился недогадливости молодого начальника подполковник. – Я имею в виду этого оригинала Кенингсона. Впрочем, ваши личные отношения с этой барышней меня не касаются.

Тут подполковник выбросил руку вперёд и воскликнул:

– Посмотрите!

Зрелище действительно было необычным. Горячие лучи солнца, встречаясь на своем пути с охлажденным воздухом гор и преломляясь в нем, создавали причудливые миражи. Фантастические картины менялись одна за другой. Вначале показалась неохватная глазом ширь водной глади, а секунду спустя в атмосфере начали вырисовываться уже какие-то сказочные чертоги со множеством колонн, которые, в свою очередь сменил зеленый цветущий оазис.

– Когда меня назначили к вам в экспедицию, – отчего-то решил исповедаться Лукову подполковник, я спросил себя: «Так ли этому молодому человеку дорого его дело? Готов ли он пожертвовать ради него самым дорогим?».

Между Луковым и Ягелло была дистанция метра три. Вдруг подполковник снова вскинул винтовку в его сторону. Несколько секунд ожидания выстрела в упор и Ягелло уже во второй раз опустил ружьё и облегчённо выдохнул:

– Опять показалось! Пойдёмте дальше.

Лукову стало ясно, что это жестокая игра ведётся с единственной целью – проверить крепость его нервов.

Впереди в просветах густого кустарника показались развалины. Вблизи они выглядели гораздо более мрачными, даже казались зловещими. Одиссей вглядывался в тёмные провалы окон и чувствовал, что ему совсем не хочется входить внутрь. Вдохновившее его на поход сюда любопытство исследователя куда-то испарилось.

Возле стены росло дерево. Одиссей вдруг понял, что видит зловещее древо смерти – Анчар, так гениально воспетый Пушкиным:

В пустыне чахлой и скупой,

На почве, зноем раскаленной,

Анчар, как грозный часовой,

Стоит – один во всей вселенной.

Природа жаждущих степей

Его в день гнева породила,

И зелень мертвую ветвей

И корни ядом напоила…

Согласно легендам Анчар вырастает в проклятых местах, с необычной для растений скоростью проходя путь от зелёного побега до взрослого дерева. Присутствие здесь окутанного мрачными легендами дерева, безусловно, было дурным знаком.

Слова Ягелло лишь усилили ощущение тревоги:

– Обычно тигры обходят стороной жилища людей, даже заброшенные, но интересующий нас зверь – редкий наглец. В поисках прохлады, он вполне мог заглянуть сюда. Если сейчас он здесь, то конечно давно знает о нашем приближении. Другой бы кот давно предпочёл уйти, но только не он…

Ягелло поднял с земли камень и зачем-то швырнул его в одно из окон второго этажа. Тут же с шумом и недовольным клекотом из дыры в крыше взлетели шесть или семь чёрных стервятников. Из клюва одного из них что-то выпало и шлёпнулось к ногам людей. Это оказалась нижняя челюсть человеческого черепа с остатками сохранившейся плоти.

Подполковник как будто даже обрадовался находке. Он стал внимательно её рассматривать, сообщив между делом, что Лукову незачем держаться рядом с ним, словно приклеенному, и он вполне может самостоятельно начинать осмотр развалин. Одиссею сделалось ещё более не по себе. Не то, чтобы он позорно перетрусил. Просто внизу живота вдруг образовалась страшно неприятная пустота, которая распространилась на сердце и вниз к коленкам. Однако гордость заставила молодого человека сделать вид, что он вовсе и не нуждается в опекуне. Луков уверенно направился к зияющему дверному проёму. По пути пришлось продираться через густой кустарник, чьи колючие ветки так и норовили расцарапать в кровь лицо и руки.

Войдя внутрь строения, Одиссей сделал несколько шагов и оглянулся. Убедившись, что оставшийся снаружи напарник не может его видеть, Луков остановился. Внимательно огляделся, прислушиваясь к малейшим шорохам. В голову пришло, что если проклятый зверь рядом, то скорей всего затаился и ждёт удобного момента, чтобы набросится. От этой мысли слегка затряслись коленки. Но тут послышались шаги идущего следом Ягелло, и Одиссей поспешил подальше вторгнуться на неизведанную территорию…

Когда Одиссей снова увидел подполковника, тот держал в руке башмак. Ботинок не имел подошвы. А вскоре они наткнулись на его хозяина. Точнее им стали на каждом шагу попадаться обглоданные падальщиками человеческие кости и обрывки одежды. При жизни этот человек принадлежал к очень узкой когорте избранных покорителей воздуха, то есть служил в авиации. Вряд ли его смерть была давней, так как одежда хотя и была изорвана зверями, но не истлела. В момент смерти на нём была кожаная куртка и кожаный шлем. При себе помимо револьвера он имел планшетку с авиационной картой.

– Поглядите, последний маршрут его полёта удивительным образом совпадает с нашим! – подивился Ягелло.

Присев на корточки, он стал поочерёдно брать в руки собранные в кучку кости и ещё раз внимательно рассматривать их. И почти каждая давала бывшему офицеру контрразведки повод для определённых выводов. Так осмотрев лопатку и тазовую кость, он показал проколы в них.

– Это определённо следы зубов хищника, а не падальщика. По диаметру они как раз подходят под клыки тигра.

Пот костям Ягелло описал то, как ему представляется разыгравшаяся здесь драма. Причём рассказывал он так, будто своим глазами наблюдал, как всё происходило. Бывший пограничник и опытный охотник был уверен: вначале прыгнувший на жертву тигр вцепился жертве в плечо. Он мощно сжал челюсти и повалил человека на землю, разорвал трацепевидную мышцу, повредил шейную артерию. А затем добил жертву, набросившись на живот.

– Судя по почерку, этот зверь не первый раз убивает человека, так как знает, как лучше покончить с двуногим.

Ягелло пояснил, что когда служил офицером штаба пограничной бригады, ему часто приходилось организовывать «генеральские» охоты на тигра, так что он имел возможность неплохо изучить повадки больших кошек.

Вскоре они действительно обнаружили тигриные следы. Ягелло воспринял это с удовлетворением, как наглядное подтверждение только что высказанной им версии. Как вдруг он буркнул озадаченно, заметив какой-то отпечаток на полу:

– А это здесь откуда?

Одиссей подошёл и увидел след ботинка или сапога не совсем обычной остроконечной формы. Много лет прослуживший в этих местах Ягелло был уверен: след оставлен сапогом типичного для здешних мест покроя. И вскоре они нашли ещё несколько таких следов. Создавалось ощущение, что следы зверя и другого человека дополняют друг друга.

– Что за чертовщина! – впервые растерялся Ягелло. – Ещё немного и я тоже поверю в эти сказки про оборотней.

Уже направляясь к выходу, Одиссей случайно заметил как что-то тускло блеснуло в расщелине между досками пола. Чтобы добраться до обнаружившей себя вещицы, пришлось одолжить у подполковника длинный нож бебут. Но находка стоила затраченных на её извлечение усилий. Это оказался образок с ликом святого. Простой шнурок, на котором он висел на шее погибшего, был порван. Одиссею вспомнился разговор с матерью пропавшего молодого авиатора, который у него состоялся в Ташкенте. Рисунок иконки был у него с собой, так что он тут же сверил находку с рисунком. Теперь Одиссей знал точно, кем был погибший. Он вспомнил про просьбу матери собрать для неё прах сына, вытащил из кармана платок и аккуратно сложил в него найденные кости и обрывки одежды.

– Зачем это вам? – недоумённо спросил Ягелло.

– Этот человек погиб, разведывая маршрут для нас.

– А-а… – понимающе протянул подполковник. Вслед за Луковым он снял фуражку и со скорбным лицом перекрестился…

Обратно Одиссей шёл первым. Подполковник отстал. Что-то задержало его на тропе, но Одиссей этого не заметил, будучи погружённым в собственные мысли. А задуматься ему было о чём. Гибель этого несчастного авиатора произошла при таких странных обстоятельствах, что чем больше он пытался найти этому хоть какое-то разумное объяснение, тем чаще по спине начинали бегать мурашки. Вдруг под каблуком что-то дёрнулось, и в то же мгновение ногу обожгла резкая боль. Послышалось резкое злое шипение. Одиссей увидел, как к зарослям быстро уползает змея толщиной в руку. Не удивительно, что он её не заметил среди камней и наступил, ведь благодаря своей окраске она просто слилась с землёй.

– Гюрза… в ужасе пролепетал Луков прибежавшему на его вскрик офицеру. Самой змеи уже и след простыл. Но Одиссею не однажды приходилось рассматривать на книжных и журнальных иллюстрациях самую страшную змею Азии. Так что он понял, кто именно его ужалил по широкой голове, похожей на заржавевший наконечник древнего копья.

Одиссей чувствовал тошноту и головокружение. Он пытался успокоить себя, что вряд ли яд начал действовать так быстро, скорей такова реакция его организма на сильный испуг. В голове пульсировала лишь одна страшная и одновременно простая мысль, что через два, максимум три часа он умрёт, ибо от яда гюрзы, как и от яда кобры спасенья нет.

К счастью Ягелло так не считал. Он распорол ножом правую штанину Лукова. Одиссей увидел чуть повыше своей лодыжки маленькую, едва приметную ранку. Ягелло снял с себя ремень и первым делом перетянул пострадавшую ногу выше места укуса. Не обращая внимания на крики и мольбы пострадавшего, он расковырял ножом ранку, затем начал высасывать из неё яд. В заключении «процедуры» подполковник заставил Лукова отхлебнуть немного спирта из своей фляги.

Нога успела уже распухнуть и посинеть. Обхватив её руками Одиссей покачивался взад вперёд и стонал от постоянно усиливающейся боли.

– Не раскисайте! На фронте люди получают дырки и пострашней. И ничего, живут себе дальше! Сейчас доберёмся до своих, выпьете горячего чаю. Кира Антоновна достанет свои пузырьки, да склянки, и даст вам чудесных капель от сей напасти. Только надо поспешить!

Ягелло помог молодому человеку подняться. Но тут выяснилось, что из-за крайней слабости Одиссей не может идти. Тогда Ягелло взвалил его на себя и понёс.

По дороге подполковник постоянно разговаривал с молодым товарищем, не позволяя ему потерять сознание.

– Сложные у нас с вами отношения. И это не смотря на то, что вы мне нравитесь, Одиссей Гекторович. Но ситуация постоянно складывается так, что я оказывают перед вами всегда виноват, да и перед остальными тоже… Я ведь вижу по вам, что вы с одной стороны хотели бы мне верить, а с другой побаиваетесь. И перстень мой вас смущает.

Ягелло остановился, прислушиваясь к дыханию, товарища и двинулся дальше, продолжая изливать душу борющемуся со смертью начальнику:

– Только вы должны мне верить. Не травил я этих лошадей. Слово офицера – не травил! И с этими толком незахороненными телами убиенных солдатиков тоже конфуз с моей стороны вышел ненарочно. У меня накануне ещё с вечера снова зашевелился осколок-паразит в лёгком. Пришлось принять двойную дозу «лекарства», – почти весь спирт на это употребил, что вы мне дали. Голова у меня естественно соображала плохо, и я действительно не проконтролировал работу похоронной команды. Так что тут Кира Антоновна права. Это я виноват, что проклятый тигр увязался за нами. Но, клянусь, я сделал это без умысла. Хотя если по совести, то будь я на вашем месте, я бы приказал меня расстрелять сразу по возвращению к отряду!

Одиссей попросил опустить его на землю. Его несколько раз вырвало. Но зато после этого стало вроде как немного полегче, даже появились силы говорить. И Одиссей ответил своему спасителю:

– Хорош же я буду, если отплачу вам столь чёрной неблагодарностью… Хотя вы правы, этот ваш перстень и будто специально выстроившиеся против вас улики… Одним словом, я действительно не мог полностью довериться вам.

Ягелло улыбнулся.

– Если откровенно, то и вы вначале нашего знакомства показались мне сущим недоразумением. Глядя на ваш первоначальный энтузиазм, я был уверен, что трудности и опасности пути быстро источат ваш пыл и от него останется один перегар. Поверьте, за последние годы я пережил столько разочарований, что у меня не было ни малейшего желания всерьёз помогать вам. Я только делал вид, что занимаюсь делами экспедиции. Ведь меня заставили участвовать в этом предприятии. Как вы уже, похоже, знаете, моих близких держат в ЧК в качестве заложников. Сами понимаете, что особого желания помогать вам у меня поначалу не было.

– Я это заметил – вяло проговорил Луков.

То, что Одиссей не теряет нить беседы, а значит не так уж плох, воодушевило Ягелло, и он заговорил с ещё большим напором:

– Да, но так было до того момента, как я понял, что вы оказались лучше, чем я о вас вначале думал. И тогда я сказал себе: «Этого молодого человека можно уважать. Он действительно знает, чего хочет, и помыслы его благородны». Я поверил, что вы искренни в своём деле. Впервые за долгое время в моей жизни тоже появился какой-то смысл. И всё благодаря вам! Тем обидней мне было, когда вы дали мне понять, что подозреваете меня в подлых намерениях. А что касается перстня.

Ягелло снял с мизинца печатку и протянул её Лукову.

– Я заказал его у одного ташкентского кустаря из обыкновенного чугуна в расчёте, что от меня все отстанут, ведь и красные, и белые одинаково настороженно относятся к «вольным каменщикам». Все знают, что масоны преданно служат лишь своим магистрам и интересам ордена. Но расчёт оказался ошибочен. Никто не обращал внимания на перстенёк. Меня постоянно куда-то мобилизовывали, агитировали, пытались вербовать в заговорщики и «стукачи». В конечном итоге я оказался сначала в ТУрЧКа, а потом в вашей экспедиции.

Глава 70

Ягелло спас Одиссею жизнь. Если бы не его мгновенная реакция и точное пониманию того, что необходимо делать, для Лукеова всё бы быстро закончилось мучительной агонией и неизбежной смертью. Ведь, как потом Одиссей узнал, он действительно находился всего в двух сантиметрах от смерти. Редко кому удавалось выжить после укуса гюрзы; даже особая сыворотка не всегда помогала. А у них в экспедиции такой сыворотки и небыло! Так что можно сказать, что Одиссей родился в рубашке. И конечно он был признателен своему спасителю, и испытывал чувство вины из-за того, что подозревал его.

Правда, ещё в некоторое время молодой человек страдал от боли и тошноты. И лишь через пять дней опухоль на ноге начала спадать.

*

Окружающий ландшафт теперь представлял собой череду поросших густым кустарником холмов. Эта сильно изрезанная холмистая местность идеально подходила для засады. Если впереди притаился враг, то приближающийся экспедиционный отряд был бы у него как на ладони. Понимая это, Ягелло сформировал из трёх лучших стрелков боевое охранение. Авангард двигался шагах в трёхстах впереди, быстро занимая очередную господствующую над местностью высоту, и удерживая её до подхода основной колонны. Сам же подполковник с двумя бойцами шёл в арьергарде, чтобы не допустить новых нападений тигра на отставших. Благодаря такой тактике предгорье удалось пройти без серьёзных происшествий.

Начался пологий подъём. Старая заброшенная дорога не слишком круто взбиралась в гору через хвойный реликтовый лес, который, похоже за тысячи лет своего существования ещё не познал топора.

Впереди стал слышен плеск реки и шум горного водопада. Наконец-то можно было вдоволь напиться из стремительного прохладного потока, берущего начало с высокогорных ледников!

После короткого отдыха на берегу реки стали готовиться к переправе, которая была сопряжена с определёнными трудностями, ибо течение было достаточно быстрым. На скользких камнях нетрудно было поскользнуться, да и мышцы ног могло банально свести в ледяной воде. Насыров быстро разделся, оставшись в узкой набедренной повязке и необычайно громадной чалме, которую он хитро изготовил из скрученных в толстый жгут рубашки и штанов. Не спрашивая разрешения Киры, он, словно пушинку, подхватил её на руки и вошёл в кипящий пеной поток. Все следили за ними, затаив дыхание.

– А этот новенький – шустрый парень! – с уважительной иронией заметил Лаптев, – не успел появиться, а уже девчонку на руках таскает.

– Я собрался это сделать раньше него, он просто опередил меня, – завистливо глядя на ловкого азиата, сердито буркнул археолог.

Комиссар искоса взглянул на археолога и снова усмехнулся:

– Тогда девчонке крупно повезло. Окажись на месте этого крепыша вы, и вас обоих пришлось бы искать в нескольких верстах ниже по течению.

Кенингсон обиженно поджал губы. Однако спорить с этим молодым наглецом он считал ниже своего достоинства.

Без происшествий переправа не обошлась. Один из солдат поскользнулся и сильно травмировал колено при падении. Ещё одного красноармейца не досчитались уже после переправы. Скорей всего он просто дезертировал. В отряде всё меньше оставалось людей, способных полноценно исполнять службу. Те же, кто не был ранен или болен, были сильно измучены дорогой, обувь и одежда их пришли в крайне изношенный вид. Но главное, большинство этих людей впервые оказались в горах. Так что вряд ли от них стоило ожидать большой выносливости на вьючной тропе.

За рекой начался густой лес из орешника. Постепенно затих за спиной гул бурного потока, снова вокруг путников сомкнулась тишина и покой. По-прежнему над головой в просветах густой кроны блистало солнце на чистой небесной глазури, в его лучах могучие великаны горных вершин сверкали белыми шапками.

Из-за того, что подъём становился всё круче, усталость скорее давала о себе знать. Каждый час делалась короткая остановка на 5—10 минут. За это время люди успевали немного передохнуть, а отставшие могли нагнать колонну.

Ягелло как раз объяснял Одиссею, что впереди надо поставить сильных направляющих, которые могли бы задавать темп всему отряду, как вдруг лесное спокойствие разорвало «бах, бах». Ягелло взял двоих красноармейцев и поспешил с ними на звуки выстрелов. Вернулись они вместе с пожилым охотником довольно дикого вида, настоящим Зверобоем, будто сошедшим со страниц романа Фенимора Купера. Охотник назвался жителем расположенного «неподалёку» кишлака. Правда, после уточнения на карте выяснилось, что до кишлака более 40 вёрст. В разговоре с этим человеком Одиссей не почувствовал враждебности или настороженности, типичных для жителей равнины. Поэтому Лукову пришла в голову мысль: «А почему бы не посетить это селение. Возможно, там удастся нанять носильщиков». Конечно, это означало, что придется потерять на этом день или два. Но время можно будет легко наверстать, если в отряде появятся сильные, многоопытные носильщики. Одиссей объяснил соратникам, что им предстоит немного отклониться от маршрута, чтобы зайти в ближайшее селение. Большинство эта новость обрадовала…

Неожиданно лес расступился и посреди густой чащи возникла большая поляна а на ней десятка полтора бревенчатых хибар.

Местные жители оказали гостям самый радушный приём. Во время пира аксакалы ругали нового афганского эмира, при котором их соседям по ту сторону горной границы совсем тяжко стало жить из-за непомерных государственных налогов. И одновременно старики льстиво нахваливали русского царя. Видимо в заслугу бывшей империи ставилось то, что здесь в глаза не видели податных чиновников. Те явно всячески противились путешествию в затерянный в пограничных лесах аул. Не удивительно, что любой представитель государственной власти был для здешних туземцев диковинной птицей.

Но поразительней всего для Одиссея было то, что хозяева жили по собственному летоисчислению! Единственный умеющий читать по-русски пожилой сельчанин принёс газету, которая невесть как и когда сюда попала. Хозяина газеты интересовало: как такое могло случиться, что царь Николай проиграл войну маленькой Японии. Одиссей взглянул на дату на первой странице. Так и есть! Газеты оказалась за 1905 год. Тогда как хозяин газеты был уверен, что речь в волнующей его заметке идёт об относительно недавних событиях.

– Они затерялись во времени, и считают вас посланцем генерал-губернатора! – вполголоса на ухо Лукову язвительно прояснил ситуацию Ягелло. – Предложите им деньги в оплату носильщиков, а если откажутся, объявите, что приехали отобрать десяток самых крепких мужчин в солдаты для преследования японских шпионов.

Радужные банковские билеты с изображением монарших особ действительно очень заинтересовали сельчан. Было видно, что они не прочь получить деньги в обмен на дичь или овечью шерсть. Вот только наниматься в носильщики не желали ни в какую! Оказалось, что даже в такой глухомани были наслышаны об оборотне. Каких только ужасов местные не понарассказали путешественникам о человекозвере, для которого не существует преград. Местные были уверены, что этому существу помогают злые духи.

Переубедить горцев было невозможно. Одиссей почувствовал по тону стариков, что они считают, что оборотень нападает на тех, кто помогает чужеземцам и неверным. Ситуация складывалась сколь безнадёжная, столь и хорошо знакомая.

Лишь деньгами местных было не купить, а применять власть, как советовал подполковник Луков не хотел. Нет, тут требовалось иное средство. Одиссей стал напряжённо искать выход.

Тут он вспомнил про мушкет, который видел у встреченного в лесу охотника. Это было явно очень древнее охотничье ружье – с кремниевыми замками. Как успел заметить Луков, у других сельчан ружья тоже были допотопными. Одиссей наклонился к Ягелло и попросил, чтобы тот распорядился принести пять карабинов и патронных подсумков к ним.

Когда винтовки доставили, говоривший в этот момент аксакал осёкся на полуслове и вопросительно взглянул на гостей. Одиссей взял два карабина и уважительно протянул их самому уважаемому главе рода:

– Мы хотим отблагодарить вас за гостеприимство.

Подполковник мгновенно оценил замысел начальника и тут же предложил изумлённым старейшинам убедиться в том, как с помощью этого оружия легко можно попасть в десятипенсовую английскую монету с трёхсот шагов. Поразив цель, Ягелло с любовью передёрнул стальную ручку, демонстрируя плавный ход затвора и его идеальную чистоту, после чего аккуратно вернул ручку в исходное положение. Демонстрация великолепных характеристик оружия произвела большое впечатление на старейшин.

Оказалось, Одиссей попал в самую точку. Лучшего подарка он бы не смог сделать местным, для которых охота была главным занятием. Теперь хозяева обязаны были сделать встречный жест. Так у экспедиции появилось сразу семь крепких молодых носильщиков.

Глава 71

Следующие несколько дней экспедиция находилась в почти постоянном движении, стремясь наверстать потерю во времени. Они шли вперёд, вправо, влево, взбирались на какие-то кручи и спускались в долины, чтобы снова втянуться в затяжной подъём.

Во время одного такого карабканья в гору к Одиссею подошёл Ягелло. Подполковник выглядел очень недовольным. Несмотря на всего его старания держать отряд компактной группой, это ему никак не удавалось по причине того, что кто-то из солдат ещё сохранил остатки первоначального энтузиазма, а у кого-то его не осталось и в помине. В результате отряд двигался, как караван-сарай.

– Эти люди вот-вот все разбегутся, – с досадой проговорил сухими, растрескавшимися на солнце губами Ягелло, имея в виду красноармейцев. Он стал жадно пить воду из фляги. Напившись, вытер рукавом гимнастерки красное от загара и недовольства лицо, достал свой кисет, скрутил из махорки цигарку и закурил.

– В чем дело, Янус Петрович? – тревожно спросил Луков, видя по лицу подполковника, что у того дурные вести.

Ягелло удручённо сообщил, что только что обнаружил исчезновение сразу двух красноармейцев.

– Предполагаю, они дезертировали.

– Почему вы так в этом уверены? Разве не могли эти двое просто выдохнуться и отстать.

– Говоря по правде, Одиссей Гекторович, и сам не знаю, что думать, – чистосердечно признался офицер. – Раньше в такие экспедиции казачков назначали. На станичников можно было положиться, как на самого себя. А от наших «бравых гренадёр» никогда не знаешь чего ожидать – верности долгу или пули в спину. Хорошо ещё, что нам удалось договориться со старейшинами села, чтобы они согласились оставить у себя наших раненых и больных. С такой обузой мы бы точно далеко не ушли.

Подполковник попросил у Одиссея его бинокль.

Вообще-то бинокль вроде как был теперь Одиссею ни к чему. Оказалось, что его дальнозоркость обернулась удивительной зоркостью в горах. Временами Луков даже снимал свои очки с переносицы и радостно разглядывал что-то вдали. А может так повлиял на него горный воздух?! Однако начальнику экспедиции полагалось носить бинокль. Бинокль играл роль символа верховной власти, как особый жезл в руках маршала, который не имеет никакого практического значения, кроме как подчёркивать высокий статус своего владельца.

Одиссей с готовностью снял с себя болтающийся на груди тяжёлый и бесполезный прибор, который к тому же своим ремешком натирал ему шею, и протянул подполковнику. Ягелло поднёс его к глазам и начал обшаривать взглядом «седло» долины внизу и заросший лесом противоположный склон, с которого они спустились несколько часов назад.

Неожиданно подполковник издал странный возглас, в котором смешалось удивление и азарт. Одиссей посмотрел туда же, куда был наведён бинокль Ягелло, однако ничего особо примечательного не заметил.

– Вы не туда смотрите! Вон туда надо! – указал рукой Ягелло.

Вдруг Одиссей заметил на противоположном склоне, там, где лес был не такой частый, что-то оранжевое. И это «что-то» спускалось вниз по тропе, которой они прошли до полудня. Некоторое время Луков следил за странным объектом, пока не появилась резь в глазах и не выступили слёзы. Проморгавшись, Одиссей снова поискал глазами оранжевое пятно. Но оно уже скрылось за деревьями.

– Я потерял его, – озадаченно признался Одиссей.

Ягелло уверенно пообещал:

– Ни-иче-его! Сейчас увидите снова. Только возьмите бинокль. Так вы его лучше рассмотрите…

Ягелло оказался прав. Через некоторое время из-за деревьев в основании склона противоположной горы появилось что-то низкое, похожее на гигантскую змею, ползущую в кустарниках. Не сразу Одиссей понял, что наблюдает огромную кошку. Тигр двигался, прижимаясь к самой земле и настороженно крутил башкой. Убедившись, что поблизости его не ожидает засада, зверь в несколько гигантских прыжков преодолел открытое пространство и снова скрылся за деревьями. Теперь он должен был находиться всего в пяти-шести сотнях шагов позади и ниже экспедиции.

– Очень крупная особь! Такого мне ещё не приходилось видеть, – неприязненно поглядывая в ту сторону, где исчез хвостатый преследователь, прокомментировал Ягелло.

Одиссей подумал о двух пропавших красноармейцах. Они должны были находиться как раз на пути тигра.

– Сейчас надо решать что делать – размышлял вслух Ягелло, – пока поднимать шум не стоит, а то наши носильщики и ещё оставшиеся солдатики вмиг разбегутся.

По встревоженному виду подполковника Одиссей понял, что ото сам уже не так уверен в превосходстве над полосатой химерой. Одиссею сделалось не по себе. Раздражённый на собственную растерянность он воскликнул:

– Но это всего лишь зверь! Разве может, пусть даже сильный и опасный хищник, всерьёз угрожать группе вооружённых мужчин?!

Ягелло оставил эту реплику неопытного начальника без ответа. Он снял с плеча кавалерийский карабин, мягко отвёл назад затвор и бесшумно дослал смерть в затвор. Проверив оружие, офицер закинул карабин за плечо и зашагал вниз по тропе.

Глава 72

Отряд быстро поднимался по направлению к гребню высокого холма. С совершенно несвойственной для себя жёсткостью Одиссей подгонял нагружённых, как мулы людей, даже повышая голос на тех, кто выбился из сил и едва волочил ноги. Красноармейцы не понимали причину внезапной свирепости обычно мягкого интеллигентного начальника и поглядывали на него, кто с изумлением, а кто с нескрываемой злостью. Но вот за их спинами резко бабахнул выстрел, вызвавший многократное эхо и небольшой камнепад.

– Привал! – устало скомандовал Луков.

Можно было наконец перевести дух, чтобы дождаться возвращения подполковника. Но и без приказа начальника его подчинённые в изнеможении повалились на землю. Одиссей распорядился начать раздачу сухого пайка. И тоже присел на траву, облокотившись спиной о поросший мягким мхом валун. После напряжённого рывка мышцы сводило судорогой, пот заливал глаза, разъедая их. Впрочем, скоро он забыл про усталость и страхи.

Должность его была связана с постоянными заботами и тревогами о подчинённых. Он почти забросил свою науку. Но стоило Одиссею случайно краем глаза заметить пёстрый лепесток, словно ветром переносимый среди каменных глыб, как он сразу позабыл обо всём на свете. В Лукове мгновенно проснулся натуралист! Одиссею вдруг стало совершенно неважно, что о нём могут подумать подчинённые. Пёстрокрылая красавица мгновенно пробудила в нём страсть! Яркая бабочка постоянно перелетала с места на место, опускаясь на заросшие мхом красноватые камни, на щетину молодой травы, на тропу. Заполучить такой экземпляр в свою коллекцию давно было его мечтой! И Луков припустил за ней, словно мальчишка, страстно желая поймать живую драгоценность с удивительными шелковистыми крыльями…

…Мягко шуршала трава под сапогами. Десятки кузнечиков стрекотали вокруг, острый горький запах поднимался от нагретой земли. Неожиданно нога угодила в чью-то нору. Падение вышло в общем-то пустяковым, обошлось даже без ушибов. Но очки! Одиссей стал проползать на четвереньках, пытаясь отыскать их в густой траве. И тут он услышал… Нет, слух тут был не причём. Кожей на затылке Луков почувствовал приближение опасности. Его продрал озноб. И в этот момент в зелени злым насмешливым глазом блеснуло искомое стёклышко! Вернув очки на положенное место, Одиссей с опаской оглянулся и понял, что влип – шагах в десяти от него стоял тигр – огромный, матёрый, полосатый, со здоровенной, как котёл, башкой! Он был так близко, что в нос жарко шибануло крепким таким кошачьим духом. Тигр в упор смотрел на человека своими жёлтыми глазищами с чёрными миндалевидными кошачьими зрачками. Наверное двуногий, зачем-то опустившийся на четвереньки, озадачил зверя. Потому что тигр не скалился и не рычал, а стоял и смотрел пристально и неотрывно.

Одиссей оцепенел от ужаса. Он тоже застыл в своей нелепой позе, не смея шелохнуться. Так они стояли довольно долго. Затем тигр встряхнулся всем телом, словно вылез из воды, замотал усатой башкой, густая его шерсть встопорщилась, будто под сильным ветром… Послышался треск ломающихся суставов, что-то затрещало, и… из тигриной шкуры выбрался человек, весь в слизи и крови, словно только что рождённый, только уже взрослый. Это был обнажённый мускулистый мужик со спутанными волосами по плечи и властным взглядом повелителя этих земель. И черноватый, будто хорошенько подкопченный или обгоревший. Настоящий чёрный человек! Зловещее порождение самой Тьмы! Одиссею очень захотелось протереть глаза, ущипнуть себя за ляжку. Его разум отказывался верить в происходящее.

Оборотень поднялся с четверенек, и оказалось, что он широкоплечий и высоченный – настоящий атлант. Он перешагнул сброшенную тигриную шкуру с горкой розовых потрохов и костей от прежнего своего тела, и бесшумно направился к Лукову. Подошёл вплотную, нагнулся, обдав смрадным дыханием. Одиссей встретился с глазами оборотня, и горло перехватило спазмом ужаса.

– Ты всё ещё сомневаешься, земляной червяк, что только я здесь хозяин? Хорошо же! Чтобы ты успел убедиться в моём могуществе, я убью тебя последним, – голос оборотня напоминал приглушённый рык.

Не в силах отвести глаз, Одиссей смотрел в его страшные кошачьи зрачки.

Человекозверь снова выпрямился, покрутил носом, принюхиваясь, хищно улыбнулся и шумно втянул в себя воздух.

– Ах, сколько же прекрасного мяса ты ведёшь за собой! Я чувствую запах ужаса. Он возбуждает меня ещё больше. Этот запах пропитал эти деревья и эти камни. Твои люди обречены, и знают об этом. Вы все ходячие мертвецы! Бифштексы! Ха, ха, ха!

Одиссей вздрогнул и открыл глаза. Он был весь в поту. В ушах ещё звучал низкий рычащий голос зверя и жуткий хохот. Справа и слева дремали измученные красноармейцы. Тянуло дымком костра. За деревом двое неторопливо беседовали об обещанной Советами бесплатной раздаче земли деревенским беднякам. Мирная обстановка походного бивуака!

Одиссей медленно приходил в себя. Страшный немигающий взгляд чёрного оборотня всё ещё стоял перед его глазами. «Нервы, видимо, разгулялись после всего. Раз в голову лезут кошмары, которые трудно отличить от реальности» – сказал себе Одиссей, стряхивая с себя жутковатое наваждение.

В то время как Одиссей спал, члены его штаба решили перекусить общей компанией. Кира, как обычно расстелила на траве скатерть, а Кенингсон затеял очередной свой рассказ. После того, как археолог лишился большей части личного скарба, он стал ещё ближе к своим спутникам. На привалах почтенный господин больше не уединялся за отдельным столом, а присоединялся к общей компании. И надо сказать, что все от этого только выиграли, ибо Кенингсон был просто переполнен информацией о здешних местах. Памир был его страстью. О нём он мог говорить часами…

Вскоре, Кира объявила, что стол готов и можно приступать к трапезе. Все проголодались и потому накинулись на скромное угощение. Лишь Одиссей ел то, что ему дали, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, словно вату жевал. Обычно он всегда с удовольствием слушал Кенингсона. Но только не сейчас. Мысли его были совсем о другом…

Наконец вернулся Ягелло. Он не выглядел победителем. Они сразу отошли вдвоём в сторону.

– Ну как? – нетерпеливо осведомился Луков.

– Неважнецки дело, – удручённо сообщил подполковник и сжато рассказал, что выстрелил в зверя, но тому удалось уйти. И главное даже ни капельки крови после себя не оставил.

– Странный случай, – озадаченно проговорил подполковник. – Расстояние до зверя было небольшим, вряд ли я промахнулся. Теперь надо опасаться, как бы он не обошёл нас охотничьим кругом.

Но не только труднообъяснимый промах по тигру озаботил подполковника, было и ещё кое-что…

Глава 73

Оставив ненадолго отряд, Луков и Ягелло немного вернулись вниз по уже пройденной дороге. Не сходя с тропы, подполковник показал Одиссею загадочные знаки, начертанные мелом на скале.

– Это шпионский шифр – пояснил Ягелло. – Криптографическая шифровка. Желая зашифровать сообщение, отправитель применил определённый алгоритм. «Прелесть» этого шифра состоит в том, что он прост в применении, но обеспечивает достаточно высокую степень защиты. Чтобы прочитать это послание надо знать ключ. Или же обладать навыком взлома профессиональных шифров. У меня такого навыка нет. Здесь нужны настоящие асы из «чёрного кабинета».

Одиссей обратил внимание, что камень со знаками находится возле самой тропы.

– Неужели никто не заметил того, кто их писал?

Подполковник пожал плечами.

– Может кто-то и заметил, только пока помалкивает… Одно несомненно: в отряде действует враг. Конечно, будь тут комиссар Лаптев, он бы обвинил меня, что это я сам нарисовал, чтобы посеять в экспедиции взаимные подозрения с целью «наловить рыбки в мутной водице».

Одиссей уверил Ягелло, что полностью ему доверяет. Немного поколебавшись, молодой человек даже решил рассказать офицеру про таинственного Джокера. Не в одиночку же ему сражаться сразу с двумя оборотнями!

Закончив свой рассказ, Луков вопрошающе посмотрел на бывшего офицера контрразведки погранстражи. С его опытом и знаниями Ягелло мог стать таким же сильным союзником Одиссею, каким когда-то был генерал Вильмонт.

Ягелло задумался, потом озадаченно покачал головой.

– Та-ак… серьёзная задачка, что и говорить – протянул Ягелло с напускным серьёзным видом. – Хорошего ежа вы запустили мне под черепную коробку! Теперь чем бы я ни занимался, ежик будет ворочаться у меня в голове, покалывая мозги иголками новых вопросов… А я-то признаться надеялся, когда меня со службы вышвыривали, что к прежней профессии больше не вернусь.

– Значит вы не со мной? – разочарованно спросил Луков.

Ягелло ответил с дружеской улыбкой:

– После того, как император освободил меня от присяги, а революционеры сорвали погоны, с любой властью у меня натянутые отношения. Но лично вам я готов помогать. Вы славный человек! Только тогда давайте условимся: пока про эти знаки никому.

«Чёрные кабинеты» – отделы дешифровки в контрразведке Русской императорской армии и Отдельном корпусе жандармов.

Ночью пропал один из носильщиков. Это обнаружилось за несколько часов до рассвета. Его земляки не слышали, как он исчез. Но на земле поблизсти от того места, где они спали, остались тигриные следы. Самый старший из носильщиков, пользующийся в их группе непререкаемым авторитетом, которого товарищи звали Зафар-ака, заявил, что они уйдут домой, если русские до захода солнца не покончат с тигром, который унёс их товарища и не отыщут его тело для погребения. Ташкентский уполномоченный Насыров пробовал договориться с Зафар-акой, но у него ничего не получилось. Стало ясно, что слова тут бесполезны. Только предъявленная туша тигра могла убедить шерпов[6] остаться.

Подполковник решил немедленно отправился в погоню, благо уже начало светать. Ягелло был настроен очень воинственно. По его словам след ещё «не остыл», следовательно, нагруженный добычей людоед вряд ли далеко ушёл от лагеря. С ним вызвались идти Одиссей, комиссар Лаптев и один из красноармейцев. Георгий как обычно тоже рвался с ними. Но подполковник попросил Лукова, чтобы и на этот раз обошлось «без женщин и детей». Охота обещалась стать очень опасной.

После недавнего пробуждения у потухшего костра Одиссея всё ещё била дрожь, подобная лихорадке. Зубы его стучали. Так что он был даже рад тому, что приходиться почти бежать по сильно пересечённой местности. Так скорее кровь разгонится по жилам и станет теплее.

Следы вели в восточном направлении. Продираясь через кустарники, Ягелло снял с ветки и показал товарищам лоскут одежды. Крови на нём не было.

Дальше тигр прошёл через заросли крапивы. Одиссей по своей наивности ещё лелеял надежду, какой бы абсурдной она ни казалась, что каким-то чудом жертва осталась живой и нуждается в помощи. Но через полчаса бега они наткнулись на первую ужасную находку. Это была часть человеческой ноги. Она была отгрызена чуть повыше колена мощными челюстями так, как будто ее отрубили острым топором. Одиссей был потрясён. Затем было найдено и само мёртвое тело исчезнувшего носильщика.

Пронеся свою жертву чуть более версты, тигр почему-то бросил добычу. На том месте, где лежал человек, земля была красная от крови. Людоед не успел начать пожирать свою добычу, поэтому вместо истерзанного мяса и разбросанных по земле осколков костей преследователи обнаружили относительно целое тело, если не считать отгрызенной ноги и чернеющих на голове и шее несчастного глубоких ран от клыков и когтей хвостатого убийцы.

Теперь мужчины двигались очень осторожно, без прежней спешки. Растительность стала особенно густой и видимость сократилась до расстояния всего нескольких шагов. Возникла реальная опасность внезапно наткнуться на притаившегося убийцу. Имеющий опыт охоты на полосатых хищников Ягелло предупредил всех, что тигр очень коварный зверь. Почувствовав за собой погоню, он может притаиться и подкараулить преследователей.

Ещё примерно через полверсты от местонахождения трупа дорога пошла по относительно ровному месту у подножия горы. Почва здесь была мягкой, и отпечатки тигриных лап стали очень чёткими. Теперь Ягелло выглядел очень уверенным, даже довольным. Лукову казалось – ещё немного, и офицер начнёт насвистывать бравый марш. Однако на берегу ручья след внезапно оборвался. Поразмыслив, подполковник двинулся против течения протоки. Идти пришлось довольно долго. Наконец, им посчастливилось обнаружить потерянный след. Подполковник долго просидел на корточках, тщательно рассматривая отпечатки большой кошки. Даже прикладывал к следу расставленные циркулем пальцы, будто промеряя длину лапы и её ширину. Он что-то бормотал про себя и даже нюхал след.

– Ну что ж, попытка, не пытка, – наконец, без особого воодушевления сообщил подполковник, и они зашагали дальше. Но Луков видел, что его многоопытный напарник как будто утратил изрядную долю интереса к происходящему.

Наконец, по одному ему известным признакам Ягелло предупредил, что зверь неподалёку. По его совету Одиссей успокоил дыхание, перезарядил карабин и переложил запасные обоймы из подсумка поближе в карман. Остальные сделали тоже самое.

Стали подкрадываться. По пути идущий первым подполковник снял с ветки клок шерсти зверя и почему-то раздражённо хмыкнул.

Вдруг Ягелло вытянул перед собой руку, указывая на что-то впереди. Одиссей стал вглядываться сквозь густую листву. И чуть не вскрикнул, когда увидел заднюю лапу и хвост тигра. Кошак стоял неподвижно. Голова и туловище тигра были скрыты толстым деревом, только одну из задних ног и можно было видеть. Хвост зверя слегка шевелился. Этим он себя и выдал. Ягелло поднял ружье к плечу. Но его опередил комиссар, выстреливший первым. Хотя между участниками охоты сразу было оговорено, что подполковник, как самый опытный человек в их компании, будет действовать первым номером, а остальные у него на подстраховке. Но, едва завидев зверя, Гранит Лаптев мгновенно забыл про все уговоры. Ему, конечно же, хотелось присвоить себе лавры победителя людоеда, и предъявить права на его шкуру, чтобы с шиком украсить ею свою московскую комнату.

– Попал! – радостно заорал Лаптев.

После его выстрела тигр действительно упал. Но тут же вскочил на лапы и огромными прыжками понёсся прочь.

Одиссей на мгновение поймал взглядом мелькнувший за деревьями силуэт и тоже нажал на спусковой крючок. Следом, почти слившись, грохнули ещё два ружья. Завизжали змеиными рикошетами отскакивающие от камней и древесных стволов пули. Больше попаданий в зверя не было. Вскоре он исчез за деревьями.

Ягелло ничего не сказал Лаптеву – гнев плохой помощник на крайне рискованной тигриной охоте. А Гранит был уверен, что стрелял не зря. И действительно, подойдя к тому месту, где пуля, выпущенная из комиссарского ружья, опрокинула зверя на землю, все увидели на листьях брызги крови.

– Что вы теперь скажите! – торжествовал гордый собой Гранит. – У меня надо учиться, как стрелять!

В это время, словно подтверждая его слова, раздался рёв подраненного зверя. Все прислушались, стараясь определить его местонахождение. Снова рык. Он стал повторяться с промежутками в минуту-две. По мере того, как охотники двигались по кровавому следу, рёв становился громче.

– Хорошо же я его подцепил! – расходился в бахвальстве комиссар. – Он и без нашей помощь сдохнет. Мне останется только шкуру с него снять!

Впереди возникла россыпь больших камней. Следы кошки уходили в эти камни и исчезали из виду. Охотники остановились, оглядывая пространство перед собой. Между тем тигр больше не подавал голоса.

– Затаился – догадался красноармеец.

– Отходит! – настаивал на своём комиссар.

Стали совещаться. Ягелло считал, что вряд ли подраненный тигр покинул с противоположной стороны лабиринт валунов. Скорее он действительно затаился в нём, разозлённый сидящей в нём пулей, сгорая от ненависти к загнавшим его сюда людям.

– Конечно, соваться туда опасно. С подраненным и загнанным в угол тигром шутки плохи. Но и не идти тоже нельзя, – сказал Ягелло. Он стал инструктировать, как надо сближаться со зверем:

– Войдём в лабиринт все одновременно. Я пойду первым, следовательно, буду вперёдсмотрящим. Господин Луков пусть наблюдает за тем, что происходит справа от нас; товарищ комиссар возьмёт на себя левый фланг. Солдат должен был идти в «замке» и охранять нас от нападения с тыла.

– К чему такие сложности? – презрительно скривился комиссар. – Чтобы добить полудохлую кошку?! Я могу это сделать и один, даже без оружия.

Эксцентричный комиссар бросил на траву свой карабин, снял с себя ремень с ножом и, демонстративно засунув руки в карманы, зашагал в лабиринт.

– Почему вы мне до сих пор не сказали, что он у вас чокнутый? – спросил Лукова изумлённый подполковник.

Комиссар, не останавливаясь, бросил через плечо.

– Учтите, я всё слышал.

– Не делайте этого! – крикнул Лаптеву Одиссей.

Ягелло не поддержал начальника:

– Да не мешайте вы ему, в самом деле! Пусть тигр избавит нас от этой проблемы. Если он сожрёт этого малого, я, пожалуй, даже отпущу его с миром…

В каменный лабиринт Одиссей вошёл один. Офицер и солдат решили не торопиться идти вслед за взбалмошным комиссаром. Они и начальника отговаривали, только Одиссей чувствовал ответственность за каждого члена своей экспедиции. Даже за комиссара.

Некоторое время Луков двигался в тесном пространстве между двух рядов камней. Больше всего он опасался, что тигр прыгнет на него сверху. Но обошлось.

Горловина вывела Лукова на открытое пространство, имевшее в поперечнике примерно 80 шагов. Комиссара нигде не было видно, он словно сквозь землю провалился. А позвать его Луков не решался. Остановившись, Одиссей обшаривал настороженным взглядом пространство вокруг. Особую его неприязнь вызвал огромный разлапистый кряжистый кедр с очень толстым у корня стволом и густыми кустами. Как сумел прорасти среди камней было загадкой. Но зато вот уж откуда удобней всего, оставаясь незамеченным, наблюдать за пожаловавшим неприятелем! Одиссей сразу невзлюбил этот кедр. Куда бы он не поворачивал голову, взгляд как магнитом притягивало это дерево. Если тигр притаился за ним, ему достаточно двух-трёх хороших прыжков, чтобы добраться до Лукова.

«Надо сперва проверить там» – приказал себе Одиссей. Каждый свой шаг он делал с великой осторожностью, словно шёл по натянутому над пропастью канату. Вначале осматривался, стараясь не прозевать внезапную атаку со стороны ближайших валунов, потом выбирал точку, куда поставить ногу, и всё это не сводя глаз с чёртова кедра. А за ним уже что-то шевелилось. Вот засветился рыжий бок тигра. Одиссей вскинул винтовку. Но тут из-за кедра неожиданно выглянула хулиганская физиономия исчезнувшего комиссара.

– Не балуй, профессор!

Луков остолбенел от неожиданности, а комиссар весело махнул ему рукой.

– Иди сюда! Твой офицер – трус и паникёр!

Луков глазам своим не мог поверить. Зверь лежал на боку с закрытыми глазами и вытянутыми в сторону Одиссея лапами. А Комиссар сидел рядом и играл с полосатой смертью, как с огромной мягкой игрушкой! Пристроив тигриную голову себе на колени, он вертел ее так и этак, трепал за уши.

– Подёргай его за хвост или за лапу! – весело предложил комиссар.

Лаптев приподнял звериную лапу, которая умела ступать совершенно бесшумно и в тоже время могла одним ударом снести голову человеку, такая в ней была заключена невероятная сила.

– Ну! Что же ты! Сдрейфил?! Во, гляди, как надо!

Гранит ухватил тигра обеими руками за усы и изо всех сил дёрнул в разные стороны. Внезапно «мёртвый» хищник испустил ужасающий рев и открыл глаза. От неожиданности комиссар повалился на спину. Оживший зверь, бросил короткий злой взгляд на остолбеневшего Одиссея, но пока занялся тем двуногим, что беспомощно лежал рядом. Как же долго ему пришлось притворяться мёртвым и терпеть его издевательства! Огромная пасть со страшными зубами распахнулась над Лаптевым, готовясь растерзать. Лежащий ничком на земле безоружный комиссар был весь во власти хищника. Он обернул к Одиссею перекошенное ужасом лицо и прохрипел:

– Я погиб! Помоги!

Но заглянувший в желтые яростные глаза ещё мгновение назад безжизненно лежащего на земле тигра Луков не мог действовать хладнокровно. Руки плохо слушались его. Без сомнения зверь растерзал бы Лаптева, а потом занялся Одиссеем, но тут грянули выстрелы подоспевших товарищей. Зверь упал, потом поднялся. Но новые пули прошили его тело… Всё было кончено в считанные секунды. Вскоре свирепый людоед окончательно распластался в траве вверх брюхом, подёргиваясь в агонии.

Ягелло осторожно приблизился к тигру и сделал контрольный выстрел в его голову в упор. Только после этого он опустился на одно колено, отложил дымящееся ружьё в сторону и внимательно осмотрел животное. Отчего-то нахмурился и быстро поднялся. Комиссар тоже уже был на ногах. Он стоял, пьяно пошатываясь, с совершенно обалдевшим лицом.

– Иногда тигры притворяются мертвыми, чтобы броситься на слишком самонадеянного охотника – назидательно сказал ему Ягелло.

– Я обязан вам жизнью – выдавил из себя Лаптев. – Спасибо…

Ягелло кивнул, после чего указал на окровавленную тушу:

– Можете спустить с него его старую шкуру, из-за которой вы чуть не лишились своей.

Глава 74

Узнав, что тигр, повинный в смерти их земляка, убит, вожак носильщиков Зафар-ака торжественно объявил, что он и его люди остаются. Двое товарищей погибшего носильщика отправились с его телом в родное село, пообещав нагнать экспедицию через пару дней. А в лагере был устроен небольшой праздник, или по-местному «туй», в честь победы над печально-знаменитым людоедом, несколько лет терроризировавшим эти края.

После нескольких часов хлопот по приготовлению праздничного ужина все жадно принялись за мясо дичи, добытой охотниками на обратном пути к лагерю. Носильщики угощали русских взятыми из дома лепёшками, приготовленными в традиционной печи – тандыре. Правда, Сафар-ага посетовал, что из-за неимения времени и нужных продуктов не может приготовить положенный по такому случаю традиционный плов. Но, в общем, настроение итак у всех было приподнятое. Лишь один Георгий дулся на Одиссея, что он не взял его с собой. Остальные же ощущали радость, глядя на тушу преследовавшего их чудовища. Разговор всё время вращался вокруг убитого тигра. Все хвалили Ягелло, сделавшего решающий выстрел. Но Одиссей видел по лицу подполковника, что того, что-то гнетёт…

Давно стемнело. Но никто не уходил от костра. Нет, не из-за каких-то там опасений, ведь с прежними страхами было покончено. Просто всем было хорошо здесь.

– Надо поговорить – вдруг шепнул на ухо Одиссею Ягелло.

Они отошли в сторонку.

– Должен признаться, я обманул всех. Взял грех на душу! – произнёс Ягелло. – Мы застрелили старого дряхлого самца. Я понял это по его седой шерсти. Получив самое пустяковое ранение, он быстро обессилел и не смог убежать от нас. Но прожитые годы сделали его очень умным и хитрым. Этот зверь многое знал о человеке и о его повадках. Поэтому то он и притворился мёртвым…

По словам Ягелло, он сожалеет, что ему пришлось застрелить не повинное в смерти носильщика животное.

Для Лукова признание подполковника прозвучало, как гром среди ясного неба. Он не мог понять, как могла произойти такая ошибка. И главное, зачем понадобилось Ягелло весь вечер продолжать разыгрывать этот спектакль?! Ведь, если он и заблуждался относительно тигра во время его преследования, то, конечно же, должен был осознать свой промах, когда они измеряли убитого зверя. Кстати, во время осмотра туши Одиссей обратил внимание на сточенные клыки животного, его провисшую спину, впалые бока. Это его удивило, ибо не вязалось с образом грозного убийцы. Тогда в душе Одиссея зародилось подозрение, что дело тут нечисто. Но он полностью доверился эксперту. И как выясняется, совершенно напрасно…

– Надеюсь, Янус Петрович, вы не станете утверждать, что осознали свою ошибку только теперь – после долгих размышлений? – язвительно поинтересовался Одиссей.

– Нет, не стану. След настоящего людоеда я потерял у ручья. Того тигра я хорошо знаю. Мы с ним старые знакомые… Я был ещё более разочарован, когда после некоторых поисков мы вышли на новый след. Те отпечатки точно не могли принадлежать людоеду. Однако я представил, как мы сообщим об этом, вернувшись в лагерь… Если бы носильщики узнали, что людоед провёл нас, они бы несомненно выполнили своё обещание и отправились домой. Наши солдаты тоже подавлены близостью этого чудовища и близки к дезертирству… Взвесив всё, я решил, что надо выиграть время.

– И всё-таки вы должны были сказать мне правду, – уже более дружелюбно упрекнул коллегу Одиссей. – Теперь то я понимаю, что вашей вины в случившемся нет.

– Это не так! – был суров к себе подполковник. – Меня можно обвинить в неумении правильно организовать преследование. Наш полосатый противник постоянно находился где-то поблизости и без сомнения наблюдал за нами из укрытия, а мы его не видели. Я должен был разгадать его обманный манёвр, вспомнить повадки, которые когда-то неплохо изучил. Я ведь уже сказал вам, что хорошо знаком с этим людоедом… Но могу сказать в своё оправдание, что я не позволил ему застать нас врасплох, когда мы возвращались в лагерь с «удачной» охоты.

Сейчас Одиссей вспомнил, что на обратном пути в лагерь, у него в какой-то момент возникло странное чувство, что за ним наблюдают чьи-то злые коварные глаза. Разуверять себя в этом ощущении было совершенно бесполезно. Оно было очень сильным, просто на уровне животного инстинкта. С другой стороны, Одиссей тогда был уверен, что в окрестностях был лишь один людоед, мёртвую тушу которого они несут с собой в качестве трофея, привязанную к шесту. Значит, опасаться вроде бы некого. Однако неприятное чувство все же не оставляло его. Они прошли примерно половину пути до лагеря, когда странное ощущение стало просто давящим. Ягелло тоже явно нервничал. Потому что перестал нести свою часть ноши, шёл последним, держа палец на спусковом крючке своей винтовки, и постоянно оглядываясь. А вскоре, объяснив, что собирается настрелять дичи на ужин, подполковник попросил своих спутников следовать дальше в лагерь без него, а сам повернул обратно. Теперь то Одиссей понимал, что Ягелло так вёл себя, потому что знал – настоящий убийца по-прежнему жив и наверняка где-то рядом…

И конечно для Лукова стало новостью, что оказывается подполковник ещё до их знакомства что-то знал о загадочном тигре.

– Послушайте, вы должны мне прямо сказать: оборотень существует или это неправда?

Подполковник сдержанно улыбнулся.

– Я отвечу вам итальянской поговоркой: «Если это и неправда, зато точно сказано». Этот зверь настолько отличается хитростью и повадками от своих сородичей, что его вполне можно назвать оборотнем. Десятки раз, будучи почти загнан охотниками, он в последний момент самым загадочным образом исчезал у них из под самого носа. Но мистика здесь не причём. Просто природа наделила его выдающимися качествами.

По лицу подполковника словно прошла тень мрачного воспоминания.

– У меня с ним старые счёты, – с этим людоедом. И конечно я сразу узнал его по следу, ведь он прихрамывает на правую переднюю лапу. Однако этот зверь имеет такое же отношение к Джунаиду, как я к английской королеве! Впервые я встретился с этим тигром в ноябре 1913 года, когда о мелком уголовнике, нынче известном в этих краях под титулом Джунаид-бек, знали только его дружки-воры, да чиновники сыскной полиции Туркестана. В ту пору этот негодяй находился на Сахалинской каторге за какое-то уголовное преступление. Поэтому могу засвидетельствовать, что интересующий нас тигр начал убивать людей за несколько лет до того, как Джунаид объявил себя оборотнем…

Подполковник начал подробно рассказывать о первой пролитой людоедом человеческой крови. Дело было на очередной генеральской охоте, устроенной по случаю приезда в пограничный отряд высокопоставленных проверяющих из Петербурга. В тот день штабс-капитан Ягелло ранил крупного самца тигра.

– Для меня это был спорт. Я убивал ради собственного развлечения и чтобы доставить удовольствие столичным гостям. Подбитый мною тигр ещё не был людоедом, в которого нужно стрелять при любых условиях. Он никогда прежде не трогал людей и не совершил никакого преступления против закона леса. Конечно, местные крестьяне имели зуб на всех местных тигров, которые убивали их скот. Поэтому, уложи я его наповал, я бы этим оказал услугу тем, кто страдал от его грабежей. Но дело было в сумерках, и я лишь ранил полосатого, но не убил. Правда, когда я стрелял, то был убеждён, что нанёс ему смертельную рану, а сердитый рев, бешеный бросок в чащу и последовавшая за этим внезапная тишина служили достаточным доказательством гибели зверя. В наступившей темноте мы решили не искать его тушу, отложив это хлопотное занятие до утра. Это было роковой ошибкой! Я нарушил непререкаемое правило промысловиков, гласящее, что если ты ранил тигра и он скрылся, то тут уж хочешь-не хочешь, а надо, не мешкая, отправляться на его поиски. Потому что если тигра ранить и не добить – большая беда может быть. Очень уж злопамятен кошак, не прощает обиды. В этом мы убедились всего через три часа. Зверь жестоко отомстил нашей компании…

Мы устроили пикник на берегу реки, когда внезапно были атакованы хищником, которого считали мёртвым. Удивление, вызванное появлением возле костра тигра живым и невредимым, заставило меня потерять секунду или две на заряжание штуцера. Другие тоже сплоховали. Этого хватило, чтобы рассвирепевший от боли хищник сломал шею одному из гостей. К моим ногам упал один из егерей. С ужасом увидел я, что у него сорвано все лицо и лобовая кость, и он в конвульсиях хватался за головной мозг. Убив трёх человек, тигр уволок в чащу моего близкого друга, с которым мы перед этим пять лет душа в душу служили в пограничном отряде.

На следующий день после долгих поисков мы нашли останки моего товарища. То, что недавно являлось прекрасным офицером и образованным умным человеком, способным к философскому взгляду на мир и к сочинительству лиричных стихов, уместилось в небольшом свёртке, который мы по всем полагающимся правилам предали земле на нашем воинском погосте.

Мысль что это из-за моей глупости погиб этот человек сильно угнетала меня впоследствии. Я чувствовал гнев на зверя. Но была и другая мысль, что такова расплата за те несколько лет, в течение которых я участвовал в истреблении местных тигров. Признаюсь, я колебался, надо ли мне искать новой встречи с этим зверем. Но у меня было неприятное предчувствие, что он сам напомнит о себе. Действительно, не прошло и трёх месяцев, а в уезде начали происходить нападения тигра на людей. Возможно, повреждённая мною лапа доставляла ему большие мучения и мешала ему охотиться на привычных ему животных. Покалеченные людьми тигры нередко становятся людоедами.

Но как бы там ни было зверь наглел с каждым днём. Как-то он на целую неделю прервал сообщение на большом тракте, набрасываясь на всякое появляющееся на дороге существо, даже на почтовые дилижансы и на целый верблюжий караван. Я не знаю звуков, которые так действуют на нервы, как рев подошедшего на близкое расстояние тигра. Мне тяжело было думать, какое впечатление производил этот ужасный рёв на простых людей, и я не удивился, прочитав в газете, что один человек задушил свою жену и четверых детей, когда услышал, как за тонкими стенами его хижины появился ужасный людоед. Я и сам с надежным ружьем чувствовал порой такие приливы ужаса, что едва удерживался, чтобы не броситься наутёк, подставив зверю спину…

Как только солнце приближалось к горизонту и тени начинали удлиняться, люди бросали дела и спешили укрыться в своих домах. Замирала торговля, чиновники отказывались появляться в этих местах, чтобы выполнить поручение начальства. Зловещая тишина воцарялась повсюду – нигде ни звука, ни шороха, ни движения.

Скверное подозрение, что это лютует тот самый зверь, не покидало меня. В конце концов, испросив у начальства отпуск, я собрал свои ружья и отправился исправлять собственную ошибку. 22 дня я бродил по горам и долинам в поисках нужного мне следа, караулил зверя в засаде. Но он будто узнал меня, и уклонялся от встречи, продолжая убивать безоружных крестьян.

И всё же мне удалось подстеречь его. Я подкараулил тигра на краю деревни, куда он повадился, как к себе кладовую – таскать спящих людей прямо из тёплых кроватей. Никакие двери и засовы от него не спасали.

Он появился в темноте, так что я не мог видеть прицела. Зато он был так близко, что я слышал его шумное дыхание. Ветер был не от меня, так что зверь меня не почувствовал. Я лежал в своей засаде, обливаясь потом, с пальцем, застывшим на спусковых крючках своей двустволки. Тигр прошёл справа от меня быстрой деловой походкой. Я неловко двинулся и выдал себя треснувшей веткой. Он мгновенно развернулся в мою сторону. В следующее мгновение горячая зловонная волна от его могучего рева обдала моё в лицо, она бы сдула с моей головы шляпу, если бы она была надета. У меня было меньше секунды до того, как зверь прыгнет и вонзит длинные кривые клики мне в горло. Большой удачей было то, что зверь встал прямо в том месте, куда были направлены стволы моего штуцера. Я мгновенно нажал на оба спусковых крючка. Зверь с жутким рёвом отлетел в сторону. Рычание стало быстро удаляться. Оно повторялось всё реже и, наконец, прекратилось. И снова я не рискнул преследовать зверя в непроглядной мгле ночи. Только утром я осмотрел местность. Не было сомнения, что хищник получил, как минимум одно ранение в голову. Мне не приходилось иметь дело со зверем в подобном состоянии, и я не знал: умрёт ли он через несколько часов или через сутки. Или же сможет оправиться от увечья. Я пытался настигнуть его, но даже раненый он сумел запутать меня и оторваться.

Вскоре в газетах была опубликована большая статья. В ней мой поединок описывался в духе лучших приключенческий романов. Я стал героем. Пресса подняла меня на щите, как избавителя тысяч людей от страшной природной напасти. Мне была выплачена причитающаяся за убийство людоеда премия. Общество рукоплескало мне, простые люди молились за меня в церквях и мечетях. Но я чувствовал, что зверь снова обманул меня.

Потом началась война, и мне пришлось покинуть эти края. Когда же я вернулся через два года, начались смутные революционные времена, и я окончательно забыл о звере. И только на днях он снова напомнил мне о своём существовании. Я сразу узнал его след и повадки.

– Значит, Джунаид действительно только ловко маскируется под тигра-людоеда, – использует его, чтобы наводить страх на людей – сделал вывод Одиссей. – Но как он это делает? Неужели рыжий бек заставляет зверя нападать на тех, кого желает покарать в назидание остальным? Как такое возможно?

Этого Ягелло не знал, но предположил, что часть леденящих кровь историй можно списать на обыкновенное совпадение, что-то на искусно распускаемые слухи.

Подполковник пояснил, что по его наблюдениям, Джунаид очень ловко использовал всё, что может работать на выбранный им образ «человекозверя». В этой связи Ягелло поведал Лукову об одном эпизоде, который случайно стал ему известен. Однажды оказавшийся в банде Джунаид-бека французский корреспондент по ошибке сфотографировал «командира повстанческого отряда» на уже заснятой пластине, на которой до этого репортёру повезло запечатлеть тигра. Случайно два кадра совместились и при проявке получилось странное изображение человека, словно вылезающего из тела тигра. На свою беду француз показал необычный снимок Джунаиду, желая позабавить бека, и вскоре после этого бесследно исчез. Никто не знает, что с ним произошло. А удивительная фотография «появления оборотня» была растиражирована в тысячах листовок, и даже появилась в некоторых газетах. И мало кто из видевших жуткий фотографический снимок сомневался, что на нём запечатлён настоящий монстр в момент трансформации из зверя в человека…

– Думаю также, что Джунаиду, как опытному охотнику очень хорошо известны повадки тигра, – продолжал Ягелло. – И он знает, что в некоторых случаях зверя-людоеда действительно можно приманить.

– Вы имеете в виду тот прискорбный случай, когда мы не должным образом похоронили наших погибших? – вспомнил недавний инцидент Одиссей.

– Ценю вашу тактичность, когда вы сказали «мы», – сухо произнёс Ягелло, – но это действительно была целиком моя вина. В этом Кира Антоновна права. Я обязан был проконтролировать, как исполнено моё распоряжение. Хотя не исключено также, что кто-то мог специально выкопать трупы из могил и также разбросать по только что покинутому лагерю куски выпотрошенных лошадиных трупов. Тигры, подобно акулам, чувствуют запахи за много километров.

– Вы хотите сказать, что к этому мог приложить руку Джокер?

Ягелло неуверенно покачал головой.

– Не знаю, не знаю… Я никогда не слышал, чтобы шпионы проделывали что-либо подобное. Ведь, приманивая свирепого зверя, ты сам рискуешь попасть к нему на ужин.

Глава 75

Одиссей был несказанно рад, когда отряд, наконец, выбрался из лесистой местности, где из-за каждого куста в сумерках жди нападения клыкастой демонической твари! Теперь вьючная тропа серпантином взбиралась по пастбищам с изумрудной травой. Правда стало негде укрыться от холодного пронизывающего ветра. Впрочем, пока Одиссей с наслаждением вдыхал горную свежесть и с интересом поглядывал на снежную седловину перевала, до которой, казалось, осталось рукой подать. В лучах ослепительного памирского солнца снег белел так, что ломило глаза.

Первые дни на высокогорье были довольно безмятежными. Погода стояла великолепная. Подёрнутые синей дымкой долины раскинулись у их ног. Экспедиционерам снова стало попадаться много дичи. Это был воистину край непуганых зверей и птиц – настоящий охотничий рай. Глубокий снег на вершинах заставил диких животных спуститься вниз, на малозаснеженные склоны. Здесь они и паслись. Горные козлы, а их были десятки, удивленно поднимали головы при виде людей, но не спешили убегать. Здесь же были архары, дикие индейки, издававшие приятный свист и множество горных куропаток, неторопливо отходивших с их пути с криком «кек-алик». Каждый вечер на привале был настоящий пир с изобилием разнообразного мяса.

Однажды экспедиционерам повстречались двое чабанов со стадом овец. Одиссей решил спросить их, слышали ли они о знаменитом тигре-людоеде из долины. Чабаны рассказали, как несколько месяцев назад зверь напал на отару недалеко отсюда, заодно убив её пастуха. В другой раз наглый хищник проник в юрту и разорвал находящуюся в ней женщину и её трёх детей. По словам чабанов, встречи с проклятым чудовищем происходили регулярно на протяжении нескольких месяцев и почти всегда заканчивались смертью кого-то из людей. Но потом всё прекратилось. Видимо, зверь ушёл обратно в долину. Что заставило его подняться так высоко в горы чабаны объяснить не могли.

Ягелло подтвердил их рассказ:

– Мне тоже приходилось видеть тигриные следы на заснеженных перевалах. Когда зверь преследует добычу или напротив уходит от охотников, его мало что может остановить.

– Выходит, этот ваш хромой убийца продолжит преследовать нас и здесь? – спросил Одиссей.

Ягелло задумчиво смотрел на огонь, и ответил, не отрывая глаз от пляшущего пламени:

– Во всяком случае, мы должны быть к этому готовы…

На следующее утро отряд снова растянулся по склону длинной цепочкой. Около десяти часов впереди загремели раскаты грома. Хлынул дождь. И всё это на пронизывающем ветру. Укрыться было негде. Все быстро промокли до нитки. Правда, ближе к полудню выглянуло солнце, но Одиссей уже почувствовал первые симптомы недомогания. На простуду наложилась горная болезнь. К вечеру молодой человек окончательно слёг, у него начался жар. Кира и Георгий посменно дежурили у его постели.

Двое суток душа Одиссей путешествовала где-то в астральных мирах, пока его бренное тело было целиком предоставлено заботливым женским рукам. На третьи сутки добровольную медсестру сморил сон, а сознание её пациента, напротив, наконец, прояснилось. Стараясь не потревожить своего доброго ангела, Одиссей осторожно выбрался из временного убежища, сложенного из тюков с экспедиционным имуществом и камней. Выздоравливающий чувствовал сильный голод и первым делом собирался раздобыть какую-нибудь еду. Однако планы его тут же переменились, когда он наткнулся на скалистый выступ, исписанный мелом. Одиссея охватила ярость. Обнаглевший шпион среди бела дня писал своё послание, даже не утруждая себя отойти на пару сотню шагов от лагеря!

– Я хочу знать, кто писал мелом вон на той скале?! – без обиняков объявил Одиссей, немедленно собрав для этого весь лагерь.

Так как никто не спешил сознаваться, молодой начальник пригрозил перевернуть кверху дном весь бивак, подвергнуть личному обыску каждого, если автор наскальной живописи не объявиться добровольно. После этого на лицах присутствующих появилось то выражение, которое бывает у студентов-медиков, когда им выводят для показа душевнобольного.

– А вы у себя в сумке посмотрите! – вдруг предложил Артур Каракозов.

В одном из отделений полевой сумки действительно обнаружилось несколько кусочков мела, одним из которых явно недавно писали на камне. Эта сумка перешла Одиссею от прежнего руководителя экспедиции, но он до сих пор так и не удосужился заглянуть в некоторые её закоулки.

– Но я не писал этого! – озадаченно воскликнул Луков.

– Неужели? – едва сдерживая добродушную улыбку, осведомился Кенингсон. – Как археолог, я бы датировал этот изумительный памятник наскальной живописи сегодняшней ночью, а её авторство, на мой правда, весьма субъективный взгляд, не нуждается в подтверждении.

Некоторые прыснули со смеху. Одиссей почувствовал подвох и решил ещё раз взглянуть на шпионскую тайнопись. Прежде он был в таком состоянии, что сделал это мельком. Шифровка оказалась вовсе не шифровкой, а вполне читаемым текстом, только весьма странного содержания. Составлен он был почему-то по-французски. Едва начав читать, Одиссей почувствовал, как у него запылали от стыда уши…

«Приказ номер один – так начинался текст и дальше следовало: Так как начальнику экспедиции по уставу полагается иметь коня, приказываю: временно назначить исполняющим обязанности оного комиссара экспедиции товарища Лаптева с выдачей ему седла, стремян и прочей конской сбруи».

Одиссей не верил своим глазам. Неужели он мог написать такое!

Теперь даже те, кто до сих пор оторопело молчал, дружно начали хохотать.

Только Кира глядела на Лукова сочувственно и пыталась объяснить остальным, что когда человек находится в бреду, он не осознаёт того, что делает:

– Вы невежи, раз смеётесь над этим! Из-за болезни пациенты впадают в настоящее безумие! Но это лишь временно!

Снова повернувшись к совершенно раздавленному собственным позором Лукову, Кира обращалась уже к нему:

– Не обращайте на них внимания! Вы простудились с подозрением на пневмонию. Это очень серьёзно! К тому же ваш организм ослаблен укусом змеи и горной болезнью. Вы метались в лихорадке и бредили. Необыкновенно яркие галлюцинации и иллюзии заполнили всё ваше сознание, и вы просто не могли отличить, где реальность, а где вымысел. Неудивительно, что в таком состоянии вы написали такое.

– Вот именно! И если человек получает камнем по голове, то отдалённые последствия могут оказаться самыми неожиданными – ехидно добавил супруг Киры, и к общему удовольствию продолжил читать:

– Приказ номер два. Во избежание новых потерь среди личного состава назначить штатным астрологом экспедиции Кенингсона Адольфа Карловича с обязанностью ежедневно составлять гороскоп на текущий день – один общий для экспедиции в целом, а второй индивидуальный для начальника.

Приказ номер три. В связи с обнаружением бактерий бубонной чумы в стволах ружей приказываю сжечь на костре всё имеющееся в наличии огнестрельное оружие.

Солдаты надрывались от смеха. Даже носильщики, привыкшие держаться уважительно с начальством, деликатно подсмеивались.

– Не может быть! – только и смог изумлённо выдохнуть Одиссей, чем спровоцировал новый взрыв дикого хохота. Красноармейцы задыхались от хохота и хватались за животы.

Одиссей видел, что Георгий готов наброситься на его обидчиков, и сделал знак другу, чтобы благородный юноша не вмешивался. Смуглолицего паренька за это могли жестоко оскорбить обозвать «боем» или холуем начальник.

Подполковник возник на авансцене неожиданно. Он появился, поигрывая в руках веточкой, как тростью. Несмотря на ранний час, Ягелло был свеж, гладко выбрит.

– Ну-с? – спросил он тиховатым, неторопливым голосом у того, что ржал громче всех, – понимаешь ли ты, какое совершаешь преступление? Пфуй! Ты будешь за него гнить под арестом по возвращению в Ташкент. Понимаешь ли ты это?

– Так точно, ваше высокоблагородие! – мгновенно перестав хохотать, испуганно рявкнул красноармеец. Округлив глаза, и забыв, что старорежимные обращения к офицерам давно отменены, он похоже начал жалеть, что поддался всеобщему веселью.

Отставив на время первую жертву, Ягелло оглядел притихших солдат пронзительным взглядом.

– Забылись! Оскорбление начальника на походе наказывается расстрелом.

При слове «расстрел» солдаты вздрогнули и вытянулись. Недавние нагловатые весельчаки угрюмо смотрели на подполковника, с опаской ожидая, что он скажет дальше. А он скользил по лицам немигающим взглядом, будто выискивая зачинщиков, чтобы немедленно предать казни. И каждый под взглядом офицера испуганно ёжился.

Однако подполковник ограничился угрозой. Только ещё раз остерёг для порядка:

– Выбирай над кем зубоскалить, а то жевать ничем будет. И скомандовал:

– Разойдись по работам!

Одиссей слышал, как один красноармеец тихо сказал другому:

– Ох, и надоела жизнь на цыпочках! Хоть бы кто подстрелил этого золотопогонного фазана!

Его товарищ угрожающе процедил сквозь зубы:

– Белая кость! Ни-иче-его… найдётся для него пуля. Небось, держал при себе денщика при прежнем порядке, который ему сапоги драил за «брысь!» вместо «спасибо».

Одиссею хотелось объяснить этим двоим, что подполковник никакой не аристократ, а тоже вышел из солдат. Но на лицах этой пары было столько ненависти, что Луков понял, что вряд ли сумеет их переубедить.

Когда они остались вдвоём, Одиссею поблагодарил Ягелло.

– Не стоит благодарностей. Я сразу подумал, что это очередное покушение на вас. Только на этот раз ваш Джокер избрал более изощрённое оружие – решил превратить вас в ходячий анекдот, сделать пищей для голодного солдатского остроумия. Так с вами легче будет справиться.

Одиссей чувствовал такой стыд, что не знал, как ему дальше быть. Ему казалось, что теперь все будут потешаться над ним и говорить за спиной: «Экий ротозей! Небось, нажрался спирта и по пьяной лавочке записал, что ему в белой горячке привиделось. А доктору велел говорить про болезнь. Угораздило же нас иметь такого начальничка!».

– Янус Петрович! Прошу: посоветуйте, что мне теперь делать!

– Прежде всего, не праздновать труса! Конечно дело конфузное, очень некрасивое дело, и для шутников соблазнительное, но не конченое. Если заметите на чьей-то роже насмешку, приказывайте руки по швам и лепите наказание, не стесняйтесь. Не смотрите на это сквозь пальцы, иначе от вашего авторитета скоро камня на камне не останется. А теперь давайте подумаем, от кого этому Джокеру могло стать известно, что мы в курсе его наскальной переписки.

– Я держал язык за зубами, как мы с вами договорились – пожал плечами Луков. – Если только в бреду проговорился…

– Кроме Киры Антоновны и вашего Георгия, кто ещё мог вас слышать, когда вы находились без сознания?

– Возможно, муж Киры. Он иногда подходил её проведать.

– Это вам она сама сказала про мужа? – деловито осведомился подполковник, приподняв правую бровь.

– Да. Но мне он кажется человеком интеллигентным и, в общем-то, порядочным.

– Интеллигентность, господин Луков, вещь темноватая – наставительным тоном сказал Ягелло. – Поскребите иного интеллигента, – из него так и полезет готовность топить ближнего из зависти или, например, ревности к собственной жене, а то и из простого любопытства или скуки… Или вы забыли, что это Каракозов указал вам, где искать мел?

Ягелло стал инструктировать:

– Стало быть, первый же грешок Каракозова поставьте ему на счёт, чтобы он тут же написал вам рапорт. А я сличу его почерк с образцами текста с обоих камней. Я уже скопировал их для себя.

– Неужели вы всерьёз можете подозревать Каракозова? – Одиссею не понравилось, что подполковник намекнул на его интерес к Кире и на ревность, как один из возможных мотивов Каракозова. К тому же Лукову было неприятно думать, что тень подозрения, ложащегося на Каракозова, может, пусть даже краем затронуть Киру. Но Ягелло явно никому не собирался давать поблажки.

– Надо обязательно проверить этого Артурчика – сказал он полузло, полупрезрительно, выдавая этим, что недолюбливает за что-то мужа Киры. – Эта сегодняшняя шутка вполне могла быть выдумкой этого хлыща. Но это с вами он распустился, как павлин. А предо мной будет стоять с повисшим хвостом. Я спешить не стану. Пусть из кожи лезет, чтобы оправдаться.

*

Хотя это время считалось самым удачным в году для экспедиции, так как перевалы становятся доступными для путешествия, Одиссей и его люди с каждым днём восхождения сталкивались с ещё большими трудностями. Они покинули зону альпийских лугов с вечнозелёной травой и вступили в мрачную страну камня и снега. Подъёмы делались всё кручи и опасней. С грузом на плечах тащиться вверх было вдвойне тяжелей.

Одиссея удивил комиссар, который упорно тащил с собой огромный мешок, набитый какими-то книгами. С самого Ташкента он не расставался с этой торбой. Когда ещё были лошади, это можно было понять. Но теперь фанатичная книгомания Лаптева вызывала непонимание у многих.

Часто приходилось идти так: с одной стороны узкой тропы – отвесная скала, а с другой – бездонная пропасть. Под ногами же скрипел предательский щебень, который вдруг начинал увлекать путника к обрыву. И надо было сохранять спокойствие в такие секунды, ибо резкие движения только ускоряли движение каменной крошки под ногами, которая могла унести тебя на дно ущелья, где грохотали бурные потоки или клубился синеватый туман. Уже дважды Одиссей записывал в экспедиционном журнале «сорвался», «слетел с тропы в пропасть». Сам он сумел преодолеть собственный страх, и подбадривать остальных. Люди снова должны были поверить в него!

Однажды Одиссей решил немного обогнать отряд, чтобы осмотреть тропу впереди. Ничего не подозревая, он обогнул отвесную скалу и обмер – прямо перед собой на снегу он увидел следы большой кошки. Нервная дрожь передёрнула его. Мелькнула мысль, что проклятый тигр снова обхитрил их и каким-то образом оказался впереди; возможно сейчас он где-то рядом – прячется за одним из лежащих вокруг россыпью больших камней. Одиссей уже знал, как мягко, совершенно бесшумно умеет атаковать полосатый зверь. Тревожно озираясь по сторонам Луков пытался определить откуда ждать нападения. Знакомое чувство беспомощности охватило его. Хотя в руках у Одиссея было оружие, оно не придавало ему уверенности. Подошёл Ягелло, взглянул на след и сразу успокоил:

– Это снежный барс.

Глава 76

Памирский пост располагался на горном плато. Ещё утром Ягелло обмолвился, что служил в этих местах. Правда, мол, было это слишком давно. Только видно было, что окружающий ландшафт разбудил в его душе сентиментальные воспоминания.

Издали форт почти сливался с местностью. Только за версту можно было различить фасы укрепления и выглядывающие из-за него крыши. Пост представлял собой земляную насыпь, за которой, как за крепостной стеной, располагались приземистые строения из глины, но были и дома, сложенные из сырцового кирпича и камня. Часть их предназначалась для жилья, быта и хранения разнообразного имущества, а часть была отдана науке. Впрочем, вместо учёных и военнослужащих прежнего гарнизона путешественники застали на посту восемь чехов, которые не знали чем себя занять. Когда-то их было семнадцать, но остальные лежали под кладбищенскими крестами в низине. Чехов взяли в плен на германском фронте во время знаменитого Брусиловского прорыва. Только вместо лагеря для военнопленных их отправили на восточную границу бывшей Российской империи, чтобы они могли службой искупить свою вину перед братским славянским народом. Но уже несколько лет, как исчезла с мировой карты пленившая их держава. Затем развалилась и Австро-Венгерская империя, на верность которой они присягали. Затерянные во времени и пространстве чехи узнали об этом лишь недавно и теперь мечтали вернуться домой, но страх покинуть тюрьму без разрешения, не получив подорожной продолжал держать их здесь.

Комиссар сразу обратился к маленькому гарнизону с пламенной речью:

– Приветствую вас, товарищи солдаты Памирского отряда от имени Советской власти! Отныне вы служите не преступному царскому режиму, а мировому пролетариату и крестьянству. Вам поручается ответственная задача. Советская республика направила меня на Памирский пост сообщить вам, что отныне вы являетесь форпостом мировой революции здесь на границе с дружественным Афганистаном и Индией. Памирские горы отделяют революционную Россию от Индии, в которой 300 миллионов жителей порабощены англичанами. Афганские эксплуататоры тоже сосут кровь своих бедняков. Но ничего! Скоро могучая Красная армия покончит с белыми бандами и придёт на помощь братским народам Индии и Афганистана. На этом горном плато вы – вестники революции, должны поднять красный флаг освободительной армии. Тогда народы Афганистана и Индии, борющиеся против их английских угнетателей, узнают, что дружеская помощь близка.

Лаптев тут же достал из своей торбы флаг, который он планировал поднять на самой высокой вершине Гималаев и торжественно водрузил его на шесте-антенне искрового радиотелеграфа.

Чехам речь комиссара похоже понравилась. Они даже зааплодировали и отдали честь на свой манер двумя пальцами заполоскавшемуся на ветру кумачу. Но вряд ли стоило ожидать от этих мечтающих только о возвращении домой иностранцев искренней готовности ещё на несколько лет задержаться в этом горном в плену за высокие идеалы мировой революции. Уж очень тяжело и тревожно им было в этих горах. Чехи рассказали, что недавно поблизости от их заставы прошёл крупный отряд басмачей во главе с самим Джунаид-беком.

– Вы не ошибаетесь? – спросил их Ягелло. – Это действительно был Джунаид-хан.

– Мы видели его в бинокль. О нём много ходит слухов, некоторые достигли даже нашей забытой богом и людьми заставы. Поэтому мы узнали его по зелёной чалме и великолепному аргамаку белой масти. Больше всего мы боялись, что Джунаид направит на нас свою орду, но он куда-то спешил, и ему, видимо, было не до нас…

Среди местных солдат выделялся чех-художник. Его звали Якуб Горак. Белёсый, бровастый, очень улыбчивый и вежливый. За неимением красок и холстов, он наловчился рисовать углём на стенах, там, где ещё сохранялась побелка. Одиссей не слишком разбирался в живописи, чтобы судить компетентно, но ему показалось, что чех не без таланта. Но если Одиссея в Гораке привлекло его творчества, то Ягелло заинтересовало, что он был телеграфистом. Это оказалось очень кстати, так как на посту имелся искровый телеграф, за которым художник следил.

*

На второй день пребывания на посту Одиссей и Ягелло сидели вдвоём в бывшем кабинете начальника заставы и обсуждали дальнейшие планы экспедиции. Внезапно Ягелло сделал Одиссею предупреждающий знак и резко поменял тему разговора.

– Это ваше московское начальство ловко придумало – ввести в заблуждение вражескую разведку – ни с того, ни с сего вдруг сказал подполковник. – Пусть шпионы думают, что мы стремимся вглубь сопредельного Афганистана и расставляют на нашем пути ловушки. А мы встретимся с пуштунскими вождями прямо здесь.

Одиссей вытаращил глаза на собеседника, не понимая, что за чепуху тот мелет.

Подполковник подмигнул Лукову, указал взглядом на приоткрытую дверь, откинулся на спинку стула и, глядя на Одиссея повеселевшими глазами, осведомился:

– Когда вы говорите, прибудут первые пуштуны?

Тут Луков сообразил, что подполковник разыгрывает весь этот спектакль, будучи уверенным, что их подслушивают. Одиссей принял правила игры и задумчиво протянул:

– Да уж не знаю… Путь то неблизкий… И всё же полагаю, что послезавтра все соберутся. Но первых гостей можно ждать уже завтра к вечеру.

Ягелло задал ему ещё несколько вопросов о готовящейся встрече…

Когда они вышли на улицу, о казались там, где их не могут подслушать, подполковник возбуждённо объявил:

– Противник сам идёт к нам в капкан!

– Вы уверены, что за дверью кто-то был?

Ягелло покачал головой и развёл руками, как делают люди, когда им все настолько очевидно, что уже и говорить не о чём.

– Считайте, что у нас с вами сложился пасьянс! Ваш Джокер почти у нас в кармане. Не знаю, что ему нужно в вашей экспедиции, но такая информация, которую мы ему бросили в качестве наживки, заинтересует любого шпиона. И у него есть только одна возможность предупредить своих, – это воспользоваться искровым телеграфом. А не сообщить он не может, иначе с него спросят очень сурово, почему он не предотвратил сговор большевистских эмиссаров с пуштунами. Так что будем предстоящей ночью ловить вашего шута.

Глава 77

Вечером члены штаба экспедиции собрались в бывшем офицерском собрании. Комиссар Лаптев рвал звонкие струны взятой «на прокат» у чехов гитары, и заунывные звуки плыли по комнате. Нарочито вульгарным голосом с надрывом Гранит исполнял странный романс, причём почему-то от лица женщины:

Не смотрите вы так сквозь прищур ваших глаз

Джентльмены, бароны и леди…

Я за двадцать минут опьянеть не смогла

От бокала французского бренди.

И дальше следовал припев:

Ведь я – институтка, я дочь камергера,

Я – черная моль, я летучая мышь!

Вино энд мужчины – вот моя атмосфера,

Приют эмигрантов, свободный Париж!

Между тем Ягелло и Одиссей тайно условились с Якубом Гораком, что чех будет всю эту ночь находится при телеграфе, чтобы не допустить тайной радиопередачи. За это ему и его товарищам было обещано место в экспедиции и возможность по возвращении группы в Москву выехать домой с помощью Коминтерна.

Одиссей понимал, что враг скорей всего находится в этой комнате. Он вглядывался в каждое лицо. Но никто не вызвал у Лукова подозрений. Разве что Артур как будто нервничал.

Помимо своих здесь присутствовали трое чехов. Правда теоретически Джокером мог оказаться и кто-то из солдат.

Вскоре Ягелло покинул компанию, сказав, что должен проверить посты. На самом деле по плану подполковник должен был контролировать казарму. Одиссей остался один наблюдать за своим ближайшим окружением. А Лаптев продолжал рвать струны и собственные нервы:

Мой отец в Октябре убежать не успел,

Но для белых он сделал немало;

И однажды холодное слово «расстрел» —

Прозвучал приговор трибунала.

И вот я – институтка, я дочь камергера,

Я – черная моль, я летучая мышь!

Вино энд мужчины – вот моя атмосфера,

Приют эмигрантов, свободный Париж!

Кенингсон играл в шахматы с Артуром. Георгий наблюдал их партию. Кира нашла среди нескольких чудом уцелевших томов местной библиотеки какой-то толстый роман в потёртом переплёте и погрузилась в него. Насыров дремал. Как будто ничего не происходило. И Одиссей решил выйти из прокуренного помещения на свежий воздух. В сумерках окружающие горы выглядели особенно мрачными. Луков вглядывался в их темные очертания, и ему казалось, что на этих склонах всё безжизненно и мертво. Одиссей даже пожалел бедных чехов, которых их занесло из их уютной Европы, где всё выглядит игрушечным, в этот дикий исполинский край.

Одиссей уже знал от чехов, как уныло и однообразно тянулось для них время в этой тюрьме, стенами которой служили эти неприступные горы. Особенно тяжела была первая зимовка. Сама здешняя природа как бы подчеркивает невозможность нормальной жизни в этом мертвом царстве. Ни деревца, всюду камень, галька, песок и непрекращающийся, воющий сутки напролёт ветер. Только один некрасивый колючий кустарник может спорить с суровой здешней природой, давая человеку хорошее топливо и поддерживая зачем-то его тусклую жизнь.

Правда первые два года почта, хотя и редко, но ещё приходила, и все с жадностью хватались за письма и газеты, читая в них новости, совершившиеся полгода назад. Но в начале октября обычно выпадал глубокий снег, закрывая перевалы. Изолированность от мира, тяжелейшие условия жизни привели к тому, что немногие из невольных памирских затворников пережили эти несколько лет. Люди теряли в весе; у них начиналась цинга, анемия. Изнуряли и резкие суточные колебания температуры. Все заработали здесь хронические болезни. Некоторые дошли до умопомешательства. Кто-то тихо угас от затяжной апатии. Другие, напротив, пытались бурно протестовать против своей участи, либо кончали с собой. Четверо ушёл в горы, и там сгинули…

Далеко в горах что-то прошумело. Будто вздохнул великан. Одиссей поёжился. Ожидание развязки сегодняшней охоты томило его. Больше всего угнетала затянувшаяся неопределённость. Скорей бы уж что-то произошло! За спиной скрипнула дверь. Одиссей обернулся. Это был Кенингсон. Археолог чем-то был возбуждён.

– Мы с вами тут скучаем, а не ведаем того, что под боком у нас лежит клад!

– О чём вы?

Археолог шутливо напомнил:

– Мы ведь с вами на шёлковом пути, коллега! Проезжая по этим местам, купцы нередко, убоявшись разбойников, делали тайники. Только для нас с вами, как для учёных, есть кое-что ценнее золота.

Адольф Карлович стал взволнованно рассказывать, как совершенно случайно узнал от одного из чехов о хранящемся по соседству научном архиве и оборудовании.

– Вы представляете, коллега, он назвал это сокровище «хламом»!

Оказалось, освобождая часть помещений под какие-то свои нужды, новые обитатели маленькой крепости стащили всё ненужное им в небольшой сарай с глиняными стенами.

Кенингсон желал немедленно найти и осмотреть хранящиеся там бумаги.

– Там могут обнаружиться записки участников экспедиций 1897 и 1902 годов, которые проходили здесь. Какие только люди не бывали в разное время в этом благословенном для науки месте – настоящие корифеи! И всё это сокровище мы можем спасти! Надеюсь эти чехи не всё успели пустить на самокрутки и растопку «буржуек»! Кстати, там должны быть записки знаменитого востоковеда Скрипникова, который скончался тут на обратном пути из своей третьей афганской экспедиции, ведь его личный походный дневник до сих пор не найден!

Одиссей заколебался. Соблазн немедленно хотя бы одним глазком взглянуть на ценные документы был слишком велик. Сказав себе, что ничего страшного не произойдёт, если он ненадолго отлучиться, Луков отправился с Кенингсоном. Однако, он быстро потерял ощущение времени, перебирая содержимое огромных мешков и чемоданов. Молодой учёный был так увлечён, что даже не заметил ухода Кенингсона. Добычей Одиссея стал конверт из толстой бумаги с фотографическими негативами, на которых были запечатлёны картинки быта коренного населения Памира и горных таджиков, а также стопка пожелтевших рукописных листов с достаточно подробным ботанико-географическим описанием перехода от перевала Буромал до Сарезского озера. Правда, титульный лист записок обнаружить не удалось, так что Одиссей даже не знал, кому принадлежит их авторство. Но всё равно Одиссей чувствовал приятное удовлетворение, когда возвращался обратно к офицерскому собранию. Через минуту после Лукова подошёл Ягелло. Он него сильно пахло спиртным.

– Вы никуда не отлучались? – это был первый вопрос, который задал подполковник.

Одиссею было неприятно признаваться в собственной безответственности, и он промолчал.

Ягелло истолковал его молчание как «нет».

– Это хорошо. Теперь над надо спрятаться. По пути сюда я зажёг свет в бывшем кабинете начальника поста. Из окна офицерского собрания кабинет отлично просматривается. Пусть шпион думает, что мы с вами удалились посовещаться с глазу на глаз.

Они отошли за угол находящегося напротив офицерского собрания цейхгауза и стали ждать. Не было слышно голоса поющего комиссара. Повисла странная тишина. Чтобы не стоять молча, Одиссей шепотом спросил подполковника, все ли обитатели казармы находятся на своих местах.

Подполковник ответил, что оставил там вместо себя наблюдать верного человека.

Между тем от наступившей зловещей тишины Одиссею становилось всё более не по себе. Ничто вокруг не производило ни малейшего движения. Даже воздух как будто застыл темной стеклянной массой. Подняв глаза к небу, Одиссей заметил падающую звезду. Дурной знак. Опять прошумело где-то в горах. Ягелло достал из кармана галифе кисет, но снова спрятал его обратно…

– Слышите? – вдруг напружинился подполковник.

Но Одиссей ничего не слышал. Он удивленно смотрел на напарника. На скулах офицера ходили желваки. Он ещё несколько секунд продолжал прислушиваться, потом схватил Одиссея за плечо и потащил за собой.

– Это же генератор искрового телеграфа! Скорей! А то упустим!

Они бросились к радиорубке.

Глава 78

– Постарайтесь затаить дыхание, не чихать и не кашлять – шёпотом напутствовал неопытного в таких делах напарника Ягелло, и потянул дверь хибары, в которой размещался радиотелеграф. Одиссей шагнул за ним через порог

Внутри было очень тихо и очень темно. «А где же шум машины, на который мы прибежали?» – удивился Одиссей. Глаза совершенно не различали очертаний предметов. Не зная чего ожидать впереди, Одиссей двигался как слепой, лишившийся своей трости. Ощупывая пространство перед собой руками и ногами, он неожиданно наткнулся на что-то мягкое.

– Сюда, Янус Петрович! – позвал Одиссей. – Тут чьё-то тело на полу. Луков слышал, как заскрипели доски половиц под ногами напарника. Но внезапно шаги оборвались. Резкий звук мог означать только одно – подполковник внезапно куда-то провалился. Послышалась возня, она доносилась уже откуда-то снизу.

– С вами всё в порядке? – обеспокоено осведомился молодой человек.

– Проклятье! – донёсся раздражённый голос подполковника. – Да зажгите же лампу!

Одиссей зажёг керосиновый фонарь «летучую мышь», который получил от Ягелло. Первое, что он увидел, это тело Горака с размозженным затылком, и отшатнулся. Неподалёку в полу зиял чёрный провал лаза, рядом лежала прикрывавшая его крышка. В дыре копошился расстроенный подполковник.

Пока Одиссей спускался в лаз, Ягелло успел прогуляться вдоль по подземной галерее и вернуться, убедившись, что шпиона, которого они пытались изловить, давно и след простыл. Выйдя из мрака, Ягелло расстроено объявил:

– Финита ля комедиа! К чёрту нас с вами! Только не говорите мне теперь, что вы исправно караулили наших любезных спутников, пока я ходил к казарме.

Тут подполковник запнулся, замолчал и как-то странно посмотрел на Одиссея. В опущенной руке он сжимал рукоять револьвера, большой палец его задумчиво поигрывал курком «нагана».

– Говоря по совести, я знал про этот тайный путь наружу – неожиданно признался он и пояснил, – его проложили кирками и взрывчаткой после того, как однажды крепость была взята крупным неприятельским отрядом, а весь её гарнизон вырезан.

Подполковник мучительно пытался выдавить из себя что-то ещё. Он поморщился от боли и стал массировать рану на груди, склонив голову набок и подёргивая шеей. Сейчас он был похож на алкоголика, страдающего приступом совести после очередного запоя.

Одиссей похолодел. Перед ним был какой-то ненастоящий подполковник! В том смысле, что всё в нём теперь выглядело каким-то фальшивым – лицо, разговоры. Он не был похож сам на себя! Одиссей вдруг интуитивно осознал, что Ягелло не выпустит его из этого лаза живым.

Вдруг офицер с остервенением ударил себя по лицу – раз, другой, третий.

– Вот мне! … Вот!…вот!… – в бешенстве приговаривал он, бледный, судорожно прикусив побелевшую губу,

– За солдат, которых боюсь и ненавижу… За этого несчастного чеха, которого я саданул рукоятью нагана по затылку… За Россию, которую люблю и презираю… за себя… За то, что паскудой стал. Вот! Вот! Вот!

И он заревел зверем, ухватив себя за волосы.

Да, Луков не узнавал прежнего Ягелло – человек спокойного темперамента, сдержанных эмоций, ибо сейчас тот вёл себя, как буйнопомешанный. Глаза его округлились, щеки дергались,

Так продолжалось с минуту. Но вдруг мгновенно успокоившись, Ягелло пояснил тусклым голосом:

– Вся эта история с радиотелеграфом специально придумана мною. На самом деле в здешней радиостанции давно свили гнездо крысы. Последнее сообщение с неё отсылали года два назад. Но я уговорил этого чеха Горака подыграть мне. Вернее я подкупил его. Только он оказался слишком жадным на свою беду…

– Но зачем?! К чему вам обманывать меня?

– К чему? – зло повторил офицер. – Хорошо… Я скажу… А лучше посоветуйте: что делать боевому офицеру, которого выкинули со службы как старого пса. И которому вдруг предлагают прекрасную службу в прекрасной стране?

– Я всё равно вас не понимаю.

– Сейчас поймёте – со скорбным лицом Ягелло поднял руку с револьвером и Одиссей увидел прямо перед собой чёрный зев ствола.

– Мне приказано убить вас… Вы сами виноваты, зачем вы открылись мне! Вы слишком доверчивы, сударь, тогда как ввязались в бесчестную игру, в которой никому нельзя верить… Поэтому вы заслужили смерть… Хотя мне жаль вас… но у меня просто нет иного выхода… Или вы, или я… Извините…

Одиссей ждал выстрела. Но подполковник отчего-то медлил. Каким-то механическим голосом Ягелло вдруг признался:

– Хотя это чертовски трудно делать самому. Мне приходилось приговаривать солдат к смерти и не раз, но я никогда не выполнял работу палача сам… Поверьте, это нелегко… Сейчас я стоял на том конце этого коридора и целился в вас. Вам меня не было видно, зато вы были видны превосходно. Вы были, как мишень в тире… Я думал так будет проще… Я легко мог за десять секунд загнать вам шесть пуль в череп. Но снова что-то помешало мне это сделать, как там – у разрушенной мельницы. Наверное, не каждый может стать мерзавцем. Но у меня нет выбора…

Взгляд Ягелло сделался бессмысленным. Потом он вдруг расплылся в пьяной улыбке.

– Всего-то надо надавить на спусковой крючок, и я свободен!

Одиссей закрыл глаза и услышал металлический щелчок взводимого курка. Потом оглушительно грянул выстрел…

Глава 79

Подполковник лежал на спине, забросив правую руку с револьвером за голову, а другую руку протянув вдоль тела. Из крохотной дырки на его правом виске сочилась бледно-розовая жидкость.

Некоторое время Одиссей сидел рядом с трупом, не будучи в состоянии сразу уйти. Лишь немного придя в себя, он выбрался из лаза и побрёл на свет. Когда Луков ввалился в комнату, видок у него должно быть был ещё тот, потому что Кенингсон, Георгий и Артур Каракозов разом с удивлёнными и встревоженными лицами поднялись ему навстречу из-за шахматной доски с незавершённой партией. Только они втроём задержались в комнатке офицерского собрания. Сообщив изумлённым соратникам, что подполковник мёртв, и где искать его труп, Одиссей рухнул на топчан, свернулся калачиком и мгновенно провалился в глубокий тёмный колодец болезненного сна, в котором совсем не было сновидений.

*

– Если не хотите рассказывать, что между вами произошло, не беда, – деликатно объявил Лукову на следующий день археолог. – Мы с Артуром Васильевичем скажем всем, что подполковник и чех убили друг друга в драке. А о вас умолчим.

Кенингсон взглянул на Артура Каракозова, ожидая его подтверждения. Артур с готовностью затряс головой. При этом на лицах обоих читалось жадное любопытство. Они немного подождали, не скажет ли чего Одиссей, после чего археолог добавил:

– Мы попросим чехов похоронить их товарища вместе с подполковником.

Артур Каракозов протянул Одиссею личные вещи, которые были при подполковнике в момент его смерти. Среди ничем непримечательного набора взгляд Лукова сразу выхватил кусок картона с золотым тиснением. Это был королевский офицерский патент. Он был выписан на капитана 4-го Бомбейского гренадёрского полка Генри Кейвенинга.

– Он носил его при себе – пояснил Артур и замялся. Потом также вытащил из кармана и протянул Одиссею пачку банкнот.

– Здесь почти семьсот британских фунтов и триста рупий. Подполковнику они больше не понадобятся… А мы могли бы их разделить…

Одиссей видел, что Артур с радостью готов больше не задавать ему никаких вопросов, лишь бы получить свою часть этих денег. Ради этого Каракозов даже открыл Одиссею тайну про Ягелло, которой оказывается давно владел:

– Это ведь он тогда на озере ударил вас камнем по затылку. Я случайно видел, как он, прячась от всех, застирывал кровь на манжете.

– Почему же вы не сказали мне сразу?

Артур вздохнул и потупил глаза.

– Как офицер он всегда носил с собой пистолет…

Подполковника похоронили на местном кладбище среди могил когда-то служивших на посту русских воинов и чехов. У Кенингсона оказалась с собой библия, и он прочёл молитву. Георгий выполнил на могиле какой-то индуистский обряд. Кира положила на холмик свежей земли засушенную веточку барбариса. Вместо креста на могиле установили камень, на котором Одиссей мелом написал звание и имя того, кто под ним лежит.

Теперь Луков желал лишь одного – как можно скорее покинуть злополучный пост, где всё напоминало о мрачной истории. И дело было даже не в том, что он опасался каких-то обвинений. Артур и Кенингсон, как и обещали, сообщили всем, что подполковник и чех из-за чего-то повздорили и умудрились убить друг друга в драке. В Георгии Одиссей тоже мог не сомневаться – индиец был предан ему и поддерживал во всём. Что же касается остальных, то похоже им вообще было мало дела до чужой смерти. Подумаешь, ещё двое сошли с ума и поубивали друг друга непонятно за что. Да мало ли среди них уже было жертв, и сколько ещё будет – только одному богу известно!

Хотя тем, кто успел немного узнать Ягелло, наспех придуманная версия его смерти действительно могла показаться неправдоподобной. Ведь подполковник был достаточно выдержанным человеком. Тем не менее, никто не пытался открыто докопаться до истины. А комиссар Лаптев даже бросил, что не надо было быть пророком, чтобы заранее предсказать подполковнику близкий конец:

– Его Превосходительство в любом случае, кто-нибудь из красноармейцев пришил бы. Уж больно из него офицерство пёрло.

И всё-таки Одиссей желал, чтобы об этой истории как можно быстрей забыли. Однако сразу убраться из проклятого места не вышло, пришлось задержаться в горной крепости ещё почти на двое суток из-за испортившейся погоды. Но как только небо немного прояснилось, отряд двинулся в путь…

*

Отряд взбирался всё выше и выше. На такой высоте даже небольшое усилие вызывало одышку. И постоянно хотелось спать. По ночам путники никак не могли согреться. В одну из ночёвок тихо скончался от сердечного приступа старый слуга Кенингсона. Археолог страшно переживал эту смерть. Он был просто убит горем. Все ему сочувствовали. После этого у Кенингсона сильно поднялось давление и часто мучили головные боли. Временами на него накатывали странные состояния. Иногда во время разговора он вдруг начинал рассказывать о себе какие-то сказочные истории, будто бы он на самом деле не он, а другой человек. Кира теперь постоянно находилась рядом с несчастным. Каким-то образом ей удавалось наложением рук на голову Кенингсона снимать приступы странного помешательства. Оставалось надеяться, что болезнь отступит, когда отряд начнёт спуск с опасной высоты.

Одиссей напротив словно преодолел какой-то барьер. Он постоянно чувствовал прилив духовной энергии, тело его будто включило неиспользованные резервы. На привалах Луков спал на холодной земле. А утром вставал отдохнувший и полный энтузиазма.

С большими трудностями, но экспедиция взяла приступом суровые скалистые перевалы. Перед ними во всю ширь горизонта раскинулась удивительной красоты горная страна, сверкающая в лучах солнца. Судя по карте, примерно через сутки экспедиция должна была вновь оказаться в местности с благоприятными климатическими условиями.

*

На границе бывшей Российской империи и Афганистана экспедиции встретился пограничный столб. Это был четырёхметровый обелиск, вытесанный из белого известняка с широким трёхступенчатым основанием. На вершине столба блестела на солнце медная табличка с двуглавым орлом.

При виде этого символа недавнего величия России Одиссей испытал гордость за державу, чьи границы простирались так далеко. Одно дело было читать об этом в книгах и смотреть на атласах, и совсем другое увидеть самому! И хотя Луков не был военным, он всё же отдал честь символу мощи Государства Российского. Его примеру последовали Георгий, Кенингсон, Кира с супругом, Насыров, таджики-носильщики, чехи и даже некоторые красноармейцы.

Комиссара это возмутило. Он напомнил всем, что они тут представители советской власти, которая покончила с прежней империей, бывшей тюрьмой народов. А посему Лаптев потребовал, чтобы красноармейцы немедленно сбили прикладами медную табличку с гербом императорской России. Одиссей не мог этого допустить. Между ним и комиссаром началась ругань. Пока они выясняли отношения, из-за дальнего холма появилась группа вооружённых всадников. Без всякого приказа красноармейцы залегли за камнями и приготовились к бою. Но сразу атаковать их всадники не стали, хотя на их стороне был фактор внезапности. Обе стороны стали наблюдать друг за другом с почтительного расстояния…

В военных вопросах Одиссей уже привык полагаться на погибшего подполковника, потому лихорадочно соображал что предпринять. В это время все кто находился рядом с ним поочерёдно рассматривали всадников в бинокль. Одиссей задумчиво взглянул на единственный оставшийся у экспедиции ручной пулемёт. Большую часть горного пути его несли в разобранном состоянии по частям и только недавно собрали – после рассказа чехов о «крейсирующей» в этих местах банде басмачей. И хорошо ещё, что до своей смерти подполковник успел научить расчёт пулемёта за неимением воды использовать для охлаждения ствола снег и даже мочу.

Впрочем, на басмачей неизвестные конники похожи не были. Одеты они были в форму с погонами и прочими знаками различия. Общее мнение было такое, что это скорей всего афганский пограничный разъезд.

– Вы ведь начальник! – произнёс Каракозов, глядя на Одиссея.

– Перестань! – набросилась на мужа Кира, прекрасно понимая, куда клонит её муж. – Он не обязан рисковать собой ради нас.

– Ошибаешься, дорогая! Он знал на что идёт, когда принимал эту должность.

– Это так, – согласился Одиссей.

– Вот видишь, он порядочный человек, – сказал жене Каракозов, и снова обратился к Одиссею:

– И раз уж мы попались им на глаза, то вряд ли они просто так пропустят нас на свою территорию. По-моему будет лучше попытаться договориться с ними.

– А чего договариваться, если у нас есть это? – недоумённо заметил комиссар Лаптев, похлопывая по диску пулемёта. Каракозов перепугался:

– Вы с ума сошли, это же погранстража! И потом их больше, чем нас.

Но Лаптев лишь отмахнулся он него. Его собственный план был таков: подманить всадников поближе, для чего сделать вид, будто сдаёмся, и внезапно расстрелять в упор.

– В азиатской войне такая тактика допускается – считал он.

Все ждали, какое решение примет начальник. И похоже выбора у Одиссея не было. Пора было вспомнить инструкции, данные ему в Москве как раз на такой случай.

Глава 80

Когда Одиссей приблизился к всадникам шагов на пятьдесят, они поскакали ему навстречу и взяли в кольцо. Никто из них не стал спешиваться. Вокруг безоружного одиночки хороводом закружили кони, позвякивала сбруя и оружие, резко бил в нос душный запах военной кожи и конского пота. Пытаясь определить, кто тут главный, Луков озирался, задрав голову. Но всадники постоянно перемещались. От этого мельтешения лиц у Одиссея даже немного закружилась голова. Пришлось снять очки, чтобы помассировать заболевшие глаза. В этот момент один из верховых уверенным голосом обратился к нему, и сразу стало понятно, что он и есть офицер.

– Кто вы? – раздался над головой Лукова суровый голос.

– Беженцы от большевиков – ответил Одиссей на местном языке и, вспомнив про дипломатию, пышно поприветствовал представителя властей иностранного государства:

– Очень рад встрече с вами. Да прибудет с Вами благословение Аллаха!

– Русские? – тем же казённым недружелюбным голосом осведомился пограничник.

– Да… В основном… Среди нас есть гражданские и одна женщина – поспешил пояснить Одиссей. – А я учёный-востоковед, бегу аж из самой Москвы.

– Документы есть?

Вокруг Одиссея продолжали постоянно перемещаться, бряцая оружием, люди-кентавры, силуэты которых расплывались у него в глазах.

Ещё не успев вернуть очки на собственную переносицу, Луков машинально сунул руку в полевую сумку, достал запрашиваемую бумагу и протянул всаднику. Сейчас он думал лишь о том, когда и главное как предложить пограничнику взятку. Иначе их просто не пропустят. Мешочек с басмаческими самородками лежал наготове у Одиссея в правом кармане брюк. Достать его теперь, либо подходящий момент ещё не наступил? Ведь умение давать взятки на Востоке – большое искусство, и Одиссею приходилось учиться ему на ходу.

– Я хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз – собравшись с духом, обратился он к офицеру.

– Мне некогда тратить время на разговоры, – жёстко сообщил тот и стал гортанным голосом отдавать команда своим людям. Всадники с неприятным визгом вытащили из ножен сабли и заклацали затворами карабинов.

– Я должен задержать вас и доставить на заставу. Если вы старший, прикажите своим людям сложить оружие в одну кучу.

– Но мы пришли как друзья, оружие у нас только для обороны от красных и охоты!

Одиссей почувствовал, что у него осталось крайне мало времени на переговоры.

И вдруг Луков услышал совсем другой голос. Нет, с ним по-прежнему разговаривал начальник патруля, но того словно вдруг подменили. Прежде всего он внезапно перешёл на английский язык:

– О, господин капитан, что же вы сразу не сказали, что это вы! А я уже собрался тащить всю эту большевистскую шайку на заставу, только чтобы иметь возможность переговорить с вами.

Одиссей, наконец, водрузил на нос очки и увидел расплывшееся в заискивающей улыбке небритое лицо афганского офицера, форма которого представляла собой смесь традиционного афганского костюма и британской офицерской униформы. Пока Луков лихорадочно соображал, что происходит, пограничник соскочил с коня и с поклоном уважительно пожал ему руку. Причём в первый момент Одиссею даже показалось, что небритый афганский пограничник собирается поцеловать ему руку, и он чуть не отдёрнул её.

– Прошу вас, не сердитесь на меня, сэр! Я всё делал так, как мне приказали ваши британские друзья: мне было сказано: «когда встретишь русских, сначала убедись, что перед тобой действительно капитан Генри Кейвенинг, и только потом говори ему всё».

Одиссей наконец сообразил, что происходит – он по ошибке вручил афганскому командиру вместо своего экспедиционного мандата британский офицерский патент застрелившегося подполковника! Вот так везение!

Поздравив себя большой удачей, Одиссей с достоинством британца принял извинения туземного офицера. После чего пограничник стал говорить без умолку, ещё недавно грозно звенящий металлом голос его лился мёдом. Предварительно подобострастно осведомившись у Лукова: «Влияет ли господин капитан на выбор маршрута экспедиции?», и получив утвердительный ответ, афганец показал на карте место, где русских будет ждать засада из нанятых англичанами басмачей. Чтобы пограничник не заподозрил подвоха, Одиссей не сразу одобрил задумку «своих друзей британцев». Сперва лже-капитан сделал несколько уточняющих замечаний, которые впрочем, носили самый общий характер. И только потом согласился, что в целом план хорош.

– Благодарю вас, господин капитан, ведь это я выбрал место! – просиял пограничник.

После этого Одиссей окончательно уверовал в собственную удачу и даже попросил у афганского командира пару лошадей, пожаловавшись на то, что сильно устал всё время топать пешком.

Афганский офицер был рад ему услужить и тут же приказал двум своим подчинённым слезть с лошадей и отдать их Лукову. На прощание, пожимая руку Одиссею, афганец вручил Одиссею ружейную гильзу, в которую была вставлена свёрнутая трубочкой бумажка:

– Это для господина майора. Мне велено передать, чтобы вы сообщили господину майору, что его, вас и «немца» по завершению операции ожидает приём у самого вице-короля Индии и высокие награды.

Афганский пограничник также снабдил Лукова голубым платком, который Одиссей должен был повязать себе на правое плечо повыше локтя, сразу, как только его отряд попадёт в засаду, чтобы не быть случайно подстреленным. Ещё два таких же платка афганец передал для таинственного майора и «немца»

Возвращение Одиссея к своим было триумфальным: мало того, что он сам гарцевал на великолепном скакуне, так ещё вёл за собой в поводу вторую лошадь. Он рассказал, что подкупил пограничников. Все радовались и поздравляли его, а Одиссей пытался по лицам понять, кто искренне поверил в его версию, а кто, возможно, догадывается о том, что произошло на самом деле.

Теперь он знал наверняка – в экспедиции действует майор вражеской разведки. Этот майор и Джокер похоже одно и то же лицо. Луков также решил, что «немец», о котором вскользь упомянул пограничник, похоже, играет при шпионе роль ассистента. «А если этот второй агент – „немец“ – я сам? – вдруг пришло ему в голову. – Только отчего „немец“? Разве я похож? Впрочем, стоит ли теперь ломать над этим голову. Важно лишь то, что вторым агентом действительно могу быть я сам. Вряд ли заговорщики успели сообщить своим кураторам, что перестали мне доверять. Впрочем, двое у меня в отряде тайных врагов или же только один, надо чтобы он или они думали, что я купил пограничников за золото».

Правда, было неясно, известно ли противнику о засаде. «Возможно эта информация находится в шифровке? – задался вопросом Одиссей, и пришёл к выводу, что вряд ли. Иначе афганский пограничник не стал бы так подробно рассказывать ему всё, да ещё показывая на карте. «Не-ет, подполковник у них был свой человек: ему доверяли. «А что же тогда депеше?!» – эта мысль постоянно сверлила Одиссею мозг. В полученной от афганца гильзе содержалась шифровка, текст которой был похож на тот, что Одиссей видел на камне. Сами собой возникали голове разные версии содержания тайного послания, но конечно всё это было пустым фантазёрством. И всё же присутствие у него перехваченного письма придавало Одиссею какой-то гордости за себя. И хотя особой заслуги его в этом не было, просто удача, ощущение, что вот ведь какой он молодец – переиграл матёрых шпионов, тешило самолюбие молодого человека, грело ему сердце.

*

Луков объявил своим спутникам, что меняет маршрут, так как довольный полученной мздой пограничник сообщил ему о крупной банде не подчиняющихся никому разбойников, появившейся как раз у них на пути.

Следующие несколько суток отряд пересекал высокогорное плато. Своего коня Одиссей отдал Кире. Вторую лошадь стал требовать себе комиссар, но Одиссей распорядился посадить на неё больных.

Местность, по которой они шли, была неприветливая: растительности никакой, одни камни. Температура начала резко падать, хотя для весны это было нетипично. Даже днём стало холодно, а ночью особенно. Эта была безлюдная страна. Правда, два раза им попадались старые кострища. Наверное, здесь останавливались одинокие кочевники. Встреча с ними вряд ли бы облегчила положение экспедиции, ведь судя по крошечному размеру костров, эти странники имели при себе минимальное количество топлива, достаточное лишь для того, чтобы обогреть одного человека.

Чтобы согреваться на бивуаках сожгли всё лишнее вплоть до пустых мешков. В том числе пытались использовать в качестве топлива шерсть из сёдел.

Но даже теперь комиссар категорически отказался пожертвовать хотя бы одной книгой из своего чемодана. Он готов был убить всякого, кто посягнёт на его собственность! Лаптев даже спал теперь чуть ли не в обнимку со своей переносной библиотекой и с двумя револьверами в руках. Это выглядело, как умопомешательство.

Некоторых солдат до того измучил холод, что они, словно безумные, совали пальцы в костёр и засыпали, подставив спину пламени.

Одиссей тоже все время дрожал от холода. Особенно сурово приходилось на закате, ещё до розжига кастра, и рано утром после пробуждения ото сна. В такие часы у Одиссея зуб на зуб не попадал, и на душе становилось особенно тоскливо.

Чтобы не поддастся апатии, он постоянно заставлял себя заниматься каким-нибудь делом, например, вести записи, хотя с трудом удерживал карандаш почти негнущимися пальцами. И всё-таки Луков старательно выводил каракули и линии в записной книжке, которая заменяла ему одновременно личный дневник и экспедиционный журнал, и потом бережно прятал её во внутренний карман и застегивал на пуговицу.

*

Люди зябко кутались в шинели и проклинали начальника, который завёл их гиблую горную пустыню. Одиссей и сам уже сомневался, что поступил правильно, выбрав обходной маршрут без совета с проводниками. Но что-то мешало ему кому-то ещё довериться после измены Ягелло. Из-за этой его недоверчивости они погибали. Разум молодого начальника наполнялся сомнениями и ненавистью к себе…

Из мрачных размышлений Одиссея вывело внезапное появление на их пути странного путника. Дело было на закате третьего дня. Все вдруг увидели бодро идущего им навстречу удивительного странника – обнажённого, с одной повязкой на бедрах, горбоносого старика с седой развевающейся бородой библейского пророка. Георгий долго о чём-то разговаривал с этим человеком на каком-то индийском наречии. Как и бородатый странник, Георгий тоже не обладал крепким сложением, и, тем не менее, с удивительной духовной стойкостью переносил все невзгоды пути. Одиссея удивило, что в конце их разговора старик уважительно поклонился юноше, который принял это как должное.

Георгий сказал Лукову, что попросил путника поговорить с ним, и тот, мол, согласился. Йог рассказал Одиссею, что обошёл всю Индию, побыл в Мекке и других святых местах, а теперь направляется в Китай, чтобы посетить какой-то высокогорный монастырь и встретиться со знаменитым духовным учителем, которому уже 130 лет.

– Надо спешить, я слышал скоро знаменитый гуру погрузиться в глубокую медитацию, из которой выйдет лет через тридцать – сказал йог, поднимаясь. Он отказался от второй чашки горячего чая, хотя ради того, чтобы порадовать путника, Одиссей приказал использовать последнее топливо. Отшельник даже не взял предложенный ему свитер.

Одиссей долго стоял и смотрел вслед удаляющейся бодрым шагом тощей фигуре. Теперь он стыдился собственных сомнений, и в то же время снова ощущал прилив так необходимого сейчас энтузиазма. Это мимолётная встреча изменила настроение во всём отряде и принесла экспедиции долгожданную удачу. На следующий день температура начала повышаться. Ни у кого уже не оставалось сомнений в том, что им удастся выбраться из диких пустынных мест. Наконец полностью прояснилось сознание почтенного археолога, он больше не бредил, а рассуждал, как и раньше очень трезво. Луков воспринял выздоровление Кенингсона от странной болезни, как очень хороший знак.

Глава 81

Запахло дымом. Лошадь под Одиссеем почувствовала близость жилья или бивака и пошла быстрее. Однако, необходимо было соблюдать осторожность. Одиссей остановил отряд и предложил спутникам подождать, пока он не вернётся из разведки.

С двумя бойцами и револьвером в руке Луков пешком отправился вперёд. Очень скоро разведчики увидели чей-то лагерь. С севера к нему примыкал довольно глубокий извилистый овраг, по которому разведчики сумели подобраться почти вплотную к стоянке неизвестных людей.

По тому, как хорошо бивуак был оборудован, чувствовалось присутствие опытных путешественников, хорошо подготовленных к местным условиям. Неподалёку от единственного шатра были привязаны огромный мохнатый як, две низкорослые лошадки и мул.

– Англичане! – с досадой догадался Одиссей, наблюдая из-за камня за перемещающимися по лагерю людьми и слыша их речь. Он видел только двоих, но поблизости могли находиться и другие. Как не хотелось Одиссею к костру, всё же он решил, что благоразумнее потихоньку удалиться, оставаясь незамеченным. Но тут в лагере залаяла собака. Люди там схватились за оружие. Стало понятно, что уйти по-английски не удастся. Пришлось выходить из своего укрытия, пока дело не дошло до стрельбы, и представляться. Держа пустые руки немного поднятыми, чтобы незнакомцы могли их видеть, Одиссей пояснил, что он руководитель научной экспедиции, направленной русским географическим обществом. Англичанин удивился, что в большевистской России кого-то ещё может интересовать наука. Впрочем, сделал вид, что поверил внезапно появившемуся в его лагере русскому.

Коллегу Одиссея, то есть руководителя крохотной английской исследовательской партии, звали Гарри Ягдхазбенд. Кажется, он был ирландцем. Он был в цветущем мужском возрасте, не красавец, зато обладал массой обаяния. Черты лица его были грубые, но не отталкивающие. Он был прям, как доска, и жилист. И вообще выглядел этот малый, как типичный британский офицер, непоколебимая вера которого в цивилизаторскую миссию Британии, приправленная повадками авантюриста, позволяли ему смело отправляться туда, где редко ступала нога европейца.

Многое из того, что он говорил, не могло понравится Одиссею, но Луков оценил прямоту и искренность противника.

Ягдхазбенд не скрывал, что имеет инструкции от своего командования оценить положение дел на бывшей афгано-российской границе. Саму границу британец считал «теоретической» после краха николаевской империи. Другими словами его послали узнать, может ли Лондон прибрать к рукам ставшими бесхозными после русской революции территории. И этот парень идеально подходил для такой миссии. Ягдхазбенд был ярым сторонником решительной и жесткой политики британской империи в Центральной Азии. Единственный его недостаток, как профессионального разведчика, заключался в том, что он не умел притворяться. Впрочем, Одиссей посчитал это достоинством.

Луков также оценил, что британец ведёт себя, как джентльмен, хотя вражеский разведчик должен был бы ненавидеть любого русского, попавшегося ему на пути. Ведь даже несмотря на то, что в только что закончившейся большой войне Россия и Великобритания являлись союзниками по Антанте, здесь в Азии они ни на день не переставали вести необъявленную войну, натравливая друг на друга племена туземцев и марионеточные «карманные» правительства, засылая агентов…

Да и у Одиссея из-за последних событий не было повода чувствовать к сынам «Туманного Альбиона» симпатию. Тем не менее, встретившись лицом к лицу, русский и англичанин старались вести себя, как европейцы, то есть придерживаться определённого рыцарского кодекса поведения.

Этот разговор происходил возле большого костра после того, как Ягдхазбенд любезно пригласил русских коллег в свой лагерь. Одиссей успел предупредить своих людей, что они все должны выдавать себя за сугубо научную экспедицию. Это было сделать не так уж несложно, ибо ближайшие соратники Лукова итак являлись людьми науки.

Одиссей показал англичанину свой блокнот с описанием природных необыкновенностей, которые встретились ему на пути. Археолог Кенингсон похвалился перед новым человеком редкими научными записками, найденными на Памирском посту.

В свою очередь англичанин поведал, что много лет провёл в путешествиях. Одиссея удивило, что коллега путешествует в этих опасных местах фактически в одиночку. Его сопровождал лишь солдат-гуркх в звании старшего сержанта

В ответ на недоумённую реплику Лукова Ягдхазбенд шутливо признался, что после того, как во время боксёрского восстания в Китае его чуть не убил собственный слуга, которого он считал другом, он перестал доверять «туземцам».

Заметив среди русских индийца, англичанин высокомерно сказал, что если русские надеются осчастливить когда-нибудь эту нацию, то они сильно заблуждаются:

– Я прожил несколько лет среди них и могу сказать вам, что индийцы ни на что не годны. Они способны сделать что-либо сносное только под присмотром белого человека – в противном случае работе этой грош цена. Указания и советы, которые английский сапожник, плотник, портной, кузнец или строитель схватывают на лету, в Индии приходится повторять по многу раз, прежде чем местный житель вникнет в смысл сказанного. Но и потом, уже в процессе труда бестолковый работник раз десять обратится к своему работодателю за разъяснениями и дополнительными инструкциями.

Впрочем, всё это было сказано не в присутствии Георгия. Ибо англичанин сразу заявил: «нижних чинов, туземцев и собак в приличное общество не принято допускать». Впрочем, с Луковым и другими его ближайшими соратниками по экспедиции британец был безукоризненно любезен, как с представителями привилегированной европейской расы. Хозяин предлагал гостям лучшие куски; щедро делился всем, что имеет, хотя в горах вес поклажи рассчитывается строго до грамма. Ягдхазбенд даже велел сержанту открыть по случаю встречи консервы, которые они приберегали на крайний случай. Все набросились на еду за исключением комиссара, который вероятно опасался быть отравленным.

Пока все ели Ягдхазбенд с восторгом говорил об отваге и неутомимости русских исследователей, которых встречал в этих горах в прежние годы.

– Правда, те русские были не учёные, как вы, а военные. Мы были врагами, и тем не менее искренне радовались каждой нашей встрече. Обычно мы сталкивались в безлюдных диких местах, как здесь, и всегда делились друг с другом всем, что имели.

Ягдхазбенд вспоминал, что, несмотря на крайнюю примитивность снаряжения и скудность питания, те – прежние русские чувствовали себя более чем комфортно в суровых местных условиях. А о таких солдатах, как казаки, любой офицер может только мечтать.

Часть своего восторга Ягдхазбенд адресовал Одиссею и его измученной команде, в которых видел продолжателей дела прежних русских исследователей.

Вся эта подчёркнутая галантность, рыцарская учтивость, будто сошла со страниц хроник бургундского двора XV века. Конечно, это была в определённой степени игра, однако не расчётливое притворство. Создавалось впечатление, что англичанин действительно не испытывает ненависти к русскому коллеге. Разговор их был вполне приятельским. Хотя временами всё же возникала взаимная напряжённость. Это случалось, когда разговор касался острых геополитических противоречий.

– Наши военные с тревогой отмечают улучшение вооружения и повышение военного искусства пуштунов, – многозначительно сообщил Ягдхазбенд. – Вооружённые современными винтовками горцы осуществляют рейды через северо-западную афгано-индийскую границу. Эти рейды превращаются в форменные вторжения, проводящиеся с большим тактическим искусством.

– Вы сами учите своих врагов, охотно вербуя патанов в свои территориальные войска, – заметил англичанину Луков.

– Но теперь пуштуны с надеждой смотрят на Восток! – воскликнул англичанин. – Речи Амануллы-хана в Джелалабаде о возможности джихада против Англии до предела накалили обстановку в зоне племен. Количество рейдов пуштунов в глубь британской территории сразу резко возросло. Пуштуны до того распоясались, что стали похищать дочерей и жён британских чиновников, чего раньше никогда бы не посмели, прекрасно зная, что возмездие будет самым суровым. Но мы не можем сейчас бросить все силы против горцев, так как вынуждены держать войска в Индии в состоянии боевой готовности, и даже требовать новых пополнений из метрополии, чего на моей памяти никогда не было. А всё потому, что в наших индийских провинциях усиливается пропаганда в пользу какого-то красного принца, грозя разжечь пожар широкомасштабного восстания сродни тому, что мы пережили в 1857-м, когда нам с огромным трудом удалось усмирить сипаев. Не трудно догадаться, почему этот принц зовётся «красным», и откуда ожидать его прихода…

Как профессиональный востоковед, Одиссей уверенно вёл дискуссию с англичанином:

– Извините, сэр, политика, конечно, не так интересует меня, как наука. Но всё же хочу заметить вам, что британцам в Индии при любых проблемах мерещится призрак русской угрозы на Востоке. Тем не менее, раньше вашему колониальному правительству ничто не мешало осуществлять карательные операции против приграничных пуштунских племен под лозунгом обеспечения безопасности населения правобережья Инда. Что же вам мешает на это раз?! Неужели мифическая красная угроза?

Ягдхазбенд пояснил:

– В последнее время кто-то щедро оплачивает шумную компанию в международной прессе, направленную против образа Великобритании. В глазах всего мира нас выставляют кровожадным агрессором. Газеты пишут, что наши солдаты ведут себя в пуштунских селениях с жестокостью цивилизованных варваров. Всё это выставляется как избиение вооружённых допотопным оружием несчастных туземцев с помощью самых современных технологий уничтожения. Репортёры рассказывают об обстрелах деревень из горных орудий и пулемётов, использовании отравляющих газов. Смакуют подробности варварских бомбёжек высокогорных селений нашими самолётами. Авторы статей сетуют, что в прежние времена «большой игры», когда русские и англичане боролись за влияние на буферные государства, никто не позволял себе такого. Общественное мнение подводят к простому выводу: только вы русские можете урезонить нас англичан.

Ягдхазбенд был уверен, что руководители новой России по всем законам театра талантливо разыгрывают против англичан грандиозный политический спектакль. И решающий козырь в этой игре пуштуны. А главный «приз» – контроль над Афганистаном, и в конечном итоге над самой ценной британской колонией – Индией. Со слов Ягдхазбенда следовало, что придерживающаяся в своей внешней политике джентльменских правил Англия, стала жертвой развязанной беспринципными большевиками лживой пропагандисткой компании.

Одиссей никогда не ассоциировал себя с большевиками, но как русскому патриоту ему было неприятно, что его родину обвиняют в мошеннических методах игры. Поэтому в ответ Одиссей напомнил англичанину, что это как раз традиционная политика его страны всегда заключалась в том, чтобы любыми способами не позволять усиливаться России, даже тогда, когда Англия была с царской Россией в наилучших, казалось бы, отношениях.

– Вы помните историю наполеоновских войн? – спросил англичанина Одиссей.

– Помню – не слишком уверенно отозвался Ягдхазбенд, на лице его появилось удивление. Похоже он не понимал, какое это имеет отношение к их разговору.

– Значит, вы знаете о том, как Англия в период нашествия Наполеона организовала в Персии войну против России?… Да вы спорьте со мной! Пожалуйста! Я буду только рад любому вашему контраргументу.

Но так как Ягдхазбенд молчал, Одиссей напомнил ему более свежий эпизод своеобразного отношения Англии к своим союзникам:

– А известно ли вам, что в 1914 году, когда ваши политики на всех углах трубили о верности союзническому долгу перед Россией, ваши же дипломаты в Анкаре у нас за спиной всячески вынуждали Турцию, ведущую переговоры с Петербургом о нейтралитете, воевать с Россией на стороне кайзеровской Германии? И всё это только для того, чтобы ослабить военные силы России, заставить её воевать на два фронта, и в конечном итоге получить существенный перевес здесь в Азии.

Англичанин не спеша затянулся папиросой, удерживая её в полусогнутой ладони. Так огонёк тлеющей папиросы не был виден в темноте. Прищурившись на Одиссея, он удивлённо произнес:

– Для человека, которого интересует только наука, вы слишком хорошо разбираетесь в политике?

Тут внимание Ягдхазбенда привлёк краешек какой-то бумажки, торчащий из разорванного тюка. Этот многократно латанный мешок был частью того немного, что осталось от имущества русской экспедиции после труднейшего перехода через горный перевал и высокогорное плато. И было удивительно, как попавшийся на глаза британцу листок ещё не сгорел в костре в холодные ночи. Но ещё поразительнее, что по странному стечению обстоятельств именно теперь – в разгар спора англичанину попала в руки листовка, «контрабандно» взятая комиссаром в поход.

В ней содержался призыв к горцам продолжать борьбу против англичан, несмотря на мирный договор между Афганистаном и Англией. Те афганские правители, которые договорились о мире с англичанами, обзывались в агитке «свиньями» за то, что они прекратили священную войну против колонизаторов.

– Значит, вы говорите, что вас интересует только наука? – двумя пальцами подняв за краешек листовку с карикатурным изображением английского колонизатора и его афганских лакеев, усмехнулся Ягдхазбенд.

Одиссею пришлось извиняться перед британцем:

– Уверяю вас, Гарри, это бумажка оказалась здесь совершенно случайно. Наверное, её кто-то тайком подсунул в экспедиционное имущество.

– Зачем ты оправдываешься перед ним! – вмешался возмущённый комиссар. – Ты же видел, как он относится к нашему Георгию. Даже брезгует сидеть с ним рядом.

Англичанин не согласился:

– Вы не правы! В пути я могу есть из одной миски и спать под одним одеялом с бедуином или индейцем. Но существует этикет. Если собираются европейцы – офицеры или просто образованные люди, туземцы должны соблюдать определённую дистанцию. Вы же не посадите на званном обеде за один стол с гостями своего пса, пусть даже и очень любимого?

Это заявление британца только подлило масла в огонь. Побелевшими от ненависти глазами Гранит смотрел на представителя враждебного мира. С презрением Лаптев сказал Янгдхазбенду:

– Мы рискуем жизнями в этом походе во имя торжества всеобщей справедливости и равенства, а вы – за деньги, чины и награды.

На это англичанин неожиданно для Одиссея признался, что, действительно не только забота об интересах своего государства движет им:

– Людей толкают пускаться в подобные авантюры разные мотивы и обстоятельства. Но в основном за историю человечества первооткрывателей новых земель заставляло отправляться в опасные скитания и плавания по неизведанным странам и морям жажда обогащения и славы, власти и почёта. Патриотизм среди нашего брата тоже иногда присутствует, но обычно далеко не на первом месте. Кто-то всего лишь выполняет приказ. Что же касается лично меня, то вы совершенно правы: грешен, ибо действительно мечтаю разбогатеть. Я бедный джентри. Отец ничего не оставил мне. По завещанию большая часть наследства досталась моему старшему брату. Так что кроме как на себя мне не на кого надеяться. Я провожу свою жизнь в седле, чтобы в старости иметь под задницей удобное кресло. Надеюсь выйти в отставку в звании майора с соответствующим пансионом.

Но Лаптева полушутливый тон Ягдхазбенда только разъярил.

– Вы беспринципный пират! Такие как вы британские ублюдки стали подстрекателями злодейского убийства 26 бакинских комиссаров! За это преступление вы дорого заплатите. Настанет день и вас также поставят под пулемёты восставшие индийцы.

Прямодушный комиссар стал уверять англичанина, что не пройдёт и полгода, как героическая Красная армия будет на берегах Инда, потому что все – от рядового красноармейца до самого Наркомвоенмора Троцкого – мечтают принести свободу многомиллионному народу, порабощенному кучкой заморских торгашей. А для большей убедительности Гранит подозвал одного из красноармейцев и спросил, желает ли он учавствовать в подобном походе. Ответом ему был восторженный вопль: «Даёшь Индию!», сопровождаемый многоголосым «ура!!!» других находящихся неподалёку красноармейцев.

Казалось, сбывались самые мрачные подозрения английского разведчика. Однако Ягдхазбенд лишь усмехнулся и, глядя почему-то только на Лукова, вывел:

– М-да, не ожидал встретить в этих молчаливых горах таких красноречивых агитаторов. Как учёные вы не носите револьверов, однако владеете более грозным оружием, чем огнестрельное, – силой опытного агитатора, силой, которая повелевает толпой и может вызвать камнепады и лавины восстаний…

После этой яростной стычки комиссар презрительно замолчал. А англичанин больше не возвращался к разговору на острые политические темы. Беседа стала вращаться вокруг сугубо научных вопросов. Опытный путешественник и талантливый востоковед впервые встретились на Памире, и любая затрагиваемая тема вызывала неподдельный обоюдный интерес. Несмотря на недавний инцидент, их общение становилось всё более непринуждённым, и вскоре снова приобрела вполне дружеский характер.

Одиссей отметил про себя необычность ситуации: возле одного костра напротив друг друга сидели представители двух враждебных лагерей и мирно беседовали. Хотя, то, что в этих горах они непримиримые враги, сомнений уже не осталось ни у одной из сторон.

Перед тем как пойти спать Ягдхазбенд обронил весьма любопытную фразу: «И всё-таки я рад этой нашей мирной встрече, но я буду не менее рад встретиться с вами в боевых условиях, например, на индийской границе; в любом случае вы можете рассчитывать на тёплый приём».

Едва он отошёл от костра шагов на пятнадцать, Лаптев толкнул Одиссея локтем в бок:

– Слышал, что он сказал?! Угрожает сволочь! Говорит: устроит нам засаду на индийской границе. Пристрелить собаку! Немедленно!

Комиссар извлёк из-под себя спрятанный револьвер:

– Сержанту предложим перейти на нашу сторону, ну а коль откажется и его тоже в расход.

Одиссей с негодованием оттолкнул нацеленный в спину британца револьвер.

– Мало того, что вы выдали нас с головой, вы ещё ведёте себя как последний негодяй!

Кенингсон тоже был глубоко возмущён вероломным намерением юнца:

– Это возмутительно! Как вам не стыдно, молодой человек, – платить чёрной неблагодарностью за оказанное вам гостеприимство!

Тогда комиссар с издёвкой поинтересовался у Одиссея:

– И что же тебе мешает устранить врага – интеллигентское чистоплюйство или симпатия к английским скотам?

– Неписанные законы учёных-путешественников, диктующие взаимовыручку и уважение к коллеге, независимо от того, к какому государству он принадлежит. А вы если не прекратите подобную коминтерновскую «самодеятельность», будете снова подвергнуты аресту. Как вы смели взять с собой листовки, я же запретил вам это!

Неожиданно комиссара поддержал Насыров, который прежде никогда не пытался спорить с Луковым:

– Комиссар правильно предлагает. Англичанина нельзя отпускать. Европейские дьяволы помогают басмачам. Они враги советской власти.

– И вы туда же! – изумился Луков. Даже верный Георгий впервые за всё время не поддержал безоговорочно Одиссея. Возможно, комиссар уже успел рассказать юному индийцу, что англичанин приравнял его к собакам.

Одиссей стал объяснять соратникам, что убийство английского офицера спровоцирует большой международный скандал и даст повод Англии осуществить прямую военную интервенцию против ещё неокрепшей Туркестанской республики.

– Пускай, пускай приходят! Этим они лишь подпишут себе смертной приговор! Красная армия отразит любой удар, и на плечах интервентов нам будет проще ворваться в Индию.

Удивительно, но прежде недолюбливающий комиссара, считающий его врагом своего друга-начальника, Георгий радостно заулыбался и закивал при этих словах!

– Вы так же смыслите в политике, как я в переводе Советской конституции на иврит, – неприязненно ответил комиссару Луков, а Георгию в сердцах сказал:

– Ты меня разочаровал.

После этого разговора Одиссей стал всерьёз беспокоиться за безопасность английского коллеги. Доверять охрану Ягдхазбенда красноармейцам было рискованно. Оставалось взять это дело в свои руки…

В этот же вечер произошло ещё одно событие, которое очень расстроило Лукова. Пропал Георгий. Никто не видел, как он исчез из лагеря. Одиссей винил только себя, ведь это он обидел гордого юношу. Вместе с Кирой и другими он обшарил все окрестности лагеря, но следов паренька найти так и не удалось. Видимо, обидевшись на старшего товарища, гордый юноша решил покинуть экспедицию. Это был очень тяжёлый удар для Одиссея, ему очень тяжело было смириться и с этой потерей. Уже не впервые за эту экспедицию он терял людей, в надёжность которых верил.

Глава 82

Среди ночи Одиссей отправился, якобы, справить нужду, однако на прежнее место ночёвки не вернулся, а незаметно спрятался среди мешков неподалёку от палатки Ягдхазбенда. Спавший перед входом в палатку, свернувшись калачиком, большой чёрный волкодав англичанина поднял голову и настороженно зарычал в сторону Одиссея. «Значит, Ягдхазбенд внутри, и с ним всё в порядке» – удовлетворённо заключил Луков.

Свой прежний шатёр, который был сделан из толстого брезента и звериных шкур, и прекрасно защищал от дождя и ветра, англичанин, как и подобает джентльмену, отдал в распоряжение русской барышни, а своему сержанту велел установить для себя запасную лёгкую палатку.

Свечение от полной луны было таким ярким, что тайному наблюдателю прекрасно было видно всё вокруг. Луков был уверен, что вовремя заметит того, кому вздумается совершить покушение на жизнь британца. Да и пёс наверняка отреагирует на приближение чужака рычанием или лаем…

После напряжённого дня не поддаться сну оказалось очень непросто. Как не старался Одиссей сопротивляться дремоте, усталость всё-таки одолела его. Правда, совсем ненадолго. Казалось, за эти полчаса в лагере ничто не изменилось. Только палатка англичанина теперь светилась изнутри жёлтым светом! Кто-то всё-таки прокрался в этот ночной час мимо тайного стража. И пёс англичанина почему-то не подал голоса, возможно, хозяин специально успокоил его. Одиссей как-то упустил из виду вероятность того, что галантный британец и скрывающийся в отряде шпион могут искать встречи друг с другом.

Волнение поднялось в груди Одиссея. Теперь он с нетерпением ожидал, когда таинственной гость британца появиться из палатки, и гадал, кто бы это мог быть.

Внезапно охраняющий вход в палатку пёс настороженно начал принюхиваться и вглядываться туда, где начинался длинный овраг. Хвост его напрягся, а уши тоже повернулись в сторону глубоким кривым шрамом разрезающей местность балки. Вот собака вскочила, словно подброшенная разрядом тока, и с взволнованным видом стала вслушиваться. Верхняя губа пса злобно поднялась, обнажив клыки, словно он учуял приближение какой-тот опасности. Четвероногий страж зарычал и бросился внутрь палатки.

Одиссей пытался понять, что взволновало собаку. Но как не вглядывался в овраг, как не прислушивался, не заметил ничего подозрительного.

Пёс выскочил из палатки и застыл в напряжённой стойке четвероногого дозорного. Он неотрывно смотрел на тёмный овраг и подскуливал. Из палатки вышел сержант-гуркх и взял собаку за поводок. По их поведению Одиссей вдруг понял, что англичанина в палатке нет!

«Где же он?!» – недоумевал Луков. Он стал озираться, и вскоре обратил внимание на гряду камней севернее. Что ж, вполне подходящее укрытие для тайного свидания.

Стараясь, чтобы его не заметил гуркх, молодой человек поспешил туда. И не ошибся! Ягдхазбенда только что вышел из-за большого камня, видимо, привлечённый голосом своего пса. С ним был ещё кто-то.

И каково же было изумление Одиссея, когда он узнал Гранита Лаптева. Вот так неожиданность!

– Наверное, ваш пёс учуял волка – негромким голосом предположил комиссар, повернувшись к англичанину.

– Странно… – озадаченно проговорил Ягдхазбенд. – Мой Бонгар не боится волков, он вообще никого не боится, разве что… Неужели это тот странный зверь, который атаковал нас на перевале!

Комиссар не стал расспрашивать собеседника, о каком звере он говорит, ибо его гораздо больше интересовал прерванный странным поведением пса разговор:

– И всё же надеюсь, сэр, моё предложение заинтересует вас. То, что я прошу, в сущности очень скромная цена.

– Хорошо, я дам вам ответ завтра, – сдержанно кивнул англичанин.

Они пожали на прощание руки! И разошлись, причём комиссар исчез за камнями, а англичанин направился к своей палатке.

Одиссей был ошарашен. Он не знал, что и думать. Снова этот притворяющийся простаком парень ставил его в тупик своей манерой играть сложные шахматные партии. Что за дела могли быть у него с заклятым врагом?! Неужели он и есть Джокер?!

Утром Одиссей уже с трудом мог поверить, что подсмотренный им ночью разговор ему не приснился. Но тут к нему подошёл комиссар и стал уговаривать отложить выход из лагеря.

– Не понимаю, зачем нам здесь задерживаться? – сделал недоумённое лицо Луков.

Гранит огляделся по сторонам и заговорщицким тоном объяснил, что намерен подсунуть тупоголовому англосаксу фальшивое письмо, якобы, присланное пуштунами, в котором горцы сообщают, что пока не пойдут на союз с советской Россией, так ещё не готовы к серьёзному столкновению с британцами. По словам комиссара, таково было доверенное лично ему секретное задание штаба Туркестанской армии.

– Скажу тебе больше, – сделал торжественное лицо Гранит, – подсунуть британцу фальшивку мне поручил сам Фрунзе. Однако, подумав, я решил, что тебе тоже надо об этом знать.

Лаптев стал рассказывать Одиссею свою придумку:

– Ты должен проговориться в личной беседе с англичанином, что недавно получил секретную депешу из Ташкента. Тебе он поверит, у тебя на лице написано, что ты лопух. А потом ты «случайно» оставишь рядом с ним свою сумку, и ему останется только незаметно её открыть и стыбрить конверт.

Одиссей, конечно, смекнул, что комиссару просто нужно потянуть уход отряда, пока он не закончил своё дело с англичанином, однако виду не подал. И всё же ответил с холодным равнодушием:

– Лично я никаких инструкций на это счёт не получал. Так что проворачивайте свои делишки сами, а меня уж увольте.

Комиссар сделал вид, что недоволен, но заметно было, что он рад фактически полученным согласием отложить выход экспедиции.

За завтраком Одиссей сказал англичанину:

– Мне показалось, что ночью ваш пёс вёл себя как-то странно. Или это мне приснилось?

– Нет, мой Бонгар действительно чудил – ответил Ягдхазбенд.

Англичанин признался, что он не суеверный, но после того, что с ним произошло на перевале, вынужден был отступить с выбранного пути и встать здесь лагерем.

– Если ещё что-нибудь подобное повториться, мне придётся отказаться от намерения в этом году пройти намеченным маршрутом.

– Что же с вами случилось, сэр?

– Ночью во время пурги на нас напал какой-то зверь. Мой проводник уверял, что это был огромный тигр. У нас было несколько вьючных животных, но он выбрал в качестве добычи именно человека. Моему проводнику, по его словам, чудом удалось отбиться. Он уверял, что это сам шайтан принял обличье тигра, чтобы не пропустить нас через хребет. Не знаю, был ли это действительно тигр или у моего проводника случилось помешательство из-за горной болезни, но под утро он исчез. Возможно, зверь действительно вернулся через несколько часов, и утащил выбранную добычу. После этого я счёл за благо вернуться и решил подождать здесь… Сейчас вообще не лучшее время идти через перевал. По моим сведениям недавно отряд под предводительством известного бандита Джунаид-бека атаковал и разграбил очередной крупный большевистский конвой недалеко от Ферганы. Теперь на него объявлена охота. Советское командование бросило большие силы на поимку «Чёрного хана».

У Одиссея возникло странное чувство: «Чёрный хан» и кровожадный зверь были упомянуты англичанином вместе. И хотя их разделяло время и пространство, они будто сливались воедино, как на фотопластинке несчастного французского фотографа, о котором рассказал Ягелло. В этом совпадении явно присутствовала какая-то зловещая мистика! Конечно после рассказа подполковника, Одиссей старался убедить себя, что ничего сверхъестественного в появлениях тигра нет, что речь идёт просто об очень хитром и опасном животном, научившимся убивать людей, как акула или крокодил. И всё же…

Одиссею захотелось поделиться своими сомнениями с англичанином и услышать его мнение, поэтому он рассказал коллеге о тигре, который настойчиво преследовал их.

Ягдхазбенд выслушал Одиссея с большим интересом и заметил, что в Индии если тигр сильный, наглый и совсем не боится даже вооружённого человека, то люди подозревают в нём оборотня. А оборотень, если уж выберет жертву, то будет преследовать её, пока не убьёт.

– В Индии я встречал одного колдуна, который сказал мне, что если человек, за которым охотится оборотень, подложит какую-то свою вещь другому, то этим он может направить оборотня по ложному следу.

– Теперь мы знаем, как покончить с англичанином, не беря греха на душу, – ухмыляясь, шепнул на ухо Одиссею комиссар, и с воровской ловкостью незаметно для британца что-то опустил тому в карман…

– Что вы ему подсунули? – спросил шутника Одиссей после завтрака. – Уж не депешу ли?

– Просто ластик, – усмехнулся комиссар и прыснул со смеху. – Обыкновенную резинку… Извини… Я одолжил его в твоей полевой сумке.

«Какой же всё-таки он скользкий тип! – глядя на ухмыляющегося комиссара, неприязненно размышлял Одиссей. – При всяком удобном случае готов стянуть всё, что плохо лежит, хотя жулики его размаха обычно брезгуют мелочёвкой… За свою революцию он лишился половины зубов, но кажется это не мешает ему сговаривается с врагами… Втайне обделывает свои тёмные делишки с британцем и одновременно зло подшучивает над ним…. А интересно, что ему ответит Гарри при следующей их тайной встрече, если узнает про эту его шутку?».

Конечно, Одиссей не пошёл к англичанину, чтобы сообщить о дурацкой выходке своего подчинённого, тем более что украденный Лаптевым кусочек резины конечно же не мог причинить Ягдхазбенду какого-либо вреда.

Весь день Луков решал, как ему поступить с комиссаром: уличить его в заговоре, либо продолжать игру в притворство с целью не позволить предполагаемому агенту выкрутиться? Но где гарантия, что сговорившись, британец и предполагаемый Джокер раньше не нанесут по экспедиции сокрушительный удар?! Ведь неизвестно, о чём у них шёл разговор.

Пока Одиссей решал судьбу комиссара, они неожиданно поменялись с ним ролями.

Вечером Лаптев сам нашёл начальника. Он принёс странную новость:

– Я только что видел у Ягдхазбенда карту. Вон, он её рассматривает – комиссар указал на британца, который действительно сидел возле своей палатки с развёрнутой на коленях картой и перерисовывал с неё что-то в свой блокнот.

– Это одна из наших карт. Я сразу узнал её по пометкам покойника генерала Вильмонта.

Действительно накануне вечером Ягдхазбенд попросил Одиссея снять копию с экспедиционной карты. Однако Одиссей в вежливой форме отказал, понимая, что новейшая карта Памира, которая ему досталась в «наследство» от погибшего генерала Вильмонта представляет собой большую военную тайну. И естественно Одиссей был неприятно поражён, что карта каким-то образом всё-таки оказалась у англичанина.

– Откуда она у него?

– Это я как раз у вас хотел спросить? – обвинительным тоном сказал Лаптев. Он нарочно повысил голос, привлекая внимание находящихся неподалёку соратников по экспедиции.

– У меня?! С какой стати! – изумился Луков.

Комиссар кивнул на англичанина, который, услышав их, тут же поднялся со своего места и скрылся в палатке, явно торопясь закончить копирование, пока драгоценную карту не отобрали обратно.

– Он сказал, что её передали ему вы. Якобы из профессиональной солидарности путешественников. Но я так подозреваю, что небескорыстно.

– Как вы смеете! Клянусь, я ничего не передавал ему!

Одиссей оглянулся вокруг, ища поддержки у соратников, но встретил отчуждение в глазах археолога, сочувствие и жалость Киры и язвительное любопытство её супруга.

– Вы можете, как-то объяснить то, что произошло? – участливо спросила Кира. – Возможно, у вас есть какие-то смягчающие обстоятельства.

– Я сам не понимаю, что происходит.

Комиссар сурово покачал головой:

– Вы полностью дискредитировали себя, как наш командир.

Все поспешно отошли от Одиссея, словно узнав, что он заражён опасной инфекцией. Лишь комиссар немного задержался. Лаптев вытащил из кармана и показал начальнику гильзу со шпионской шифровкой. Одиссей открыл рот от изумления и досады. Как он сразу не вспомнил про неё, когда этот воришка сообщил ему про украденный из его сумки ластик! Ведь в соседнее отделение Одиссей положил гильзу с тайной запиской, полученную от афганского пограничника.

Комиссар вытащил из кобуры револьвер и положил перед Луковым.

– В таких случаях полагается не доводить дело до большего позора. Вы же не хотите, чтобы я рассказал всем, что вы предали экспедицию? Подумайте, какой позор падёт на вашу фамилию, что будет с вашим папа, когда он узнает…

Немного посидев наедине с револьвером, Луков взял его и пошёл в тот самый овраг, где ночью собака учуяла нечто. Но что значит быть растерзанным тигром по сравнению с ужасной перспективой лишиться чести! Как ему сейчас не хватало верного Георгия и мудрого генерала. Уж они бы никогда не усомнились в нём, и подсказали что делать!

Глава 83

До самой темноты Одиссей провёл в одиночестве. Ужасно стыдно было показаться кому-то на глаза, ведь ближайшие соратники считали его негодяем! Но и стреляться Одиссей после долгих раздумий посчитал за малодушие, ведь если он убьёт себя, то тем как бы признает собственную вину. А комиссару, или кто он там есть на самом деле, только того и надо. Если Одиссея не станет, экспедиция окажется в его полной власти.

После заката Одиссей вернулся к лагерю и попросил часового вызвать к нему комиссара. Вдвоём они укрылись от посторонних глаз в овраге.

– Что, не решился пустить пулю в лоб? – с ухмылочкой поинтересовался комиссар.

– Вы прекрасно знаете, что я не передавал карту британцу – укоризненно ответил Одиссей.

– Это ещё почему я должен это знать? – нахально подбоченился Лаптев.

– Да потому что вы сами выкрали её из моей полевой сумки и продали британцу.

– Но, но, потише, господин сказочник! Замарался сам и меня запачкать хочешь, гнида очкастая?

– У меня есть доказательства.

– Какие ещё доказательства?!

– Вы же сами признались, что рылись в моей сумке, значит, теоретически могли взять и карту.

– Вот именно, что «теоретически». Настоящих доказательств против меня у тебя нет, а это всё пустой трёп! Зато я тебя могу гвоздить стальными уликами:

Комиссар даже стал загибать пальцы.

– Во-первых, англичанин сам на тебя указал. Археолог его прямо спросил: откуда у него карта? И Ягдхазбенд ответил, что это подарок от вас.

Во-вторых, шпионская шифровочка с тайными знаками у тебя в сумке лежала, а не у меня.

– Я перехватил её случайно.

– Это ты в трибунале расскажешь, там ребята привыкли к подобным сказкам.

Одиссей почувствовал, что пора раскрывать карты и сообщил:

– Я видел вас прошлой ночью.

– Где? – небрежно поинтересовался комиссар, но по тому, как забегали его глаза, Одиссей понял, что Лаптев занервничал.

– Я видел вас вместе с Ягдхазбендом. И вы договаривались с ним о покупке карты.

Комиссар стушевался. Ему понадобилось время, чтобы справиться с растерянностью.

– Ладно… Считай, что поймал меня, профессор… Признаться не ожидал от тебя… – уважительно выпятил пухлые губы и усмехнулся Гранит. – Только я ведь тоже не продавал карту этому бритту. Я предложил ему очень ценную книгу, а взамен попросил лошадь и пропуск через Индийско-афганскую границу.

Одиссей не слишком поверил ему, однако осведомился:

– Зачем вам пропуск?

– А уж это тебя не касается, – беззлобно огрызнулся комиссар. – Лучше поговори со своим англичанином, пусть он даст мне лошадь и пропуск через границу. Я же тогда по возвращению в Москву похлопочу, чтобы тебе заменили расстрел тюрьмой и чтобы твоего престарелого папашу и двоюродных сестёр не трогали.

Одиссей почувствовал, как у него всё закипает внутри от ярости на этого ловкача, который провернул ловкую провокацию и подталкивал его к самоубийству.

– Я вам не верю, Гранит! Вы плут! Вы долго водили за нос генерала, и в итоге это кончилось для него смертью. Теперь вы рассчитываете избавиться от меня, чтоб стать во главе экспедиции. Не знаю, кто вы на самом деле, но то что вы человек бессовестный и беспринципный, насквозь лживый я уже понял.

– Зря не веришь, начальник. Про пропуск это правда.

– Хорошо, тогда мы немедленно пойдём к Ягдхазбенду, и пусть он подтвердит ваши слова, иначе я прикажу вас арестовать за продажу секретной карты. А так как до Ташкента далеко я сам буду судить вас. И не рассчитывайте на моё интеллигентское снисхождение! Вы переполнили чашу моего терпения!

Вдвоём они подошли к входу в палатку англичанина. Навстречу им, жалобно поскуливая, выполз пёс. За ним тянулись кишки из рассеченного брюха.

– Чёрт побери, что здесь происходит! – оторопело проговорил комиссар, посторонившись, чтобы пропустить собаку и провожая её ошеломлённым взглядом.

Лаптев принадлежал к тем людям, которых не напугаешь видом смерти, но даже он остолбенел, когда им открылась картина страшного убийства. Вся палатка была забрызгана кровью. Поперёк входа лежало тело сержанта-гуркха. Он лежал на животе со свёрнутой на бок шеей. На спине у него зияла глубокая рана, словно у него выгрызли изрядный кусок плоти до самого позвоночника. Скорей всего смерть сержанта была мгновенной, и он даже не понял, что произошло. Его командиру досталось куда больше. Он был буквально растерзан. Всё тело британского офицера было исполосовано ужасными глубокими ранами, очень похожими на следы тигриных когтей. Разорванные мышцы и сосуды, раздробленные кости, превращённая в тряпьё одежда – вид несчастного был ужасен. Ягдхазбенд буквально плавал в собственной крови. И всё же он всё ещё был жив, хотя и едва дышал! Он смотрел на русских выпученными глазами и пытался что-то сказать, но из его груди вырывался только слабый хрип. Одиссею и Лаптеву пришлось присутствовать при агонии англичанина. Вскоре из груди Ягдхазбенда вырвался последний глухой хрип, тело его сотрясла ужасная судорога, и он затих.

Сомнения в том, кто это сделал, не было. На залитом кровью земляном полу чётко отпечатались следы тигриных лап. На пологе палатке Одиссей заметил клок рыжей шерсти.

Комиссар поднял глаза на потрясённого начальника, спросил:

– Что будем делать?

Одиссей ошалело молчал. Тогда комиссар протянул ему флягу.

– Это виски. У англичанина был очень хороший виски. Выпей за помин его души!

Одиссей взял флягу и сделал несколько глотков, однако из-за сильного волнения не почувствовал ничего, словно во фляге плескалась обыкновенная вода.

Задняя часть палатки была разрезана словно бритвой сразу в нескольких местах. Одиссей заворожено всматривался в огромную дыру, пытаясь различить в темноте зловещий силуэт огромной кошки.

– Но почему он оставил тела, а не утащил добычу с собой, как в прошлый раз? – наконец, задался вопросом Одиссей.

Комиссар пожал плечами.

– Зря пытаешься его понять, он же не обыкновенный зверь, а дьявольское создание.

– Вы понимаете, Гранит, что нашим соратникам по экспедиции лучше этого не видеть?

– М-да, человек в роли дичи, – зрелище не для слабонервных – согласился Лаптев. – Боюсь, если ребята узнают, что оборотень всё это время продолжал идти за нами, нам придётся продолжать путь в лучшем случае вшестером без конвоя и носильщиков.

Комиссар предложил план:

– Ты пойди, займи разговором часового, а я пока оттащу первый труп в овраг и сразу вернусь за вторым. Там мы их зароем. А через пару часов ты поднимешь отряд, и мы покинем лагерь. Лошади и яки британца нам будут весьма кстати…

*

Как Одиссей с Гранитом и условились, пока один отвлекал часового разговором, второй оттаскивал трупы в овраг. Красноармеец, которому было скучно в одиночестве на посту, был рад поговорить, и Луков без труда оттягивал его внимание на себя, а сам нет-нет да бросал напряжённый взгляд через плечо собеседника на палатку. Пошла тридцатая минута пустой болтовни с часовым и Одиссей решил, что этого времени сообщнику должно было хватить.

– Прошу вас сохраняйте бдительность, товарищ! – попросил часового Одиссей. – Я пойду немного вздремну. А через два часа пришлю вам смену.

Луков зашагал на другой конец лагеря. Но через пару десятков шагов, оглянулся – часовой уже повернулся к нему спиной. Отлично!

Одиссей резко свернул влево и, пригнувшись, и стараясь ступать, как можно тише, словно заправский пластун[7], поспешил окружным путём обратно.

От палатки в овраг тянулся широкий кровавый след. Одиссей ужаснулся. Если тигр всё ещё бродит где-то поблизости, а это вполне в его повадках, то навязчивый аромат растерзанной плоти и ещё неостывшей крови может заставить его вернуться! У комиссара же с собой только револьвер! Для громадного хищника, это всё равно, что мухобойка!

Пришлось снова возвращаться. В лагере начальника ожидал сюрприз в виде мирно храпящего часового. Одиссей не знал радоваться ему или негодовать по поводу такого разгильдяйства. В иных обстоятельствах каналью следовало примерно наказать, но в данных обстоятельствах это было им только на руку. Теперь никого не таясь, молодой человек взял из пирамиды установленных козлом ружей две винтовки, и почти побежал обратно к балке.

Когда Одиссей появился в овраге, комиссар сидел рядом с мёртвыми телами. Он даже ещё не начинал копать! Одиссею пришлось отобрать у него флягу с виски, потому что он слишком часто к ней прикладывался.

– Что, не имею право выпить за память хорошего человека?! – слегка пьяненьким голосом возмутился комиссар.

– Нам надо поспешить. Скоро начнёт светать, и нас могут заметить из лагеря.

Комиссар поднялся, но с недовольным видом, что-то сердито бормоча про интеллигентов-белоручек, которые лишь командовать могут. Он отмерил на красноватой земле длину могилы и носком сапога прочертил её края. Затем протянул Одиссею прихваченную из палатки англичанина сапёрную лопатку и пояснил почему-то по-английски:

– Dig!.. Копай!..

Одиссей пожал плечами и взял лопатку. Хорошо, он не против.

Однако копал Одиссей недолго. Почва здесь была каменистой, даже остро заточенная отменная сталь с трудом брала её. Непривычный к такой работе Одиссей быстро выбился из сил, но почти не продвинулся вглубь. Наблюдающий за его мучениями комиссар подошёл и вырвал из его рук отполированную долгим трением о чужие мозолистые руки рукоять.

– Не марай солдатский инструмент, профессор! Это наше дело – «Лаптевых» и «Слесарёвых»!

Комиссар поплевал на ладони, хотя как заметил Одиссей, они тоже у него не были похожи на огрубевшие от тяжелого труда руки рабочего или крестьянина, и остервенело начал долбить землю. Блестящее железо аж зазвенело.

– Нельзя ли потише! – Одиссей напомнил комиссару, что они должны действовать тайно.

В ответ комиссар зло сверкнул глазами. Он снял с себя ремень и гимнастёрку. Согнув спину, напрягая руки и шею, на которых, словно веревочные узлы, проступили мускулы, он мощными ударами стал вгрызаться в землю. Шло время и яма быстро углублялась. Одиссею было неловко сидеть без дела, и он предложил подменить напарника, но комиссар презрительно ответил, словно сплюнул:

– Сиди уж!

Изредка Лаптев прерывал свою работу, чтобы тыльной стороной руки отереть струившийся по лицу пот.

Они уже заканчивали работу, когда Одиссей стоявший на краю ямы, вдруг различил шагах в двадцати от себя какую-то темную массу. Вглядевшись, Луков убедился, что ему навстречу, распластавшись на животе, ползет человек. Легкий, еле слышный шелест выдавал каждое его движение. «Чужой!» – мелькнуло в голове Одиссея…

Глава 84

Для Лукова всё произошло с ошеломляющей стремительностью. Со всех сторон на него одновременно набросились человек шесть неизвестных головорезов. Захваченный врасплох, Одиссей не сумел оказать сопротивление, его сразу повалили, засунули в рот кляп, стали вязать руки и ноги. Пока это было ещё возможно он старался спасти очки, ибо без очков становился совершенно беспомощен. Хорошо ещё, что перед этим он догадался связать душки очков верёвочкой.

В отличии от сразу сбитого с ног напарника комиссару удалось среагировать на ураганную атаку. Возможно, тут сыграло свою роль то, что он находился в яме, и бандиты не сумели сразу скопом навалиться на него. Первого запрыгнувшего к нему в нору нападающего Лаптев с размаху рубанул острым краем лопаты по черепу.

Убив одного врага, комиссар не стал ждать следующего, а сам стремительно выбрался из могилы, чтобы тут же схватится ещё с двумя. Один из нападавших занёс над ним саблю и непременно рассёк бы комиссару голову, если бы юркий, как мангуст Лаптев не уклонился. Остро заточенная лопатка стала страшным оружием в руках комиссара. Лежащий на земле Одиссей с восторгом наблюдал, с какой яростью комиссар сражается один против многочисленных врагов. Как минимум ещё двое налётчиков получили от него страшные рубленные раны. Когда же у Лаптева выбили из рук его единственное оружие, он с удивительной неистовостью продолжал биться кулаками, пока ему не заломили руки за спину. Но и тогда, рыча от ярости, он пытался загрызть беззубым ртом того, до кого ещё мог дотянуться. Отчаянным усилием тоненькому и ловкому комиссару удалось на мгновение вырваться из мощных рук толстяка в полосатом халате, сжимавшего его горло, и пронзительно прокричать:

– Тревога! Товарищи! Басмачи!

Его тут же снова повалили на землю и стали топтать. Одиссей видел, как часто замелькали чужие сапоги возле головы Лаптева, и был уверен, что рассвирепевшие басмачи убьют комиссара. Но благодаря самоотверженному подвигу Гранита, их товарищи оказались готовы отбить ночную атаку: было слышно, как в лагере кричат разбирающие оружие товарищи, вскоре там дружно затрещали винтовочные выстрелы, следом застучал экспедиционный пулемёт.

Видя, что их планы сорваны, басмачи ещё больше рассвирепели. Вся их ярость оказалась направлена на двух пленников, по чьей вине они не смогли вырезать спящих русских, и потеряли нескольких своих. С занесёнными шашками свирепые азиаты плотно обступили двух лежащих на земле избитых русских, готовые вонзить клинки в ненавистные лица, груди, животы беспомощных врагов. Одиссей понял, что для них всё кончено и сейчас он вместе с товарищем будет истерзан и растоптан кровожадным зверьём, превращён в кровавую бесформенную массу. Но внезапно чей-то властный голос остановил расправу.

Одиссея подняли с земли, ткнули прикладом между лопаток и погнали в плен. Комиссара, который был так избит, что не мог идти сам, двое басмачей понесли на руках. Неподалёку бандитов ожидали кони. Пленников перекинули через седла и куда-то повезли…

*

В лагере басмачей пленников бросили в яму-зейдан. Несмотря на болезненные побои, радость охватила Одиссея, когда он увидел, что комиссар до сих пор жив. Удивительно дело, человек, который так долго досаждал ему, вызывая отвращение одним своим видом, теперь стал ему почти родным!

Одежда Лаптева была изодрана в клочья, тело сильно изранено. Он харкал кровью. И тем не менее каким-то чудом уцелел. Хрупкий с виду, этот парень был скроен на удивление прочно. И ему было не привыкать попадать под жернова, его и раньше били неоднократно. И он очень быстро приходил в чувство.

Между тем поставленные сторожить пленников охранники издевались над ними: они кидали в яму человеческие инскрименты и сами мочились, осыпали русских оскорблениями, говорили, что вскоре неверных отдадут палачу:

– Он вымотает ваши кишки, чтобы напоследок развязать ваши языки.

На самом деле для пленников пытка уже началась: их мучила жажда и они задыхались в пыльной зловонной яме. Гранит истекал кровью. Но нечего было и думать, чтобы попросить у этих негодяев хлеба или воды. Одиссей, как мог, перевязал товарища по несчастью, порвав на бинты рукава гимнастёрки. А вот утешать и подбадривать комиссара не требовалось. Едва живой, он сам взялся агитировать находящихся поблизости басмачей. Даже не видя своих слушателей, Лаптев завёл с ними разговор:

– Дураки вы, дядьки! – ещё с трудом, кривясь от боли и, утирая рукавом льющуюся изо рта кровь, выкрикнул Гранит на звук близких голосов. – Сами то вы, небось, голодранцы-бедняки, а служите баям! Они и их прислужники – муллы вам головы задуривают, говорят, что советская власть – власть безбожников, а сами думают только о том, как вернуть свои реквизированные земли, да заставить таких как вы пахарей снова гнуть на них спины!

Вскоре на краю ямы появился свирепого вида кривоногий жирный басмач с длинным кривым шрамом через всё лицо, который надвое разделил его переносицу и верхнюю губу.

– Твоя власть – скоро каюк! Наш Джунаид, да благословит его тысячу раз Аллах, послал послов во все страны мира. Скоро к нам на помощь придут афганцы, а потом и англичане. Тогда мы прогоним русских.

– Подожди, Италмаз, пусть урус скажет, – попросил появившийся на краю ямы другой басмач – в залатанном халате с очень тёмным морщинистым худым лицом – по всему видно, бедняк, подневольно мобилизованный в банду. – Англичан ещё долго ждать придётся, да и что хорошего нам от них ожидать. А его власть, я слышал, землю раздаёт крестьянам, инвентарь, быков. И всё бесплатно.

– За такие слова бек тебе полный живот бесплатной землёй набьёт! – замахнулся на подошедшего тот, которого звали Италмаз. Бедняк съёжился, вздохнул и отошёл от зейдана.

Пленники стали слушать их продолжающийся разговор.

– Ты о земле мечтаешь, Гонур – судя по насмешливому уверенному голосу уже более миролюбиво говорил сослуживцу-крестьянину толстяк. – А солдат должен мечтать о богатой добыче и о бабах. У тебя ведь даже жены нет.

– Кто за такого бедняка, как я выдаст свою дочь! – уныло ответил ему сослуживец. – Вот и коротаю свой век в бобылях.

– А ты будь попроворнее, когда есть возможность пограбить! А то всегда прибегаешь к дележу последним, когда всё лучшее уже разобрали другие.

– Охота мне нагайкой по лицу получить от таких ловких джигитов, как ты! Вы ведь как поживу видите, готовы в горло вцепиться всякому, кто окажется рядом.

– Если не умеешь наворовать барахла на калым, тогда укради себе женщину – чавкая, с набитым ртом посоветовал толстяк.

Голос бедняка стал мечтательным:

– А и вправду говоришь, хорошо бы сейчас сделать налет на какую-нибудь станцию. Я бы захватил себе русскую жену!

– Я тоже хочу русскую женщину! – вступил в разговор кто-то третий.

– Ты, Джумадурды, лучше гляди, что делает твоя теперешняя жена, – перебивает его чей-то насмешливый голос. – А то пока ты о другой бабе мечтаешь, твою заскучавшую Набат вместо тебя кто-нибудь приласкает.

Все засмеялись. Разговор у охранников пошёл о совершённых ими удачных грабежах и будущих налётах, сулящих богатство и женщин. Каждый вспоминал, когда ему в прошлом везло на трофеи, и загадывал, чего бы он ещё хотел получить за свою службу беку.

– Вот подождите немного, – разжигал энтузиазм товарищей постоянно жующий толстяк. – Вскоре наш бек станет привить всем этим краем, и тогда каждому своему воину за верную службу пожалует по кишлаку и ещё впридачу рабов из пленных большевиков и их родни. Все мы тогда станем баями!

Такие обещание привели стражников в благодушное настроение. Кто-то из них даже опустил на верёвке в яму кувшин с водой из выдолбленной тыквы, и кинул лепёшку.

– На, пожрите, русские собаки! А то сдохните раньше, чем вас поволокут на пытку – крикнул «милосердный» страж, впрочем, без особой злобы.

Даже всего несколько глотков воды и кусок хлеба прибавили Одиссею сил. Голова прояснилась и сразу возникла мысль о побеге. Луков прошептал на ухо товарищу:

– Как думаете, можно выбраться отсюда?

Комиссар внимательно огляделся и сказал:

– Если до ночи нас не освежуют, как баранов по случаю прибытия бека, как обещал этот кривоногий хряк, то можно попробовать. Я подсажу тебя, чтобы ты смог выбраться. Попробуешь проползти под носом у охранников, может тебе и повезёт.

– А как же ты?!

– А я останусь ждать бека, – криво улыбнулся комиссар. – Уж больно охота заглянуть в глаза настоящему оборотню… И потом мне сейчас далеко не уйти, видишь, как эти поедатели плова меня отделали.

– Искромсают они тебя, на куски порвут, как голодные волки – после короткого молчания сказал Луков. – Давай всё-таки попытаемся вместе уйти, я тебя на себе понесу.

– Ты прямо как святой – усмехнулся комиссар. – Впрочем, спасибо за солидарность. Но у тебя и одного уйти то шансов немного, а со мной на горбу ты и ста шагов не пройдёшь.

– Тогда и я остаюсь! – сказал, как отрезал Одиссей. – Если уходить, то вместе.

– Брось дурака валять! – рассердился комиссар. – Опять из тебя интеллигентское чистоплюйство попёрло. Спасайся, если шанс представиться. Будь я на твоём месте, я бы не колебался…

– Всё равно, один не пойду! – твёрдо повторил Луков.

Они замолчали. Разговор басмачей тоже умолк. Часть из них то ли заснули, то ли куда-то ушли. Лишь один голос заунывно тянул тоскливую бесконечную песню.

– Помнишь те книги, что я получил в Ташкенте? – снова заговорил комиссар. – Ну которые доставили самолётом из Москвы.

Одиссей кивнул. Он вспомнил, как Лаптев желая доказать, что он действительно предлагал англичанину книгу, а не краденную карту, принёс свою торбу и достал из неё старинный фолиант. Он был очень толстый, и от него почему-то пахло сырым подвалом. Страницы с золотым теснением были напечатаны средневековым способом – на пергаменте страниц были видны прессованные кусочки дерева. Книга была на древнееврейском.

– Ты спрашивал, зачем я просил у этого англичанина пропуск через границу? – напомнил их неоконченный разговор Гранит, и пояснил: – Вот из-за этих книг.

Это была с его стороны вспышка откровения. Похоже, зная о том, что возможно через несколько часов их ждёт лютая смерть, и не слишком веря в то, что отсюда можно бежать, комиссар хотел выговориться напоследок. Он стал рассказывать Одиссею о своём секретном задании. И было очень похоже, что это не было очередной выдумкой трепача. Оказывается Лаптев действительно получил незадолго до выхода из Ташкента секретное задание, только не от Фрунзе, а из самой Москвы! Поэтому то ташкентские начальники его и освободили из-под ареста и помогли нагнать экспедицию.

Задание его заключалось в том, чтобы после того, как экспедиция доберётся до приграничных с Индией областей, в одиночку перебраться через границу и обосноваться в Калькутте или в Бомбее, легализоваться там, открыв лавку торговца древними рукописями и книгами. С собой у Лаптева имелся паспорт на имя иранского книготорговца Бехмана Халатбари. Ему была придумана фальшивая автобиография. Среди вещей оставшихся в экспедиционном лагере у Лаптева имелось письмо из Франкфурта-на-Майне от всемирно-известной немецко-еврейской фирмы «Кауфман-ферлаг-антиквариат» с предложением сотрудничества. Эта фирма выражала согласие оказать помощь господину Халатбари в организации торговли по всей Индии. Оказалось, что в своей торбе комиссар вёз сокровище ценою в сотни тысяч долларов, германских марок и британских фунтов. Примерно год назад ЧКа развернуло работу по изъятию древнееврейских книг у частных владельцев, а также из музейных хранилищ и синагог Петербургы и Москва. Для особо важного задания резиденту отобрали самые ценные фолианты и свитки. Список отобранных изданий был разослан чекистами от имени мифического купца во все крупнейшие английские, немецкие и французские фирмы, занимающиеся антиквариатом. Крупнейшим европейским книготорговцам было предложено приобрести то, что их заинтересует. Также фальшивый иранец предлагал свои услуги в качестве представителя этих солидных фирм в Калькутте, Дели, Константинополе, Каире и других крупнейших городах Ближнего Востока.

– Я должен был опутать всю Индию и весь Ближний восток паутиной красной резидентуры, чтобы при приближении передовой будёновской конницы «самый ценный алмаз» сам вывалился из короны британской империи и упал к ногам наших славных конников! Затем бы настала очередь Египта и «Святой земли». Новой битвы при пирамидах бы не понадобилось, ибо подготовленные мною отряды египетских и арабских партизан, получив заранее доставленное оружие, ударили бы в спину собственным буржуям и колонизаторам! Теперь вы понимаете, как мне была нужна лошадь для перевозки книг. А вы мне отказали!

Глава 85

Через какое-то время пленников извлекли из ямы. Под улюлюканья и проклятия сотен вооружённых дикарей их погнали в центр лагеря. Одиссей отметил, что за то время, что они сидели в зейдане, лагерь сильно разросся, видимо прибыло несколько новых отрядов.

В центре бивуачного пространства было устроено что-то наподобие лобного места – небольшая площадка была очищена от камней и мусора. Мускулистый гигант, на лице которого трудно было представить иное выражение, кроме угрюмой тупой жестокости, с руками профессионального костолома приготовил верёвки и небольшие толстые палки. Он брал каждый предмет и проверял его на прочность, проделывая это с устрашающей недвусмысленностью, так что ни у кого не осталось сомнения относительно назначения инструментов. Представление было рассчитано в первую очередь на пленников.

Затем опытный палач выбрал из беснующейся толпы двух помощников. Хотя желающих было хоть отбавляй. Теперь Одиссей понял, почему их не связали снова. Это было сделано в расчёте на пытку, чтобы не стеснять свободы заплечных дел мастера.

Вскоре на месте экзекуции появилось несколько начальственного вида басмачей. Одним из первых шёл человек в лисьей шапке и в голубом халате, надетом поверх английского френча. Один глаз его был закрыт чёрной повязкой. Одиссей был поражён – одноглазый вёл под руку… Насырова, – его спутника по экспедиции! Только теперь простоватый ташкентский уполномоченный был разодет в шёлковый халат, украшенный богатой вышивкой, сафьяновые остроконечные сапоги. На голове его была повязана зелёная шёлковая чалма. Однако, внимательно приглядевшись к этому человеку, Одиссей всё же пришёл к выводу, что этот человек всё-таки не Насыров, хотя и очень похож на него. Что-то в его лице позволяло сразу определить умственную ущербность, возможно, развившуюся вследствие какой-то психической болезни. Одноглазый обращался с этому взрослому мужчине, как к большому избалованному ребёнку. Он ласково объяснил ему, что сейчас они будут смотреть очень интересное представление, после чего повернулся к палачу и, указывая на Одиссея, велел:

– Эй, Резам, начни с этого в очках! Он похож на большевистского комиссара и главаря их банды. Сделай так, чтобы он кричал и плакал, как женщина, только пока не убивай. Мы надеемся на твоё искусство!

Палач поклонился.

– Ты останешься доволен моей работой, уважаемый курбаши.

Но тут Лаптев задиристо выкрикнул:

– Ты ошибаешься, басмаческая морда, это я комиссар и большевик!

Гранит плечом оттеснил Одиссея на задний план.

– С меня начинай!

– Пожалуйста! – благодушно согласился курбаши. – Просьба приговорённого – закон!

Лаптева поставили на колени, связали ему руки за спиной у локтей и на запястьях, после чего трое мускулистых садистов начали выворачивать ему плечевые суставы. В это время в сторонке пожилой воин наливал вино в золочёную чашу, чтобы поднести её внимательно наблюдающему за пыткой курбаши.

Одиссей заставил себя смотреть на муки товарища, хотя хотелось зажмуриться. Зато он открывал для себя совершенно другого комиссара. Лицо Гранита исказилось и побагровело, сделавшись почти неузнаваемым, но он изо всех сил пытался не застонать. Когда же боль, видимо, стала совсем невыносимой, и стон вырвался из его груди, комиссар загорланил песню одесских биндюжников. Между куплетами он ещё пытался агитировать жадно наблюдающих за его истязанием бандитов!

Таким своим поведением комиссар бросил вызов палачам, и те постарались заставить его кричать от боли. Когда это, наконец, произошло, толпа, словно опоенных анашой обезумевших фанатиков, начала бесноваться. Некоторые из головорезов находились в крайнем возбуждении и рвали на себе волосы и одежду. Другие вопили осипшими от сладострастного напряжения голосами:

– Заставь его вопить громче, Резам! Пусть он визжит, как девка в первую брачную ночь! Как закалываемая свинья! Пускай молит нас о пощаде!

Другие же воинственно призывали, рассекая воздух сверкающими клинками:

– Газават! Священная война!

Одиссей видел, что вряд ли подбадриваемые зрителями и вошедшие в раж палачи смогут вовремя остановиться, как велел им их главарь, и дело вполне может кончиться смертью его товарища.

И тут краем глаза Одиссей заметил одинокую чёрную фигуру вдали. Она появилась из-за невысокого холма. Окружающие басмачи, не исключая и одноглазого в лисьей шапке, пришли в странное волнение. И по мере приближения загадочного одиночки оно только усилилось и вскоре переросло в нечто близкое к восторженному экстазу. Несколько сотен суровых бородачей с какой-то рабской, почти женской покорностью и подобострастием ожидали загадочного гостя, словно своего повелителя.

По мере приближения к месту экзекуции вновь прибывший одиночка обрастал свитой особо приближённых. Рядовые воины низко кланялись ему и отпихивали друг друга, чтобы припасть к руке или даже поцеловать полы грязного халата или пыльные сапоги. Так могли встречать лишь того, кого считали не простым смертным, а полубогом. Гул голосов постепенно сливается в два имени. Слух Одиссея выхватил полные священного трепета и восторга слова:

– Джунаид-бек вернулся! Чёрный хан идёт с охоты!

Ещё этого человека именовали Сердаром, что означало крайне почтительное «Вождь».

Всё разом смолкло, едва нога Джунаид-бека вступила на подножку специально принесённого и установленного для него резного деревянного кресла, которое, видимо, выполняло функцию его персонального походного трона. Рядом с собой на троне Джунаид усадил того странного молодого человека с лицом умалишённого.

В звенящей тишине все взоры устремились на одного человека. Джунаид был в странном шлеме. Лицо его закрывало забрало – маска с прорезями для глаз. Маска была искусно выполнена в виде оскаленной тигриной морды и для пущей реалистичности раскрашена. В правой руке Джунаид держал что-то вроде скипетра, роль которого играла отрезанная тигриная лапа. В другой его руке было какое-то странное крючковатое оружие.

«Чёрного хана» окружал многочисленный «штаб» из курбашей, близких советников, «ишанов» (высших духовных лиц) и большой отряд личной охраны. Над головой бека развивалось зелёное знамя с конскими хвостами с вышитым золотом полумесяцем. Ещё на знамени большими золотыми буквами было вышито: «Собирайтесь под моё знамя – „Тигра ислама“».

Наблюдая за тем, с каким выражением безусловной покорности командиры прибывших басмаческих отрядов обращаются к сидящему на троне человеку, как одни называют его Джаанаем, то есть «Покорителем мира», а другие сегодняшним воплощением легендарного прародителя тюрок Огуз-хана, Одиссей пытался представить лик спутавшегося сюда с неведомых высот богоподобного небожителя. И собственная фантазия рисовала ему воплощение злого духа. По странному стечению обстоятельств при его появлении вблизи лагеря на небе появились тёмные тучи и закрыли собой солнце, начал накрапывать дождь. Стало слышно, как по зонту, раскрытому над Джунаидом шуршат дождевые капли, не смея коснуться его зловещего чёрного плаща. Казалось небо льёт слёзы о тысячах жертвах этого человека. Своей жестокостью Джунаид прославился на всю Центральную Азию. Рассказывали, что когда оборотень не принимал облик зверя, он собственноручно пытал врагов, вырезая у них полосы кожи со спины, и ел ещё дымящиеся сердца, вырванные из тел пленников. Говорили, что сделанное после взятия крупного советского города новое знамя из парчи Джунаид-бек приказал по древнему обычаю освятить кровью трёхсот пленных врагов, которых зарубили у знаменного древка.

Было видно, что невероятные, мистические способности этого человека вселяют благоговейный ужас и одновременно страстное желание услужить ему у ближайших соратников. Вот к сидящему на троне человеку приблизился тот самый одноглазый полевой командир в рыжей шапке, что распоряжался пыткой. Последние метры до восседающего на троне предводителя одноглазый преодолел на коленях. Джунаид-бек позволил ему поцеловать свою руку.

– Вот хозяин, – указал на пленников одноглазый, – эти двое из русской экспедиции. Я преследовал их отряд много недель подряд, потерял почти всех своих джигитов, но я выполнил ваш приказ. Мне известно, где сейчас скрываются и остальные русские. Дайте мне только новых воинов, и я покончу с ними.

Но Джунаид презрительно отпихнул от себя ногой одноглазого в рыжей шапке.

– Старый дряхлый лис! Ты потерял хватку и никем больше не станешь командовать! Мне пришлось самому всё делать, ибо ни на кого нельзя положиться.

Голос из-под маски показался Одиссею знакомым.

Джунаид вдруг сошёл с трона и приблизился к пленникам. По его приказу свита и все остальные отошли немного назад. Таинственный злодей начал расстегивать замки забрала на шлеме, явно собираясь открыть своё лицо…

Глава 86

Щёлкнули замочки, удерживающие маску, и Одиссей не сдержал возгласа удивления. Перед ним был ещё один Насыров! Только этот уже самый настоящий!

В голове Одиссея мелькнула шальная мысль: «А что если предприимчивый товарищ по хлебозаготовкам из Ташкента сумел каким-то образом подкараулить на пути сюда настоящего бандитского главаря и в его обличье пробрался во вражеский лагерь, чтобы спасти их?!». Впрочем, Луков тут же понял, что напрасно надеется на чудо. Безусловно, перед ними был настоящий Джунаид-бек. Поразительно, как это чудовище могло так долго таиться, ничем не выдавая себя в покладистом добродушном добряке! Теперь взгляд его был полон надменного торжества. Похоже ему было мало просто увидеть, что враги, с которыми он так долго вёл игру, потрясены. Присущее злодею гипертрофированное тщеславие и актёрское самолюбие требовало максимального удовлетворения произведённым эффектом.

Он приказал принести кувшин с водой. На глазах у изумлённых пленников лже-Насыров смыл с волос чёрную краску и стал рыжим. Теперь многое становилось понятно: эта тигриная лапа, которой бандит оставил следы на месте убийства англичанина, а также странное оружие в его руках. Оказывается, в Индии оно называется Ваг-нук и способно оставлять на теле жертвы глубокие раны, которые очень похожи на следы от тигриных когтей.

Джунаид сам охотно раскрывал свои секреты, похваляясь собственной изобретательностью (тем более, что его легковерные соратники его не слышали):

– Чтобы следовать путём тигра, вовсе не обязательно быть настоящем оборотнем. Точно такой же нож члены индусского тайного общества Севайей употребляли, чтобы отвести от себя подозрения в совершенных убийствах и приписать их тиграм-людоедам.

И всё-таки Одиссею многое оставалось непонятно в мотивах этого человека. Джунаид раскрыл их сам:

– С самого начала мне было обещано 250 британских карабинов, если ваша экспедиция сгинет по пути к пуштунам, и плюс к этому 5000 фунтов стерлингов лично за вас. Остальных надо было убить, но с вашей головы даже волос не должен был упасть.

– Ах ты предатель! – набросился на Одиссея Лаптев. Никакие побои и пытки не могли сломить дух комиссара. Гранит был готов оставшимися у него зубами вцепиться в горло Одиссею, но Джунаид опередил его, сбив с ног резким ударом кулака. Комиссар растянулся на земле без сознания. А Оборотень спокойно продолжил приватный разговор с Луковым:

– Да, всё это – и деньги и оружие было обещано мне в самом начале. Но потом планы заказчика постоянно менялись, одновременно мой передовой отряд таял, как снег под лучами весеннего солнца. В конце концов у меня кончилось терпение и я решил проникнуть в ваш отряд под видом ташкентского большевика: во-первых, я понял, что не могу полностью доверить такое дело кому-то из своих мясников. Кроме того, мне стало самому интересно взглянуть на голову, которая оценивается так дорого. Так я познакомился с вами. Но зато теперь, когда работа сделана, пусть только со мной попробуют не расплатиться!

Многое прояснялось. Лишь одного Одиссей по-прежнему не мог понять, как бандиту удавалось одновременно находиться в нескольких местах – ведь многие свидетели видели его лично командующим своей бандой.

Джунаид охотно ответил. Он вёл себя с Луковым так, словно хотел от него что-то в обмен на свою откровенность:

– Пока я разыгрывал из себя ташкентского уполномоченного, мой личный отряд отборных джигитов постоянно маневрировал, запутывая следы. Я также разделил своё войско – направив по частям в разных направлениях. И во главе каждой сотни и тысячи скакал всадник на белом коне в зелёной чалме! Благодаря такой хитрости я сумел исчезнуть незаметно, и одновременно присутствовал в десятках мест! Но и этого было бы недостаточно. Чтобы держать в постоянном повиновении страхе своих склонных к мятежу вассалов и союзников я оставил вместо себя во главе главного отряда гвардии своего брата-близнеца. Я всегда посылаю за братом, когда меня тянет поохотиться в одиночестве.

– Но мне показалось, что он не совсем психически здоров! – изумился Одиссей, снова взглянув на восседающего на троне тридцатилетнего ребёнка, который увлечённо сосал подаренный ему братом леденец.

– Вот именно! – самодовольно усмехнулся Джунаид. – В легендах говориться, что, превращаясь в оборотня, колдун может по желанию создать своего двойника. Но так как душа его в это время находиться в тигре, двойник является лишь телесной тенью, бледной копией породившего его мага… Только узкий круг доверенных лиц знает, что у меня есть брат. А основная масса моих солдат считают его фантомом, порождением моей магии. Народ здесь тёмный, и охотно верит всяким сказкам. Управлять этой массой не труднее чем стадом баранов.

– Вы страшный человек! – вырвалось у Одиссея.

– Я бек! – горделиво приосанился Джунаид. – Понимаете? Хотя в моих жилах течёт кровь простолюдинов, от одного моего взгляда дрожит Бухара. Скоро мой личный штандарт будет развиваться над Ташкентом! Я стану новым Чингиз-ханом, новым Тимуром! Вся Азия сплотится под моим правлением! Сам я вырос в нищете и ничтожестве, но потомки мои будут купаться в роскоши. С меня начнётся тысячелетняя династия великих правителей. Не думаете же вы, что власти большевиков удастся остановить меня?!

«Этот взбесившийся зверь готов утопить всю землю в крови ради власти, – думал Одиссей. – И всё же интересно было бы узнать, как ему удавалось натравливать на нас людоеда, ведь не все же убийства, совершённые тигром, можно объяснить ударом хитрого ножа и фальшивыми следами засушенной тигриной лапы».

Одиссею очень хотелось получить ответ на главную загадку Джунаида. Но бека сейчас занимало другое:

– Вскоре здесь появиться один человек… Я хочу, чтобы со мной честно расплатились, а он отказывается. Говорит, что вы не оправдали оказанное вам доверие… Поэтому, если не хотите принять смертью лютую, убедите его выполнить свои обещания.

Взгляд Джунаида случайно упал на лежащее у его ног тело. Глаза Лаптева по-прежнему были закрыты, он не шевелился, и даже было непонятно, дышит ли он.

– А комиссару выпустим кишки, он нам не нужен.

Джунаид повернулся к своим людям и небрежным жестом подозвал одного из телохранителей.

– Прикончи его.

Головорез вытащил из-за пояса револьвер и навёл на комиссара.

– Подождите! – воскликнул Одиссей. – Он может ещё пригодиться нам.

– Как? – на лице Джунаида появилось подозрительное выражение, тем не менее он подал знак палачу немного обождать.

Одиссей замешкался, пытаясь придумать хоть что-нибудь, что прозвучало более менее правдоподобно, но ему ничего не приходило на ум.

– Его можно использовать… То есть я хотел сказать…

– Что? Что вы хотели сказать?

– Я хотел сказать… что он не простой комиссар! – вдруг осенило Лукова. – Это важный большевистский разведчик, он везёт фальшивое письмо к кашмирскому консулу!

Неожиданное сообщение озадачило Джунаида. Пока он размышлял стоящий наготове исполнить волю грозного командира рядовой басмач не спускал с него глаз. Неожиданно очень походивший на труп комиссар вдруг открыл глаза, стремительно выхватил наставленный на него револьвер, и в упор стал разряжать его в Джунаида. Все пули достались беку, проделав в нём шесть дырок. Прежде чем кто-либо из бандитов сообразил, что произошло, знаменитый оборотень упал замертво. Оказалось, для Лаптева не прошло даром его близкое знакомство с тигриными повадками, когда он чуть не был растерзан зверем, только притворившимся мёртвым.

Очнувшись от внезапного потрясения, вооружённая толпа нахлынула на неверных, словно гигантская волна. Оставшиеся без предводителя головорезы желали только одного – растерзать проклятых красных шпионов, втоптать их в пыль, превратить в бесформенную кровавую массу. Только так можно было отомстить подлым убийцам, которые обманом выманили великого бека из-под защиты верных телохранителей.

Глава 87

Десятки рук одновременно вцепились в пленных. На их шеи накинуты арканы. Бандиты начали душить русских. Всё стало меркнуть перед глазами Одиссея. Рядом дёргался и хрипел Лаптев. Но даже теперь прирождённый оратор пытался что-то сказать обезумившим от жажды мести убийцам. Как ни странно кому-то из бандитов вдруг стало интересно, о чём хрипит полузадушенный русский, и он принялся уговаривать остальных повременить с убийством.

– Пусть поговорит напоследок! Может комиссар желает признаться, где закопал награбленное у баев добро. Ему оно уже ни к чему, а нам пригодиться.

Петля на шее Одиссея немного ослабла. Ему, как и комиссару тоже дали небольшую отсрочку.

Некоторое время Гранит сидел на земле, растирая горло, на котором остался синий след от верёвки и харкая кровью. Ещё продолжая заходиться в кашле, Гранит поднялся на ноги и, пошатываясь, решительно вошёл в толпу. Расталкивая мрачных воинов, он отыскал того, кто ему был нужен.

– Какими пулями ты зарядил свой «Смит и Вессон»? – обратился Лаптев с неожиданным вопросом к незадачливому хозяину револьвера, из которого только что был убит Джунаид-бек.

Бандит непонимающе угрюмо глядел на комиссара и молчал. Возможно, он не понимал по-русски, поэтому Одиссей перевёл вопрос для всех. Но бандит всё равно не знал, что ему ответить.

Тогда Лаптев спросил хозяина револьвера напрямик:

– Разве у тебя были заряжены серебряные пули, или может ты специально ходил к колдуну, чтобы заговорить их на убийство оборотня?

– Бандит испуганно оглянулся по сторонам и закрутил головой.

– Не-ет. Зачем мне это! Я предан хозяину.

Басмач торопливо достал из кармана несколько запасных патронов и показал всем.

– Глядите, братья, это обычные патроны!

– Вот видите! – уже торжествующе обратился к толпе комиссар и презрительно указал на труп бека, который лежал с удивлённо приоткрытым ртом и остекленевшими вытаращенными глазами. Преодолевая хрип в горле комиссар выкрикнул громче, чтобы его могли расслышать в задних рядах:

– Он обманывал вас, славные воины Аллаха, когда выдавал себя за оборотня! Он хвалился, что ему не страшны обычные пули и обещал со временем распространить свою силу на всех вас. Этот человек постоянно врал вам! Он врал, что после победы раздаст вам бесплатно землю и скот. Простые воины не получили бы от него ничего. Если кому-то и достались бы крошки с хозяйского стола, так это его приближённым холуям, но не вам!

– Что вы его слушаете! – выкрикнул один из курбашей. – Убейте неверного!

Но речь комиссара о бесплатной раздаче земли всем труженикам, а главное его обещание дать амнистию рядовым басмачам, которые добровольно сложат оружие и с покаянной головой явятся в советские гарнизоны, уже запала в душу многим рядом басмачам. Поэтому никто из них не торопился выполнить приказ сотников зарубить или застрелить красного агитатора. Неожиданно у Лаптева и Одиссея нашлось достаточно защитников, чтобы спасти их от казни. Пленников просто вернули в яму.

Семена, брошенные Гранитом в души тёмных, свирепых, но доверчивых вчерашних тружеников, многие из которых насильно были взяты в банду, удивительно быстро дали всходы. Сидя в яме, молодые люди слушали гул голосов по соседству. Там сейчас решалась их судьба. Комиссар волком смотрел на Одиссея, однако пока отложил окончательное выяснение между ними отношений. Ведь Луков переводил ему каждый долетающий до них возглас.

Похоже торжествовать ещё было рано. На стихийном митинге верх над умеренными постепенно брали те, кто призывал не поддаваться на призывы красных агитаторов, которым нельзя верить, и продолжить священную борьбу с большевиками. Вскоре кто-то кинул в яму гранату, но к счастью она не взорвалась.

И вдруг там вышла какая-то заминка. Одиссей догадался, что на месте событий появилась какая-то новая, очень могущественная сила, которая способна самым решительным образом вмешаться в их судьбу.

Глава 88

Пленников вновь вытащили из ямы и подвели к мужчине среднего роста с красивым полнощёким, аккуратно выбритым восточным лицом и шикарными усами, кончики которых были лихо закручены колечками. Он был в офицерском мундире светло-оливкового цвета но без погон. На голове его вместо фуражки красовалась белая чалма. Незнакомец представился турецким генералом. Звали его Джедмаль-паша.

Как профессиональный востоковед, Одиссей был наслышан о нём. Эта была необыкновенная и очень серьёзная политическая фигура. Этот человек был широко известен во всех мусульманских странах как непримиримый враг англичан и удачливый полководец. В годы недавно закончившейся мировой войны Джедмаль-паша командовал несколькими турецкими армиями, действующими против войск Антанты на арабском Востоке, а затем занимал высокий пост в Генеральном штабе Османской империи. За успешное руководство боевыми действия против британских войск, в мусульманских странах он получил прозвище «Лев Ислама».

В начале 1919 года командованием английских оккупационных войск в Турции Джедмаль-паша был заочно приговорен к смертной казни. Турок был объявлен англичанами военным преступником за участие в геноциде турецких армян. Джедмалю грозила виселица, так что терять ему было нечего.

Ненависть к англичанам и желание избежать казни, а также присущий ему дух авантюризма заставили Джедмаля искать союзников в Москве. Готовность высокопоставленного турка тесно сотрудничать с большевиками, его профессионализм, несомненный дар дипломата и ненависть к англичанам сразу же были по достоинству оценены советским руководством, которое увидело в нём сильного союзника против Британской империи. Теперь Джедмаль в сопровождении 10 отборных турецких офицеров, которые составляли его походный полевой штаб, следовал ко двору афганского эмира, чтобы предложить тому организовать многотысячный мусульманский легион для вторжения в Индию. Москва дала турку обещание щедро снабдить его армию оружием (вплоть до самолётов) и деньгами. В лагере Джунаид-бека он оказался не случайно, ибо, едва оказавшись в новом регионе, сразу повёл сложную политическую игру, стремясь заручиться поддержкой самых разных сил региона. Правда, он прибыл с небольшим опозданием, и не успел вступить с переговоры с лидером басмачей.

И хотя это явно был не тот человек, о скором появлении которого за пять минут до своей смерти предупреждал Лукова «оборотень», Одиссей был рад турку! Повстречать такую персону теперь стало для них с Лаптевым двойной удачей. Во-первых, своим непререкаемым авторитетом турок мгновенно подчинил себе оставшихся без предводителя басмачей. Принятым под его знамёна воинам тут же было роздано 50 000 рупий жалованья. Это сделало присоединение басмаческих отрядов более чем добровольным.

Кроме того, теперь Луков мог надеяться на скорое успешное решение главной поставленной перед ним задачи – заключить союз с вождями горских племён. Ведь на сотрудничество с Джедмалем охотно шли вожди большинства афганских племен и религиозные лидеры пуштунов. Причем даже те из них, кто вряд ли решился бы установить прямые контакты с «неверными большевиками»! Турок явно в совершенстве владел искусством дипломатического лавирования. Он не раз это уже доказывал. Так Ленину и Троцкому он обещал помощь в экспорте революции на Восток, в то же время убеждая мусульманских союзников в необходимости временного соглашения с неверными, так как полученное от них оружие и деньги предназначаются на правое дело – защиту правоверных от «инглизи».

Впрочем, каковы бы не были намерения хитрого политика в туманном будущем, в данный момент он был, пожалуй, самым могущественным союзником большевиков здесь в Афганистане, и, следовательно, мог оказать большую поддержку московской экспедиции. Джедмаль сразу своею властью освободил пленников и объявил их своими друзьями. Уже после пяти минут разговора Одиссей почувствовал, что они кажется понравились друг другу.

В расчёте на помощь турка Одиссей даже решился пренебречь данной ему инструкцией – ни под каким предлогом не посвящать кого бы то ни было в планы экспедиции без санкции Москвы. Представившийся шанс необходимо было использовать! Поэтому Одиссей откровенно рассказал ему о характере своей миссии. Правда он всё же открыл турку лишь часть своего задания и утаил информацию, что носила совершенно секретный характер.

Джедмаль-паша охотно согласился помочь эмиссару большевиков на встрече с пуштунами, но при условии, что горцы выступят против Англии под его личным знамёнами.

– У меня нет таких полномочий, – растерялся Одиссей.

– Ничего, скоро вы сможете проконсультироваться с Москвой, – успокоил Лукова турок, – я приказал развернуть в горах, примерно в трёх переходах отсюда, секретный пост для радиопередачи.

Вскоре басмачи построились в конную колонну и двинулись в путь. Причём Одиссей ехал в голове банды, а приказывавший недавно пытать его и комиссара одноглазый ехал рядом и угодливо улыбался ему! Было от чего с оптимизмом взглянуть в будущее. Однако у комиссара было отвратительное настроение. Он ворчал, что жалко, что убитый им Джунаид избежал заслуженного народного суда. Мол, куда справедливее было бы, если бы простые люди плевали ему в лицо, и оглушительный рев толпы: «Сдохни! Сдохни!» гремел бы в ответ на последнюю просьбу осужденного принять от него разломленный кусок хлеба как символ прощения за все нанесённые здешнему народу обиды. По словам комиссара, надо было бы, чтобы толпа закидывала яму, в которую бросили бы труп известного бандита отбросами и нечистотами. Чтобы вся накопившаяся ненависть исстрадавшегося от него населения вылилась в этом всенародном порыве. И чтобы после публичного расстрела Оборотня до позднего вечера раздавались в городе весёлые звуки оркестров. Вот тогда он почувствовал бы полное моральное удовлетворение!

Что ж, в этом желании Одиссей был вполне солидарен с комиссаром. Впрочем, Луков был вполне удовлетворён тем, что Джунаид всё-таки получил по заслугам, пусть и без суда.

*

Через два часа пути один из высланных Джедмалем дозоров доставил пойманных спутников Одиссея – почтенного археолога, Киру, её супруга и ещё двоих чехов. К великой радости Лукова с ними был и его верный Георгий! Одиссей был совершенно счастлив узнать, что действительно обиженный на него индиец всё же решил вернуться в экспедицию.

Выяснилось, что когда соратников Одиссея внезапно окружили свирепого вида всадники, те были уверены, что попали в плен к бандитам. Поэтому они страшно обрадовались и изумились, узнав, что поймавшие их головорезы на самом деле теперь их новые союзники.

Одиссей первым делом кинулся с объятиями к Георгию, совершенно забыв, что в Индии это не принято. Но юноша с понимающей улыбкой позволил себя обнять. Между ними произошло окончательное премеирение. Потом Луков со всей возможной нежностью пожал руку Киры. Он словно нашёл потерянных близких. Они тоже были ему очень рады.

– Я поражён тем, что вы приручили дракона! – восхищённо сказал ему Кенингсон. Археолог также рассказал, что в ту ночь, когда на лагерь внезапно напали бандиты, лишь благодаря Кире они тоже не попали в плен. Отважная девушка быстрее других сориентировалась в обстановке.

– Она как Диана-воительница объединила нас вокруг себя и показала пример мужества! – восхищался Кенингсон.

Но сама Кира была самокритична:

– Никудышный из меня получился командир. Стоило бою затихнуть, как оставшиеся солдаты и носильщики дезертировали.

Таким образом от всей их экспедиции осталось всего пять человек. Впрочем, пока, благодаря тому, что Джедмаль-паша взял путешественников под своё крыло, они не нуждались в конвое и в новых носильщиках. Последний этап пути обещал стать самым необременительным. Встреч с патрулями афганской армии тоже можно было больше не опасаться. По словам Джедмаля местные власти готовили ему пышный приём с военным парадом кабульского гарнизона и артиллерийским салютом. Вся афганская власть и высшее духовенство страны с нетерпением ожидали приезда турецкого гостя. А вот колониальные власти соседней Индии должно было не на шутку встревожить появление в непосредственной близости от индийской границы их заклятого врага. Турок даже бравировал тем, что британцы так его бояться. Он показал Одиссею номер английской газеты «Пионер» двухмесячной давности, в котором была напечатана статья о нём. Автор статьи предполагал, что если Джедмаль-паша решит совершить путешествие в Афганистан, как этого наверняка хотели бы русские большевики, то это может стать «прологом к блестящим победам Советов на восточном фронте, так как этому человеку вполне по силам уговорить нынешнее афганское правительство присоединиться к грандиозной антибританской кампании».

– Как видите, я уже тут. А это значит, что сбываются самые страшные кошмары англичан – с усмешкой говорил турок.

Его храбрости можно было позавидовать. Хотя впрочем, вряд ли британцы посмели бы напасть на «Льва Ислама», которого теперь охранял многочисленный отряд закалённых в боях басмачей. Правда, Одиссея немного настораживало, что турок всячески старался привлечь к «походу на Индию» ферганское басмачество. В пути Джедмаль постоянно вёл переговоры с сопровождающими его лидерами басмачей – бывшими вассалами убитого комиссаром «Оборотня». Турок задабривал их щедрыми обещаниями. Но за время этого похода Луков уже не раз имел возможность убедиться в том, что главари туркестанских повстанцев являются непримиримыми врагами советской власти, и в их возможную лояльность ташкентским властям ему верилось с трудом. Вооружать русскими винтовками беспощадных бандитов, которые ещё вчера творили зверства над пленными красноармейцами и большевистскими активистами, казалось Одиссею верхом недальновидности! Каким-то образом турок угадал сомнения Одиссея и по секрету, чтобы его не слышали командиры азиатских отрядов, признался, что имеет личную договорённость с командующим Туркфронтом Михаилом Фрунзе оттянуть самые опасные басмаческие формирования в Афганистан, и перенацелить их на англичан.

Но если Одиссей в целом теперь с оптимизмом смотрел в будущее, то комиссар Лаптев после их освобождения из плена кажется только искал случая покинуть экспедицию. Одиссей решил откровенно поговорить с Гранитом.

– Вы словно тот волк, – сколько вас не корми всё время смотрите в сторону леса – пошутил Луков.

– А ты хотел бы, чтобы я забыл про слова «обортня» о тысячах фунтов, что были ему обещаны за спасение твоей драгоценной жизни? – зло зыркнул на Одиссея глазами комиссар. – Жизни грязного предателя!

– Напрасно вы так, ведь я никого не придавал.

– Не придавал?! А кто ему выдал, что я большевистский разведчик, направленный с заданием в Индию!

– Но я пытался спасти вас!

– Врёшь, паскуда! Ты давно на службе у наших врагов. И этот твой турок нарисовался тут не случайно. Мне следовало бы и тебя тоже убить, но ты хитрый – в голосе комиссара звучало злое удивление и досада.

Он стал ругать себя последними словами за то, что в минуту душевной слабости проболтался начальничку о своём секретном задании.

Действительно поблизости от Одиссея по странному совпадению теперь постоянно находились несколько вооружённых до зубов басмачей. Похоже, их приставил к нему турок в качестве телохранителей. Зачем он это сделал, Одиссей понять не мог. Но сейчас охранники не спускали настороженных глаз с Лаптева, уже доказавшего умение убивать внезапно.

– Ладно, живи! – презрительно сплюнул Лаптев и объявил, что их пути расходятся и дальше он поедет в одиночку.

Одиссей не пытался его отговорить. По настроению комиссара он почувствовал, что тот всё хорошо обдумал и решения своего не изменит. Так они расстались.

Глава 89

После отъезда комиссара на душе Одиссея отчего-то кошки скреблись. Вот уж не думал Одиссей, что когда-нибудь его может огорчить расставание с этим человеком! Неисправимый хулиган, пьяница, хвастун и интриган, доставивший ему столько бед и хлопот, в конце их знакомства Лаптев неожиданно круто изменил мнение о себе.

К своему удивлению и радости Луков обнаружил, что Кира думает схожим образом. В случайном разговоре она обмолвилась, что хотя такие люди, как комиссар, редко кому внушают симпатию в ежедневном общении, как ни странно после их ухода все начинают чувствовать образовавшуюся брешь.

Вообще, за последние дни Одиссей очень сблизился с этой женщиной. И, кажется, господин Каракозов ничего не имел против долгих бесед своей супруги с молодым начальником. Артур стал будто сторониться попутчиков, по вечерам он рано ложился спать где-нибудь в сторонке, в общих разговорах старался не участвовать. Археолог Кенингсон тоже, будто отошёл на в тень. Так что им никто не мешал.

Обычно по вечерам, когда все хлопоты оставались позади, Одиссей вознаграждал себя несколькими часами безмятежного счастья.

Был один из таких прекрасных тихих вечеров. Лагерь постепенно затихал, а Одиссею и Кире снова не спалось. Они сидели вдвоём у маленького костерка и тихо беседовали. Он показывал ей зарисовки из своего путевого альбома. Ей многое нравилось. В конце концов она сказала:

– Не знаю, какой вы учёный, но у вас несомненный талант замечать прекрасное.

– В этом мы с вами похожи – мягко улыбнулся Одиссей.

Неожиданно Кира стала говорить о том, что и со своим мужем они тоже когда-то были духовно очень близки. Но потом у них произошёл какой-то разлад.

– Возможно, мы просто устали друг от друга. Даже работа уже не объединяет нас. Мы с Артуром давно чужие люди. В последнее время живём вместе лишь по инерции.

Одиссей зачем-то с жаром принялся убеждать Киру, что всё ещё поправимо. Некоторое время она слушала его с непонятным укором в глазах. Вдруг губы её дрогнули, казалось, странное волнение охватило всё её существо. Она будто уже решилось сказать ему что-то чрезвычайно важное, но в последний момент передумала и убежала.

Одиссей нашёл её довольно далеко от лагеря. Она лежала на траве лицом вниз, тело её сотрясалось от плача. Он растерялся. Некоторое время стоял рядом, как истукан, не зная, что делать. Потом сел рядом и снова неловко попытался утешить:

– Зря вы так, Кира Антоновна! Житейское же дело! Я слышал, что у многих супружеских пар после нескольких лет счастливого брака случается период сложных отношений. Это как мёртвый штиль на море – после многих дней удачного плавания паруса корабля вдруг обвисают. Но опытный капитан никогда не отчаивается, ибо знает, что вскоре снова задует попутный ветер.

Кира подняла заплаканное лицо и сквозь рыдания воскликнула:

– Зачем вы несёте весь это вздор! К чему мне эти ваши нелепые фразы. Разве вы не видите, что я люблю вас, а не его!

В её глазах затрепетали дикие огоньки страсти. Он вынула шпильки из своих волос, распустила свой аккуратный узел и распустила волосы.

Одиссей был поражён! Неужели это ему не чудиться. То, что произошло дальше, стало для него неожиданным взрывом счастья. Только теперь он посмел прикоснуться к женщине, которая казалось ему недостижимым идеалом.. Да, она была замужем, и всё же он был не в силах отказать себе в естественном праве на счастье. Он нежно провёл ладонью по её спине, привлёк к себе податливое тело. Она с готовностью пошла в его объятья.

– Только прошу тебя, будь всегда осторожен – заклинала она, страстно отвечая на его поцелуи. – Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось!

– Почему со мной должно непременно что-то случиться?! – смеялся от радости он.

– Потому что если с тобой произойдёт что-то плохое, то и мне жить незачем…

Лишь под утро влюблённые поодиночке вернулись в лагерь. Весь следующий день Одиссей чувствовал себя на вершине блаженства. Ему хотелось обнять весь мир. Он понял, что полюбил, и это было истинным блаженством. Только было немного неловко перед Артуром Каракозовым.

Ближе к вечеру третьего дня пути колонна достигла секретной горной базы, о которой говорил турок. В это время Одиссей вместе с Джедмаль-пашой ехали впереди вместе с группой дозорных. Луков издали заметил на склоне горы высокую мачту с натянутыми на ней проводами и приземистую дощатую хижину у её основания.

Джедмаль отослал одного из своих людей с приказом отряду становиться лагерем примерно в двух верстах отсюда. А сам вместе с Луковым и несколькими приближёнными офицерами поехал дальше.

Хижина служила радиорубкой и одновременно временным пристанищем двум турецким солдатам-связистам.

После короткого отдыха Джедмаль-паша продиктовал одному из солдат телеграмму от имени Одиссея. Вначале её должны были получить в Ташкенте и уже оттуда передать дальше в Москву. Шифровальщик закодировал текст так, чтобы даже если сообщение перехватят британцы, они не сумели бы его прочитать. В шифровке говорилось:

«Абсолютно секретно! Руководителю Народного комиссариата по иностранным делам. Вне всякой очереди! Расшифровать под личным наблюдением адресата!

Встретил известного вам «Пилигрима», прошу дать разрешение на его участие в переговорах с пуштунами. Посредник просит поручить ему формировать из местных племён военные силы для перехода афгано-индийской границы. Альберт».

«Пилигрим» – это был секретный псевдоним Джедмаль-паши, который он сам выбрал для себя для связи с Москвой.

«Альберт» – это был позывной Лукова на случай отсылки радиосообщений с маршрута, ибо теоретически такая возможность рассматривалась в Москве во время планирования экспедиции.

Ответ был получен через 12 часов. По мере того как один из телеграфистов расшифровывал телеграмму, заспанное лицо только что проснувшегося турка расплывалось в широкой улыбке. Ответ действительно звучал, как глас фанфарных труб:

«Поблагодарите от нашего имени „Пилигрима“. Его посредничество наверняка снимет все проблемы на будущих переговорах. Примите наши поздравления! Ждём с успешными новостями в Москве! Передайте „Пилигриму“, что все планы, намеченные в Москве, приняты нами к исполнению. Через две недели в известное место придет первый караван».

Джедмаль-паша был так доволен ответом своих московских партнёров, что принял решение отложить поездку в Кабул, даже не смотря на то, что там его ожидал сам эмир. Сейчас турку было важнее побывать на афгано-индийской границе, встретиться с пуштунами, и в обмен на обещание русских денег и оружия закрепить их за собой. Тем более что афганское правительство, сам Амманула-хан предоставили ему право поддерживать с приграничными пуштунскими племенами, борющимися против британских войск, прямые контакты. Для организации военной работы среди этих племен Аманулла-хан ещё несколько месяцев назад согласился с предложением Джедмаль-паши создать в Афганистане «особую конспиративную комиссию», естественно под председательством высокопоставленного турка.

Таким образом, турок был доволен не меньше Одиссея. Он явно считал, что сорвал крупный куш в покере. И даже предложил устроить небольшой пир по такому случаю.

Глава 90

Неожиданно для мусульманина Джедмаль оказался большим любителем спиртного. С собой он вёз некоторое количество бутылок вина, шампанского, виски и прочих крепких напитков. Турок не только сам пил безостановочно, но и следил, чтобы его гости полностью осушали содержимое своих стаканов после каждого произнесённого тоста.

Пьянея, хозяин шатра, становился чрезмерно болтлив. Он стал допускать высказывания, которые шокировали бы его многочисленных почитателей на Востоке, если бы произнесённое Джедмалем в узком кругу слова вдруг вырвалось за пределы этого шатра. Выяснилось, что ради достижения своих амбициозных целей прагматичный политик готов на любые жертвы. Турок признался, что прямо заявил командующему красным Туркфронтом Фрунзе: «С Бухарой или надо кончить решительным ударом, или уступить ей по всей линии, но так или иначе необходимо в полной мере обеспечить ее за собой».

Джедмаль прекрасно понимал, какой вариант выберут большевики, но готов был пожертвовать мусульманским эмиратом, чтобы обеспечить свободный проход большевистских караванов с оружием в Афганистан к пуштунским племенам, которым в затеянной им большой игре против англичан отводилась роль ферзя.

– Я потребовал у вашего Наркома по иностранным делам Чичерина, чтобы мне в самое ближайшее время выделили 2 миллиона рупий, 5 тысяч гранат британского производства и 20 миллионов патронов к английским винтовкам для моих отрядов в Пешаваре. И для других пуштунских племен и индийских националистов я дополнительно должен получить ещё 5 тысяч английских револьверов и 500 тысяч патронов к ним. Кроме этого, я полагаю необходимым, чтобы Советская Россия ежемесячно выделяла на мою работу среди пуштунских племен не менее 10 тысяч рублей золотом. И я настаиваю на том, чтобы вооружение и деньги были доставлены в Афганистан лично мне, а я сам займусь их распределением по «договорённости» с советскими эмиссарами.

Одиссей не знал, как к меморандуму турка отнеслись Чичерин, Ленин, Троцкий и другие члены большевистского руководства, но ему этот деятельный организатор «восточного фронта» мировой революции казался чересчур самонадеянным и хитрым. Методы коварной восточной дипломатии он сочетал с крайним авантюризмом.

– Война с Англией?! – пренебрежительно задавался вопросом турок, отправляя себе в рот крохотный бутербродик. – Я боюсь её не больше, чем съесть эту тартинку с маслом! Англичане в общем хорошие солдаты, но их в Индии жалкая горстка, тогда как братьев-мусульман, как песчинок в пустыне! Выпьем же за успех нашего оружия в предстоящей священной войне!

От частого питья у Одиссея задурманилась голова. С какого-то момента он перестал следить за тем, что происходит за столом, Одиссей сидел, подперев голову рукой, мысли его витали где-то далеко.

К происходящему Лукова вернул внезапно возникший по соседству переполох. Вернувшись из полузабытья, Одиссей неожиданно обнаружил хозяина стола лежащим на полу. Рядом с ним лежал перевёрнутый стул. Вокруг турка суетились его приближённые. Вначале Одиссей решил, что турок просто перепил. Но тут один из офицеров аккуратно вытащил из руки Джедмаля бокал и понюхал оставшуюся в нём жидкость. Этот офицер что-то сказал другому, после чего они быстро вышли из шатра.

Джедмаля аккуратно перенесли на походную кровать, сняли с него френч. Послали за русским доктором. Оказалось, что Киры в шатре нет. Когда её привели, прежде чем заняться турком, она подошла к Одиссею и чрезвычайно взволнованно сообщила:

– Там офицеры из свиты Джедмаля-Паши избивают за что-то Адольфа Карловича. Вы обязаны вмешаться, иначе они его убьют!

Одиссей бросился вон из шатра, и практически сразу увидел отвратительную картину: несколько крепких молодых людей молотили сапогами извивающегося на земле археолога. Кенигсон по-старушечьи причитал и пытаясь прикрыться руками от сыплющихся на него со всех сторон тяжёлых ударов.

Понаблюдать за зрелищем тут же собралась толпа басмачей. Один из офицеров-турков загородил Лукову дорогу.

– Этот человек сам признался, что отравил почтенного Джедмаль-пашу.

– Я требую немедленно остановить позорный самосуд! Вы же офицер! Существуют же нормы закона! Дайте мне возможность переговорить с моим коллегой.

Пока происходило объяснение между Одиссеем и турецким офицером избиение вдруг прекратилось само собой. Раскрасневшиеся запыхавшиеся молодчики отошли от застывшего в неподвижной позе на земле тела. К Кенингсону сразу подбежала Кира.

– У него не выдержало сердце! – изменившимся голосом хрипло произнесла Кира.

Вместе они пытались вернуть археолога к жизни, но всё оказалось тщетно. Поняв, что несчастный скончался, Кира бесстрашно стала обвинять вооружённых турков в зверском убийстве старика. Но те объяснили, что лысый русский сам их спровоцировал:

– Мы подошли и спросили: по какой причине он ушёл из шатра незадолго до того, как нашему уважаемому Джедмаль-паше сделалось плохо. А он стал вести себя, словно нервная женщина, – вырываться и кричать: почему мы цепляемся к нему, ведь наш хозяин мог умереть и просто подавившись маслиной! Его поведение лишь усилило наше подозрение, и тогда мы решили осмотреть его карманы. Мы обнаружили у него пустой пузырёк без этикетки с резким запахом и письмо с лондонским штемпелем. Скорее всего, он просто не успел избавиться от пузырька. Под грузом улик ему пришлось сознаться в содеянном.

– Что он вам сказал? – недоверчиво осведомился Одиссей.

– Когда мы показали ему пузырёк, и сказали, что бесполезно запираться и пусть лучше сознается, что это он дал яд уважаемому Джедмаль-паше, он странно усмехнулся и сказал, что он дал ему не яд, а противоядие… от жизни. И что теперь наш господин, якобы, пребывает в блаженстве.

Нам показалось, что он издевается над нами и памятью достопочтенного господина, и мы решили его проучить…

Турки также захотели обыскать личные вещи Кенингсона. Они обнаружили в них портативную ракетницу с сигнальными зарядами, маркированными разными цветами, сферическое зеркальцо для оптической сигнализации и материалы для химического письма. Также у предполагаемого отравителя было найдено предписание связаться с неким Регли. Казалось, всё это полностью изобличило Кенингсона, и надёжно свидетельствовало о его шпионской деятельности.

Но у Одиссея сложилось иное впечатление, что весь этот богатый шпионский реквизит будто предназначался для плохого водевиля о похождениях выдуманного ходульного персонажа. Вместе эти игрушки безусловно солидно бы выглядели, будь они в ранце бойскаута, но не в вещах истинного профессионала.

Глава 91

Лишь четверо путников, устало бредущих по пустынной горной дороге, – вот и всё, что осталось от многочисленной экспедиции. Одиссей чувствовал полное душевное опустошение. Весь путь их в эти дикие горы был отмечен могилами. «Ради чего умерли все эти люди?! Стоит ли влекущая их вперёд цель принесённых во имя её жертв?» – эти вопросы постоянно крутились в голове почти потерявшего веру мужчины.

Несколько часов назад Луков, Георгий, Кира и её супруг постарались покинуть лагерь, не привлекая внимание басмачей, которые могли решить отомстить русским за потерю уже второго предводителя. Если бы это случилось, то турецкие офицеры вряд ли захотели бы вмешиваться. Турки собирались отправиться в Кабул, чтобы с великими почестями предать земле тело своего великого командира. Какое им было дело до нескольких большевиков!

Но пронесло. Главари басмаческих отрядов решали, под чьи знамена им теперь становиться, а многие рядовые воины, похоже, подумывали о возвращении домой. Всем им сейчас было не до мести.

Выбравшись из лагеря, экспедиционеры похоронили Кенингсона в лесочке по соседству…

*

Дальний пуштунский аул находился за тройным перевалом. Крутизна гор все увеличивалась, и дорога становилась все труднее и труднее. Снова приходилось голодать и жестоко мерзнуть на горных перевалах, но они продолжали упорно карабкаться вверх.

Теперь их вёл Георгий. Наконец пригодилось его знание этих приграничных мест. Глядя на хрупкое тело юного индийца, Одиссей не понимал, как в нём ещё держится душа. Тем не менее, юноша пожалуй наиболее стойко из них четверых переносил все трудности пути.

Когда казалось, что сил идти уже не осталось, и им не добраться до цели, вдруг запахло дымом очага. Потом издалека будто донёсся ритмичный голос дойры и завывание тамбура. Слышать музыку в диких горах было до того необычно, что вначале Одиссей подумал, что у него начались слуховые галлюцинации. Обнадёживало лишь то, что не он один слышит волшебные звуки. И Кира и Георгий удивлённо напрягали слух. Вскоре и у Одиссея уже не осталось сомнения в том, что они достигли желанной цели. Правда, у него немного щемило сердце от смутного чувства тревоги.

«Как примет нас неизвестный пуштунский народ? – пытался предугадать он. – Ведь нет теперь рядом никого, кто мог бы дать мудрый совет, исправить ошибку».

Покрытые пылью дорог, исхудалые и оголодавшие, но воспрянувшие духом экспедиционеры ускорили шаг.

Их встретил дозор, который окружил маленький отряд. Одиссей с интересом разглядывал рослых красивых воинов с большими синими и зелеными глазами, с ровно подстриженными лопатообразными бородам. Они выглядели не дикими горцами, а скорее атлантами в своих необычных головных уборах, кафтанах и жилетах.

Старшина дозора сурово обратился к пришельцам:

– Инглизи?

– Нет, урус, – поспешно ткнул себя пальцем в грудь Артур Каракозов.

Одиссей подтвердил на местном языке, что они русские.

Это сообщение смягчило лица сурового дозора, ибо их прихода ждали. Путников привели в аул. Здесь в одном из жилищ гостей ожидал огромный самовар. Самовар приятно пыхтел паром, от чего внутренний голос Одиссея вскрикнул от радости:

«О, вода!.. О, долгожданное изобилие!».

Измученное тело его радостно завыло от ожидания встречи с горячей водой, даже ссадины на усталых ногах перестали ныть от близости целительной влаги. Одиссею хотелось обнять хозяев от избытка чувств и радости встречи с человеческим жильем.

В комнате появились две женщины. Они стали разливать и подавать гостям пиалы с чаем.

Через минуту после прихода гостей в комнату вошел крепкий пожилой мужчина, одетый в серый длиннополый кафтан с аккуратно подстриженной седой бородой. Он тихо присел. Одна из женщин уважительно подала ему пиалу. Сделав несколько глотков, и дружелюбно улыбаясь гостям, седобородый тихо сказал:

– Хвала Создателю, что вы пришли! Но мы также надеялись увидеть и уважаемого Джедмаль-Пашу.

– Смерть настигла его внезапно, – помрачнев, пояснил Луков.

Седобородый прикрыл, как в молитве глаза, и тихо прошептал:

– На все Воля Господа!

После этого седобородый отправил обратно на службу старшину дозора и его людей. А сам стал расспрашивать гостей об их путешествии. Попивая чай и, приятно улыбаясь, седобородый внимательно разглядывал прежде невиданных им русских. В его взгляде читалась попытка понять, насколько силён и могущественен новый союзник. Горцы хорошо изучили англичан, но урусы были для них тайной.

Наконец седобородый произнёс:

– О, как велик Господь! На каждый наш вопрос у него есть ответ. Стойким и терпеливым он обязательно помогает. Среди нас многие не верили, что могут придти союзники из-за далёких гор. Но вот вы здесь! Благодарю вас от всего сердца! Я рад вам, как надежным и верным друзьям!

Седобородый по обычаю положил руку себе на грудь, тем самым выражая высшую степень уважения к гостям.

– Аллах велик и благодать его в нашей дружественной связи – повторил жест хозяина Одиссей. – Отныне наш долг – помогать друг другу.

Луков, как начальник экспедиции и седобородый обнялись, коснувшись висками. Это было что-то вроде обмена верительными грамотами. После этого старейшина сказал с легким поклоном головы:

– А теперь я приглашаю вас отведать нашего пуштунского пара – камни в хамоме уже достаточно горячи.

Седобородый хлопнул в ладоши, позвав молодого человека, и строго велел ему, как следует пропарить гостей душистыми травами с пуштунских гор.

– Сегодня вас искупают и сделают массаж с маслом горного урюка. Затем вы отведаете наше угощение – шурпу из горной козлятины и сладкий урюк, который в изобилии произрастает в наших местах. Вы отдохнете и отоспитесь в теплой постели, а завтра мы поедем на Совет.

Киру увели мыть местные женщины. А Одиссея, Каракозова и Георгия препроводили в местную парную. В какой-то странной ванне, сделанной наполовину из камня, наполовину из дерева, крепкие жилистые банщики тщательно отпарили, отмыли, оттерли путников. В заключении пребывающих в сладкой расслабленной неге гостей облили теплой водой, прочитав молитву над их головами. Причём сначала облили с молитвой с правого плеча, затем то же повторили и с левого плеча, добившись, таким образом, ритуальной чистоты. Хоть гости были иноверцами, гостеприимные хозяева заботливо изгоняли из их тел злых духов, которые могли прицепиться к ним по пути.

Искупав их, как маленьких детей, троих мужчин обернули с головой ветхими, серыми, но чистыми и сухими холщёвыми простынями так плотно, что они были похожи на коконы моли, и только ноги их до колен торчали наружу, чтобы легче было обрабатывать их целебными снадобьями. Разогретые и расслабленные, они тихо лежали, постепенно погружаясь в сладкую дрему. Одиссей замер от целительного прикосновения умелых рук – над его израненными ногами трудились настоящие мастера…

В комнате запахло приятными благовониями, голова пошла кругом, приятно заныло в районе солнечного сплетения. За стеной послышался женский говор и смех, но слов было не разобрать. Вдруг скрипнула дверь в их отделение, вернув его из сладостного забытья.

Это была местная женщина… у нее очень красивые глаза… и брови в разлет, как два крыла у орла… и сильный страстный взгляд… и гибкий стан! О…, как она прекрасна!..» – всё его тело затрепетало едва она коснулась его.… Но стоило Одиссею вспомнить о Кире в их недавнюю ночь наедине, как он мгновенно забыл и таинственной пуштунке. Ему чудились мягкие прикосновения возлюбленной. Одиссей не заметил, как заснул…

На следующее утро ещё до рассвета гостей разбудил молодой воин.

– Вставайте! Вы должны выехать, пока солнце не встало. Тогда энергии природы будут благоприятствовать вам! Лошади и осел уже ждут вас, чтобы тронуться в путь, – объявил он.

– Лошади и осел, лошади и осел! – радостно повторял без умолку Артур, и добавлял, жмурясь от удовольствия совсем как татарский мурза, – ах, как славно, что не пешком!

Одиссей тоже был готов расцеловать осла, который понесёт его на своей спине, избавив от необходимости снова брести пешком.

Седобородый повёл их таинственными тропами в соседнее село. Без провожатого из местных экспедиционеры не сумели бы пройти тут и версты. Пуштуны в каждом европейце видели своих заклятых врагов – англичан и, будучи удивительно меткими стрелками, подстрелили бы их в два счёта.

Но перед тем, как отвести своих гостей к месту сбора вождей племён седобородый захотел представить их какому-то местному шейху…

– Зачем ты привёл ко мне этих инглизи? – едва взглянув исподлобья на появившихся на пороге его дома иноземцев, недружелюбно объявил человек с впалыми щеками и глубокими морщинами через весь лоб.

– Это урусы, они наши друзья! – стал объяснять седобородый.

Но шейху было решительно всё равно. Он имел стойкую неприязнь ко всем европейцам и даже не пригласил их присесть рядом, как того требовал закон гостеприимства.

Тогда слово взял Одиссей:

– Мы пришли предложить вам помощь против англичан. Мы хотим помочь вам отстоять свою независимость.

Но шейх не удостоил его даже взгляда. Он демонстративно обращался лишь к седобородому:

– Пусть твои гости уйдут. Как солнцу не жениться на луне, так Востоку никогда не сойтись с Западом. Все европейцы дьяволы! Все их слова лживы!

Наткнувшись на непреодолимую стену ледяного презрения, экспедиционерам пришлось выйти вон. У Одиссея было такое чувство, словно на него только что выплеснули ведро помоев, незаслуженно харкнули прямо в лицо. Он стоял в маленьком дворике и пытался прийти в себя. Впрочем, дело обстояло даже ещё хуже. Оказалось, этот шейх очень почитаем местными племенами за свою проницательность и святость. Без его одобрения вожди влиятельных племён вряд ли пойдут на союз с русскими.

Снова всё рушилось, как замок, построенный из песка. И тут неожиданно маленький Георгий тихо попросил Лукова:

– Прошу вас, господин субедар[8], позвольте мне поговорить с здешним хозяином.

Желая сделать приятное молодому начальнику, юный индиец иногда награждал его офицерским званием.

Одиссей растерялся.

– Но что ты можешь ему сказать, Георгий?! Ты конечно смышленый парень, но этому мудрецу ты не ровня! Он даже слушать тебя не захочет.

Но Георгий упрямо сдвинул брови и повторил свою просьбу.

Наклонившись к уху Одиссея, Кира мягко попросила:

– Прошу тебя, не отказывай мальчику. Он так искренне желает помочь тебе… Конечно, злой старик прогонит его, и наверняка обругает, но зато он будет горд собой.

Отказать любимой Одиссей естественно не мог, и сдался:

– Хорошо, иди. Только не плачь потом.

Георгий находился в доме довольно долго. Одиссей уже представлял, как он появиться из-за двери смущённый, и яркий румянец гнева и стыда будет пробиваться даже сквозь смуглость кожи его щёк. Но на удивление всё вышло совсем иначе. Вдруг появился слуга хозяина и с радушной улыбкой пригласил дорогих гостей в дом. Вот так сюрприз!

Снова входя в комнату, Одиссей застал ещё более удивительную картину: юный индиец и почтенный пуштунский шейх весело смеялись и дружески касались друг друга кончиками пальцев, что у пуштунов считалось возможным лишь между очень хорошими друзьями.

Ещё несколько минут назад совершенно неприступный шейх снова исподлобья взглянул на Одиссея, только на этот раз с хитрым прищуром. И оглядывая вождя пришельцев, как оглядывают лошадь или собаку при покупке, задумчиво произнес:

– А может вы русские и вправду посланы нам самим Всевышним.

И вдруг, совершенно неожиданно для набожного мудреца, шейх хищно поинтересовался, блеснув белыми крепкими зубами:

– Как сами думаете: сумеем мы вместе сожрать инглизи?

Скрыв удивление, Одиссей быстро нашёлся что ответить:

– Кости наши, мясо ваше!

Шейху ответ находчивого гостя явно понравился. Он снова улыбнулся.

– Вы русские – хитрые! Лучшую долю себе оговариваете! Мяса в тех инглизи, которых мне доводилось видеть, было немного. Они всё больше тощие, одни жилы, да кости.

Странный разговор! Словно происходил он в берлоге каннибала. Но благодаря ему путь экспедиционерам на переговоры с вождями племён был открыт.

Глава 92

Пройдя огромную гряду голых скал, путники вошли в небольшую долину, зажатую между двух огромных гор: голубой и заснеженной с одной стороны и чёрной, мрачной, с бурым металлическим отливом с другой. Долина же, похожая на россыпь изумрудов, вся утопала в яркой зелени. Светло-зеленая листва урюка придавала ей непередаваемый оттенок свежести и яркости.

К селению, в которое держали путь посланники советской России, вела тополиная аллея. Вход в деревню охраняли две старинные бронзовые пушки. Вряд ли они могли надолго задержать англичан, явись те сюда… Впрочем, в этих горах война велась по своим – часто непредсказуемым правилам…

Ещё при входе в селение было устроено что-то вроде триумфальной арки. Позднее Одиссей узнал, что за четыре дня до их прихода через эту арку протащили обломки британского самолёта, сбитого в горах. Сами обломки громоздились кучей на площади в центре села. И так как большинство местных воинов были вооружены древними мушкетами с кремниевыми замками, только из такого оружия они и могли сбить самолёт. И это вызывало изумление.

Желая сразу придать переговорам конкретный характер, Одиссей преподнёс в дар нескольким вождям два карабина и револьвер, которые остались у экспедиционеров после труднейшего пути. Он также пообещал:

– Не пройдёт и полугода, как вы будете вооружены самым современным оружием: советское правительство готово отправить вам пулемёты и горные орудия.

Подарки и обещание посла произвели должный эффект на вождей. Пуштуны одобрительно закивали головами, реплики, которыми они обменивались между собой, тоже звучали обнадёживающе.

Наконец с согласия старейшин и вождей знакомый шейх, который с лёгкой руки Георгия теперь покровительствовал русским, объявил Лукову:

– Мы благодарим тебя за твой дар и принимаем дружбу твоих вождей. На все воля Аллаха!

Шейх ещё обменялся репликами с вождями, после чего у него в руках оказался бархатный мешочек из красиво выделанной кожи. Он развязал кожаный шнурок на мешочке, и в следующее мгновение Одиссей увидел у него на ладони удивительной красоты и чистоты крупный алмаз.

Шейх с достоинством демонстрируя камень, предложил:

– Возьми его. Между друзьями не принято расплачиваться за помощь деньгами.

Пока Луков и его спутники с восторгом рассматривали алмаз, шейх и другие пуштуны спокойно и даже с некоторым снисхождением наблюдали за ними, поглаживая усы и бороды или перебирая чётки. Им была непонятна маниакальная страсть европейцев к золоту и камешкам.

В дополнение к алмазу Одиссей получил также ровно пятьдесят необыкновенных жемчужин. Это был марварид – очень крупный жемчуг необычайного серо-голубого цвета, который очень ценится на Востоке, как золото, и даже превосходил его в цене. Таким образом гордые пуштуны показывали, что не хотят быть нахлебниками у могущественных союзников. Одиссей был приятно удивлён таким поворотом. Значит голодная оборванная Россия может даже ещё выиграть на этом сотрудничестве.

Также Одиссей получил в подарок взамен своей винтовки старый английский мультук – старинный фитильный мушкет, стреляющий дымным порохом.

Прежний хозяин ружья пояснил, что этот мультук долгие годы был для него божественным посохом, с помощью которого он прогонял обратно тех, кто приходил, желая разорить его гнездо и погубить его родных.

– Пусть священный мультук теперь послужит тебе для защиты твоего дома! – сказал пуштун. – Желаю, чтобы он также замечательно стрелял в твоих руках, как служил мне. Чтобы тебе везло и на войне, и на охоте.

В английской прессе пуштунов называли великолепными варварами. На одной из карикатур перс и индус были изображены примерными туземцами, ведущими под узды лошадь британского чиновника по направлению к Кабулу, и только скуластый мускулистый бандит-горец преграждал сей величественной процессии путь через Хайберский проход.

Английские газетчики представляли широкой публике пуштунов, как безмерно-хитрых, жадных и жестоких. В англо-индийской прессе развернулась оживленная дискуссия о политике в полосе «независимых» пуштунских племен. Точку зрения сторонников военной оккупации наиболее открыто выражала влиятельная газета «Инглишмэн». Из номера в номер в ней публиковались призывы к установлению военного контроля над полосой «независимых» племен. Наиболее яркая статья на эту тему была напечатана в прошлом году. В ней, в частности, говорилось: «Идея никому не принадлежащей земли – этого буфера между Индией и Афганистаном в случае войны оказывается ребячеством, так как непокорные племена всегда присоединялись и будут присоединятся к врагам Британии». Исходя из этого постулата, автор статьи делал вывод: «Существует только один способ сделать племена пуштунов неопасными для Британии, – это поставить их под жёсткий контроль».

Согласно новой оборонительной стратегии, колониальные войска, стоящие на индо-афганской границе, предполагалось двинуть в полосу «независимых» племен. Мятежная земля должна была покрыться сетью фортов. Особое внимание уделялось оккупации Хайбарского прохода, как стратегической транспортной артерии, соединяющей Афганистан и Индию. В ближайшей перспективе для быстрой переброски войск через проход было запланировано построить железную дорогу.

В Вазиристане для усмирения местных племен было решено разместить самую крупную группировку британских войск. А ещё британские батальоны и полки должны были оккупировать Размак, Ване и другие пуштунские анклавы.

А пока командиры размещенных вдоль индийско-афганской границы британских колониальных частей, иногда с одобрения вице-короля и лондонского правительства, а иногда и по собственной инициативе, регулярно совершали chevauchee – «кавалллерийские атаки» или карательные набеги против пуштунов.

В этом противостоянии симпатии Лукова были целиком на стороне горцев. Война маленького народа против передовой европейской державы представлялась ему справедливой. От пуштунов Луков узнал, как недавно в течении двух месяцев несколько эскадрилий британских самолётов методично неделя за неделей бомбили их селения. Аэропланы забрасывали бомбами дома, расстреливали с бреющего полёта пытающихся спастись людей. Лётчики косили из пулемётов стада овец и коз, обрекая пуштунов на голод. Англичане хотели заставить горцев сложить оружие и смириться с военной оккупацией. Но даже угроза полного уничтожения не заставила пуштунов прекратить сопротивление.

Это был очень гордый воинственный народ. В Ташкенте Лукову приходилось видеть, как почтительно расступается толпа перед заезжими пуштунами. Эти горцы едва ли не единственные на всем мусульманском Востоке, ревниво оберегали свои независимые границы от нашествия иноземных захватчиков. Многие же английские командиры слишком плохо знали (да наверное по своей обычной англосакской гордыне не жалели вникать в такие тонкости) своего противника, если полагали, что его можно запугать несколькими кавалерийскими наскоками.

Любое посягательство на независимость, землю, имущество племени, не говоря уже об убийстве одного из его членов, будь то молодой воин, старик или ребёнок, считалось у пуштунов жестоким оскорблением, которое можно было смыть лишь пролив в десять раз больше крови своих обидчиков. Вступал в силу закон бадала (воздаяния) – закон кровной мести, которая могла длиться веками. Кровопролитие могло прекратиться только в том случае, если одна из сторон сдавалась на милость победителя.

Чтобы лучше понять этот народ, надо было хотя бы раз увидеть их танцы. Одиссею представилась такая возможность. Специально для гостей был устроен праздник и перед русскими вышли плясать двадцать мужчин и юношей. Казалось в каждой жилке их худых сильных тел, таится необыкновенная неистовая мистическая жестокая сила. Они изображали схватку с врагами. Это был так любимый горцами и наводящий ужас на их врагов ближний бой, когда всё решает не техническое превосходство одной из сторон, а сила духа. Гремел барабан, бешено метался по струнам смычок древней скрипки, и в такт им две дюжины танцоров изображали бескомпромиссную рукопашную. Их мускулы дрожали от напряжения, а на лицах отражались реальные страсти. Легко было себе представить незавидное положение тех несчастных британских новобранцев, которым сильно не посчастливиться угодить в такой переплёт…

Впрочем, не все британские политики и генералы были столь недальновидны, чтобы верить в то, что пуштунов можно задавить извне за счёт технического превосходства британской армии. Наиболее умные из них всячески пытались задобрить часть горцев. Доходило до того, что мнящая себя пупом земли самодовольная Британия даже платила дань некоторым пуштунским племенам! Это делалось с помощью системы хассадаров – замаскированной формы подкупа племен. Чем неспокойнее был район, тем больше горцев старалось заманить к себе на службу колониальное английское правительство. Рядовой хассадар получал за свою службу гораздо больше, чем прекрасно подготовленный солдат-индиец. Но в отличие от действительно несущих серьёзную и опасную службу сикхов, гуркхов и прочих туземных солдат англо-индийской армии, наёмники-пуштуны должны были охранять… территорию собственного племени и проходящие через их земли дороги, которыми кроме них самих, никто не угрожал. То есть они должны были охранять покой британцев от самих себя! Таким образом, нанимая племена на службу, Великобритания тем самым просто откупалась от них. И конечно умелые и бесстрашные горные воины, не смотря на свою относительную малочисленность, могли стать очень сильным союзников большевиков в этом регионе.

При этом надо было отдавать себе отчёт, с кем придётся иметь дело. Веками рейды горных племён в соседнюю Индию сопровождались грабежом местного населения. Захват добычи для пуштунов был не средством обогащения, а способом выжить в суровых условиях их родины. Конечно, населению Правобережья Инда от этого было не легче. Веками оно считало горных патанов своими врагами. Эту вражду англичане попытались использовать в своих интересах. Для отражения набегов горцев в населенных пунктах на административной границе британские власти создали отряды самообороны. Для их вооружения населению было роздано около 10 тысяч винтовок.

Но зато при всей своей свирепости и разбойничьих традициях пуштуны умели быть верными. Тот, кому они давали клятву дружбы, мог не опасаться удара кривым кинжалом в спину. В своём поведении пуштуны руководствовались определённым кодексом чести, называемым Пуштунвалай. Эту благородную идеологию современные горцы унаследовали от своих далёких предков. Согласно одному из их законов давший клятву пуштун обязан был исполнить её любой ценой. А клятвоотступник считался обесчещенным, и соплеменники отворачивались от такого человека.

Глава 93

В процессе переговоров Одиссею понадобились все его знания, ведь когда-то он был одним из самых сильных студентов восточного факультета Московского университета, где наряду с изучением восточных языков преподавались история восточных стран, этнография, право, восточные религии и культурные традиции. Все это сейчас пригодилось ему вместе с теми азами дипломатии, которым его успел обучить в пути покойный генерал Вильмонт. Тем не менее, недостаток практического опыта всё же сказывался…

Иногда Одиссей действовал слишком прямолинейно. Например, однажды молодой дипломат увлёкся, пытаясь выведать у нескольких пуштунских лидеров, каково суммарное количество стрелков у них в отрядах, и какие тактические приёмы они использовали в последних стычках с британцами. В какой-то момент по ходу разговора незадачливый разведчик почувствовал внезапное охлаждение со стороны собеседников. Перед ним вдруг словно опустили железную решётку крепостных ворот.

Чтобы исправить впечатление о себе и не прослыть шпионом Лукову пришлось изрядно постараться. «Учти пуштуны очень серьезный народ и с ними лучше не шутить, так как сердца их горды, а умы чрезвычайно проницательны» – предупреждал молодого учёного до своей смерти генерал Вильмонт, которому за годы странствий по странам Востока неоднократно приходилось встречаться с горцами. Эх, если бы учитель был сейчас рядом, насколько проще было бы ему!

Другой ляп Луков допустил из-за недостаточного знания обычаев этого народа. Хотя для него – учёного-востоковеда это была непростительная ошибка! Но Одиссея сбило с толку то, что голубоглазые местные женщины никогда не закрывали чадрой свои выразительные прелестные лица и не прятали под мешковатой одеждой свой гибкий и сильный стан. И молодые девушки, и зрелые матроны, матери семейств, спокойно появлялись в общественных местах, могли даже прилюдно возразить мужчине. Одиссей, знал, что в некоторых сражениях с британцами в рядах пуштунских отрядов героически сражались их соплеменницы. Сам собой напрашивался вывод, что среди пуштунов царит равноправие полов. Но так ли это было на самом деле?

Да, пуштуны, как и прочие мусульмане, жили по законам Ислама и шариата. Но среди горцев законы эти были значительно смягчены по сравнению с жителями равнины. Гораздо большее влияние на общественную жизнь пуштунов имел уже упомянутый Пуштунвалай – свод законов предков – что-то вроде древнерусского «Домостроя». Примечательно, что если пуштуну приходилось выбирать между шариатом и Пуштунвалай, то в большинстве случаев выбор отдавался в пользу Пуштунвалай. Согласно ему каждый человек, несмотря на своё происхождение, богатство и пол, признавался равным другим. Каждый пуштун имел право свободно высказывать своё мнение, и каждый имел право на уважительное отношение со стороны другого, будь это вождь племени, военный командир или супруг.

Также Пуштунвалай декларировал одной из главных общественных ценностей – свободу и независимость каждого члена общества. Опять же вне зависимости оттого мужчина ты или женщина, стар или молод, каждый член племени имел право на физическую, духовную и даже религиозную свободу. В рамках разумных ограничений, налагаемых обществом, в остальном пуштун был свободен поступать так, как считает нужным. Но при этом он нёс полную ответственность за свои поступки. Даже американцам, с их разрекламированной на весь мир конституцией, было далеко до пуштунскской демократии!

Но Одиссей не учёл двух вещей: во-первых, то, что помимо декларируемых правил, на жизнь любого общества оказывают влияние ещё сотни разнообразных неписанных обычаев и предрассудков. А во-вторых, что, как к иностранцу, и как к послу, к нему отношение особое, и каждый его шаг рассматривается, словно в увиличитльное стекло. Между тем увлечённый романом с Кирой, Одиссей буквально потерял голову и многого не замечал вокруг себя. Однажды вечером молодые люди возвращались с прогулки. Кира шла немного впереди. Одиссей притомился на крутом подъёме, и она шутливо тянула его за руку в гору.

Они уже подходили к селению, как вдруг Одиссей почувствовал на себе холодный, пронзительный взгляд человека, стоявшего в дозоре на башне. И хотя тот сразу же отвернулся, тем не менее, в его взгляде и движениях сквозило молчаливое осуждение.

Вечером Георгий, который благодаря не до конца понятным Лукову отношениям с пуштунским шейхом, играл роль посредника между ним и Одиссеем, передал, что заинтересованный в успехе переговоров их влиятельный друг хочет предупредить русского начальника, чтобы он впредь вёл себя более осмотрительно. Оказалось мужчина, ведомый женщиной, выглядит в глазах суровых воинов смешным и жалким. У пуштунов такое поведение считалось недостойным, так могли вести себя только бараны перед закланием или маленькие дети…

Но к счастью, эти инциденты не отразились на общем ходе переговоров. А они уже были близки к успешному завершению. Только теперь Одиссей начинал понимать, какую гигантскую силищу представляют пуштуны. Они могли враждовать между собой. Но в минуту общей опасности по законам всё того же кодекса чести племена быстро собирались в единый кулак, чтобы дать отпор внешнему врагу. Поэтому англичанам редко приходилось воевать лишь с одним племенем – всегда против них образовывалась коалиция пуштунских племен. Начиналась цепная реакция по всей приграничной территории от Читрала до Белуджистана, от Хайбара до Хоста. Британский генерал Джордж Мак-Мунн описал это так: «Масуды связаны с вазирами, вазиры – с займухтами, займухты – с оракзаями, оракзаи – с африди, африди – с момандами, моманды – с племенами Баджаура, Баджаур – с Диром, Дир – со Сватом, Сват – с Бунером, племена Бунера – с населением долины Инда, а те – с племенами Черных гор». Многие тысяч прекрасно подготовленных к сражениям в горах воинов могли обрушиться на противника, там, где тот их не ожидал. И теперь эта закалённая в боях армия, могла стать союзницей России. Но неожиданно уже почти решённый союз рухнул…

Глава 94

Утром Одиссей вышел к завтраку. Георгий и хозяин дома пили чай, беря из большого блюда горстями сушёный урюк. Одиссей не придал значения отсутствию Артура Каракозова.

Хозяин пригласил Одиссея присоединяться к трапезе. Луков уже успел привыкнуть, что в этом краю не едят хлеб, крайне редко ставят на стол мясо, яйца или молоко, – здесь главным и основным продуктом был урюк. Его жарили и парили, из урюка делали лепешки и варили суп. Вслед за урюковым завтраком следовал урюковый обед, а заканчивался день непременным урюковым ужином. И так изо дня в день. С непривычки это было серьёзное испытание для желудка и нервов. Поэтому Одиссей без особого аппетита присоединился к трапезе.

Появилась Кира. Она любила, когда выдавалось такая возможность – поспать подольше

– А я полагала, что Артур с вами? – удивлённо произнесла она. Затем с шутливой сердитостью пообещала:

– Сейчас разбужу бездельника!

Кира быстро отправилась выполнять своё обещание. Вернувшись же, сообщила растерянно:

– Я его не нашла.

Одиссей немного забеспокоился. Отправились втроём на поиски пропавшего. Хозяевам пока решили ничего не говорить, надеясь, что вскоре Каракозов всё же найдётся. Но поиски ничего не дали. Одиссею отчего-то пришла в голову мысль проверить свои вещи. Он вернулся к себе в комнатку. С порога бросилось в глаза, что нет на месте его полевой сумки. Как он не заметил этого сразу после пробуждения! Мерзкая догадка холодной змеёй скользнула в сердце. В сумке находился мешочки с алмазом и жемчужинами, карты и блокнот, в который Одиссей заносил некоторые свои мысли о ходе переговоров. Всё это пропало! Ещё беглец прихватил с собой подаренный Лукову мультук. Теперь сомнений не осталось!

Для Одиссея и Киры бегство Артура стало жестоким ударом. Но хуже всего было то, что своим поступком Каракозов мог лишить их доверия пуштунов. Но и утаить позорное происшествие было невозможно. Пришлось Одиссею, скрепя сердце, поставить в известность о случившемся хозяев. При этом он пока всё же умолчал о пропаже своего личного блокнота, прекрасно понимая всю опасность этих записей, попади они во враждебные руки.

Как и следовало ожидать, пуштуны восприняли бегство одного из русских чрезвычайно болезненно. Пуштуны немедленно выслали в погоню несколько отрядов. Они не сомневались, что беглец направился в сторону границы с Индией.

Преследователей не было весь день. Ближе к полуночи стали возвращаться первые охотничьи партии. Каракозова с ними не было. По словам воинов беглец ловко запутывал погоню, а в темноте его следы окончательно затерялись. Кто бы мог подумать, что медлительный и флегматичный подкаблучник окажется ловкачом, сумевшим ускользнуть от превосходно знающих свои родные места неутомимых горцев!

Больше всего Одиссей опасался, что Киру могут обвинить в том, что она знала о планах мужа и скрыла. Так и получилось. У Одиссея состоялся очень неприятный разговор с несколькими вождями. Суровые воины в жёсткой форме сообщили Лукову, что намерены подвергнуть жену шпиона пытке, чтобы выведать замыслы её мужа. Одиссей ответил им так:

– Тогда пытайте меня! Как начальник экспедиции и отвечаю за действия своего подчинённого.

Пытать Одиссея не стали. Киру тоже не тронули. Но было понятно, что о взаимном доверии можно забыть.

В эту ночь Одиссей ложился спать с твёрдой уверенностью, что никогда больше не увидит Каракозова. Но утром за ним пришёл посыльный от местного вождя и сообщил неожиданную весть – беглец нашёлся. Причём он явился сам. «Что за чертовщина! Зачем ему понадобилась разыгрывать столь опасный и глупый спектакль?» – терялся в догадках Одиссей, направляясь вслед за посыльным.

Артур Каракозов уныло стоял во дворе дома старейшины. Он выглядел каким-то жалким, морально раздавленным. Голова его была понуро склонена на грудь, плечи опущены. Тут же во дворе был привязан мулл, на котором он пытался совершить побег. Каракозов не был избит, да и одежда на нём как будто была в целости. Пуштуны смотрели на беглеца с презрением. Оказалось, что вернулся он не по доброй воле. С ним произошла трагикомичная история. Задумав перебежать через близкую границу к британцам, Артур Каракозов похитил мула и сумел незаметно покинуть село. К своему побегу Каракозов неплохо подготовился. У него была карта, оружие и запас продуктов. И всё до поры шло удачно. Он погнал мула в сторону границы, по дороге сумев сбить с толку своих преследователей. Однако убаюканный мерным покачиванием, тишиной и однообразием ландшафта, притомившийся за день беглец в какой-то момент заснул. Мул же, предоставленный собственной воле, в середине ночи повернул на 180 градусов и пошел обратно домой…

– Зачем вы это сделали? – удивлённо спросил у Каракозова Луков. Ему с трудом верилось, что этот невзрачный тип – шпион. Нет, он меньше всего был похож на многоопытного агента. Вряд ли он Джокер. Но тогда возможно он тот, кого афганский пограничник назвал «немцем»? Луков уже перестал удивляться неожиданным перевоплощением людей, которые его окружали. За последнее время неприятные открытия такого рода следовали одно за другим так что порой начинало казаться, что по-настоящему порядочных людей, которым можно полностью доверять, в природе просто не существует.

– Клянусь вам, Одиссей Гекторович, это получилось как-то спонтанно! – оправдывался Каракозов. – Я вдруг подумал, что до границы рукой подать. А там ведь – свобода!

В этот утренний час ещё не было жарко, но по лицу Каракозова катились крупные капли пота. Рядом с ним не было вооружённого конвоя, но он дрожал, как лист на ветру.

– Я обыкновенный уставший трус, который захотел нормальной жизни вдали от всех этих ужасов. Перебраться в Америку было моей заветной мечтой.

– Именно поэтому вы похитили мои вещи?

Каракозов поспешно снял с себя украденную сумку и протянул Лукову.

– Извините. Сами понимаете: чтобы англичане дали мне паспорт, я должен был что-то предложить им взамен, – уныло признался Артур и тут же взмолился: – Только не говорите пуштунам про карту и блокнот! А то они расстреляют меня, как шпиона.

Желая чистосердечным раскаянием заслужить прощение начальника, Каракозов пояснил, что пойти на кражу драгоценностей его заставила необходимость добыть деньги на билет до Америки.

– Поверьте, Одиссей Гекторович, за свою жизнь я пятака не украл! Но что мне было делать? Американцы не принимают нищих эмигрантов, да и по ту сторону границы надо было на что-то жить, чтобы не умереть с голоду в первую же неделю.

Одиссей обратился к пуштунам:

– Этот человек обыкновенный вор. Я накажу его сам. А вам приношу свои извинения за украденного им осла.

Но местные не согласились с такой оценкой беглеца.

– Он хотел перебежать к инглизи и сообщить им о наших переговорах. За это инглизи немедленно направили бы против нас карателей. А он бы привёл их. Кроме того, уходя, он отравил воду в колодце. Трое наших соплеменников выпили воды и сейчас умирают.

Одиссей перевёл Каракозову слова горцев. Они ошеломили Артура. Он выпучил глаза, зубы его застучали от страха. Луков видел, что Каракозов готов обнять его сапоги и целовать их, лишь бы начальник заступился за него.

– Клянусь, я никого не травил!

Каракозов опустился до того, что напомнил Лукову, что никогда не препятствовал отношениям начальника экспедиции с собственной женой.

– Что вы такое говорите, Артур Васильевич! Вы же интеллигентный человек! Учёный, врач!

– Я не хочу умирать! – заскулил Каракозов. Он рухнул на колени перед Одиссеем и повис на его рукаве. Но так как Луков вырвался, потерявший остатки человеческого достоинства Артур переключился на супругу:

– Кирочка! Ангел мой! Заклинаю тебя – спаси! В память о наших лучших днях уговори Одиссея Гекторовича стать моим заступником перед дикарями!

Кусая губы в кровь, Кира стала просить за мужа, с ужасом поглядывая на жаждущих крови Артура вождей. Но Одиссей уже ничего не мог изменить. Судьба Каракозова была решена. Двое здоровяков подхватили его за руки и потащили вон со двора, остальные пуштуны последовали следом. Несчастного втащили на высокую скалу и поставили на краю обрыва. До последней минуты своей жизни Каракозов продолжал умолять о пощаде. Он не мог поверить, что его действительно казнят.

Одиссей тоже не оставлял попытки спасти его. Чего только он не обещал пуштунам в обмен на милость к предавшему его соратнику! В эти минуты Одиссей не думал о том, что для него полезнее попытаться откреститься от предателя и таким образом спасти хотя бы остатки собственной репутации в глазах пуштунов. Нет, сейчас его заботило лишь одно, как спасти эту человеческую жизнь.

Но его не слышали. В очередной раз повторив своё твёрдое «нет» старейшины отошли немного в сторону, оставив приговорённого стоять перед уже нацелившимися в него стрелками. И тут Каракозов повернулся в сторону бывших соратников. Его страдающее лицо внезапно исказила злоба. Он успел выкрикнуть:

– Проклинаю тебя!

Дюжина ружейных выстрелов слились в залп. Небольшую площадку, где происходила казнь, заволокло серым густым дымом. Когда облако рассеялось, Каракозова на площадке не оказалось. Его изуродованное окровавленное тело лежало далеко внизу на острых камнях.

Глава 95

Как и следовало ожидать после побега и казни Каракозова переговоры оказались сорваны. Совет вождей раскололся. Подавляющее большинство не хотело больше ни о чём договариваться с человеком, чей друг оказался шпионом англичан. Некоторые пуштунские лидеры даже стали сомневаться, действительно ли пожаловавший к ним русский тот, за кого себя выдаёт, а не британский агент, хитростью пробравшийся к ним под видом посла. Правда, ещё оставались те, кто не потерял веру в посланца новой России, но они оказались в меньшинстве.

Одиссей пробыл в селении ещё три дня, пытаясь убедить горцев вернуться к переговорам. Безрезультатно. Отношение к нему со стороны хозяев резко переменилось. Теперь послу и его спутникам не доверяли, как прежде. Прежде всего это выражалось в том, что гостям запретили свободно гулять по селу – пуштуны не хотели показывать чужеземцам свои укрепления, устроенные на случай вражеской осады. И хотя пока русским прямо не приказывали убираться восвояси, но итак всё было понятно.

Приходилось привыкать к мысли, что все усилия и жертвы оказались напрасными. Когда Одиссей, наконец, объявил шейху о своём уходе, то явно вздохнул с облегчением. С собой им дали немного еды. Уходя, Луков оставил в доме мешочек с алмазом и жемчужинами.

*

Горячий ветер ударил в лицо. Зной уже властвовал в воздухе, когда Одиссей и Кира начали подъём по горной тропе. Сердца путников были наполнены горечью. Вдали виднелось пуштунское селение. В горячем воздухе его очертания расплывались. Там остался Георгий, не пожелавший возвращаться вместе с Луковым. Хотя Одиссею было очень горько, он не упрекал верного товарища и не считал его поступок предательством. Просто наступил неизбежный момент расставания. У каждого из них теперь своя дорога.

Впрочем, у самого Одиссея теперь не было какой-то конкретной цели. Ведь нельзя же считать за таковую позорное возвращение домой!

В голове Лукова мелькали воспоминания о пуштунах, подобных прекрасным и вольнолюбивым горным орлам, о короткой, но такой впечатляющей жизни среди них. Он успел всем сердцем полюбить этот народ. Как печально, что они расстались почти врагами!

Ближе к вечеру зной долины сменился приятной прохладой высокогорья. Мысли стали более лёгкими, воздушными. Одиссей с нежностью взглянул на Киру. Какое счастье, что она рядом! Эта женщина и отец – это всё, что у него осталось в мире.

Вечерами у костра они обсуждали планы на будущее. Возвращаться в Москву было опасно. Там Одиссея могли обвинить в намеренном срыве переговоров и снова поставить к стенке – таково было мнение Киры. И Одиссей ей не перечил. Ибо сам пребывал в некоторой растерянности.

– И куда же нам направиться? – спросил он подругу.

Она внимательно взглянула на него, и со смехом махнула рукой.

– Вон граница, рукой подать.

Слова её вроде бы прозвучали как шутка. Но Одиссей видел, что глаза её оставались серьёзными.

После ужина они устроились на ночлег в холодной пещере и проспали крепко обнявшись под одним одеялом. Это была прекрасная ночь!

Однако на следующий день Одиссей не мог отделаться от неприятного чувства, какой-то неприятный осадок остался у него на душе от прошлого разговора с любимой. Угнетала мысль, что подруга будто бы подводит его к мысли, что у них нет иного пути, кроме как повторить попытку Артура. Одиссей не мог долго держать камень за пазухой и после некоторых внутренних мучений всё же озвучил то, что его терзало.

– Да я знала о планах мужа, – вдруг неожиданно легко призналась Кира. – Артурчик звал меня в тот вечер с собой. Долго уговаривал, целовал мне руки. Даже стоял на коленях. Но я всё равно не пошла с ним. И ты прекрасно знаешь почему.

– Ты не ушла с ним… из-за меня?

– А ты догадливый! – усмехнулась молодая женщина и чмокнула Одиссея в щёку. – Так что цени моё к тебе отношение.

– Я ценю.

– Тогда ты должен слушаться меня во всём! – наставительно объявила Кира, и игриво щёлкнула мужчину по носу. – Я мудрее тебя, потому что – женщина! А мы женщины сердцем чуем, где опасность, а где спасение. Артурчик был патологический неудачник, поэтому и попался. Хотя и нельзя так говорить о собственном муже. И мне действительно его искренне жаль. Но мы же с тобой другое дело…

– Значит, по-твоему, наше спасение лишь по ту сторону границы? – задумчиво протянул Одиссей.

– Да. В этом нет сомнений – уверенно произнесла Кира. Она перестала улыбаться, сделалась очень серьёзной.

– Потому что, если ты вернёшься в Ташкент, тебя скорей всего расстреляют по приказу из Москвы. Большевики не прощают подобных ошибок, тем более что ты меченный. Они всегда не доверяли тебе, сам же рассказывал про расписку, которую с тебя взяли в Москве.

В это время молодые люди вступили на очень опасную тропу – с одной стороны отвесная стена, с другой пропасть. Идти приходилось соблюдая величайшую осторожность, ибо существовала большая опасность попасть под камнепад или соскользнуть с тропы в бездну. Впереди шла Кира. В какой-то момент Одиссей случайно оглянулся и вдруг заметил вдали группу людей! Отряд человек в тридцать цепочкой двигался по их следам. Луков сообщил об этом Кире. Любовники ускорили шаг, чтобы оторваться от погони. То и дело под ногами осыпалась земля, грозя уволочь за собой в пропасть. Зато вскоре Одиссею показалось, что расстояние между ними и преследователями как-будто стало увеличиваться. Это прибавило обоим энергии. Стало казаться – ещё рывок, и погоня навсегда останется позади.

Вдруг Кира испуганно вскрикнула и остановилась.

– Что случилось? – недоумённо спросил Луков.

Молодая женщина молча вытянула руку перед собой.

И тут Одиссей обнаружил, что путь им преградил второй отряд. Он вскинул мультук и стал выбирать цель среди устроивших им засаду незнакомцев. К счастью, Кира успела осторожно коснуться его руки и указала глазами наверх. На склоне над ними сгрудились тысячи тяжёлых булыжников, готовые сорваться от любого сотрясения воздуха. Одиссей потушил фитиль и опустил ружьё.

Внимательно осмотревшись, Одиссей решил, что пока им не остаётся ничего другого, как отступить под плиту, которая показалась ему надёжным козырьком, способным защитить их, случись внезапный обвал. Пара встала под естественный «зонтик». Что делать дальше Одиссей не знал…

Заморосил мелкий дождь, поднялся ветер. В движении холода не замечалось, но теперь молодых людей стала пробирать дрожь. Казалось, разочарование плотной стеной висит в воздухе. Одиссей вглядывался в очертания едва видимого в серой дымке перевала. Смогут ли они пробиться туда? В груди щемило.

– Как думаешь, кто они? – спросил Луков, кивнув на приближающихся воинов.

Ответ подруги озадачил его.

– Это отряд племенной пограничной милиции – скаутов. Он сформирован из лояльных британцам пуштунов. Я хорошо знаю их командира, британского лейтенанта.

Глаза девушки стали холодными, как окружающие горные вершины, покрытые снегом и льдом.

– Ты удивлён, милый, откуда я это знаю?

Кира неторопливо достала из внутреннего кармана зеркальце, вделанное в замшевый чехольчик зелёного цвета, извлекла из него половинку игральной карты ярко раскрашенного шута и подала Лукову. У Одиссея было чувство, будто мир вдруг перевернулся вверх тормашками.

– Ты потрясён… Понимаю… Только давай не устраивать сцен, ладно? Без обмана в разведке нельзя. Ты ведь тоже обманывал нас, не так ли? Поэтому условимся: не говорить о безнравственности и аморальности.

Но так как Одиссей мрачно молчал, Кира осторожно осведомилась:

– В сущности ведь между нами ничего не изменилось, верно? Ты любишь меня, я это видела в твоих глазах. Моё чувство к тебе тоже совершенно искренне. И у нас действительно есть будущее…

Одиссей смотрел в лицо Киры, и ему казалось, что он видит чёрные глаза того ворона, который в страшном сне пытался выклевать ему глаза. В них словно не было белков, только чёрные колдовские зрачки! Поразительно, как в считанные минуты можно разлюбить человека, и даже начать чувствовать к нему отвращение!

«Отчего я не замечал раньше этих резких складок по углам рта, неприятной заносчивости и фальши! В ней ведь нет ничего, что так ценно в женщине – природной мягкости, верности, материнской доброты».

Будто пелена спала с его глаз.

– Не могу сказать, что мне приятно заново познакомиться с вами, госпожа Джокер. Или вы предпочитаете, чтобы к вам обращались «господин майор»? А что касается вашей «любви», то помниться вы приказали Ягелло убить меня.

– Ради Бога! Там же контузия, алкоголизм! Сломленный человек! Подполковник изо всех сил пытался казаться прежним, а сам до одури боялся собственных солдат. Бедняга совсем повредился в уме к середине пути. Уверяю, милый, он просто всё перепутал. Я велела ему охранять тебя, а он истолковал мои слова превратно…

Кира сокрушённо вздохнула:

– Ты напрасно пытаешься увидеть во мне чудовище, тогда как на самом деле я друг. И цель у нас одна и принципы схожи.

– Право, вы ошибаетесь насчёт принципов! Вы не сможете убедить меня, что цель всегда оправдывает средства! – гневно воскликнул Одиссей, забыв о грозящем им камнепаде. – Это ведь по вашей милости, сударыня, забили до смерти несчастного безобидного человека.

– Тише, прошу тебя! – подняла к груди молитвенно сложенные руки Кира. – Ты совсем ни к месту привёл слова иезуита Лойолы. Кенигсон был вовсе не тем, за кого десятилетиями себя выдавал. На самом деле это был редкий прохвост, уж поверь мне! В 1906 году ему срочно понадобились деньги на новую экспедицию, состояние же его давно было промотано, дом заложен-перезаложен. Со дня на день к нему должны были явиться судебные приставы – описывать имущество, в том числе экспонаты его домашнего музея. Тогда он вступил в тайный сговор с продажными таможенными чиновниками, и контрабандно вывез в Берлин часть бесценного барельефа с пантеона Тимура. Он много совершил и других мерзостей, за что заслуживал сгнить на каторге. Но ему повезло… Случайно он попал в поле зрение немецкой, а затем британской разведки.

– И раз он такой прохвост, вы решили им пожертвовать, когда появилась нужда! – с горькой усмешкой закончил её рассказ Одиссей, хотя ему сейчас вовсе было не до шуток.

– Легко могу себе вообразить, сударыня, как вы вначале вскружили голову сорокалетнему бонвивану, а затем превратили его в своё послушное орудие. С вашим то даром притворства и обольщения сделать это было вовсе не трудно! Бедняга явно свихнулся от любви к вам. Это ведь вы приказали ему отравить турка… А ваш муж – им вы тоже пожертвовали?

– Повторяю, любимый, напрасно ты пытаешься увидеть во мне исчадие ада. Все они получили по заслугам. Кенингсон всё равно был конченный человек с его больным сердцем и многолетним стажем курильщика гашиша. Артурчик виноват сам, хотя я пыталась удержать его от глупого бегства. А у турка руки были даже не по локоть, а по подбородок в крови. К твоему сведению, Джедмаль являлся одним из организаторов геноцида армянского населения Османской империи… Необходимость оправдываться вызвала у неё лёгкое раздражение, молодая женщина даже слегка топнула ножкой.

– И довольно об этом! Сейчас речь не о них, а о тебе. Я желаю спасти тебя, Одиссей! Потому что британские власти обвиняют тебя в убийстве капитана Ягдхазбенда. Этот отряд пионеров во главе с английским офицером специально выслан помощником губернатора приграничной провинции, чтобы изловить тебя и переправить в Индию. И вряд ли суд поверит в твой рассказ об оборотне. Ты можешь умереть ещё в тюрьме, ведь индийская тюрьма – это местечко, по сравнению с которым камчатская каторга выглядит почти оздоровительным курортом.

Одиссей и сам знал, что наибольшее число смертей от несчастных случаев, болезней и голода в тюрьмах планеты за всю историю человечества происходило именно в Индии. В 1756 году по приказу правителя Бенгалии Сураджа Доула в камеру пять с половиной метров на четыре метра стражники запихнули 145 мужчин и одну женщину. Через несколько часов в живых остались только 23 человека…

– Но даже если тебе «повезёт» дожить до оглашения приговора, – продолжала Кира, – девять шансов из десяти, что тебя публично повесят под аплодисменты и довольные крики толпы. Подумай об этом!

Предложение Киры было таково: он должен добровольно сдаться британским властям. Далее его переправят в Европу. Там предоставят возможность выступить перед репортерами крупнейших мировых газет и телеграфных агентств, а также перед делегатами недавно образованной Лиги наций с разоблачениями коварных планов большевиков свергнуть законное правительства Афганистана, поддержать восстание черни в Индии и распространить огонь мятежа по всему Востоку.

– Ты расскажешь, как комиссар экспедиции и его подручные красноармейцы, не смотря на твои отчаянные попытки запретить им это, вероломно расправились с подданным Великобритании. Лично с тебя все обвинения сразу будут сняты. Убийство Ягдхазбенда повесят на Лаптева.

Кира сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией Лукова, после чего перешла к главному:

– Я уполномочена передать тебе персональное предложение от самого Вице-короля Индии лорда Челмсфорда. Не из любви же к фотографии я, рискуя головой, бегала к бухарскому бронепоезду!

Она извлекла из тайника в подошве своего правого ботинка записку и протянула Одиссею. При этом пояснила:

– Целых два года я была глубоко законспирированным агентом, не имела никаких контактов с центром и другими агентами. Меня берегли для особых целей. И только, когда на горизонте появился ты, я получила приказ действовать!

– Но почему вы и ваши боссы так уверены, что журналисты и депутаты Лиги наций поверят такому мелкому перебежчику, как я?

– Не скромничай, дорогой! Ты руководитель особой экспедиции, которую курируют видные большевики. Благодаря стараниям наших друзей из тайной офицерской организации, с большим риском действующих в Москве, Ташкенте и в других крупных городах «Совдепии» под носом у чекистов, о твоей миссии уже известно на Западе. Наша разведка организовала появление нескольких разоблачительных статей в главных британских, французских и американских изданиях. Таким образом благодатная почва для твоих разоблачительных выступлений подготовлена. Тебе надо лишь принять щедрое предложение, и ты станешь свободен и богат. Лучшие университеты Великобритании, Франции, Североамериканских Штатов будут рады предложить тебе свою кафедру и звание профессора.

– А ты? Что получишь ты от моего согласия?

– Я?

Кира ответила, почти не задумываясь:

– Я хочу уйти из разведки. Вернуться к нормальной жизни: иметь семью, дом, чтобы больше не притворяться… Но для этого мне нужен ты.

Отряд, что перекрыл им дорогу, приблизился вплотную к паре. Бородатые английские наёмники держали наизготовку огромные сабли и смотрели на Лукова настороженно.

– Только прошу тебя, не делай глупостей! – обернулась к Лукову Кира, и предупреждающе подняла руку. Она обратилась к британскому офицеру, который тоже носил бороду и был сильно загоревшим, поэтому издали мало отличался от своих солдат.

– Лейтенант Энсон, мой русский друг готов полностью довериться вам, как джентльмену.

Кира стала уговаривать Лукова положить ружьё на землю.

– Сделай это скорей! Иначе туземцы могут неправильно истолковать любое твоё движение, и набросятся на тебя.

Но Одиссей будто не слышал обращённых к нему слов. Он воинственно поднял мальтук. Какого-то конкретного плана у него не было. Просто что-то изменилось в мирном обывателе с тех пор, как он покинул родную Москву, и это что-то не позволило ему покорно сдаться и перейти на вражескую сторону.

– Безумец! – тихо простонала шпионка и закрыла лицо руками.

Бородачи бросились на Одиссея. Перед самыми глазами Лукова сверкнули занесенные кривые мечи. Первый удар он сумел отбить прикладом. Но тут же широкое лезвие вонзилось ему в правое плечо. Ружьё выпало из рук Одиссея. И в то же мгновение воздух наполнился странным свистом. Замахнувшийся чтобы отсечь беспомощному русскому его дурную голову головорез, вдруг дёрнулся всем телом, захрипел, закатил глаза и навзничь повалился на землю с дырой в черепе размером с голубиное яйцо. Стоящий рядом с ним другой пуштун получил зазубренным камнем по затылку и молча рухнул в пропасть. Шею ещё одного насквозь пронзила стрела…

Глава 96

Неожиданно из-за скалы свирепой толпой выскочило человек тридцать пуштунов. Некоторых из них Одиссей кажется видел в горном селении. Размахивая мечами и обстреливая противника из пращей и луков, они бросились в атаку на своих земляков, перешедших на службу к англичанам. Как успел заметить Одиссей, второй отряд британских пионеров тоже подвергся нападению.

Столкновение враждебных дружин было страшным. Казалось, на полной скорости врезались друг в друга два небольших железнодорожных состава. В воздух полетели части амуниции и куски тел. Над головами дерущихся быстро-быстро замелькали мечи, приклады, какие-то железные палки. Но ружья молчали из-за опасности камнепада. По этой же причине не было слышно свирепых боевых кличей. Страшная резня происходила под аккомпонимент тяжёлого дыхания, звон стали и треск ломаемых костей. Лишь изредка кто-то, пронзённый штыком или разрубленный мечом, потеряв контроль над собой, испускал жуткий предсмертный крик; либо слабо стонал под ногами дерущихся тяжелораненый, не в силах молча переносить ужасные мучения.

Вскоре Одиссей заметил среди атакующих Георгия! Верный товарищ всё-таки не оставил его в критическую минуту! Их глаза встретились Индийский юноша радостно улыбнулся и стал пробиваться к ним вместе с несколькими союзными горцами. Вскоре они встали рядом с русскими, чтобы защитить их.

Рана не позволяла Лукову драться в полную силу. Но и оставаться безучастным зрителем он не мог. Поэтому молодой мужчина пытался как мог орудовать здоровой рукой. Какое-то время это ему удавалось, пока из толпы дерущихся не выскочил вражеский воин и не налетел на него, как таран. Выглядел он безумцем: лицо залито кровью, в вытаращенных глазах застыло бессмысленное выражение ужаса и потрясения, раскрытый в беззвучном вопле рот съехал куда-то на щёку. В раках у него ничего не было. Но это не делало безумца менее опасным. Он сбил Одиссея с ног, прыгнул на него сверху, вцепился в горло скрюченными пальцами, и начал остервенело душить. И если бы не Георгий, пришлось бы Одиссею проститься с жизнью. Верный индиец оглушил бесноватого ударом приклада, после чего помог Лукову выбраться из-под обмякшего тела…

Вокруг них продолжалась жестокая схватка. Десятки людей безостановочно кололи и рубили друг друга. Все были в крови, лица искажены яростью. На глазах Одиссея творились страшные вещи. Бойцы орудовали тяжелыми острыми мечами, глубоко врезавшимся в плоть. В ход шли и кривые кинжалы, после ударов которых из животов вываливались внутренности. Рядом с Луковым огромный мужик мозжил головы железной палицей с толстым набалдашником и во все стороны летели брызги мозгов. Какой-то молодой пуштун, то ли получив лёгкую рану, то ли споткнувшись о труп, распростёрся на земле и высокий мужчина в грязной белой одежде рубанул его кривым мечом. Это было ужасное зрелище…

Бой начался в бешеном темпе и продолжался вероятно не более пяти-семи минут. Вскоре всё было кончено. Никому из британских пуштунов не удалось сбежать, но полтора десятка из них во главе с английским офицером попали в плен. Они были покрыты ранами, некоторые из последних сил держались на ногах…

Одиссей подошёл к командиру спасших его воинов и стал горячо благодарить его.

– Мы выполнили просьбу принца – уважительно указав на Георгия, ответил пуштун.

– Принца?

Одиссей перевёл изумленный взгляд на подростка. Застенчиво улыбнувшись, Георгий признался, что вынужден был скрывать от русских друзей своё подлинное происхождение. На самом деле он сын правителя крупного индийского царства, и в жилах его течёт княжеская кровь.

Одиссей растерялся, не зная как ему отныне вести себя с титулованной особой.

Тут подошла Кира. Она слышала, что сказал командир пуштунов и произнесла:

– Благодарим вас, ваше высочество! Вы появились очень вовремя. Это негодяи, подосланные британцами, собирались убить нас.

При этом Кира выразительно взглянула на Лукова. Одиссей прочитал в её глазах мольбу не выдавать её. Молодой мужчина вспомнил растерзанное тело её мужа на дне пропасти и промолчал. Георгий же взмолился:

– Нет, нет, прошу вас, друзья, не надо так называть меня! Останемся друг для друга просто верными товарищами. И прошу вас простить меня за вынужденный обман!

Этот удивительный юноша был младшим сыном махараджи Пенджаба. В 13 лет его отправили в Англию в качестве почётного заложника, чтобы гарантировать лояльность его отца. Несколько лет он провёл в Лондоне, где из него пытались сделать идеального марионеточного правителя, впитавшего английский дух. Его зачислили кадетом в королевскую академию Сендхёрст. Но этот мальчишка тайно ненавидел своих галантных тюремщиков. Не высказывая какого-либо недовольства и делая вид, что полностью ассимилировался в стане врагов, он готовился к побегу. Узнав о массовых волнениях на родине, молодой принц сумел тайно покинуть Лондон. В Саутгемптоне он нанялся помощником буфетчика на пароход, идущий в Стокгольм. А из Швеции сумел добраться до столицы большевистской России.

В Москве принца приняли очень тепло. Его сразу стали опекать очень влиятельные персоны из Наркоминдела и Коминтерна. Для безопасности чекисты сразу придумали для принца легенду, согласно которой он является молодым активистом индийской компартии, сыном бедняка из низших каст. Под этой маской он принял участие в московском Съезде народов Дальнего Востока.

Затем его переправили в Ташкент – поближе к Родине. В спецшколе Коминтерна «красный принц» прошёл обучение по особой программе. Опытные инструкторы учили мальчика, которого они называли только по псевдониму, искусству организации партизанской войны.

Преподаватели с презрением говорили о призывах Махатмы Ганди не прибегать рад национального освобождения к террористическим методам борьбы.

– Свобода не добывается медитациями и всепрощением, а только бомбами и револьверами! – перевоспитывали лишённого звериных инстинктов мальчика учителя.

Вместе с Георгием в одной группе училось несколько бывших членов Калькуттского «Союза студентов», которые уже прошли через застенки британских тюрем и участвовали в боевых операциях. Георгий не сразу понял, что этих молодых ребят специально назначили ему в друзья, чтобы они повлияли на мягкого от природы юношу, сделав из него убеждённого террориста.

После окончания курсов его начали готовить к переброске в Индию. Принц должен был стать знаменем антиколониального восстания. Вначале было решено переправить его в Афганистан, где он мог легко затеряться среди тысяч беженцев. После начала массовых антибританских волнений в Индии афганский эмир Амманула-хан заявил о предоставлении политического убежища «для всех желающих покинуть Индию».

А уже из Афганистана с группой боевиков юноша должен был проникнуть в Индию через охваченный антибританским мятежом Вазиристан. Члены обосновавшегося в Ташкенте Афганского революционного комитета брались устроить дело. Но в какой-то момент у кураторов принца возникли серьёзные сомнения относительно порядочности ташкентских афганцев, и в последний момент было принято решение прикрепить принца к оказавшейся в городе московской экспедиции.

Георгий признался Лукову, что он сам настоял, чтобы никому, даже начальнику экспедиции не говорили кто он на самом деле. Он пояснил, что дело было не только в опасении что его инкогнито может быть раскрыто раньше, чем он сумеет пробраться на родину, и на него будет объявлена большая охота.

– Просто мне так надоело быть принцем, что я готов навсегда обменять корону даже на грязные лохмотья чумазого пацана из касты неприкасаемых! Вы даже не представляете, друзья, какое это наказание быть наследником трона! Миллионы людей завидуют моей великолепной участи, мне говорят, что в своих прошлых жизнях я был большим праведником и заслужил святостью и тысячами добрых поступков наилучшее из возможных воплощений. Чушь! Я проклят от рождения обязанностью делить каждую секунду своей жизни с десятками и сотнями пар любопытных глаз и ушей. Я помню, как любой мой выход из дворца выливался в красочный костюмированный маскарад, по улицам меня всегда сопровождала длинная процессия разодетых чванливых павлинов. Меня водили по улицам, как диковинное дрессированное животное на потеху толпе! Я мечтал о часе уединения, но меня ни на секунду не оставляли одного. Даже желая проведать свою матушку, живущую в соседнем крыле дворца я должен был собираться как на парад или войну, окружённый армией придворных прихлебателей, гвардейцев охраны и герольдов. А родная мать встречала меня на пороге собственных покоев, как на бастионах крепости, во главе стройных рядов фрейлин и камеристок. Наверное последний раз я оставался с ней наедине будучи грудным младенцем.

Когда мне было 11 лет, случилось чудо – однажды мне удалось обмануть телохранителей и охрану и сбежать из дворца. Я находился на свободе менее двух часов, но эта прогулка потрясла меня и перевернула мой взгляд на мир. Я был потрясен, увидев в какой страшной нищете и болезнях живёт простой народ. Словно молодой Будда, я стал просветлённым, твёрдо решив облегчить страдания своих подданных. Для этого я решил отказаться в будущем от княжеского титула и посвятить свою жизнь борьбе за справедливость.

Одиссей с интересом слушал историю наивного романтика и ждал, когда Георгий расскажет о том, как ему удалось переубедить пуштунов. Но Георгий вежливо дал понять, что не имеет права раскрывать подробностей своего разговора с вождями горцев. Но, похоже, принц сумел заключить союз с верхушкой племенной знати, намекнув им или прямо согласившись на совместные действия против англичан. Какими реальными силами обладал юный магараджа, у себя на родине Луков не ведал, но похоже его влияние было весьма значительным…

На площади пуштунского села, куда Одиссей и Кира вернулись в составе спасшего их отряда, произошла отвратительная сцена, которая заставила Одиссея пожалеть о своём снисхождении к предательнице. Победители привели с собой сдавшихся наёмников во главе с британским офицеров. Их оставили на время ожидать решения своей участи.

Когда Луков и его спутница проходили мимо пленников, британский офицер крикнул Кире по-английски:

– Надеюсь, вы спасёте меня, миледи!

Женщина резко повернулась к нему и обнадёживающе улыбнулась. Подойдя вплотную к лейтенанту, она неожиданно несколько раз в упор выстрелила в несчастного из маленького револьвера. Никто не успел остановить её. Убив опасного свидетеля, который мог её выдать, эта блестящая мерзавка повернулась к хозяевам и на чистейшем пушту объявила:

– Всегда ненавидела этих мерзких англичан! Надеюсь, теперь вы верите, что у меня не было ничего общего с моим бывшим мужем, который пытался сбежать к ним?

Вернувшиеся в селение русские снова оказались в доме, который покинули чуть больше суток назад. Одиссею эти стены напоминали о том, каким же наивным и доверчивым он был. Меньше всего он желал теперь находиться наедине с женщиной, которую отныне презирал. Но хотя благодаря принцу отношение к нему со стороны местных, кажется, начало меняться к лучшему, тем не менее прежней свободы перемещения русскому послу ещё не вернули. Доверие пуштунских вождей предстояло снова завоёвывать.

А пока в селе готовились к похоронам погибших в недавнем бою. Кроме того, вождям надо было решить, какой назначить выкуп за пленников, и кого послать к враждебному племени с этой миссией. В общем пока им было не до возобновления прерванных переговоров с русским. Таким образом, ставшие врагами недавние влюблённые оказались предоставлены сами себе. Кира опять принялась горячо уговаривать Одиссея принять её предложение. Она постоянно меняла тактику, пытаясь нащупать в характере Одиссея слабое место:

– Ещё даже не видя тебя, я знала, что встречу порядочного высоконравственного человека. Не понимаю, почему ты колеблешься. Что может тебя связывать с красными вандалами?! Разве ты не слышал, какой кровавый террор они развязали в Астрахани сразу после вашего поспешного отъезда оттуда?

Видя, что демагогией мужчину не возьмёшь, Кира сбросила маску :

– Хочешь, я покажу тебе, как именно я убрала этого нелепого гробокопателя, который с некоторых пор постоянно мешался под ногами? Я просто сказала себе: «Он должен умереть! Иначе прекрасно задуманная игра обязательно сорвётся из-за какой-нибудь нелепой выходки надоевшего вздыхателя»…

– Вы страшная женщина!

– У тебя просто нет выбора. Если ты откажешься, твоя участь тоже будет печальной. На смену уничтоженному отряду из-за кордона пришлют новые партии охотников за головами. Тебя будут преследовать, как зверя, пока не загонят. У нас до самой Москвы везде свои люди. Тебе нигде не будет покоя, из-за любого угла тебе будут угрожать ножи и пули истинных патриотов России.

– Уходите! – едва сдерживая гнев, тихо проговорил Одиссей. – Я помогу вам спастись, хотя знаю, что, оказавшись на свободе, вы постараетесь отомстить мне. Но я не боюсь… И даже не стану требовать с вас клятвы сохранить тайну об экспедиции, ибо ваше ремесло несовместимо с понятием чести.

Досада и злость на лице Киры сменились изумлением, затем будто в порыве нахлынувшей нежности она вся подалась к нему. Но Одиссей поспешил отстраниться.

– Нет, нет. сударыня! Я попытаюсь спасти вас не из-за прежней любви, которой уж нет. Не заблуждайтесь! Я делаю это потому что не желаю новых смертей. Довольно крови!

Одиссей немедленно отправился к Георгию, и стал просить его помочь вывести Каракозову за цепь окружающих село постов. Принц ничего не мог понять, тем не менее, из деликатности не стал задавать вопросов.

Георгию без труда удалось провести пару через многочисленные кордоны – в селении он находился на положении почётного гостя, и никто не посмел бы что-то запретить ему или преградить дорогу.

На окраине села Георгий застенчиво простился с Кирой и протянув ей свой карабин.

– Возьмите. Женщине одной в горах очень опасно.

– Благодарю! – Кира обняла мальчика и поцеловала его.

Одиссей сделал протестующее движение. Принц по-своему истолковал его поведение. Когда женщина скрылась темноте, он сказал Лукову:

– На обижайтесь на меня. Я всегда буду смотреть на вашу подругу, как на прекрасный нежный цветок, которым можно лишь любоваться.

В этот момент неподалёку раздался хлопок и послышался странный свистящий звук, какой издает проходящий между сомкнутых губ воздух. Георгий вдруг всхлипнул и упал. Одиссей бросился к нему, осторожно положил голову мальчика себе на колени, пытался с ним поговорить – бесполезно. Он был убит наповал. Пуля, выпущенная из ружья, всего пять минут назад подаренного им поцеловавшей его женщине, попала мальчишке в висок. Тогда в бессильной ярости Одиссей заорал в темноту:

– Будьте вы прокляты! Лучше не попадайтесь мне, иначе я убью вас!

Глава 97

В конце весны 1920 в Лондон прибыла советская делегация, возглавляемая народным комиссаром внешней торговли Красиным. Её целью было попытаться прорвать международную экономическую блокаду, устроенную крупнейшими западными державами, и убедить английское правительство лейбористов возобновить прерванные революцией торговые отношения с новой Россией. Как выразился благословивший своего наркома на эту поездку и давший ему полный карт-бланш на принятие любых решений Ленин: «Нам важно пробить первое окошко на Запад».

В составе делегации в Лондон приехал новый сотрудник Наркомата иностранных дел Одиссей Луков. Он выполнял роль «эксперта-консультанта» по некоторым вопросам при главе делегации.

Переговоры шли достаточно успешно. Советские дипломаты не занимались коминтерновской пропагандой, а торговались, как заправские купцы. Не удивительно, что негоцианты по природе – британцы это оценили, и готовы были идти на определённые уступки Советам в надежде на крупные барыши.

В последний день переговоров был устроен дипломатический раут, носивший закрытый характер. Были приглашены сливки лондонского общества и заинтересованные в возобновлении сотрудничества с Россией крупные капиталисты. Пресса на приём не допускалась.

Зала была наполнена государственными сановниками, лордами, высшими военными и бизнесменами. Все беседовали стоя. Англичане в отличие от обожающих пышные и долгие застолья русских предпочитали сдержанные по протоколу фуршеты, когда можно переходить от одного собеседника к другому, за один приём обзаводясь множеством новых полезных связей и решая разные вопросы. Это мероприятие тоже проходило по принципу, что политика тут дело побочное, а главное – бизнес.

Среди гостей ловко лавировали официанты с подносами в руках, на которых бокалы с шампанским и огромные блюда с крохотными бутербродами. Других напитков и закуски не предусматривалось.

Посреди фуршета Лукову сообщили, что его срочно хочет видеть шеф. Руководитель советской внешней торговли беседовал с плотным, почти тучным господином с круглым лицом и очень живыми глазами. Это был британский коллега советского министра торговли. Рядом с ними почти спиной к Одиссею молодая женщина в строгом деловом костюме. Она не была похожа на супругу чиновника. Одиссей подумал, что это, наверное, секретарь британского министра. Подходя, Луков услышал, как тот говорил Красину:

– Мы англичане – дельцы, хорошие работники, прекрасные спортсмены, у нас отлично развиты мышцы рук и ног, но к сожалению плохо развиты мышцы языка. Поэтому так не просто найти толкового молодого помощника, который одинакового хорошо бы владел письменной и устной формой доклада. Но это относится в основном к мужской части нашего общества. К сожалению, наши дамы попали под влияние суфражисток, которые превращают лучших из них в агрессивных поборниц равноправия. И всё же случаются счастливые исключения… Хочу представить вам свою помощницу Дейзи Паркер. Мне повезло иметь в своём министерском аппарате столь прекрасную «золотую головку». Госпожа Паркер давно увлечена Россией и является настоящей русофилкой. Не скрою: к нашим переговорам я готовился, во многом опираясь на её доклады и аналитические записки.

Тут Красин заметил Лукова и сделал приглашающий жест в его сторону.

– А я в свою очередь хочу представить вам свою «золотую голову». Он так же молод и смею утверждать – не менее талантлив.

В этот момент молодая дама оглянулась на него, и Одиссей обмер – это была Кира! Воспоминания захлестнули его.

– Ну что же вы, коллега! – вдруг услышал Одиссей удивлённый возглас шефа, который не мог понять, почему помощник вдруг застыл на месте, словно внезапно поражённый параличом. Опомнившись, Одиссей быстро подошёл и вежливым поклоном поприветствовал британского министра.

– Вот, Одиссей Гекторович, знакомьтесь: ваша коллега – миссис Паркер.

Одиссей заставил себя улыбнуться, слегка поклонился и пожал даме руку.

– Вот какое дело… Мы хотим поручить вам и госпоже Паркер вместе вернуться в РСФСР с делегацией британских промышленников и торговцев. Провезёте их по стране, покажите всё, что заинтересует наших гостей… А по возвращению госпожа Паркер составит более подробный доклад о том для господина Черчиля, в чём мы нуждаемся, и что может предложит взамен… Как, согласны? Только учтите, вы берёте на себя полную ответственность за нашу гостью на всё время пребывания её в нашей стране.

Одиссей перевёл глаза на ту, которая олицетворяла для него предательство и подлость. Кира-Дейзи с невозмутимым видом ожидала его ответа. Неизвестно, что творилось у неё в душе, но внешне она держалась так, будто эта встреча нисколечки её не удивила.

– Я почту за честь работать с вами – наконец, выдавил из себя Одиссей.

– Мне тоже будет интересно наше сотрудничество – немедленно отозвалась она. Тут улыбка слегка коснулась её губ. – Тем более что вы напоминаете мне одного русского, с которым я была мимолётно знакома когда-то давно. Правда у него было менее романтичное имя…

Примечания

1

Курбаши – полевой командир крупного, способного действовать автономно, отряда басмачей.

2

ВЧК (а) – всероссийская чрезвычайная комиссия – карающий орган большевиков.

3

Сокращённо Наркоминдел.

4

ЧООН – чекистский отряд особого назначения.

5

Страх придаёт прыти (нем.).

6

Шерп – высокогорный носильщик.

7

добровольцы-разведчики в русской императорской армии, обычно набираемые из самых опытных и ловких солдат. Отсюда выражение «ползать по пластунски».

8

Субедар – в индийской армии звание, эквивалентное лейтенанту.

Content

Загадка о тигрином следе
Экспедиция в логово оборотня
Антон Павлович Кротков

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Примечания