Наталья Александрова

Капкан для маньяка

© Александрова Н.Н., 2016

© Оформление. ООО «Издательство Э», 2016

* * *

– Опять вы, Никандрова! – Майор Барабанов в сердцах швырнул ручку на стол и откинулся на спинку кресла.

Его красное, как раньше говорили, апоплексичное, лицо приобрело свекольный оттенок и покрылось бисеринками пота.

– Я же вам доступно объясняю: все в порядке с вашим сыном, жив-здоров, никаких жалоб не поступало!

– Так-то оно так, – бедно одетая женщина по другую сторону стола опустила глаза, теребя в руках носовой платочек и как бы не решаясь то ли заплакать, то ли воздержаться, – так-то оно так. Да только мне бы его повидать… Повидать бы Юрочку… Да передать бы ему кое-что из одежды… да из еды… Кормят-то там сами знаете как…

– Это вы зря слушаете всякую клевету на нашу армию! Солдат вообще кормят хорошо, а в той элитной части, куда попал ваш сын, так просто на убой!

Женщина взглянула на майора с осторожным недоверием и завела прежнюю песню:

– Так-то оно так, да домашнее все ж таки лучше… И одежду теплую, а то он у меня мальчик болезненный… И повидать бы его…

– Он у вас не мальчик, а солдат! – рявкнул майор. – А солдат должен быть мужчиной! Он должен привыкать к лишениям армейской жизни, укреплять здоровье физкультурой и спортом, закаляться… Хотя, конечно, никаких лишений в армии сейчас нет. А в той элитной части…

– Так-то оно так, а вот соседка с четвертого этажа три раза уже к своему сыну ездила, он у нее под Кингисеппом служит, и повидала его, и теплые вещи…

– Достала ты меня своими теплыми вещами! – Майор Барабанов цветом лица стал похож на баклажан, нервы его были на пределе. – То есть вы меня достали! Сказали же вам ясно: все у него хорошо, а свидания в его части не полагаются!

– А вот соседка с четвертого этажа говорила, что если не дают свиданий и не получаешь писем, то надо обращаться в общество «Солдатские матери»…

– Так. – Майор Барабанов неожиданно успокоился, убрал в ящик стола свою дорогую паркеровскую ручку и сказал скучным голосом: – Записывайте. Доехать до станции Каннельярви, идти по грунтовой дороге слева от железнодорожных путей четыре километра, там будет КПП. Спросите капитана Васильева.

Женщина, радостно взволнованная, подробно записала инструкцию, поблагодарила майора и кинулась прочь из военкомата собирать Юрочке гостинцы.

Майор Барабанов, дождавшись, когда в коридоре затихнет эхо ее шагов, снял телефонную трубку и набрал номер.

– Ну, как я и предупреждал, мать Никандрова, настырная баба, вцепилась как клещ, начала «Солдатскими матерями» пугать. Так что я ее послал в Каннельярви. Разбирайтесь теперь сами.

– Что ж ты, майор, раньше-то думал? – зло осведомился его собеседник. – Говорили же тебе – сирот посылать!

– Где я вам столько сирот подберу? Здесь все подходило: парень здоровый, крепкий. Мать-одиночка, работает дворником: какие у нее связи? Я, что ли, виноват, если у вас ребята погибают?

– Сам знаешь, майор, у нас подготовка непростая. Процент смертности высокий…

– Знать ничего не хочу про ваши дела! – завизжал майор. – И слушать не буду! Посылал вам ребят, каких просили, – и все! Какой с меня спрос?

– Ты, майор, говори, да не заговаривайся, – холодно и зло прервал его собеседник. – Ты от нас деньги получал и впредь получать будешь. А попробуешь соскочить – сам знаешь, что тебя ждет. И нечего тут истерику устраивать! А то сам… в Каннельярви поедешь.

Майор Барабанов побелел от ужаса. Он хотел что-то ответить, но в трубке раздавались уже короткие гудки.

В электричке было почти пусто. В конце лета и в начале осени в Заходскую, Кирилловскую, Каннельярви обычно едет толпа грибников, в поезд иногда и не втиснешься, а сейчас, в марте, в вагоне ехало человек пять-шесть.

Наискосок от Марии Кондратьевны Никандровой сидел гнусного вида небритый мужик в рваном ватнике, явный бомж… Ох, думала Мария Кондратьевна, выйдет за мной, нападет да отберет еду и вещи Юрочкины. А бомж мрачно на нее посматривал, подтверждая самые худшие ее подозрения. Хоть бы он дальше поехал! Ведь такие бомжи за кусок хлеба убить могут. Ох, не довезет она сыну гостинцы!

Но на станции Каннельярви страшный бомж остался сидеть в вагоне, и Мария Кондратьевна, с трудом спустившись с двумя тяжеленными сумками, радостно зашагала по грунтовой дороге. Она не обратила внимания на то, что из соседнего вагона вышел коренастый мужчина в коротком черном пальто и вязаной шапочке.

Подождав, пока Мария Кондратьевна углубится в лес, мужчина, не торопясь, пошел следом.

Мария Кондратьевна шла, счастливая, не замечая тяжести сумок. Она предвкушала встречу с сыном, думала, как сядет рядом с ним где-нибудь в красном уголке, разложит перед Юрочкой домашнюю еду и будет гладить его по руке, смотреть, как он ест, и расспрашивать о том, как он служит, подружился ли с кем…

Она шла быстрым, радостным шагом. Снег на дороге был неглубокий, но видно было, что по нему сегодня еще никто не проходил. Это показалось Марии Кондратьевне немного странным, но мысли ее были заняты другим, и она отбросила странность, не задумываясь.

Она шла и шла, дорога постепенно сужалась, снег становился все глубже. Сверху тоже посыпалась мелкая мокрая крупа. Женщина взглянула на часы и удивилась: она идет уже почти два часа, не может быть, чтобы не прошла четырех километров, а никаких признаков воинской части и в помине не было, наоборот, место становилось все более глухим и диким.

Где-то сзади послышались приближающиеся шаги. Мария Кондратьевна поставила сумки на снег, решив дождаться человека: если уж он идет по этой дороге, так наверняка туда же, куда она – в ту же часть. Только теперь, поставив сумки и выпрямившись, она поняла, как устала. Неужели она пошла не по той дороге и теперь придется возвращаться?

На дороге появилась коренастая мужская фигура. Слава богу, приближающийся мужчина выглядел прилично, не был похож на того бомжа из электрички, а то сейчас оказаться в лесу, на пустынной дороге, один на один с таким… Подумать страшно!

Мужчина приблизился. Роста он был невысокого, но очень плотный, с длинными сильными руками, а больше Мария Кондратьевна ничего не разглядела.

– Скажите, – обратилась она к встречному бодрым голосом, стараясь преодолеть невольно зародившийся в сердце страх, – скажите, далеко еще до КПП?

– До КПП? – переспросил мужчина, подходя к ней вплотную. – До КПП, говорите? Да уже близко совсем.

Он полез в карман, должно быть, за папиросами, видно, хотел отдохнуть, покурить. Но вместо папирос достал темный продолговатый предмет. Предмет щелкнул в его руках и выпустил узкое, холодно блеснувшее лезвие. Мария Кондратьевна похолодела. Сбывались все ее самые худшие опасения.

– Не надо, – тихо проговорила она, – пожалейте. Я к сыну иду, к Юрочке. Вещей ему теплых, гостинцев… Если вам надо чего, вы возьмите, только не все – чтобы Юрочке тоже осталось. Я его полгода уже не видела… Юрочка служит здесь, сыночек мой. Я одна его растила. А теперь вот ни писем от него, ни свиданий не дают…

Мария Кондратьевна говорила и говорила, пытаясь заговорить смерть, как ее деревенская бабка заговаривала когда-то кровь из порезанного пальца или зубную боль.

Но, взглянув в спокойные, равнодушные глаза мужчины, она поняла, что все напрасно, что ничего сделать она не сможет, что смерть нагнала ее на этой мартовской проселочной дороге…

– С сыном хочешь увидеться? – тихо спросил убийца. – Увидишься. Скоро уже.

Поняв страшный смысл его слов, женщина тихо ахнула, и две дорожки слез побежали по ее щекам…

Убийца взмахнул ножом, и Мария Кондратьевна повалилась на снег. Какое-то время она еще видела черные ели в белом снежном уборе, но вскоре свет померк в ее глазах.

Убийца подтащил ее тело к протекавшему неподалеку ручью и сбросил в черную полынью, потом туда же приволок тяжело набитые сумки – теплые вещи для Юрочки, домашние гостинцы…

Алексей вышел из метро и перевел дух. И хоть на улице шел мелкий дождь со снегом, ему стало легче. В метро, как обычно, было множество распаренных озлобленных людей. Алексея зажали в угол, поручень больно врезался в левый бок, стало трудно дышать. На улице полегчало, Алексей вздохнул медленно и неглубоко – боль прошла. Что ж, надо идти домой. При мысли о том, что он будет давиться три остановки в переполненном трамвае, его затошнило. Он выбрал путь пешком, и ноги сразу промокли в старых ботинках. Да при такой грязи спасли бы только болотные сапоги. Алексей поймал себя на том, что нарочно замедляет шаг, чтобы попасть домой позже. Он стиснул зубы и рванулся вперед. Что, так и шляться под снегом? Еще не хватало воспаление легких подхватить!

Дверь он открыл своим ключом – не хотелось ни с кем сталкиваться в коридоре. Сегодня у него не было сил выслушивать упреки и оскорбления. Но ему не повезло. «Как всегда», – отметил он, горько усмехаясь про себя. Скандал разгорелся до его прихода, и теперь он подоспел как раз вовремя. Они уже сказали друг другу все, что думают, выпустили пар, и настал момент объединиться против нового лица. Так что Алексей оказался очень кстати.

– Что так долго? – хмуро спросила жена, появляясь на пороге.

– А он никогда не торопится, – ехидно вякнула теща из кухни, – еще бы. Ведь не ему обед десять раз подогревать.

– Хоть бы «здрасте» сказали! – не выдержал Алексей.

Они удивленно замолчали, но быстро оправились, увидев, что Алексей снял куртку, расшнуровал ботинки и положил на столик под зеркало одну перчатку.

– Где вторая? – грозно вопросила теща.

Алексей разогнулся с трудом, в ушах звенело.

– Что? – глухо спросил он.

– Так я и знала! Этот остолоп опять потерял перчатку!

Перчатки действительно были почти новые, кожаные. И наверняка он потерял одну. Водился за ним такой грех, но почему-то сегодня их крики по поводу пропавшей перчатки довели его до бешенства.

Из своей комнаты выползла дочь. Она стояла в старых лосинах, некрасиво обтягивающих толстый зад, и жевала резинку, с любопытством наблюдая за скандалом. Его дочка… Да не его же!

Никогда он раньше не позволял себе так думать. Женился на Аньке, взял ее с ребенком – так знал же про это. Сам сказал ей – дочка будет наша. И тещу терпел семнадцать лет. Угождал ей во всем, лишь бы мир был в семье. Ничего не помогало.

Тещин голос набирал обороты, она перешла на личности.

«Может, надо было разменяться с самого начала?» – безнадежно думал Алексей.

Он посмотрел на них троих – жену, тещу и дочь – и понял, как они похожи. Нет, ничего бы не помогло.

– Дармоед! – надрывалась теща. – В дом – ничего. Только вещи теряет! В квартире черт-те что творится, а он шляется вечно!

Это была заведомая ложь, их окаянную квартиру, и дачу тоже, он вылизал в свое время как игрушку. Ну, не умеет он зарабатывать деньги. Так не всем же быть новыми русскими. Он долго держался за свою государственную контору, но вот появился новый директор, что-то там в верхах перерешили и сократили пол-института. Из тех, кто сам раньше не ушел.

Он стоял в коридоре и смотрел на их орущие рты. Интересно, если он будет вот так молчать, на сколько их хватит?

Теща, не в силах смириться с пропажей перчатки, кинулась к его куртке и стала обшаривать карманы. Алексей хотел было ей помешать, но спину ломило, голова кружилась. И он отступился. Теща с торжеством вытащила у него из кармана трудовую книжку и тонкую пачку денег. Она застыла было на миг, тупо глядя на то, что у нее в руках, но жена оказалась сообразительнее, выхватила книжку и прочитала вслух: «Уволен в связи с сокращением штатов».

Казалось бы, ну что такого ужасного, думал Алексей. Они же сами все время орали, чтобы он не цеплялся за эти жалкие гроши и искал другую работу. Но две стервы даже обрадовались, что им подвернулся новый повод поскандалить. Дочь равнодушно пожала плечами и хлопнула дверью своей комнаты.

«У Аньки голос визгливый, – думал Алексей, – но до тещи ей далеко. Какого черта я вообще тогда женился? Ведь видел же тещу перед собой. Анька сейчас вылитый ее портрет».

– Хоть бы ты провалился куда. А то корми его теперь задаром! – орала теща. – Нашел бы, что ли, дуру какую-нибудь – так кому он нужен-то, все теперь умные!

Они давно уже его провоцировали. Но он убедил себя в том, что это просто такие люди несдержанные. Сколько раз потом после скандала теща удивленно пожимала плечами:

«Уж больно ты обидчивый. Этак если к каждому слову цепляться… ты пропускай мимо ушей».

Но он не мог как они – просто бросать слова на ветер. Он не мог разругаться вдрызг, уйти, хлопнув дверью, а на следующий день как ни в чем не бывало явиться домой и делать вид, что ничего не произошло. Он всегда придавал словам много значения, слишком много. Он знал, что если уйдет из этого дома, то навсегда. Так почему же он этого не сделал? Неужели только потому, что некуда идти? Анька нарочно орет тут про других женщин, на самом деле она прекрасно знает, что у него никого нет. И родственников тоже уже не осталось. И друзей его они отвадили в первые годы после свадьбы.

Две мегеры орали уже теперь вовсе что-то несуразное. Сам виноват, зло подумал Алексей, сам их распустил. Позволил вытирать о себя ноги.

Закололо в левом боку. Сейчас бы полежать спокойно, посмотреть ерунду какую-нибудь по телевизору. И чтобы кто-то принес чаю с лимоном, сел рядом, погладил по голове. Говорить ничего не надо – так, пустяки какие-нибудь: не простудился ли он, не промокают ли ботинки и что весной у людей повышенная утомляемость из-за авитаминоза. А летом все пройдет и наладится.

Что это он размечтался, одернул себя Алексей. Никогда в его семье такого не было и не будет. Какого черта! Он потерял семнадцать лет жизни с этими сволочами. Внезапно он понял, что уходят не к другой женщине, а от этой, когда нет сил больше терпеть. Он шагнул к Аньке и вырвал свою трудовую книжку и тонкую пачку денег. От неожиданности она выпустила все из рук. С тещей-то у него такой номер не прошел бы!

Он сунул ноги в ботинки, а руки в рукава куртки, подхватил шапку, а оставшейся перчаткой запустил в тещу.

– Ты что это… ты что себе позволяешь? Ты на кого руку поднял? – Она добавила несколько совсем уже бранных эпитетов, матерных. Раньше она все же такого себе не позволяла, однако ей очень подходило ругаться матом. Алексею даже стало легче сделать то, что он собирался. Он нащупал в кармане паспорт, положил туда же бумажник и на прощанье сказал:

– Чтоб вы все провалились!

– Куда ты? – изумленно спросила Анька, но теща дернула ее сзади за рукав.

Алексей с удовольствием хлопнул дверью и вышел на лестницу, наступая на шнурки. Однако когда он завязал ботинки и выпрямился, то почувствовал себя так плохо, что испугался. В голове стучали тысячи молотков, в ушах звенело. Это от нервов. Вернуться? Ни за что! И он вышел под мокрый снег.

После сорокаминутного блуждания по холоду ему стало совсем худо. Хотелось немедленно согреться, а в их дурацком спальном районе не было ни кафе, ни баров – только унылые серые дома, а в них – одинаковые квартиры с тещами. Он уже плохо соображал. Возможно, даже бредил. Бормоча что-то, он заглянул в парадную и увидел приоткрытую дверь подвала. Пахнуло вонючим теплом. Из последних сил он сделал несколько шагов по лестнице. Внезапно что-то сильно ударило его в левый бок, и он без памяти скатился в теплую и темную глубину.

Он пришел в себя оттого, что глаза сквозь веки слепил яркий свет.

«Где я?» – Ему казалось, что он произнес эти слова вслух, но никто не ответил.

Он плотно сжал губы и почувствовал, что они сухи и покрыты коростой. Звуки доходили до него как сквозь толщу воды, но кое-что он мог различить: звяканье, женские голоса.

«Спокойно, – уговаривал он себя, – сначала надо все вспомнить. Я – Алексей Бодров, – всплыло в мозгу. – Уже лучше, а теперь немножко напряжемся и вспомним, как мы сюда попали».

Но память не отозвалась, тогда он осторожно приоткрыл один глаз. И ничего не увидел – перед глазами стояла белая пелена. Тогда он открыл оба глаза как можно шире и заметил, что над ним наклонилась довольно хорошенькая сестричка в кокетливом белом халатике.

– П-привет! – еле разлепляя губы, произнес он.

– Ух ты какой шустрый! – Сестричка засмеялась. – Не успел глаза открыть – и сразу «привет».

Алексей хотел поднять голову, но что-то мешало. И тело опоясывал жесткий панцирь.

– Тише, тише! – испугалась девушка. – Юрий Михалыч!

Подошел врач.

– Как зовут? – осведомился он, заглядывая в медкарту.

– Леша… Алексей Бодров… Константинович.

– Верно! – улыбнулся врач. – В паспорте так и сказано. Имя ты свое не забыл. Покажи, какая правая рука, какая левая, – и удовлетворенно хмыкнул, когда Алексей показал.

Потом он поводил у него перед глазами указательным пальцем и похлопал по плечу:

– Не горюй, мужик, жить будешь!

– Ч-что со мной?

– Пустяки – три ребра сломаны, синяки-ссадины да сотрясение мозга. Вот позвоночник ушиблен… но, даст бог, и это преодолеем.

Врач отошел к стонавшему соседу, а к койке Алексея подошла другая сестра, постарше, и стала устанавливать капельницу.

– Какое сегодня число? – Он уже произносил слова довольно сносно.

– Тише ты, не мешай.

– Ну какое число, – ныл он.

– Отстань ты, ну двадцать первое.

«Двадцать первое марта, – подумал он, – это значит, что я здесь три дня».

Потом уже хорошенькая сестричка Наденька рассказала ему, что нашли его при выходе из подвала на лестнице всего избитого. Он был без сознания.

– Как же вы попали в ту парадную?

– Не помню. – Он отвернулся к стене.

Надя приглядывалась к нему внимательно. На бомжа этот мужчина не был похож. И тетя Дуня из гардероба, куда сдавали одежду больных, сказала, что одет Бодров, конечно, так себе, но чисто.

– Хочешь, я к тебе домой позвоню? Волнуется жена-то небось, тебя три дня как нету.

– Я телефон забыл, – резко ответил Алексей.

– Да, при сотрясении мозга это бывает. Но ты не волнуйся, я номер выясню.

– Не надо! – вскричал он и добавил, успокаиваясь: – Не надо звонить, очень тебя прошу. Не волнуется жена за меня совсем. Мы с ней разошлись.

– Ну что ж, всякое бывает. Ты, значит, так от нее и ушел с одним паспортом в кармане?

– Выходит, так.

Он провалялся в больнице целый месяц. Ребра зажили быстро, сотрясение мозга прошло как полагается, за двадцать дней, но врачей беспокоил ушиб позвоночника. Алексея просвечивали, возили на консультацию к профессору, но все же разрешили вставать. К нему никто не приходил, так что он здорово отощал на больничном питании. Побаливала спина, кружилась голова, а в остальном здоровье восстанавливалось. Он часто лежал молча, отвернувшись к стене, и раздумывал о своем дальнейшем житье. Жить было негде, и денег кот наплакал. Что ж, у него остался последний выход – тетя Клава. Произнеся это имя вслух, он усмехнулся. У тети Клавы был дом в деревне Лисино Лужского района. Тетя Клава в деревне не жила, и он спокойно мог воспользоваться домом пока, на время. Ему надо продержаться несколько месяцев. Самое большее – до осени, а там… будем надеяться, что все изменится.

Он сам настоял на выписке, хотя чувствовал себя неважно: с их больничными сквозняками устроили ему, кажется, воспаление легких. Когда ему выдали одежду и по описи документы, часы и бумажник, он с изумлением обнаружил, что бумажник пуст. А ведь там были деньги, много ли, мало, но это его последние. Он внимательно посмотрел на кладовщицу тетю Дуню. Она быстро сновала по кладовой и торопила его, отводя глаза.

– Тетя Дуня, а где же деньги? – громко удивился он.

– Какие деньги? – Голос ее по тембру визга напоминал только что опоросившуюся свинью.

– Три с половиной тысячи было в бумажнике.

– Откуда я знаю, где твои деньги? Может, бомжи вытащили, пока ты в подвале валялся?

– Врешь, старая. Если бы бомжи вытащили, то уж и часы, и документы. Да и одежду бы сняли. А если бы ваши в «Скорой», то документы и одежду бы оставили, а часы бы уж точно поперли. У меня часы хорошие, двести долларов раньше стоили. Так что деньги ты слямзила, я точно знаю. А часы побоялась. Потому что тебе вещи мои санитар по описи сдавал.

Тетя Дуня молча глядела на него, раздумывая: заорать или кончить дело миром. Прикинув физические возможности свои и Алексея, она решила было заорать, но взглянула ему в глаза и передумала.

– Вот что, бабка, – вздохнул Алексей. – Давай так сделаем. Бери мои часы за тыщу рублей – и мы в расчете. Я к завотделением обращаться не буду, уйду по-тихому. Ну?

Баба Дуня переводила взгляд с часов на Алексея. Часы действительно были стоящие. И у зятя скоро будут именины – как раз хороший подарок…

– Пятьсот! – сказала тетя Дуня строго.

– Восемьсот – и ни рубля меньше! – твердо ответил Алексей. – А иначе иду к завотделением.

– Ладно уж, – вздохнула баба Дуня. – Из уважения к больному человеку.

Она удалилась в глубь кладовки и вынесла Алексею мятые бумажки.

Он вышел на улицу. Было тепло, а на нем – зимняя куртка. В бумажнике лежали восемьсот рублей, и неизвестно, сколько времени ему предстоит жить на эти деньги.

Ольга Шувалова проснулась, как всегда, поздно и, как всегда, в отвратительном настроении. Накануне она снова вдрызг разругалась с мужем. Никита по обыкновению читал ей мораль – объяснял, как должна вести себя жена политика, потом оставил инструкции Аскольду и отбыл в Москву. А Ольга в знак протеста много пила вечером одна, хотя обычно старалась этого не делать, но уж очень достал ее Никита. В результате она с трудом нашла в своей огромной квартире собственную спальню и даже, кажется, ходила перед Аскольдом чуть ли не голая – пусть Никитин цепной пес помучается… Хотя если честно, то видно, что его Ольгины прелести абсолютно не волнуют. Голубой он, что ли?

Ольга, может быть, поняла бы мужа, если бы он стерег ее из ревности. Но ведь нет, он беспокоился только о своей репутации политика. Она должна была соответствовать вылепленному им образу – красивая, ухоженная светская дама, украшение раутов и дипломатических приемов, верная и надежная спутница мужа… Никаких скандалов, никаких мужчин: боже упаси! Ни одно пятнышко не должно замарать кристально-чистый образ жены вице-губернатора…

Боже, как ей было с ним скучно! Один вид его серьезной физиономии вызывал у нее физическую зубную боль! Раньше, когда они могли еще спокойно разговаривать, вместо того чтобы сразу начинать скандал, Никита объяснял ей, что карьера политика – очень сложная вещь, что он делает это не только для себя, что ей, Ольге, тоже будет гораздо лучше, если его переведут в Москву, что там совсем другая жизнь, она и не представляет себе, какие их ожидают перспективы и деньги.

Умом Ольга с ним соглашалась, но поскольку ее просто трясло от того, как он ходит, ест и говорит, то все его воспитательные речи пропадали даром. Как-то раз в относительно мирный период их взаимоотношений она спросила мужа, не будет ли он возражать, если она займется собственным бизнесом. Вот и Анна Андреева, и Елена Яблонская… Но Никита тогда так на нее посмотрел! Она ему никогда не простит того взгляда – он ударил ее больше любого оскорбления. В нем явственно читалось: не с твоими, душечка, мозгами… А она так надеялась, что собственный бизнес развяжет ей руки: муж не сможет контролировать каждый ее шаг, каждый телефонный звонок… Да и деньги, – разумеется, он ей кое-что давал, но эти деньги так быстро кончались, и опять начинался скандал.

«Я тебе только что дал десять тысяч долларов! – кричал этот сквалыга. – Неужели ты их потратила?»

Конечно, истратила, иначе стала бы унижаться и просить еще… И не только что, а на прошлой неделе. И что такое десять тысяч, если в «Конти» за одну ночь ничего не стоит проиграть пятьдесят? И вообще, все вокруг твердят, что жизнь подорожала! Лучше бы боролся с дороговизной жизни, если он такой выдающийся политик! Ведь народ живет очень трудно! Когда муж не давал денег, Ольга очень сочувствовала народу…

Приняв душ и выпив стакан сока из грейпфрута, Ольга решила, что жизнь не так плоха и у ее мужа Никиты Шувалова тоже есть свои достоинства. Например, то, что он очень много времени проводит в Москве. И если бы не проклятый Аскольд… Но следовало употребить время командировки мужа с пользой. Ольга задумалась – как бы позвонить Игорю. То есть позвонить ничего не стоило – вон лежит переносная трубка, звони хоть из ванной, хоть из туалета. Но проблема в том, что сволочной Аскольд умудряется прослушивать все ее разговоры. Как он это делает, Ольга не знала, в технике разбираться ей было неинтересно. Поймать его за руку она не могла, но не сомневалась, что он прослушивает разговоры по приказу мужа. Ругаться с Аскольдом не было никакого толку: он смотрел на Ольгу и улыбался непроницаемой улыбкой. Один раз Ольга решила пожаловаться мужу, что Аскольд к ней приставал, но Никита верит ему больше, чем жене, поэтому он только усмехнулся в ответ.

А позвонить Игорю очень хотелось. Хотелось оказаться с ним в его маленькой однокомнатной квартирке и оттянуться на всю катушку… Ей хотелось думать, что Игорь – это мужчина, который ценит ее как женщину, что ему так же хорошо с ней, как и ей с ним. Разумеется, так получается, что ей приходится всюду платить за него да и ему совать какие-то деньги… Но он так беден, а разве ей жалко сотню-другую баксов? За все хорошее надо платить, это бесспорно. Игорь уверяет, что он беден, потому что талантлив. Талантливые люди ранимы, они нуждаются в ласке, заботе и душевной теплоте. Игорь – журналист, но завистливые бездарности, как он утверждает, мешают ему пробиться. Из-за них Игоря «ушли» из одной газеты, из другой и с телевидения тоже. Ольга не очень-то слушает его подробные жалобы, гораздо интереснее заниматься с ним другим делом.

Но с каждым разом все труднее и труднее улучить минутку для свидания, Аскольд свое дело знает изрядно.

Мобильник запищал неожиданно. Ольга схватила его раздраженно.

– Девочка моя, как ты? – Голос матери сегодня был беспокойным.

Понятно, нынче разыгрывается пьеса «встревоженная мать».

– Все в порядке, – по возможности спокойно ответила Ольга.

– Почему ты не позвонила мне? – Мать тотчас же сменила тон.

Раз у Ольги все в порядке, то она обязана была позвонить или заехать, побеспокоиться о больной матери. Словом, сейчас уже разыгрывалась другая пьеса – «неблагодарная дочь». Ольга подавила в себе сильнейшее желание бросить трубку и отключить мобильник насовсем. С матерью надо быть осторожнее – она может принять какие-то таблетки, позвонить всем знакомым, как уже было один раз. Мать тогда увезли в больницу, промыли желудок и отпустили, но какой-то мерзавец успел выпытать у нее, кем является ее зять. И на следующий день в паршивой бульварной газетенке мелким шрифтом была напечатана крошечная заметка о том, как вице-губернатор Шувалов довел свою тещу до самоубийства.

Скандал в больнице Ольга устроила страшный. Газету закрыли – Никита сделал пару звонков, и на газетенку наехали по очереди санэпидемстанция, пожарные и собственно «крыша». Все сразу никакая организация не выдержит. Заметку в общем-то никто не успел прочитать, но Никита страшно разозлился и орал на Ольгу, а потом две недели не давал денег. Так что теперь Ольга была с матерью очень осторожна.

– Я собиралась заехать сегодня, мама.

– Ну, если тебе некогда, то я не настаиваю, – обиженно протянула мать. – Но могла бы поддержать меня, потому что сегодня такой день…

– Какой день? – Ольга не сумела скрыть раздражения.

– Сегодня мне очень плохо, потому что пришло письмо.

И поскольку Ольга молчала, мать продолжила без прежнего надрыва в голосе:

– Пришло письмо от твоей сестры. В нем говорится о смерти твоего отца.

– Хорошо, мама, я заеду вечером, – быстро ответила Ольга.

Соглашаться на вечер было ее ошибкой, поняла она, когда открыла своим ключом дверь материнской квартиры. Получив письмо утром, мать за целый день успела подготовиться. И теперь Ольга, войдя в комнату, изумленно застыла на пороге.

Зеркало было завешено тонкой материей. Сама мать сидела на диване, обложившись подушками, в черном платье и черной косынке, повязанной по самые брови, так что волосы совсем не были видны.

– Что случилось, мама?

– Ты что, не поняла? – нервно отозвалась мать. – В семье покойник. И потом, почему ты опоздала? Я думала, ты будешь к шести.

– Я сказала – вечером. А точное время не назвала, – терпеливо возразила Ольга.

– Вот именно, я ждала.

Ольга поняла: мать приготовилась заранее, чтобы получился соответствующий эффект. Ольга все не шла, и матери надоело сидеть этаким чучелом.

– Ну хорошо, так что там с письмом? – миролюбиво спросила Ольга, подсаживаясь к матери на диван.

Мать вытащила откуда-то из-под себя помятый листок бумаги.

– Там трудно разобрать. Потому что, когда читала, я плакала, – сообщила она.

Ольга низко наклонилась над письмом, чтобы скрыть злую улыбку: письмо было написано шариковой ручкой, такие строчки от слез не расплываются. Да полно, слезы ли? Она отогнала от себя видение: мать сидит над письмом и капает на него водой из пипетки. Нет уж, что-что, а плакать по заказу ее мать всегда умела.

– Читай вслух, доченька!

Ольга поморщилась от фальшивых ласковых нот в голосе матери и медленно прочитала:

«Здравствуйте, мама!

Прошу простить меня за печальные вести, но я должна сообщить вам, что двадцатого апреля этого года умер мой отец и ваш муж Синицын Георгий Петрович. Он скончался в больнице, где лежал до этого месяц. Диагноз – инфаркт, хотя до того, как первый раз попал в больницу, он на сердце никогда не жаловался. Похоронен он на Строгановском кладбище, в нашем городе оно единственное.

Еще раз простите за горестную весть, но я решила, что вы должны об этом знать. Передайте также, если сочтете нужным, это моей сестре Ольге.

Надеюсь, что вы обе находитесь в добром здравии.

Лена Синицына».

По окончании чтения мать всхлипнула и поднесла к глазам черный же (откуда она его только выкопала?) кружевной платочек.

– Бедная, бедная моя девочка! Одна там. Совсем одна!

– Почему ты думаешь, что она там совсем одна? – возразила Ольга. – У нее вполне могут быть муж и дети.

– Откуда у тебя этот равнодушный тон? – вскричала мать. – Ты только что прочла о смерти собственного отца и не проронила ни слезинки!

Ольга закусила губу и, чтобы не наговорить лишнего, стала внимательно разглядывать письмо. Написано четким почерком, без помарок и ошибок. Лишнего ничего не сказано. Тон письма весьма сдержанный, даже скорее официальный. Понятно, она не знала, куда пишет, кому. Возможно, письмо прочитали бы совершенно посторонние люди. Скорее всего, она долго раздумывала, как написать, сделала черновик. Пишет, что отец скончался двадцатого апреля, а на письме дата – второе мая. То есть похоронили, поминки справили, и только потом она написала, чтобы не заподозрили, что денег просит. Гордая, значит, сестричка!

Ольга спокойно отметила, что при слове «сестра» в ее душе ничего не шевельнулось. Мать смотрит с упреком во взоре. А кто, интересно, все это устроил?

Ольга вспомнила, как в детстве они все жили вот в этой квартире – мать, отец, она и маленькая сестренка Лена. Но та появилась потом. У них с Ольгой была большая разница – семь лет. В воспоминаниях самого раннего детства родители все время ругались. Отец очень громко кричал на мать. А та отвечала ему визгливым голосом. Потом Ольга помнит, как они с матерью долго ехали в поезде, потом жили в маленьком городе у родственников и тетка там все в чем-то мать упрекала, а мать отругивалась.

Позднее Ольга расспрашивала мать об этом периоде, та сказала, что больше не могла жить с этим человеком, он иссушил ее сердце – мать любила красивые обороты. А потом он приехал за ней и на коленях умолял ее вернуться. По иной версии, Ольге подошло время идти в школу и надо было ехать в большой город, чтобы дать ребенку приличное образование. А скорее всего, мать все же вняла теткиным уговорам и, поглядев вблизи на жизнь в провинции, сообразила, что лучше жить с нелюбимым мужем, но в большом городе в трехкомнатной квартире, чем вообще без мужа и в двухэтажном деревянном домике на шесть семей с общей кухней и удобствами во дворе.

Так или иначе, они вернулись, и через год родилась Ленка – маленькое орущее существо. Родители немного отвлеклись от скандалов, Ольга пошла в школу, а через три года отец забрал сестру и навсегда исчез из жизни матери и Ольги. Ольге тогда было десять лет, но потом она несколько раз задавала матери прямые вопросы.

– Почему вы расстались? – спрашивала она.

– У этого человека страшно тяжелый характер, – отвечала мать.

– Почему нас поделили?

– Потому что он любил твою сестру больше, чем тебя.

– Почему? – не отступала Ольга.

На этот вопрос она каждый раз получала разные ответы.

– Я никогда его не любила, – говорила мать, округляя глаза, – я всю жизнь любила одного человека, ты – его дочь.

– А зачем же ты вышла за отца? Ты его обманула?

– Он знал обо всем и на коленях умолял меня выйти за него замуж! – восклицала мать, прижав руки к груди.

В следующий раз она утверждала:

– Он нарочно украл мой паспорт и не отдавал его, пока я не пойду с ним в загс!

Со временем, когда Ольга достаточно выросла, мать немного изменила первоначальную версию:

– Он заманил меня, невинную девушку, напоил и взял силой. Что мне потом было делать, когда под сердцем стучалась ты? – Мать всегда любила выражаться красиво.

Ольга махнула рукой на расспросы, ей это стало неинтересно. Она занялась своей жизнью – учебой, поклонниками. Мать тоже пыталась несколько раз выйти замуж, но каждый раз до конечного результата дело не доходило: то в последний момент оказывалось, что кандидату в мужья просто негде жить и он жаждал прописаться в их удобной трехкомнатной квартире, то у очередного поклонника обнаруживалась престарелая мамаша, к которой он был страшно привязан, а она заочно невзлюбила будущую невестку, – словом, каждый раз, пока рядом с ней находился мужчина с цветами и конфетами, прилично одетый и чисто выбритый, мать была счастлива. Но как только доходило, так сказать, до дела, то есть появлялась серьезная угроза, что в их уютной чистенькой квартирке появится большое неряшливое ворчащее существо, которое надо будет кормить, обстирывать и вообще всячески ублажать, все мечты матери о замужестве сходили на нет.

С отцом, а тем более с сестрой, они не поддерживали никаких отношений. Ольга была мала и не успела привыкнуть к отцу, тем более что он ею совершенно не занимался, поэтому разлуку перенесла безболезненно, а расспрашивала мать просто потому, что не любила никакой недосказанности. Они прекрасно существовали раздельно. И совершенно незачем было матери сейчас лить крокодиловы слезы.

Матери действительно надоело изображать безутешную скорбь, и косынка лезла на глаза, поэтому она тяжело вздохнула и откинулась на спинку дивана.

– Что же делать, что делать? – бормотала она.

– А что ты собираешься делать? – удивилась Ольга.

– Но ведь он умер!

– Ну и что? – против воли в душе Ольги поднималось раздражение на лицемерие матери. – Почему ты так сокрушаешься о смерти человека, с которым не делала попытки увидеться двадцать шесть лет? И, судя по твоим рассказам, он не заслуживает, чтобы о нем плакали.

– Тише, тише! – Мать испуганно перекрестилась, что окончательно вывело Ольгу из себя. – Он может услышать, его душа…

– Послушай, он умер почти месяц назад, совершенно незачем завешивать зеркало! И умер не здесь, и она, его дочь, давно его похоронила. Кстати, ты собираешься отвечать ей на письмо? Обратный адрес есть.

– Мне очень больно. – Мать отвела глаза.

– Действительно, что можно написать дочери, которую бросила в трехлетнем возрасте? – зло поддела Ольга.

Мать картинно заломила руки, скосила было глаза на зеркало, чтобы посмотреть, как она выглядит, но зеркало было закрыто дурацкой тряпкой, и она зарыдала от обиды, что не может на себя посмотреть в роли «оскорбленная мать».

– Тогда я сама напишу, – продолжала Ольга как ни в чем не бывало.

Мать перестала рыдать и взглянула на нее подозрительно: она отлично знала свою дочь и неоднократно имела случай убедиться, что Ольга просто так ничего не делает. Ольга же и сама не могла пока объяснить, но интуиция подсказывала ей, что нежданное письмо от сестры, про которую она давно забыла и думать, может быть ей очень полезно в дальнейшем.

Хотя до прибытия поезда в Петербург оставалось еще больше часа, Лена давно уже стояла у окна в коридоре, ей хотелось первой увидеть трубы и высокие дома большого города, ее родины, как, усмехаясь, повторяла она про себя. Мельком оглядела она свое отражение в окне. Выглядит она сегодня не очень, как и вообще в последнее время после смерти отца. Да и раньше, выражаясь образно, путь ее не был усыпан розами, а только их шипами.

«Неудачница! – твердил отец. – Моя дочь – неудачница».

Он и умер с этой мыслью, возможно, это сильно его точило и ускорило смерть, ведь, несмотря ни на что, отец очень ее любил. У них не было никого, кроме друг друга, они всегда жили вдвоем, вернее, почти всегда, потому что бабушка, мать отца, умерла, когда Лене было восемь лет. Незадолго до смерти она рассказала Лене, что где-то в далеком городе Ленинграде у нее есть мать и сестра. Лена, конечно, тут же побежала расспрашивать отца и получила резкую отповедь. «Мы с тобой – вдвоем, – ответил отец, – и не будем больше возвращаться к этому предмету». Лена подчинилась, она всегда делала все, как он скажет, кроме одного случая.

Отец читал лекции в Политехническом институте, в их городе он был единственным техническим вузом. Говорили, что преподаватель он был неплохой, но уж очень строгий – студентов притеснял неустанно. Характер у отца был тяжелый, это уж Лена знала достаточно хорошо. После смерти бабушки прошел год, в школе набирали кружок хореографии, Лену взяли охотно – у нее были прекрасные природные данные. Танцевать ей всегда хотелось, но дома отец никогда не поощрял «бабского кривляния», как он называл ее танцы. В кружке никто не называл танцы кривлянием, было очень интересно. Скандал разразился, когда Лене было двенадцать лет и педагог из кружка повела ее на конкурс в балетное училище. Лену приняли, но отец воспринял все в штыки.

«Чтобы делать профессией дрыганье ногами? – кричал он. – Ведь Плисецкой ты все равно не станешь!»

В первый и последний раз в жизни Лена настояла на своем, один бог знает, чего ей это стоило. Но выхода не было, она просто не могла жить без балета.

Все шло прекрасно, она закончила балетное училище, ее взяли в их местный театр и даже со временем стали поручать роли второго плана и обещали послать на конкурс в Москву. А потом велели разучивать партии примы – так, на всякий случай, как говорил главный… Лена вышла замуж, отец смирился с балетом и даже изредка ходил в театр.

Но однажды на репетиции она неудачно упала и сломала ногу. Мало было перелома кости, так еще порвались связки. «Терпение, – говорили врачи, – ты молодая, все заживет, имей мужество». Мужества Лена имела предостаточно, терпения тоже. И еще – всепоглощающее желание танцевать.

Нога зажила неправильно, кость снова сломали, поставили спицы и наложили гипс. Опять месяцы ожидания, и снова все неправильно срослось. А дальше началась бесконечная череда операций, муж отпал где-то между третьей и четвертой, Лена как-то и не заметила его ухода. В конце концов врачи отступились. Можно было бы попробовать ехать в Москву, но операция там стоила безумных денег, которых не было.

Два года больниц и операций не прошли даром. Лена очень подурнела, стала нервной и раздражительной.

«Если бы ты в свое время послушалась меня, – твердил отец, – и пошла в нормальный вуз, то ничего бы этого не было. Ты вообще не сломала бы ногу, а даже если бы и сломала, это не помешало бы тебе остаться полноценным человеком».

Отец ее любил, это верно. Беспокоился за нее, но утешать и поддерживать дочь в трудную минуту он никогда не умел.

После лечения Лена не хромала, и боли в ноге прошли, но диагноз врачей был таков: танцевать она не сможет никогда.

Кому нужна балерина, которая не может танцевать? Кто возьмет ее на работу, если, кроме танцев, она ничего не умеет? Вести кружок хореографии при жилконторе? На это не проживешь.

У Лены началась депрессия, они сильно ссорились с отцом, а потом он слег в больницу и умер через месяц.

Дней через десять после похорон, разбирая бумаги отца, Лена нашла какую-то справку, не то бумаги о разводе, не то что-то по поводу ее, Лены. Там были адрес и имя – Синицына Алла Борисовна, – и Лена поняла, что это ее мать. Она подумала и послала письмо наугад по старому адресу, не представляя себе, жива ли мать вообще и помнит ли отца и ее, Лену.

Через неделю она забыла о письме, потому что накатило одиночество. Было ужасно просыпаться одной в пустой квартире, вставать, зачем-то тащиться в кухню, не потому что хочется завтракать, а чтобы занять себя чем-то. Лена очень похудела, хотя и раньше была худенькая, и три года без танцев веса ей не прибавили.

После отца осталось немного денег, хватило на похороны, поминки и еще на два месяца скромной жизни. Вопрос о том, что делать дальше, уже не маячил где-то вдалеке, а стоял на пороге. Лена вяло подумывала о самоубийстве – это решило бы все проблемы. И в это время в ее жизнь незаметно вошла Раиса. Жила она на их лестничной площадке в двухкомнатной квартире с полупарализованной матерью и двумя мальчишками-близнецами десяти лет. Занималась мелкой торговлей на рынке или ездила в Польшу и на Украину за вещами и продуктами. Кормила и содержала семью одна – про отца мальчишек не было ни слуху ни духу. Она зачастила к Лене вечером на огонек, приносила то банку кофе, то бутылочку сладкого вина. Понемногу одна комната в Лениной квартире оказалась полностью забита свертками и коробками, а Лена начала потихоньку Раисе помогать. Бизнес у Раисы был семейным – неказистые «Жигули», необходимые для работы, водил Паша, ее брат. Лена помнила его смутно, потому что в последние три года он куда-то исчез, а теперь вдруг объявился. Паша ходил в тельняшке с отрезанными рукавами, чтобы все видели его мощные бицепсы с наколками. К Лене он относился покровительственно, часто похлопывал по плечу, один раз ущипнул. Демонстративно Лена от него не шарахалась – все же не девочка, двадцать девять лет, замужем была, но Паша был ей неприятен. Неприязнь усилилась после того, как соседка с первого этажа, вездесущая тетя Валя, рассказала ей, что Пашка отсутствовал три года, потому что сидел за хулиганство и кличка у него там, в лагере, была Паша Яйцеглист.

Выбора не было, нужно зарабатывать на жизнь, и Лена понемногу втягивалась. Съездили на машине в Польшу, привезли кое-что из шмоток. После приезда устроили у Лены сабантуй, чтобы отметить, как выразилась Раиса, ее боевое крещение. Были они трое, Райкин хахаль – смирный, малопьющий Дима, и подруга с мужем. Так получилось, что Лена много пила и мало ела, пробовала курить, потому что вся компания усиленно дымила и она чувствовала себя белой вороной. Больше она ничего не помнит, а утром, проснувшись, она увидела рядом с собой голого волосатого Пашу, который к тому же еще ужасно храпел. В квартире был жуткий свинарник: на неубранном столе кисли недоеденные салаты и винегреты, тошнотворно пахло сигаретами и сивухой. Взглянув на все это и на голое Пашино пузо, Лена едва успела добежать до ванной. Ванна тоже была загажена – кому-то из гостей стало плохо еще вчера. Проведя в ванной сорок минут под душем, Лена вошла в комнату, вылила на Пашу кастрюлю воды и, когда он приподнялся на кровати, сунула в руки одежду.

– Убирайся из моей квартиры сию же минуту!

Паша быстро пришел в себя и в бешенство. Натянув все же штаны, он обложил Лену нецензурными словами и надавал оплеух, намереваясь раз и навсегда показать этой шалаве, кто тут мужчина и хозяин. Рука у него была тяжелая, но он не представлял, насколько Лена вынослива и насколько сильно физическое отвращение, которое вызывала его личность. Почувствовав на щеке кровь, Лена не испугалась, а пришла в неистовство. Она метнула в Пашу хрустальную миску с остатками салата. Паша увернулся, салатница попала в зеркало и разбила его на сто кусочков. Пока прибалдевший Паша стоял, закрывая лицо руками, ожидая продолжения, Лена успела выскочить в прихожую и открыть дверь на лестницу. Из своей квартиры выползла заспанная Раиса с размазанным макияжем и все порывалась схватить Лену за руку.

На стук и грохот явилась вездесущая тетя Валя и находчиво предложила вызвать полицию. При этом слове озверевший Паша мгновенно присмирел и дал Раисе себя увести. Попадать в полицию ему было никак нельзя – запросто упекли бы снова на зону.

Когда все ушли, Лена без сил повалилась на стул – кровать, после того как в ней спал Паша, вызывала у нее отвращение. До вечера она потихоньку приводила квартиру в порядок. Звонила Раиса – Лена ее не впустила. Она просидела до утра в папиной комнате, тупо глядя в одну точку.

На следующий день Раиса все же прорвалась. Она успокоила Лену, заболтала ее бесконечными разговорами. Паша приходил извиняться. Лена глядела на его наколки и представляла, как он хватал ее этими липкими пальцами. Тем не менее они все трое помирились. И все пошло по-прежнему – работа есть работа. Ночами Лена как-то отстраненно думала, что очередное появление Паши в ее постели только вопрос времени.

И однажды пришло письмо из далекого Санкт-Петербурга от сестры. Так и было подписано «Твоя сестра Ольга». Лена все время перечитывала эти слова.

Ольга писала, что очень рада была получить от нее письмо, что мать их жива, но не совсем здорова, а она, Ольга, замужем, детей нет. Она расспрашивала Лену о семье и о занятиях, очень просила поскорее ответить. «В конце концов, – писала Ольга, – какое нам дело до того, как они расстались, мы с тобой родные сестры и ни в чем друг перед другом не виноваты».

И Лена написала сестре обо всем. О балете и о сломанной ноге, о страшном одиночестве после смерти отца и о тоске. Не написала только о том, что нет денег, и про мысли о самоубийстве. Ответ на это письмо пришел очень быстро. «Приезжай, – писала Ольга, – приезжай хоть ненадолго погостить. А если понравится, можешь пожить подольше. Мать живет одна в трехкомнатной квартире. Человек она, конечно, со сложным характером, но будет рада тебя видеть. А я со своей стороны сделаю все, чтобы скрасить твою жизнь, ведь мы родные сестры».

Лена перечитала письмо раз, другой. Неужели это правда? Она поедет в большой город, и кончится тоскливое одиночество… Нет, так не бывает. Зачем сестре брать на себя такую обузу? Ведь Лена ни на что не годится. Мать живет одна, Ольга писала, что она не совсем здорова. Возможно, сестра хочет разделить с ней заботы о матери.

Но что ждет ее здесь? Тоска, Раисина торговля, Пашины наколки. Даже не надо травиться или выбрасываться из окна – Паша и так ее доконает. Поедет, решила Лена, терять ей здесь нечего.

Денег хватило только на билет в одну сторону, и вот теперь она стояла у окна движущегося поезда, умирая от волнения. Ольга почему-то не смогла или не захотела встретить ее на вокзале, зато подробно описала, как доехать до квартиры их матери. Лена взяла достаточно легкую дорожную сумку, попрощалась с проводницей и зашагала по перрону – высокая, стройная, очень просто одетая женщина, выглядевшая со спины значительно моложе своих лет. Человек, заглянувший ей в лицо, заметил бы две новые морщинки около рта – след недавнего горя, усталое выражение в глазах и даже несколько преждевременных седых волосков.

Ольга с недоумением разглядывала стоящую в дверях девчонку в джинсах и такой же куртке.

– Здравствуйте, – робко молвила та, и Ольга поняла, что видит перед собой сестру.

Лена улыбнулась и вошла в прихожую. И хотя вид у нее был какой-то неприкаянный, во всем облике было что-то неуловимо знакомое.

«Неужели и правда – голос крови?» – удивленно подумала Ольга.

Лена поставила сумку, сняла куртку и осталась в бледно-голубых джинсах и черной рубашке с короткими рукавами. Талия, затянутая поясом, была тоненькая – ладонью обхватить. И сама сестра была худая, вся какая-то воздушная.

«Ах да, балерина», – с неудовольствием вспомнила Ольга.

Сама она в свои тридцать шесть была достаточно стройна, но бюст имела, и вообще фигура у нее была хорошая. В юности она занималась гимнастикой, но на диете никогда не сидела – могла есть что угодно, хоть полторта на ночь, хоть макароны – никогда нигде не откладывалось ничего лишнего. Ольга взяла Лену за руку, улыбнулась как можно приветливее, шепнула: «Ни на что не обращай внимания» – и ввела в комнату.

Нестарая женщина в черном шелковом платье и бледно-голубом платке, повязанном чалмой, при виде Лены сделала было движение подняться с дивана, но вскрикнула, прижала руки к груди и обессиленно упала обратно на диван.

– Девочка, девочка моя любимая! – сквозь слезы проговорила она.

– Здравствуйте, мама, – тихо ответила Лена.

– Но почему, почему такой холодный тон! – Голос у Лениной матери был звучный и приятный, если бы не было в нем этакой театральной фальши.

Лена отвела глаза и случайно посмотрела в зеркало, висевшее напротив. Она успела заметить, как старшая сестра нахмурилась в привычном раздражении. Встретившись с Леной взглядом в зеркале, Ольга усмехнулась и подняла глаза к потолку. Лена сделала шаг ближе и засмеялась:

– Смотри!

В зеркале отражались две молодые женщины, совершенно по-разному одетые и причесанные. У Лены на лице почти не было косметики – она привыкла в театре пользоваться гримом, и в жизни давала лицу отдохнуть. Ольга же, напротив, косметикой если и не злоупотребляла, то пользовалась ею достаточно умело. Несмотря на это, скромно, почти бедно одетая девушка из провинции и крутая жена крупного чиновника были похожи. Ольга наклонила голову, внимательно присматриваясь, потом они одновременно подняли руки к волосам – Лена с намерением распустить длинные волосы, забранные в гладкую прическу, а Ольга, напротив, чтобы забрать пышные волосы гладко. Жесты были настолько одинаковы, что обе замерли, всматриваясь в зеркало.

– Чудеса! – Ольга вертела головой. – Прямо как близнецы в «Королевстве кривых зеркал».

– Ничего удивительного, – раздался спокойный голос с дивана, – вы обе – мои дочери и похожи на меня.

Лене всегда говорили, что она похожа на отца. Ольга же поняла, что все рассказы матери о другом человеке, которого она любила и который якобы мог быть отцом Ольги, – сплошное вранье, или, если выразиться помягче, фантазии.

«Какого черта им не жилось вместе, – в первый раз в жизни подумала Ольга, – были бы мы нормальной семьей, с сестрой дружили».

Теперь же она не испытывала к сестре родственных чувств, вообще никаких: как можно питать чувства к химере? Не было никакой сестры тридцать лет, так откуда взяться теплому чувству к посторонней женщине, которую видишь, считай, впервые?

Она вызвала Лену в Петербург с совершенно определенной целью – повесить на нее полусумасшедшую мать. Правда, психиатр, которого Ольга с большой секретностью приглашала к матери, после трехчасовой беседы дал обтекаемый ответ, что никаких таких особенных отклонений он в психике Аллы Борисовны не заметил, но Ольга твердо была убеждена, что мать понемногу съезжает с катушек. Начать с того, что год назад мать категорически отказалась выходить из дома.

«Не хочу – и все!» – заявила она.

Немногочисленных приятельниц она отвадила еще раньше, зато звонила бесконечно Ольге в любое время дня и ночи. Муж предлагал сиделку, самый лучший санаторий, закрытую частную клинику – все было напрасно. Матери нужно было только третировать Ольгу. Она воспитывала дочь одна, твердила она зятю, и теперь, в старости, имеет право на маленькую частичку тепла и дочерней благодарности.

Поэтому Ленино письмо Ольга восприняла как дар свыше. За то, чтобы вырваться из провинции, за тряпки и жизнь в большом городе нищая сестричка будет безропотно терпеть все материны выкрутасы, думала Ольга. И мать пусть только попробует возразить против ее присутствия – та тоже родная ее дочь, приехала позаботиться о больной матери – крыть нечем!

Но сейчас, глядя в зеркало на них с сестрой, Ольга поняла, что ей подвалила удача. Сестра сделает все, что она захочет, и жизнь Ольги может существенно измениться к лучшему, если попробовать выдать ее за себя. А что – грим, прическа. Откормить немного, чтобы кости не выпирали. Проклятый Аскольд будет охранять Лену, считая, что она – Ольга, а она тем временем сможет себе позволить немного расслабиться в обществе Игоря, потому что добропорядочная жизнь с вице-губернатором Шуваловым сводила ее с ума.

Надежда проснулась от стука в окно.

– Надежда, так ты еще спишь, что ли? – бодро взывала соседка по даче Нина Михайловна, а ее эрдель Персик басовито лаял, заглушая слова.

Надежда отворила окно.

– А сколько времени? Уже пора?

– Давно пора, восьмой час уже. Пока дойдем, туда-сюда, потом от жары спаримся.

– Сейчас соберусь, – сказала Надежда, подавляя зевок, – заходите, Нина Михайловна.

– Спасибо, я тут с Персиком погуляю. Баба Маня сейчас подойдет. У тебя кот где?

– Тут вот спит. В четыре утра явился.

– А то смотри, как бы чего не вышло.

Персик был известен в деревне как лютый ненавистник кошек. Вреда большого он им по причине своей бестолковости не причинял, но гонял страшно, с топотом и лаем на всю деревню. Надежда оглянулась на своего рыжего кота Бейсика. Тот шипел, пушил хвост, вздыбливал шерсть на спине, но не делал никаких попыток выскочить в окно и показать этому негодяю эрделю, где раки зимуют.

– То-то же, сиди уж дома и не связывайся.

Надежда выпила стакан молока с булкой. Надела мужнины старые тренировочные штаны, клетчатую рубашку с длинными рукавами, сапоги, голову повязала платком, велела Бейсику быть за хозяина и вышла. Соседки махали ей из-за забора – скорее, мол.

Еще с вечера неугомонная Нина Михайловна сговорила всех идти за малиной. Собирались человек пять, но кто-то проспал или передумал, и в результате их оказалось трое, не считая собаки. Местная деревенская бабушка Маня была приглашена как проводник, чтобы показала дорогу в дальний хороший малинник.

– Долго идти, баба Маня?

– Да не очень, с часок всего быстрым шагом.

И действительно, после этих слов баба Маня так припустила, что Надежда с Ниной Михайловной отбросили посторонние разговоры и сосредоточились на ходьбе.

Чтобы прогнать остатки сна, Надежда думала о своей жизни в деревне. В это лето выдался особенно жаркий и засушливый август. А Надеждиной матери, которая жила себе спокойно каждое лето на даче, неожиданно, как пенсионерке и блокаднице, предложили бесплатную путевку в санаторий. Мать ехать наотрез отказалась, потому что огурцы засохнут. Огурцы в этом году припозднились и теперь в августе поперли как бешеные, только поливай. Однако матери давно надо было подлечиться и отдохнуть от огорода, поэтому Надежда скрепя сердце согласилась посидеть две недели на даче, чтобы собирать огурцы и закатывать их в банки. Кроме этого, оставались еще кабачки, тыквы и картошка, все ягоды мать успела собрать и сварить варенье.

Хуже всего было то, что Надеждин муж, Сан Саныч, не только не выразил неудовольствия по поводу ее двухнедельного отсутствия, но даже вроде бы обрадовался. Надежда немного забеспокоилась по этому поводу, потому что, хоть и поженились они с Сан Санычем всего шесть лет назад, и был это у обоих второй брак, и лет Сан Санычу было ни много ни мало, а пятьдесят три, но чем черт не шутит? Работал ее муж в последнее время в вузе, а там студентки, аспирантки – кругом соблазн. Надежда сначала расспрашивала мужа дипломатично, а потом, потеряв терпение, просто прижала его к стенке. Муж очень обиделся и признался, что они с приятелем нашли кое-какую халтуру, как раз на две недели, и что если все будет хорошо и там заплатят, как обещали, то они с Надеждой осенью смогли бы куда-нибудь поехать на недельку-другую. Он хотел сделать жене сюрприз, а она выспросила все раньше времени, и теперь сюрприза никакого не получится.

Надежда умилилась, расцеловала своего заботливого мужа и сказала, что никуда не поедет. Пусть эти огурцы горят синим огнем, а она должна жить в городе и создавать мужу условия для работы. А то как же получается? Он будет работать по двенадцать часов в сутки, а дома и обедом накормить некому, в то время как она, Надежда, будет дармоедствовать на даче и поливать огурцы, да провались они совсем.

Сан Саныч тяжело вздохнул, потом подумал и позвонил по телефону. Вечером к ним явился старинный мужнин приятель Паша Соколов и принес Надежде маленький компьютер, ноутбук и толстенный франко-русский словарь.

– Вот, Надежда, тебе работа на две недели. Пока на даче будешь жить. Берешь словарь и вводишь в компьютер.

– Да зачем это, Паша?

– За деньги. Правда, небольшие, но все же. И чтоб тебе на даче жизнь раем не казалась.

– Да кому это нужно? Ведь есть же словари компьютерные.

– Ох, Надежда, ну и настырная ты! Это какой словарь? Специальный, геолого-почвенный, таких давно не издавали. А работа нужна для одного француза. Он кучу всяких словарей в компьютер заведет, не сам, конечно, а с нашей помощью. И потом будет из них один общий составлять, у него на такой словарь заказ.

– А что же он там не может для такого дела людей найти? – начала было Надежда, но муж с приятелем посмотрели на нее с такой укоризной, что она прикусила язык.

– Вот, сообразила наконец. Да с ним там за такие деньги, что он за работу предлагает, и разговаривать-то не станут, да еще в суд могут подать за оскорбление личности. А у нас народ любым деньгам рад. Так что бери словарь и дуй на дачу. Твое все с буквы «р» начинается и дальше. С ноутбуком-то умеешь обращаться?

– Уж как-нибудь, – обиделась Надежда, – ничем он от обычного компьютера не отличается. Только вот во французском-то я ни бельмеса не соображаю.

– Ох! Горе мне с тобой! – вздохнул Паша. – Вот, смотри. Переключаешь на латинский регистр и аккуратненько, по буквам, набираешь французское слово, а уж потом все по-русски. В конверте инструкции по шрифтам и остальное. Иди, Надежда, ты женщина толковая, сама разберешься.

В институте, где работала Надежда, дела шли ни шатко ни валко, там не стали возражать, когда она оформила две недели за свой счет. И теперь вечерами она работает на компьютере, а днем переживает, как бы его не сперли. Деревня есть деревня – залезут в дом и уведут чужой компьютер, а он тысячу долларов стоит. Правда, Надежда, уходя, прячет компьютер в такое место, где никто не догадается искать, но все равно беспокойно.

За мыслями Надежда не заметила, как они прошли деревней, потом полем и уже приближались к лесу. На краю леса было небольшое болотце, Надеждины бабули пошли в обход по тропиночке, а она рискнула срезать напрямик по проложенным бревнышкам, потому что жара стояла давно и болотце порядочно подсохло. Посреди болотца и находилось то, из-за чего Надежда полезла в грязь, а не пошла, как все, по тропинке. Тут жила колония замечательных ярко-зеленых лягушек. Когда Надежда увидела их впервые, она не поверила своим глазам, так они были хороши. Тихонько ступая, Надежда пошла по мосточкам. Одно бревно было чуть в стороне – и вот они сидят, зеленые с черными полосками на спинках, и греются на утреннем мягком солнышке.

«У них тут пляж!» – сообразила Надежда.

Она стала считать лягушек, получилось девятнадцать штук. Топот и треск сучьев возвестили о приближении Персика. Он вырвался откуда-то сбоку, подняв тучи брызг. Лягушки мгновенно попрыгали в воду.

– Теперь у них массово-оздоровительный заплыв. Вечно ты, Персик, все испортишь. Пойдем уж скорей отсюда.

Надежда в который раз дала себе слово вернуться сюда с фотоаппаратом, запечатлеть самую большую и красивую лягушку, а потом повесить цветную фотографию у себя на рабочем месте, чтобы любоваться унылыми зимними днями, затем подхватила Персика за ошейник и вытащила на сушу. Старушки уже ждали их на том берегу.

– Теперь немного лесом. Потом Седьмое поле пройдем, тут и малинник будет.

Дорожка была ровная и сухая, они бодро поспешили дальше. Эрдель носился вокруг по лесу большими кругами. Дошли до большой поляны, которую местные называли Седьмое поле, и обогнули ее с левого края. Персик куда-то пропал, но вдруг раздался его громкий лай с жуткими взвизгиваниями и подвываниями. Нина Михайловна, безошибочно определив по интонации собственной собаки, что случилось нечто из ряда вон выходящее, рванулась на зов, Надежда – за ней.

Персик стоял на маленькой солнечной полянке и оглушительно лаял на что-то, лежащее в густой траве. Подбежав ближе, Надежда заметила ногу в резиновом сапоге.

– Там человек! Персиваль, ко мне! – крикнула Нина Михайловна, но Персик ее зов проигнорировал, а потом отбежал в сторону, все так же лая.

– Мертвый! Страшно-то как! Уходим скорее.

– Посмотреть надо, может, просто плохо стало, – Надежде почудился с той стороны стон, но жуткий лай не умолкал.

– Чур ты, скотина! – Подоспевшая баба Маня замахнулась на Персика палкой.

От неожиданности он сел на задние лапы и замолчал. В наступившей тишине Надежда медленно подошла к лежащему в траве человеку. Взглянув на его лицо, она поняла, что помочь ему уже ничем нельзя. Человек, мужчина, был явно и безнадежно мертв. Он лежал на зеленой траве, раскинув в сторону руки и ноги, остекленевшие, вылезшие из орбит глаза его смотрели в небо. Было невозможно определить, сколько мертвецу лет и как он выглядел при жизни, потому что лицо его было ужасно. Оно все было сине-багровым, глаза, налитые кровью, вылезли из орбит, рот был открыт, и оттуда торчал черный язык. Подошли старушки. Увидев лицо трупа, баба Маня начала часто креститься, а Нина Михайловна с визгом принялась ловить своего эрделя. Надежде один раз приходилось видеть удавленного человека, и теперь она не сомневалась, что этот мужчина умер от удушения. Она сорвала листок подорожника и осторожно отогнула воротничок джинсовой рубашки. Так и есть: в шею мертвеца врезался туго натянутый кожаный ремешок.

– Вот тебе и раз! Насильственная смерть, полицию вызывать надо.

– Надежда, пойдем уж, что ты там сидишь.

– Сейчас я вас догоню.

Оставшись одна, Надежда сняла головной платок и прикрыла лицо мертвого мужчины, напоследок оглядев его, стараясь не останавливаться на лице.

Мужчина был одет в джинсы и такую же темно-синюю рубашку. На ногах были короткие резиновые сапожки. Никакого головного убора при нем не было, зато неподалеку валялась пустая грибная корзинка. Судя по всему, человек был грибником, но именно это Надежду и насторожило.

До их деревни можно было добраться из города двумя способами. Можно было доехать электричкой до конечной станции Оредеж, а потом автобусом до их деревни Лисино, а можно было выйти из поезда, не доезжая двух станций до конечной, а потом идти напрямик лесом до деревни Лисино километров семь. В грибное время некоторые люди так и делали, но только не в это лето, потому что август был жаркий и грибов не было. Кроме того, мертвый человек был по виду городской и явно незнакомый. Просто грибники в такую даль не поедут, в их лес ходили только свои, а свои-то знают, что грибов сейчас нет.

Надежда еще раз осмотрелась. Трава вокруг мертвого была сильно вытоптана, причем еще до их прихода. Похоже, что жертва пыталась бороться со своими убийцами. Мужчина по виду крепкий, так просто не сдался. Один сапог почти слетел с ноги человека, очевидно, Персик его трепал. Надежда заметила в сапоге что-то белое, клочок бумаги, машинально схватила его и сунула в карман. Старушки ждали ее на лесной дороге. Увидев ее, Персик рванулся не направо, к дому, а влево.

«Так он шел, через лес. От станции», – сообразила Надежда.

Персик набирал ход, Нина Михайловна не смогла его удержать и выпустила из рук поводок.

– Надя, помоги! Он что-то чует!

Надежда, ругая глупую собаку на чем свет стоит, бежала следом. Персик юркнул в лес, Надежда – за ним, и когда она прорвалась сквозь кусты и остановилась перевести дух, то увидела, что Персик самозабвенно роет лапами под деревом. Надежда подкралась и схватила собаку за ошейник как раз в то самое время, когда Персик выкопал маленькую квадратную пластинку. Надежда разжала ему зубы и выхватила неповрежденную вещь, чем очень обидела Персика. Он было возмущенно рявкнул, но Надежда, разозлившись, хлестнула пса поводком и вполголоса, чтобы не услышала Нина Михайловна, обругала его остолопом и непослушным придурком. Потом она наскоро очистила пластинку от земли – та оказалась запаянной в толстый полиэтилен – спрятала ее в карман и дернула Персика за ошейник.

– Надоело с тобой возиться, быстро домой!

Персик был вынужден подчиниться грубой силе. Женщины торопливо шли молча, только уже в поле, на подходе к деревне, Надежда не выдержала:

– Ничего себе, сходили за малинкой!

– Да уж, на всю жизнь запомню, – согласилась Нина Михайловна.

Баба Маня промолчала, только еще прибавила шагу. В деревне был телефон только у местного дяди Паши. Тот когда-то работал по связи, за это ему поставили телефон и не отобрали, когда дядя Паша вышел на пенсию. Надежда скорым шагом пролетела к дяди-Пашиному дому и забарабанила в дверь, а старушки в это время умудрились взбудоражить всю деревню.

– Чего надо? – открыл дверь заспанный дядя Паша.

– Ой, Пал Алексеич, звоните скорее в полицию, там в лесу человек мертвый лежит!

Дядя Паша с недоверием покосился на запыхавшуюся бабу Маню, выглядывающую из-за забора. Та замахала рукой – звони, мол, Павел, не тяни, все правда. Дядя Паша побежал звонить в Оредеж, слышно было, как он разговаривал с дежурным:

– Алло, Васильич? Это из Лисина беспокоят. Тут у нас тетки пошли с утра за малиной и наткнулись в лесу на мертвого. А я что, знаю, кто такой? Говорят, незнакомый грибник какой-то.

Дядя Паша поманил Надежду из окна:

– Тебя требуют.

– Алло! – взяла трубку Надежда.

– Что, правда покойник? – ехидно поинтересовались на том конце. – Вам там со страху не померещилось?

– Не померещилось, точно покойник, я уж мертвого от живого отличу.

– Откуда такая уверенность, ты что, врач, что ли?

Надежде уже надоел этот пустой разговор, и она рявкнула в сердцах:

– Приезжай, сам увидишь!

Тот из полиции сменил тон на более деловой:

– Далеко в лесу он лежит?

– Далеко, за Седьмым полем.

– Машина пройдет там?

– От нашей деревни не пройдет, там болото, придется вам в обход от станции.

– Ладно, ждите у себя. Подъедем.

У дома дяди Паши собралась толпа деревенских жителей. Нина Михайловна в который раз пересказывала всю ужасную историю, призывая в свидетели Персика. Надежда прошла к своему дому, умылась, хотела было переодеться, но вспомнила, что сейчас приедет полиция и надо будет опять ехать в лес. Критически оглядев свою одежду, она все же решила сменить старые тренировочные штаны на джинсы и на этом остановиться – не в гости полиция приедет! В кармане рубашки что-то мешало, Надежда вытащила ту штуку, что нашел в лесу Персик. Маленькая плоская вещица, запаянная в толстый полиэтилен. Там, в лесу, Надежда от страха не сообразила, а теперь разглядела, что это компьютерная дискета. Она схватила было ножницы, чтобы разрезать полиэтилен, но вовремя опомнилась: это же вещественное доказательство. Ведь ежу понятно, что дискету спрятал убитый человек, когда убегал от своих преследователей. Кстати, а почему она решила, что преследователей было несколько? Надежда с уверенностью не могла ответить на этот вопрос, просто ей казалось, что слишком сильно была вытоптана трава на поляне, там явно боролись. А убитый был крепкий нестарый мужчина и сумел бы справиться с одним противником, разве уж тот был бы крутым профессионалом.

«Откуда в нашей деревне профессионалы? – усмехнулась Надежда. – Но так или иначе, дискету нужно отдать полиции. Еще и оправдываться придется: где нашла да зачем взяла? Но отдам только начальству, а то эти небось и компьютера-то в глаза не видели!»

– Надежда, скорее, полиция приехала! – кричала Нина Михайловна под окном.

– Иду уж, иду! – Надежда пыталась запихнуть дискету в карман джинсов, но это ей не удавалось, потому что джинсы, мягко говоря, слишком облегали фигуру.

«Не может быть, чтобы я так растолстела, наверное, они сели!» – в панике подумала Надежда, запихнула-таки дискету, но ходить было невозможно – дискета врезалась в бок.

Раздался автомобильный гудок и сердитые мужские голоса.

– Чтоб вы все пропали с вашим покойником! – в сердцах выругалась Надежда, сунула дискету под подушку и вылетела за дверь.

Полицейский газик стоял у дома дяди Паши. Благодаря телефону дяди-Пашин дом считался в деревне оплотом цивилизации. Вторым культурным местом была автобусная остановка.

Деревня Лисино довольно старая, до войны была большим селом, около ста дворов. И церковь была на холме над рекой. Деревню немцы в войну полностью сожгли, а церковь разрушили. Осталось народу немного, кто погиб, кто не захотел строиться на пепелище. Многие перебрались в Оредеж, там легче работу найти на железной дороге. И к тому времени, как двенадцать лет назад Надежда с матерью купили тут дом, в Лисине осталось дворов пятнадцать, которые были разбросаны друг от друга на большое расстояние.

Когда Надежда подбежала к полицейской машине, там стояли четверо. Шофер, молодой парень, хмуро рассматривал скаты. В машине сидел мужчина незаметного вида и неопределенного возраста – видно, врач. Еще один, постарше, беседовал с деревенскими. Надежда подошла, поздоровалась и по его ответу поняла, что это с ним она препиралась по телефону.

– А кого мы ждем?

– Начальство по телефону разговаривает.

Из открытого окна дяди-Пашиного дома доносился зычный командный бас.

– А чего он так орет-то? – шепотом спросила Надежда у дяди Паши, которого выгнали из собственного дома, так как переговоры должны были проходить в обстановке строжайшей секретности.

– А он с Лугой разговаривает.

«А что, по телефону никак нельзя?» – мысленно вспомнила Надежда известный анекдот.

Немолодой полицейский подошел к ней с блокнотом.

– Вы кто будете? Назовите ваше ФИО. – Он так и сказал – ФИО.

– Лебедева Надежда Николаевна.

– А документы у вас есть?

– Нет, – растерялась Надежда, – кто же с собой в деревню документы берет?

– Вот соседка ваша, – он указал на Нину Михайловну, – предъявила пенсионное удостоверение.

– Нет у меня удостоверения, не заработала еще!

– Ладно, капитан разберется.

На крыльцо вышел капитан. На вид ему было около сорока, но он обрюзг раньше времени, и на голове явственно просматривалась плешь. Лицо полыхало румянцем не то от жары, не то от злости. Пуговицы форменной рубашки были расстегнуты, и видно было потное волосатое пузо.

«Ну и мордень!» – Надежду слегка передернуло.

– Где эта корова копается? – заорал капитан на пожилого. – Не можешь за шкирку ее привести?

«Корова – это, надо полагать, я», – сообразила Надежда, но вслух не сказала ни слова.

– Вот она, Лебедева Надежда Николаевна, дачница, – скороговоркой ответил пожилой, но капитан и ухом не повел, только окинул Надежду с ног до головы злобным взглядом.

«И чего он бесится?» – недоумевала Надежда.

– Ну, вот что, – прорычал капитан, – мы на машине в обход, старуху местную с нами, дорогу покажет, а ты, Васильич, бери эту, – он, не глядя, ткнул пальцем в Надежду, – и дуй отсюда, пусть покажет, как шли, куда свернули, что видели.

– До леса хоть подбросьте! – попросил Васильич без особой надежды на успех.

– Некогда, ничего, дойдете, не рассыплетесь! – Пробегая мимо, капитан обдал Надежду запахом перегара и чеснока.

«Интересно, это он со вчера такой или уже успел с утра приложиться?» – размышляла Надежда, глядя, как капитан с бабой Маней садятся в «газик». – «Пожалуй, со вчера, оттого и злобность повышенная. Ну и хамло!»

Они с Васильичем побрели по дороге к лесу. Любопытствующие хотели было их сопровождать, но Васильич запретил. Время шло к одиннадцати. Солнце припекало, Надежда шла молча и злилась. Третий раз она тащится пешком по такому пеклу, а ведь еще придется идти обратно, и будет еще жарче. А все из-за дурака Персика. Если бы он не нашел покойника, они бы прошли себе мимо, набрали малины и сейчас уже возвращались бы домой, а потом можно было бы пойти купаться. При мысли о прохладной речке, которая течет там, у деревни, а Надежда здесь, в жарком поле, у нее окончательно испортилось настроение. Васильич догнал ее, пошел рядом и спросил, чтобы начать разговор:

– Давно тут живете?

– Двенадцатый год, как дом купили, – нехотя ответила Надежда.

– Часто в лес ходите?

– В этом году первый раз черт попутал! – не сдержалась Надежда. – Что там делать? Грибов нет, так соседкам приспичило за малиной. Вот, согласилась на свою голову.

Они прошли поле и остановились у болотца.

– В обход шли или напрямик?

– В обход, – без колебаний ответила Надежда: ей не хотелось тревожить зеленых лягушек понапрасну. – После болота сразу за Седьмым полем он и лежит.

Вот знакомое место, тут Персик рванулся в лес с лаем, тут они с Ниной Михайловной перебрались через канаву. На дороге никого не было – полицейская машина задерживалась.

– Ну что, Васильич, на место-то пойдем?

Васильич посмотрел на пустую дорогу и согласился. Покойник лежал на полянке, никуда не делся. И хоть лицо его оставалось прикрыто Надеждиным платком, мухи уже кружились над поляной вовсю. Васильич походил вокруг. Посмотрел.

– Да уж, точно покойник. И как вас угораздило?

– Да это все собака!

Увидев опять вблизи мертвого человека, Надежда усовестилась. Она решила выбросить из головы всякие обывательские мысли типа «Какое мое дело!» да «Пусть полиция разбирается, им за это деньги платят!» и, как всякий честный гражданин, помочь полиции найти убийцу. Дискета лежала дома под подушкой и призывала Надежду выполнить свой долг.

– А что, Васильич, какое у вас в Оредеже главное полицейское начальство?

– Вот капитан Свирбенко и есть самое главное начальство.

– А над ним что – никого нет?

– А вы думали, что у нас в Оредеже генерал отделением командует? – съехидничал Васильич. – Над ним только в Луге районное начальство есть. А вам зачем?

– Да так, спросила просто.

На дороге зашумела машина, и на полянку выбрались капитан Свирбенко и врач, предводительствуемые бабушкой Маней. Увидев Надежду в непосредственной близости от покойника, капитан заорал на Васильича:

– Сидоров, так твою и разэтак, почему посторонние у трупа?

– Она ж свидетель, – заикнулся было Васильич, но капитан не дал ему и слова сказать:

– Какого дьявола тут ошиваетесь? Свидетели эти, натоптали, как стадо слонов!

Надежда хотела было сказать, что трава была так сильно вытоптана еще до их прихода, но, взглянув в разъяренное лицо капитана, решила промолчать. Они с бабой Маней отошли в сторонку и стали молча наблюдать. Врач возился с трупом, Васильич ходил по поляне, разглядывая кустики, потом выбрался на дорогу, а оттуда, от машины, явился молодой парень, шофер, и стал фотографировать покойника в разных ракурсах. Как с удовлетворением отметила про себя Надежда, криминалистика в поселке Оредеж не была забыта. Один капитан остался как бы не у дел. Врач вежливо попросил его отойти, и капитан от нечего делать прицепился к свидетелям.

– Ну что, тетки, перетрусили небось, как жмурика встретили? В штаны не наложили?

Вопрос был явно риторический, и Надежда с бабой Маней ничего не ответили.

– Вот что, тетехи, – продолжал капитан, не смущаясь. – Сейчас дуйте домой, и чтобы в лес больше ни ногой. Завтра Васильич заедет протокол подписать.

– Пойдем уж. – Баба Маня потянула Надежду за рукав.

– Товарищ капитан, – обратилась Надежда к капитанскому затылку.

– Что? – заорал капитан, оборачиваясь. – Еще здесь? А ну живо отсюда, и чтоб я тебя долго искал!

«Все! – подумала Надежда, стиснув зубы. – Вот теперь – все!»

У края поляны она оглянулась. Теперь Свирбенко орал на Васильича.

«Никогда, капитан, ты не станешь майором!» – вспомнились слова песни.

В поле у самой деревни прогуливалась Нина Михайловна с Персиком.

– Ну, что там?

– А ничего, – ответила баба Маня и зло добавила: – Полиция, едрена вошь, своя родная!

Надежда была полностью с ней согласна.

В доме было тихо и прохладно, Надежда уже так устала, бегая по жаре, что дойти до речки не было сил, поэтому она умылась под умывальником и прилегла. Но сон не шел, перед глазами стояло ужасное лицо убитого мужчины. Со стоном повернувшись на бок, она сунула руку под подушку и вытащила дискету. Что с ней делать? Надежда опять вспомнила, как хамски вел себя с ней капитан Свирбенко, решительно встала с кровати, ножницами разрезала полиэтилен и вставила дискету в компьютер. Однако на экране появилась надпись:

«Файл не может быть открыт. Введите пароль»,

– Так я и думала, – медленно проговорила Надежда.

Она выключила компьютер и спрятала дискету в коробочку с остальными, а компьютер не поленилась положить в такое место на чердаке, о котором даже мать не имела понятия.

«Никто не найдет, разве только дом по бревнышку разбирать будут».

Время близилось к обеду. Надо было перекусить и что-то делать по хозяйству, чтобы день не пропал даром. Готовить не хотелось. Можно было бы напиться молока, как утром, но Надежда отбросила эту мысль, сказав себе, что если она и дальше будет питаться молоком и булкой, то в следующий раз в джинсы вообще не влезет. Она вышла в огород за кабачком и там с огорчением обнаружила, что с утра из-за всей этой беготни забыла открыть теплицу, огурцы парились полдня хуже, чем в тропиках, и листья у них провисли, как тряпочки.

«Вот как не задастся день с самого утра, тут уж ничего не поможет! Что бы такое поделать, чтобы отвлечься? Постирать, что ли, в тенечке под яблоней?»

Она налила в таз воды и понесла его в сад. Но по дороге споткнулась о дохлую мышь, которую кот Бейсик еще на рассвете принес и положил на видном месте на тропинке, чтобы хозяйка ненароком не прошла мимо. Мышей Бейсик не ел, такими глупостями он не занимался, но ловил их в поле исправно и выкладывал поближе к дому, чтобы все знали, какой он замечательный охотник. Наступив на мышь, Надежда инстинктивно шарахнулась в сторону, уронила таз, облив себе ноги, и так стукнулась головой о ветку старой яблони, что искры из глаз посыпались.

– Черт знает что! – вслух проговорила Надежда и вдруг заметила, что плачет.

Она как бы увидела себя со стороны. Серьезная немолодая женщина сидит на травке в собственном саду и заливается горючими слезами. Ей все надоело: и покойник, и хамский милиционер, и огурцы. Она хочет домой, к мужу, а мерзкий кот, который разбрасывает везде дохлых мышей и кротов, пусть живет здесь один и питается лягушками.

«Нельзя сегодня ехать, – опомнилась Надежда, – завтра полиция приедет протокол подписывать, еще подумают, что я сбежала, искать будут».

Она взяла себя в руки, успокоилась и все же решила стирать. Перед тем как опустить в таз клетчатую рубашку, в которой она ходила в лес, Надежда по привычке проверила маленький нагрудный карман. Рубашка была мужнина. А эти мужчины вечно пихают в карманы нужное и забывают. Привычка проверять карманы перед стиркой появилась у Надежды два года назад, когда она вместе с рубашкой гостившего у нее зятя Бориса выстирала забытую им в кармане стодолларовую бумажку.

– Ну, вы даете, Надежда Николаевна, – шумел Борька, – хорошо, что не в стиральной машине, а то бы не спасли!

– Деньги нормальные люди в бумажнике хранят, – отбивалась Надежда. – А если заначка от жены, то как следует надо прятать.

Услышав про заначку, вмешалась дочь, и Борька сразу притих.

Так и сейчас. В кармане что-то шуршало. Надежда мокрыми руками осторожно развернула клочок бумаги, там карандашом были нарисованы какие-то закорючки. Она вгляделась и вдруг вспомнила, что ведь это она сама положила бумажку в карман, когда нашла ее в сапоге у убитого. Со всеми утренними событиями этот эпизод вылетел у нее из головы. Надежда осторожно, чтобы не замочить, отнесла бумажку в дом и положила на стол, потом вернулась к стирке.

Значит, убитый шел от станции через лес к их деревне. Если бы он хотел в соседнюю деревню Забелино, он бы свернул раньше. Примерно в километре от того места, где его нашли, на дороге есть развилка. В Забелино направо, а в Лисино налево. Человек шел в Лисино. И никакой он не грибник, это было ясно Надежде, даже если бы Персик не нашел дискету. Кто же в таком виде в лес за грибами ходит? Хорошие джинсы, рубашка, а голова не прикрыта. На то, что человек собрался за грибами, указывала только корзинка. И такая нарочитость очень не понравилась Надежде.

«И все же кто его задушил? Неужели в наших краях завелись бандиты? Никогда ничего подробного не было. Залезают, конечно, осенью и зимой в дома, когда городских нет, мальчишки яблоки крадут, но чтобы убийство… Да еще не в пьяной драке, а так страшно».

Размышляя так, Надежда развесила белье, сорвала в теплице два огурца и помидор, вскипятила чайник и, немного поколебавшись, отрезала ломоть черного хлеба. Хрустя огурцом, она разгладила на столе бумажку. Да это же целый план!

Вот волнистая полоса обозначает конец леса, от нее идет пунктир, очевидно, это тропинка, потом пунктир сворачивает влево. Все правильно, поле кончилось, тропа пошла параллельно шоссе, вдоль которого расположена деревня. А это что за кружок? Камень, что ли? Нет у них в деревне больших камней. Надежда представила себе местность и поняла, что кружок – это огромный вяз у шоссе. Вяз был очень старый, и каждый год деревенские думали, что он засох, потому что уж очень долго он собирался распустить почки. Но все шло своим чередом, остальные деревья были уже с листьями и даже зацветала черемуха, когда в одно прекрасное утро вяз весь покрывался листочками. Старики радовались долгожданному событию, и с этого момента в деревне официально считалось, что наступила весна. От вяза пунктир шел вправо и заканчивался возле четырех квадратиков. Больше никаких значков на листочке не было.

«Четыре квадратика – это, естественно, четыре дома, – думала Надежда прихлебывая чай, – там как раз четыре дома – два старых и два достаточно новых, лет пять назад построенных. И к кому из четырех хозяев он шел, интересно знать?»

Налив себе еще один стакан чаю, Надежда снова перебрала в мыслях события сегодняшнего дня. А может, не стоит ей влезать во все это? Но как же тогда записка и дискета? Нельзя же оставить все как есть.

Она представила, как завтра пойдет в полицию, как будет доказывать капитану Свирбенко, что она не воровка, что с дискетой все вышло случайно. Надежда явственно услышала все слова, что скажет ей злобный капитан, и поежилась. Нет, в полицию она ни за что не пойдет. Лучше самой попробовать вычислить, к кому же шел убитый мужчина, а там посмотрим.

Итак, что мы имеем? Сначала два новых дома. Один – огромный, кирпичный, построенный по индивидуальному проекту, с забавными башенками по бокам. Хозяева или хозяин приезжают с гостями только на выходные, не было случая, чтобы в будни там кто-то был. Это Надежде рассказывала мать, в деревне люди про всех знают. Если Надежда в деревне не потеряла счет времени, то сегодня четверг, поэтому вряд ли надо было кому-то тащиться сюда, чтобы увидеть хозяина дома, его легче застать в городе. Следующий дом рядом с этим – не дом, а баня. Когда семь лет назад в деревне давали участки, цены еще были не те, поэтому народ отважно собрался строиться, не зная, во что это выльется впоследствии. Так и хозяйка бани тетя Шура решила наскоро соорудить баньку-времянку. А потом уж не спеша отстраивать дом, большой и красивый. Но судьба и инфляция распорядились иначе. Деньги кончились, и тетя Шура живет теперь в бане, люто завидуя соседям. И дискета, и посторонний мужчина из города ей без надобности. Остаются еще два дома. Один – старый деревенский дом, живут в нем чудные старички, пожилая пара. Сами они городские, но по полгода проводят в деревне. Люди очень приличные, Надеждина мать с ними дружит, они часто ходят друг к другу в гости чай пить. А последний дом стоит заколоченный, года четыре назад умер хозяин дед Коля, оставил все какой-то племяннице из города, а та и глаз не кажет. Вот и все, тупик.

«Ну что ж, – резюмировала Надежда, – не в моих правилах останавливаться на полдороге. Придется ориентироваться по ситуации. Вечером, когда спадет жара, пойду в гости к Анне Ивановне и Сергею Петровичу, как раз шоколадные конфеты еще остались».

– Мурм-м! – послышалось снизу.

Это кот недвусмысленно давал понять, что огурцы на обед он есть не будет.

– Пошел вон! – заорала Надежда. – Из-за твоих мышей чуть сотрясение мозга не получила. – Она потрогала шишку на затылке.

Бейсик обиделся и ушел.

Часам к семи жара спала – все-таки ночи в августе прохладные. Надежда накрасила губы и надела новое платье. Платье подарила ей приятельница Алка. И выбрала его по своему вкусу – поярче. Алка вообще любила все разноцветное. Муж, увидев Надежду в новом платье, ничего не сказал, но слишком уж быстро отвернулся, поэтому Надежда решила на всякий случай в городе платье не носить, а привезла его на дачу. Старички возились в саду, потому что днем для них было слишком жарко.

– Хозяева, гостей принимаете?

Анна Ивановна всплеснула руками и так обрадовалась Надежде, что сразу было ясно – хочет узнать все подробности утренних событий. Сергей Петрович возился с яблонями, что-то ему там не нравилось, а из-за сарая доносился стук топора.

– Кто же у вас дрова колет? Сын приехал?

– Дождешься его, как же! Это сосед наш новый, Алексей. Дрова колет и денег не берет. Мой-то дед уже не может, сердце у него.

– Это из какого же дома сосед? – заинтересовалась Надежда.

– Да бывший дяди Коли дом. Хозяйка пустила Алексея пожить. У нее самой дача в Васкелове, ей тут не нравится. А он, Алексей-то, какой-то ее родственник. У него в жизни такая драма случилась. – Анна Ивановна понизила голос.

– Анна! – послышался из сада строгий голос. – Опять языком болтаешь? Лучше Надю чаем пои.

– Тут неудобно, я тебе потом расскажу, – шепнула Анна Ивановна.

Алексея пригласили к столу, он не отказывался. За чаем Надежда еще раз подробно изложила утренние события, умолчав о записке, дискете и о том, что она видела на шее покойника кожаный ремешок.

Алексей во время беседы держался спокойно, вопросов не задавал, но и не делал вид, что его не интересует предмет разговора. После чая Надежда с хозяйкой уселись на лавочке, а Алексей опять отправился колоть дрова. Надежда незаметно к нему присматривалась.

Одет просто, бедно даже, но в деревне многие так ходят. На вид лет сорока, может, чуть меньше. Роста выше среднего и очень худой. Живет один, питается плохо, сердобольно подумала Надежда. Однако дрова он колол умело и быстро, Надежда даже засмотрелась. Ни одного лишнего суетливого движения. Вот он ставит чурбан на колоду, взмах топора – пополам, потом каждую половину – взмах топора, и готово. Гора поленьев быстро росла. Анна Ивановна проследила за ее взглядом:

– Завидуешь? Вот какого мастера нашли!

– На три вещи можно смотреть бесконечно – на огонь, на воду и на то, как другие работают, – засмеялась Надежда. – Однако пойду, пожалуй, поливать еще.

– Как у тебя огород?

– Огурцов опять наросло – пропасть, – вздохнула Надежда, – боюсь, банок не хватит.

Анна Ивановна вышла проводить ее до шоссе. Надежда неожиданно оглянулась и увидела, что Алексей внимательно на нее смотрит. Она обернулась так быстро, что он не успел погасить в глазах искорки живейшего интереса.

– Так что, Анна Ивановна, с соседом вашим?

– Ох, Надя, там такая история. Его с работы сократили. А жена из дому выгнала.

– Ну уж!

– Вот честное слово. Он сам рассказывал. Вот слушай. Приезжаем мы пятнадцатого апреля, как всегда. Вижу я – соседский дом открыт. Я сначала думала: может, кто залез, а потом захожу и вижу, что лежит кто-то, болеет. Дом нетопленый, он сам кашляет – ужас. Дали мы ему дров, продуктов кое-каких, потом он очухался потихоньку, начал в огороде возиться, сарай на дрова разобрал. Ведь она ему ни денег, ни вещей не отдала!

– Странная история, – недоверчиво проговорила Надежда.

– А что ты думаешь? Очень даже может быть! Сейчас ведь как? Жили-жили, а если деньги перестал зарабатывать, то сразу никому не нужен. А мужчина-то приличный, работящий, не пьет совсем. Вот я думаю: может, найти ему кого-нибудь?

– Да кого же вы ему тут в деревне найдете?

– И то верно! Ну, спокойной ночи, заходи еще!

Дома оказалось, что некормленый Бейсик опустился до попрошайничества. Он сидел на тропинке, ведущей к речке, и, увидев рыбака, поднимающегося с удочкой, начинал так жалобно мяукать, что каждый проходящий не мог не бросить ему рыбешку. Надежда пришла в ужас.

– Бейсик, как тебе не стыдно, ты же кот из приличной семьи!

Бейсик даже не стал делать вид, что смущен.

Когда огород был полит и все дела переделаны, Надежда присела на лавочке поразмыслить.

«Мне сорок восемь лет. Как ни печально это сознавать, но факт есть факт. Правда, мой муж утверждает, что выгляжу я лет на пять моложе. Но, во-первых, это он мне льстит, во-вторых, здесь, без косметики и в простом платье, в общем, можно отбросить максимум года три. И вряд ли мужчина моложе сорока может положить на меня глаз, не будем переоценивать свои силы. А это значит, что интерес, который я заметила в глазах Алексея, вовсе не амурного свойства. И я смело могу предположить, что интересую его исключительно как человек, непосредственно замешанный во всей истории с покойником. Но он-то здесь каким боком? Нищий бедолага, выгнанный женой из дому, какая у него связь с убийством в лесу? Нет, верно, он просто так смотрел. Может, ему понравилось подаренное Алкой платье? Некоторые мужчины реагируют на яркий цвет, как бабочки…»

С такими мыслями Надежда легла. Она думала, что долго не заснет от переживаний, но заснула сразу же, и снился ей муж. Веселый и довольный.

У капитана Свирбенко был гость. Капитан закрылся с ним в самой дальней комнате своего большого деревенского дома на окраине Оредежа. У капитана была еще квартира в пятиэтажном доме в центре поселка, там он жил с женой и детьми, а здесь оставались мать и незамужняя сестра. Гость капитана еще днем дал знать, что зайдет, поэтому Свирбенко его ожидал. Гость принес бутылку коньяка, но сам почти не пил, только пригубил рюмку. Зато капитан, намучившись с утра, дал себе волю. Гость посмотрел на часы и приступил к цели своего визита.

– А что, Свирбенко, с этим покойником, что утром в лесу нашли, неясности какие-нибудь есть?

– Какие неясности? – отозвался капитан, закусывая коньяк свежепосоленным огурчиком. – Все просто. Удушили жмурика, и все.

– Удушили, говоришь? А мне показалось, это несчастный случай, человеку плохо стало в лесу, он и помер. От астмы там или от инсульта.

Капитан отставил недопитый стакан и уставился на своего визави.

– Да как же от астмы, когда там ремень кожаный на шее имеется?!

Гость слегка поморщился.

– А ты уж всем и растрепал про ремень! Кто его видел?

– Врач видел, – ответил Свирбенко, подумав. – Я видел, Васильич, парень, что снимал.

– Ну, с Васильичем и со вторым ты уж сам договорись, а врач ваш?

– Да нет, из больницы, штатский.

– Ты помозгуй, как его убедить

– Да как же? – опять заныл капитан. – Ведь дело открыто, заключение врача есть, а там черным по белому сказано… Начальство из Луги приедет.

– Значит, перепишите заключение! – Гость повысил голос. – Давай, Свирбенко, зарплату отрабатывай.

– Уж не ваши ли там набезобразили? – упавшим голосом спросил капитан. – Тогда чего ж вы раньше-то?

– А где же тебя раньше перехватить? – рассердился гость. – Ты ж у нас весь на виду, начальство… А насчет того, наши или не наши, это, капитан, неважно, – сказал гость помягче и собрался уходить. – Завтра зайду, доложишь про врача. Ну, бывай! – Гость оглянулся, и ему пришли в голову слова песни: «Никогда, капитан, ты не станешь майором!»

Почему-то капитан Свирбенко у многих вызывал желание пропеть ему эту песенку вслух.

Проводив гостя, Свирбенко посмотрел на несколько зеленых бумажек, которые тот оставил на столе, и глубоко задумался. Гость капитана вышел на шоссе и не спеша пошел по направлению к деревне Лисино. Почти тотчас же перед ним бесшумно остановился автомобиль «Вольво». Водитель открыл дверцу, но из машины не вышел. Машина проехала деревню Лисино. Из нее в Забелино можно было попасть по шоссе или по проселку, так называемой старой дороге. Сразу за Лисином дороги шли почти рядом, поэтому «Вольво» аккуратно съехал с шоссе на старую дорогу, проехал медленно полтора километра и остановился, не доезжая до деревни. Пассажир вышел и по тропинке углубился в рощу.

И что мы имеем, сказала самой себе Надежда утром. Ровным счетом ничего. Никто ей ничего не рассказал, сим-сим дверь не открыл. В четырех домах два старика, одинокий мужчина, выгнанный из дома, а также тетя Шура, помешавшаяся от ненависти к соседям. Вообще-то ее можно понять. Целый день перед глазами этакий домина, она все время думает, что судьба могла распорядиться иначе и у нее тоже мог бы быть такой дом. Что касается обитателей этого дома, замка, как его называют в деревне, потому что башенки по краям и стрельчатые окна и правда напоминают псевдоготический замок, то кто там конкретно живет, в деревне толком не знают. Приезжают разные люди на иномарках, ворота открываются, а дальше все происходит вдалеке от любопытных деревенских глаз. Однако, заметила Надежда, не в ее правилах отказываться от расследования при первой неудаче.

«Начнем сначала. Если не считать покойника, о котором знают все, имеются два факта, о которых знаю только я. Знал убитый, он уже никому ничего не расскажет, знали люди, что его послали, но они далеко».

Итак, эти два факта – записка и дискета. Записка недвусмысленно указывает на четыре дома, а дискета… Дискета предполагает наличие компьютера. У кого в деревне есть компьютер? У Надежды, но про это никто не знает. Из тех четырех домов компьютер может быть только в каменном замке. Телевизионная суперантенна у них на крыше торчит, так почему бы не быть компьютеру?

– М-да, – сказала Надежда вслух, – как ни противно, но придется пообщаться с тетей Шурой. У ненависти глаза открыты, возможно, она что-то видела.

Легко сказать – пообщаться. А как это сделать? Тетя Шура не тот человек, с кем можно просто так, за здорово живешь, пообщаться. В гости к ней никто не ходит. Во-первых, она не приглашает – комплексует по поводу бани. А с другой стороны, никому не хочется слушать ее бесконечные жалобы на соседей. В деревне люди всякие есть, кто с соседями дружно живет, кто лается много лет, но тетя Шура про своих уж больно много наговаривает. Свихнулась она маленько на этой почве. Где же можно случайно с ней столкнуться? Магазина у их в деревне нет, колодец у каждого свой… Молоко! В деревне три коровы, одна – у Надеждиной знакомой бабушки Мани, две другие – у соседок, лютых врагинь. Живут напротив, обе – Нины, коровы у них родные сестры. Ненавидят друг друга по-страшному, никто уже не помнит, за что. И главное, если бы клиентов друг у друга отбивали, так нет – коров мало, за молоком люди летом в очередь.

Но самое лучшее молоко по праву считается у бабы Мани, покупатели у нее постоянные, всегда довольны. Надеждина мать тоже брала у бабы Мани, кот Бейсик ее молоко очень уважал. И тетю Шуру баба Маня привечала, хотя и давала ей молоко в неудобное время – с дневной дойки, в два часа. Ладно, решила Надежда, пойдем в два часа.

Пора было выбросить из головы посторонние мысли и сосредоточиться на сельском хозяйстве, не говоря уже о работе на компьютере.

Работа в огороде хороша тем, что голова остается свободной. И в голове у Надежды неотступно стучала мысль: кто же мог убить неизвестного мужчину, выдававшего себя за грибника? Если злоумышленники хотели скрыть труп, то зачем было оставлять его на поляне? А с другой стороны, раз человек выдавал себя за грибника, то приехал он на первой электричке. Очевидно, ехать на последней он побоялся: в темноте в лесу блуждать – ничего хорошего. Первая электричка приходит на станцию Пески, от которой тропинка через лес, приблизительно в полседьмого утра. Быстрым шагом до того места, где нашли убитого, еще полчаса. Итого примерно в семь утра, когда совсем светло, все и случилось. Есть километрах в полутора от того места гиблое болото, туда не то что труп человека – грузовик можно засунуть, уйдет под воду, не сразу просто. Так что злоумышленники, видно, поостереглись утром шататься по лесу с покойником наперевес – мало ли кто может встретиться. Грибов-то нет, но ходят охотники – по одному-двое в каждой деревне имеется. Или кому-то срочно понадобится бревнышко в лесу добыть на дрова или еще для какой надобности. Так, очевидно, бандиты и решили оставить пока труп на поляне, а вечером попозже вернуться. И если бы не неугомонная Нина Михайловна, которой невтерпеж стало идти за малиной, а потом – не ее эрдель, то все было бы шито-крыто.

Надежда поглядывала на солнце и думала, как бы ей половчее расспросить пожилого полицейского Васильича, когда тот явится к ней подписывать протокол. Ей хотелось знать, установили ли уже точное время смерти. Тогда можно было бы определить, в правильном ли направлении она мыслит. Во втором часу она выползла наконец из огорода, умылась, надела ситцевый сарафан – черный в меленький белый горошек – и отправилась за молоком к бабушке Мане. Она специально пришла пораньше и увидела, что тетя Шура уже сидит с бидоном в тенечке. Кошка Люська разлеглась на пороге хлева, ожидая порции парного молока. Жужжал шмель, из хлева слышалось журчание молочных струй и ласковое бормотание бабушки Мани – она беседовала с коровой.

– Добрый день, теть Шура, – сказала Надежда, усаживаясь на лавочку, – как у вас огород?

– Какой у меня огород! – горько откликнулась тетя Шура. – Когда ихний дом пол-участка затеняет.

Это была заведомая неправда, но для начала разговора вполне годилось.

– Так ли уж и пол-участка? – притворно усомнилась Надежда.

– Приходи – сама увидишь. А где дом не мешает, там земля плохая, одни камни.

– Но огурцы-то есть?

– Огурцы есть, но разве в этом дело! – страстно ответила тетя Шура.

– Тетя Шура, – не выдержала Надежда, – что вы так себя изводите? Мало ли богатых людей теперь развелось! Что ж, из-за каждого нового русского здоровье свое гробить!

– Ай, да ничего ты не понимаешь! – с досадой воскликнула тетя Шура. – Если бы были люди приличные, то я ничего… Но, Надя, точно тебе говорю – нечисто в том доме. Ночами такое там делается – кровь в жилах стынет, оторопь берет.

– Ну, хозяева богатые люди, приезжают на выходные, как теперь говорят, оттянуться. И считают, что за своим забором могут делать что хотят – никому их не видно.

– Не видно! – хмыкнула тетя Шура, – но вот попомни мое слово – добром это не кончится.

– Да что они там делают такого страшного?

– А вот приходи ночью – увидишь! – в глазах тети Шуры зажегся маниакальный огонь.

«Плохо дело». – Надежда даже слегка отодвинулась на край лавки.

Тетя Шура обиженно замолчала. Ситуацию несколько разрядил приход бабы Мани с подойником.

– Хозяйка, дома ли? – послышался от калитки голос Васильича.

– Заходите, заходите, – откликнулась Надежда, – с утра вас ждем.

Заметив ее, Васильич почему-то не обрадовался.

– Мария Ивановна, подпишите тут и вот тут.

– Это штой-то?

– Протокол, – терпеливо объяснил Васильич, – с вас вчера показания снимали?

– Ничего с меня не снимали, – рассердилась баба Маня, – только капитан нагрубил. Надя, глянь-ка, что там написано, очки долго искать.

– Не положено, – строго сказал Васильич, – посторонним – не положено.

– Да ты в уме ли? Какая она посторонняя? Она ж свидетель.

– А капитан Свирбенко сказал, что раз документов нет, то никакой она не свидетель. Вы свою личность удостоверить можете? – обратился он к Надежде. – Нет? Ну тогда зачем вам эта головная боль?

– Значит, как десять раз меня по солнцепеку гонять, то я свидетель, а в документах я у вас не фигурирую.

– Да какая разница? Что вы такого видели, чего они не разглядели? Это капитан так сказал, – поправился Васильич.

«Много чего, – подумала Надежда, но не стала спорить и собралась домой. – Ничего им рассказывать не буду, пусть сами вертятся».

Васильич зачитывал бабе Мане протокол, составленный в очень расплывчатых выражениях. Действительно, две старухи близко к покойнику не подходили. Что они могли видеть?

– Уже известно, отчего он умер? – миролюбиво спросила Надежда Васильича.

Тот отвел глаза.

– Не знаю я, медицина разбирается.

«Что тут разбираться, – удивилась Надежда. – Задушили человека весьма профессионально».

– И вскрытие делать будут? – прищурилась она.

– Уж больно вы, гражданка, любопытная! – огрызнулся Васильич и набросился на попавшуюся ему на глаза тетю Шуру: – Тимофеева Александра Федоровна, я вас предупреждал, чтобы прекратили писать! Время только у людей отнимаете!

– Раз сигнал, вы обязаны прореагировать, – упрямо ответила тетя Шура, – а из ваших никто не приехал, не поинтересовался, что тут у меня соседи выделывают.

– От других жалоб не поступало!

– Ай, все-то вы купленные, правды не найти!

– Ты, Тимофеева, полегче. – Васильич и вправду обиделся.

Надежда поскорее выкатилась за калитку с бидоном и тетей Шурой.

– Вот так, Надя, ни у кого защиты не найти. Русским языком я им говорила: приезжайте вечером, только тихо, сами все увидите. Смеются только, а капитан ругается нехорошо.

– Да что там увидеть можно, забор же глухой?

– Приходи завтра вечером, покажу, – решилась тетя Шура.

Надежда вспомнила физиономию капитана Свирбенко и согласилась.

А у капитана денек нынче выдался хлопотный. Накануне, после ухода своего опасного гостя, он сделал над собой усилие и даже убрал подальше недопитую бутылку коньяка. Он долго сидел на крылечке, покуривая. И думал нелегкие думы. По зрелом размышлении страх его уменьшился, и он понадеялся, что дело обделает как надо. Значит, так, рассуждал капитан. Сколько человек видели тело? Он сам, Васильич, шофер Валерка, еще доктор этот… как его… Цыплаков. И три тетки. Ну, со свидетелями-то он быстро разберется. Бабки небось по старости ничего не разглядели, а тетка городская вообще тут никто и звать никак – она права качать не будет.

Васильичу полтора года до пенсии – не станет он возникать, сделает что скажут. На Валерку у него, капитана, уже давно три телеги в сейфе лежат, что взятки берет и машину служебную по личной надобности гоняет. Завтра он покажет бумаги Валерке, тот сразу поймет, что запросто может с работы вылететь. Нынче и так в Оредеже с работой непросто, а уж такую – в полиции – и вовсе не найти. Так что Валерка сразу все с полувзгляда поймет, и пленка, на которой мужик задушенный сфотографирован, сама собой засветится. Остается врач. У него заключение, медицинский документ. И, главное, уже все оформил, подлец, куда только торопился?!

Капитан встрепенулся и стукнул в окошко к сестре:

– Райка, спишь уже?

Сестра работала сменной медсестрой в больнице и вставала рано. Однако отвязаться от капитана было не так просто, поэтому через десять минут Раиса, позевывая, появилась на крылечке, застегивая халат.

– Что у вас Цыплаков какой-то мешком стукнутый?

– Неприятности у него, – ухмыльнулась Раиса, – жена уходит к главврачу нашему.

– Да ну? И все знают?

– Ясное дело, его жена уже к матери уехала и дочку с собой взяла.

– Ну-ну.

И с утра капитан захлопотался. Он позвонил в Лугу медицинскому начальству и в приватном разговоре, стесняясь и вздыхая, рассказал всю историю про блудливого главврача их Оредежской больницы. Сама по себе такая история никого особенно не волновала – нынче не старые времена, аморалку никому не пришьешь. Никто не будет устраивать общего собрания и спрашивать с трибуны, имеет ли право человек, у которого отсутствуют твердые моральные принципы, руководить советской больницей. Все это так, говорил в трубку капитан Свирбенко, если бы перед отъездом не приходила к нему в полицию жена главврача и не грозилась убить себя, мужа и злую разлучницу. Еле-еле он ее спровадил, спустил дело на тормозах. Так что теперь эти-то открыто вместе жить собираются, и как бы чего не вышло… И нельзя ли от греха подальше Цыплаковых этих, хахальницу главврача с мужем, услать куда-нибудь хоть на время в отпуск, а там все, даст бог, утрясется. Может, она и сама главврачу надоест, потому что, откровенно говоря, на взгляд капитана, баба-то страшная, одни кости, никакого приличного вида…

Лужское медицинское начальство, выслушав сбивчивую речь капитана, пожало плечами, но на всякий случай решило подстраховаться. И уже к вечеру Цыплаковым позвонили и предложили очень удачную, наполовину оплаченную семейную путевку в Сочи, якобы горящую. Цыплакова представила себя в новом купальнике на пляже в Сочи и махнула рукой на главврача. И в суматохе сборов медицинское заключение у Цыплакова куда-то затерялось. То есть он-то помнил, что передал его капитану, но Оредеж от Сочи весьма далеко. С шофером Валеркой, как и предполагал капитан, все прошло как по маслу, а Васильич, выслушав откровенный приказ все забыть, вышел на крыльцо отделения полиции, плюнул на ступеньки, сказал вслух: «А пошли они все…» – и забыл.

Больница в поселке Оредеж была построена после войны. Это было добротное каменное здание с колоннами, оштукатуренное и выкрашенное грязно-желтой краской. Через небольшую площадь напротив стояло точно такое же здание с колоннами, только выкрашенное грязно-серой краской. Здание являлось Домом культуры. Между домом оредежской культуры и больницей находились четыре лавочки и две клумбы, засеянные официальными ярко-красными цветами.

Несмотря на то что в большом поселке, застроенном преимущественно деревенскими домами с наикрасивейшими палисадниками, навалом было самых разнообразных цветов, клумбы на крошечной площади из года в год засевали одними и теми же партийными цветами – было такое распоряжение. Больше на площади не было ничего интересного, кроме небольшой (всего в один человеческий рост) статуи Ленина с протянутой рукой в позе, которую вся страна, по меткому выражению неизвестного шутника, называет «Все на танцы!».

За больницей во дворе находились котельная, кухня и маленький обшарпанный сарайчик – морг.

Поздно ночью, в самое темное время, когда обитатели больницы спали, а танцы в Доме культуры давно закончились, так что Владимир Ильич совершенно впустую тянул свою руку, во двор больницы неслышно проскользнули три тени. Тихонько звякнула канистра, почувствовался запах бензина.

– Не перепутать бы в темноте, – шепнул кто-то. – Вроде это морг.

Они отошли в сторону, кинули к сарайчику горящую газету и бросились бежать, прихватив с собой канистру. Морг вспыхнул мгновенно и к тому времени, как трое выбрались на шоссе, уже полыхал вовсю. Подоспевшие пожарные – благо все было тут же, близко, не стали тушить морг, а только поливали соседние котельную и кухню. Трое парней сели на шоссе в автомобиль.

– Порядок! – самодовольно ответил старший на невысказанный вопрос водителя. – Все сгорит без остатка, и следов не останется.

– Вот если бы сунули его тогда головой в болото, то действительно следов бы не осталось. А лучше бы живого в лагерь приволокли. Тогда бы точно узнали, какого черта он тут делал. А вы поленились сразу же дело закончить.

– Так светло же совсем было! – возмутились парни. – А он, сволочь, хорошо дрался. А уж когда мы его… некогда было в болото тащить. Думали, полежит тихонько до вечера. Взяли все его вещи и ушли.

– И ни хрена по вещам не выяснили, кто такой! – рассердился водитель.

Парни сочли за лучшее промолчать.

Поздним утром, когда Надежда шла с речки, она встретила разозленную жену дяди Паши Зинаиду. Та ездила в Оредеж в больницу с нарывом на пальце и вот вернулась несолоно хлебавши, потому что хирурга Цыплакова, оказывается, и след простыл – неожиданно отбыл в отпуск, а что сам назначил ей, Зинаиде, на сегодня – ему и начхать. Помазала медсестра какой-то гадостью, сказала, будет хуже – ехать в Лугу.

– Это какой такой Цыплаков? – заинтересовалась Надежда. – Такой с виду незаметный?

– Ну он. Ни рыба ни мясо. Да ты его видела – он позавчера с полицией приезжал.

«Самое интересное, что я именно этого и ожидала, – думала Надежда. – Ох, нечисто дело!»

– Хотела к главному идти жаловаться, – продолжала Зинаида, – да им не до меня. В больнице-то, слышь, пожар был. Морг сгорел начисто.

– Неужто!

– Да, и два покойника. Наш, которого вы в лесу-то нашли, да еще бабка Пелагея, бывшего директора автобазы мать. Померла она третьего дня в больнице от кровоизлияния в мозг, – выговорив без ошибки такое трудное словосочетание, Зинаида победоносно посмотрела на Надежду, – сегодня ее отпевать должны были, а что теперь отпевать, когда одни кости остались, и то непонятно чьи? Батюшка очень рассердился. Вот, говорит, хотели хоронить, а вышел крематорий.

– Да отчего пожар-то был?

– Никто не знает, – Зинаида поджала губы, – разное болтают, а только капитан полицейский очень ругается, ему, говорят, из Луги влетело.

– А капитан всегда ругается.

Сердечно поблагодарив Зинаиду за исчерпывающую информацию, Надежда побежала домой.

Теперь, надо полагать, дело о неизвестном трупе будет закрыто. Да и трупа-то как такового нет – одни кости. Врача услали в отпуск, полицейские все друг за друга горой. И получается, что из посторонних людей кожаный ремешок на шее убитого видела одна Надежда. А ее капитан Свирбенко очень ловко исключил из числа свидетелей. Теперь же можно сказать, что неизвестный человек умер в лесу от болезни – несчастный случай. Остается последний вопрос: причастен ли ко всему этому капитан Свирбенко? Разумеется, все делалось с его подачи, он в Оредеже самое главное полицейское начальство. И еще вопрос – с каким умыслом капитан все это делал? Просто от лени, чтобы не возиться с расследованием, или?..

Или, сказала себе Надежда. Уж слишком много сил было потрачено на то, чтобы уничтожить улики. Даже морг сожгли. Нет уж, тут явный криминал. Но если идти этим путем, то Надежда больше ничего не узнает. Она, что называется, не местная, откуда ей знать криминальную обстановку в Оредеже?

Надежда села на диван, взяла на колени помирившегося с ней кота Бейсика и стала напряженно размышлять.

Если считать, что того человека убили в семь утра, а они с бабушками вышли из дома в полвосьмого и шли почти час, то получается двадцать минут девятого. Если бы те, кто убил неизвестного, ехали с ним в поезде или привязались к нему на станции, то убили бы почти сразу. Место там глухое, метров двести от путей пройдешь – лес густой, никто не ходит. Не стали бы они так долго его преследовать. Нет, интуиция подсказывала Надежде, что человека ждали в засаде. Он пытался убежать, но успел только спрятать дискету, а потом дрался с теми, пока его не убили. Допустим, убили его, бросили, а сами решили где-то спрятаться до вечера. На станцию обратно они не вернулись бы – зачем лишнее внимание к себе привлекать, если вечером опять надо в лес идти? А на шоссе можно от того места выйти только двумя путями – или через их деревню Лисино, или через соседнюю – Забелино. Если бы к Лисино убийцы шли, Надежда с соседками их обязательно бы встретили. Даже если бы те и спрятались в лесу, Персик их учуял бы, он хоть и глупая, а все же собака.

Нет, сказала себе Надежда, они не приехали на машине и не оставляли ее на шоссе, они пришли пешком, причем из Забелина. Но откуда они знали, что человек именно в это время пойдет по лесу, что приедет именно на этой электричке? Очевидно, их предупредили. Но тогда надо окончательно отбросить глупые мысли насчет местных хулиганов. Прежде всего местные молодые хулиганы ужасно ленивы. Они ни за что не встали бы в шесть утра, чтобы в засаде поджидать неизвестного. Какого черта, мысленно воскликнула Надежда, чтоб он провалился, этот капитан Свирбенко! Ведь тут и одной извилины хватит, чтобы сообразить: раз убитый шел от станции, значит, надо ехать туда и расспрашивать народ. Людей, конечно, в такое раннее время маловато. Но ведь кассирша-то сидит! А у нее из окошечка всех видно, кто с поезда сходит. И в Забелине всех местных перешерстить, узнать, кто где был утром. Но это так, для проформы, потому что следует идти не в деревню, а в лагерь.

Деревня Забелино такая же старая, как и Лисино. В этих местах деревни вообще очень старые. Люди селились тут давно. Надежда где-то читала, что когда Иван Грозный разорил Новгород, то знатные люди целыми семействами бежали сюда и строили деревни. Никто их не преследовал, потому что между новгородской землей и этой пролегали непроходимые болота. Часть и сейчас еще осталась, там теперь торфяные разработки. И вот иногда, теперь уже достаточно редко, среди местных малорослых кривоногих дедков в кепочках и худых заезженных теток с плохими зубами вдруг попадется высокий плечистый мужчина, светловолосый и голубоглазый. Привет из древнего Новгорода! Нет-нет да и проскочит порода.

Деревни строились основательно. Поскольку много в этих местах было камней, то и дома делали из камня. И стоят такие дома лет по двести – что камню сделается!

В середине девятнадцатого века деревня Забелино, да и Лисино тоже достались помещику Воронцову. И стал он строить в Забелине дом, а в Лисине – каменную церковь. Конечно, удобнее было бы и церковь ему строить в Забелине, но дело в том, что в Лисине когда-то церковь уже была – в семнадцатом веке построили деревянную, но на хорошем каменном фундаменте. Место красивое – на холме, над речкой, а вокруг – лужок и сирень весной цветет. Деревянный верх развалился, а фундамент стоял себе да стоял. И от поместья к новой церкви замостили дорожку и обсадили ее березами. Церковь ту немцы взорвали в войну, а березы некоторые и до сих пор стоят. А помещичий дом не тронули ни наши в Гражданскую, ни немцы – в эту. Был там сначала клуб, потом сельсовет, потом медпункт, потом детский дом на даче жил. А когда Надежда уже в Лисине лето проводила, стоял хороший каменный дом пустой. Лет пять тому назад, когда она уже замужем за Сан Санычем была, ходили они как-то в Забелино гулять и завернули в имение. Сан Саныч тогда очень сокрушался, что дом пропадает, вот и печи уже стали местные мужики разбирать – кирпич там особенно огнестойкий, теперь такого уж нет. Парк огромный при доме зарос безобразно, только ястреб с высоты своего полета мог бы разглядеть когда-то прямые аллеи, спускающиеся к реке. Деревья остались – липы, дубы, вязы. Деревья все переживут, если молнией их не спалит. Был на реке когда-то и причал красивый. Да все заросло камышом. Сама деревня чуть в стороне, по реке сюда даже рыбаки не заплывают. Рядом с домом помещичьим – амбар, из старинного камня сложенный. Лет на сто он старше самого дома. Граф Воронцов использовал его, говорят, под конюшню.

Так и сгинул бы дом, если бы три года назад не приспособил его какой-то предприимчивый человек под трудовой лагерь. Жили там подростки и работали в колхозе, который к тому времени умер еще в Забелине не окончательно. А вот прошлой весной…

Как-то незаметно занял кто-то дом и амбар прихватил. Огородили весь бывший помещичий парк колючей проволокой. Дороги мимо поместья и раньше не было, так что посторонним там делать нечего. Рассказывали местные, что по первости полезли было ребята через проволоку посмотреть, что там интересного, но переловили их обитатели поместья поодиночке и здорово накостыляли. Что, собственно, там в лагере происходит, ребята и не выяснили, потому что до самого дома не дошли, охоту у них отбили. Местные хоть народ и любопытный, но не настойчивый. Нет в них такого настроя, чтобы все до конца выяснить. Живут люди, беспокойства от них никакого, а что свою шпану немного приструнили, так спасибо им за это огромное. А кому надо, тот знает, кто там живет и зачем.

– Сюда, Надя, полезай. Не бойся, не подломится. – Тетя Шура выглядывала с чердака и манила Надежду, с опаской пробовавшую ногой перекладину подозрительной, явно рассохшейся лестницы.

– Выдержит ли? – с сомнением протянула Надежда.

– Меня выдержала, так уж тебя точно выдержит.

Тетя Шура говорила вполголоса, чуть ли не переходя на шепот. Тайный характер предстоящего наблюдения обязывал ее даже в собственной бане разговаривать шепотом. Поднявшись по стремянке, Надежда оказалась даже не на чердаке, а на подобии чердака: когда тетя Шура закончила постройку своей знаменитой бани, плотник просто сложил на потолочные балки неиспользованные доски, да так они там и остались. На доски тетя Шура набросала сена, поверх постелила несколько половиков, старое одеяло, пару поношенных ватников – и получился великолепный наблюдательный пункт, откуда она могла в свое удовольствие и не без удобств наблюдать за ненавистными соседями, подогревая и без того люто кипевшую в сердце злобу.

Надежда примостилась рядом с тетей Шурой у самого чердачного оконца и взяла предложенный бинокль. Бинокль был отличный, армейский, такой Надежда раньше держала в руках всего раз в жизни. Тетя Шура ни в чем себе не отказывала, если дело касалось главной страсти ее жизни – ненависти к соседям.

– Смотри, Надежда, собрались уже антихристы, скоро начнут свою срамотищу!

Надежда поднесла бинокль к глазам и навела его на соседский дом.

«Замок», снизу закрытый от любопытных глаз глухим забором, отсюда, с чердака тети-Шуриной баньки, был виден как на ладони, а мощный бинокль так приблизил его, что Надежда наверняка могла бы читать газету на столе у соседей.

Во дворе стояло несколько дорогих иномарок, сами гости собрались в огромной комнате первого этажа. Присмотревшись, Надежда поняла, что эта комната ей напоминает церковь, потому что были расставлены скамьи, а перед ними на возвышении находился алтарь.

– Так у них там что, церковь? – шепотом спросила она тетю Шуру.

– Как же, церковь! – Тетя Шура даже плюнула от омерзения. – Такая там церковь, что глаза бы мои не глядели! Срам один!

«Однако сама смотришь регулярно, – ехидно подумала Надежда. – Вон какой наблюдательный пункт оборудовала».

Обитатели и гости «замка» расселись на скамьях. Перед алтарем появились две фигуры в черных балахонах – мужчина и женщина. Мужчина – высокий, худой и смуглый, с длинными черными волосами и небольшой острой бородкой – поднялся на возвышение перед алтарем и начал говорить. Слов Надежда не понимала, но, судя по мимике и жестам, это было что-то вроде проповеди.

– Секта, что ли, какая? – недоуменно оглянулась Надежда на тетю Шуру.

Та прижала палец к губам, мол, жди, гляди, что дальше будет. Надежда перевела бинокль чуть в сторону от «замка», и в поле ее зрения попал домик Алексея. Очень интересно!

Позади дома, на пятачке вытоптанной травы между сараем и забором, Алексей, полагая, что его никто не видит, занимался странной гимнастикой. Он делал замедленные плавные движения, высоко и мощно вскидывал ноги, застывал на несколько секунд в самых немыслимых позах, потом высоко подпрыгивал… Во всех его движениях чувствовалась сила и грация дикого зверя. Вот он высоко подпрыгнул и приземлился на продольный шпагат, затем без видимого усилия вскочил со шпагата на ноги и снова продолжил свой удивительный ночной танец. Он был по пояс обнажен, и в свете полной луны его мускулистый торс шелковисто блестел, мышцы перекатывались под кожей… Однако все же он был непропорционально худ. Тем не менее Надежда поймала себя на том, что любуется гибкой мужской фигурой. Она тотчас же устыдилась этого: солидная замужняя женщина подсматривает ночью за человеком, тайком занимающимся карате.

В городе Надеждин муж и кот очень любили смотреть по видику фильмы с Джеки Чаном, Надежда тоже иногда присоединялась. Так что теперь без труда определила, чем занимается Алексей.

«Да он мастер! Хотя, когда он колол дрова, сразу было видно, что человек непростой».

Она вспомнила рассказы Анны Ивановны, как они нашли весной Алексея больного и голодного.

«Тут что-то не так. Чтобы какая-нибудь женщина просто так выгнала из дому такого мужчину?»

Тут Надежда почувствовала весьма ощутимый толчок в бок.

– Куда ты смотришь? – обижалась тетя Шура.

– Да вот сосед… Часто он так?

– Бывает, – равнодушно ответила тетя Шура.

Все, что не касалось ненавистных соседей, ее не интересовало. В «замке» таинственное богослужение шло полным ходом. Его участники постепенно входили в транс. Они раскачивались и хлопали руками в едином ритме со своим черноволосым предводителем. Слов опять было не разобрать, но по характеру движений Надежда поняла, что все повторяют одни и те же слова – что-то вроде общей молитвы. Женщина в черном, стоящая перед алтарем, опустилась перед предводителем на колени. Рядом появился еще один человек. Он держал в руках что-то белое и живое. Надежда вздрогнула, ей показалось, что это ребенок, но потом она разглядела белую курчавую шерсть ягненка.

Женщина в черном склонила голову, предводитель подошел к ней и прикоснулся к плечу. Черный балахон упал на пол, Надежда увидела белизну обнаженного тела. Ягненка подняли повыше, и главный – как его там назвать, жрец, что ли, – взмахнул большим острым ножом.

Надежду передернуло. На белую кожу женщины полилась алая кровь ягненка. Жрец высоко поднял обе руки и произнес несколько слов. И тут же находившиеся в зале вскочили со своих мест и хором повторили его слова. Теперь они кричали настолько громко, что Надежда расслышала: «Приди, наш Господин!»

То, что началось в зале после этого, Надежда совершенно не собиралась наблюдать. Она навела бинокль на распятье в алтаре и окончательно убедилась в своем предположении. Распятье было перевернуто, так что Христос оказался вниз головой.

– Тетя Шура, это же сатанисты!

– Ну а я тебе что говорила? А полиция не верит…

Надежда тем временем снова перевела бинокль на Алексея, который продолжал свою удивительную ночную тренировку. Он раз за разом высоко над головой поднимал огромный камень, потом опять проделал серию прыжков, а потом… Он подошел к куче ненужных кирпичей, подбросил один, взмахнул рукой, и кирпич разлетелся в воздухе на две половинки. Несколько раз повторив этот трюк, Алексей проделал то же самое левой рукой, затем он разрубил кирпич ударом ноги.

«Однако кирпич хоть нынче и дорог, но для такого дела не жалко!» – в полном восторге подумала Надежда.

Тетя Шура, обидевшись, что Надежда не смотрит, отобрала у нее бинокль и жадным глазом приникла к окулярам. Надежда тихонько сползла с чердака и побрела домой, раздумывая, что такой человек, как Алексей, может делать в их захолустье.

На сотом километре Киевского шоссе остановился черный «Мерседес». Ухоженный, хотя и немного обрюзгший мужчина за рулем посмотрел на часы. До назначенной встречи оставалось двадцать минут. Его капризное, надменное лицо недовольно скривилось. Ехать в такую даль из-за короткого разговора! Впрочем, никаким линиям связи нельзя доверять на сто процентов, как бы хорошо они ни были защищены, а дело серьезное, очень серьезное. Мужчина в «Мерседесе» вынул из бардачка свежий номер «Коммерсанта» и углубился в чтение статьи, глубоко анализировавшей динамику цен фондового рынка.

Точно в назначенное время рядом с «Мерседесом» съехала на обочину невзрачная «Нива». Притом что машина выглядела неказисто, по тому, как она плавно и мощно трогалась с места и тормозила, по тому, как она слушалась руля, опытный водитель сразу понял бы, что под капотом «Нивы» прячется надежный мотор от того же «Мерседеса» или от «Фольксвагена».

Мужчина сложил газету и открыл правую дверцу. Из «Нивы» с некоторым трудом выбрался человек, габаритами и пластикой напоминавший медведя. Огромный, мощный, одетый в полувоенный комбинезон, он производил впечатление несокрушимой, грубой и грозной силы. Когда он тяжело опустился на сиденье «Мерседеса», машина ощутимо просела на правое колесо. Водитель зябко поежился: этот человек всегда внушал ему некоторое весьма оправданное чувство страха.

– Здравствуйте, Михаил Арнольдович, – приветствовал он гиганта.

– Здоров, – односложно буркнул тот, – чего звал?

– По достоверным сведениям из Москвы, Никиту Шувалова вызвали туда, чтобы назначить вице-премьером.

– Никиту? – Богатырь насмешливо хрюкнул.

– Да-да, Никиту, – в голосе говорившего прозвучали ревнивые нотки, – у них там стало модно наших людей брать… Ну и лапа у него, сами знаете какая.

– А я-то при чем?

– На своем новом посту Шувалов сможет решить наш вопрос. Но не захочет.

– Так заплати ему.

– Не возьмет.

– Он что, чокнутый?

– Нет, просто ему платят другие.

– Аркашка Михайлов, что ли?

– Тише! – Водитель «Мерседеса» зябко поежился и оглянулся по сторонам.

– Ну, ты даешь! – Гигант расхохотался. – Совсем тебя в Смольном запугали. Мы же здесь одни с тобой на пустом шоссе, для того и договорились, а ты все равно по сторонам оглядываешься!

– Пуганая ворона куста боится.

– Короче, что ты от меня хочешь?

– Я хочу, Михаил Арнольдович, чтобы вы с вашими мальчиками, так сказать, воздействовали на Никиту.

– Ну ты даешь, Андрей Ильич! Он же все-таки вице-губернатор, а будет вице-премьером. Что ж, я вице-премьера утюгом уговаривать буду? Сам понимаешь, чем такое дело кончится!

– Никто вас не просит… утюгом.

– А что же тогда?

– Надо, Арнольдыч, жену его, Ольгу, аккуратненько и вежливо похитить. Потом Никите звоночек и сделать, так сказать, предложение, от которого он не сможет отказаться.

Михаил Арнольдович гулко захохотал:

– Ну даете вы, политики хреновы! Хуже бандитов. Надо же… Жену похитить. А что ты думаешь, он за жену… на все согласится. Он что, так сильно ее любит?

– Он ее, Арнольдыч, терпеть не может.

– Тогда с чего ты взял, что он ради нее что-то сделает?

– Сделает как миленький. Ему сейчас при новом-то назначении шум совсем не нужен. Жена у него – дрянь порядочная, мужиков на его деньги содержит. Так и норовила из дома сбежать к хахалю, пока Никита телохранителя к ней не приставил. Теперь кое-как в узде ее держит. А теперь, если он с нами… то есть с вами, по-тихому не договорится и начнется шум вокруг ее похищения, так журналисты чертовы все ее грешки на свет божий вытащат… В общем, полетит Никитушка из теплого московского кресла. Или вообще в него не сядет – вопрос-то еще не до конца решен.

– Да, Ильич, – с уважением протянул богатырь, – вы там в верхах любому уголовному авторитету сто очков вперед дадите. Бандиты перед вами – херувимы невинные… Но ты-то хитер! В любом случае выигрываешь: согласится Никита – значит, наше дело выгорит, решишь вопрос его руками. Не согласится Никита – будет скандал, и не станет он вице-премьером… Пользы тебе от этого немного, но удовольствие получишь…

– Не беспокойся, согласится как миленький. Что он, дурак, от такого назначения отмахнуться?

– Да, Андрей Ильич, верно, ты прав. Давай телефон и адрес. Что ты там про телохранителя говорил?

– Что, Арнольдыч, опасения взяли? – не без ехидства спросил человек из Смольного. – Сам же говорил, что мальчикам твоим нет равных.

– Нечего на меня наезжать! – Человек-медведь повысил голос. – Мои ребята дорогого стоят. Я их так муштрую – с любым разделаются. Но когда операцию готовишь, каждую мелочь знать надо. Самые лучшие профессионалы прокалывались на пустяках. Я своих ребят беречь должен, они мне дорого стоят.

– Ну, извините, Михаил Арнольдович. Телохранитель при Ольге Шуваловой – Аскольд Авдеев.

– Аскольд? – Михаил Арнольдович поморщился. – Хороший парень, толковый. Настоящий профессионал. Я его хотел инструктором взять, он ножом владеет, как никто. Ну да ладно, Аскольд так Аскольд. Будем иметь в виду. Что ж, Ильич, сказано – сделаю. Сам-то Никита уже уехал?

– Вчера в Москву укатил.

– Значит, надо быстро дело делать, пока сам не вернулся или жену туда не вызвал – без него и шума меньше, и охрана не та – всего один Аскольд.

Андрей Ильич продиктовал адрес, его собеседник сел обратно в свою неказистую «Ниву», и машины разъехались – сверкающий черный официальный «Мерседес» помчался обратно в Санкт-Петербург, а «Нива» устремилась в сторону Луги.

После наполовину бессонной ночи голова у Надежды плохо соображала, перед глазами стояли отвратительные сцены ночной оргии у соседей тети Шуры. Противно, конечно, но ничего не сделаешь – в собственном доме имеют право заниматься чем хотят. Вот если они, не дай бог, детей начнут резать, тогда власть вмешается, а пока барашков бедных истребляют – не добиться тете Шуре справедливости.

Вопрос о том, в который же дом шел неизвестный убитый мужчина, остается открытым. И если действовать методом исключения, а сатанистов смело можно исключить – им не до того, то получается, что шел человек к Алексею, больше не к кому. Надежда нахмурилась, вспомнив ночной танец полуголого мужчины под луной. Что-то слишком часто она его вспоминает! Интересно, что бы сказал на это ее муж Сан Саныч? И неизвестно почему, у нее вдруг вспыхнула на мужа обида и даже злость. Совсем обалдел со своей халтурой! Даже на выходные к ней на дачу не сможет приехать. Она должна сидеть здесь одна в компании огурцов и невоспитанного кота.

Кот Бейсик, как будто прочитав ее мысли, спрыгнул с колен, потянулся и посмотрел на нее весьма неодобрительно.

– Знаю, что ты обожаешь не меня, а Сашу, – усмехнулась Надежда, – но он не приедет, так что придется тебе терпеть меня еще некоторое время. А я даже не могу наплевать на огурцы и уехать в город – ты стал такой тяжелый, что я просто не смогу тебя дотащить, а если я брошу тебя здесь одного хотя бы на день, Саша со мной разведется.

«Вот именно», – удовлетворенно мурлыкнул Бейсик.

Из окошка веранды был виден дом Нины Михайловны. Там наблюдалось какое-то движение. Надежда вышла на крыльцо и увидела, что у дома соседки стоит полицейский «газик», и Нина Михайловна садится в него под негодующий лай Персика, которого заперли в доме.

«А зря, – подумала Надежда, – как раз мы-то с Персиком многое могли бы порассказать».

Она посмотрела, как Васильич подсадил еще в «газик» бабу Маню, потом походила немножко по дому, покормила Бейсика, причем машинально положила двойную порцию, потом оделась так, как будто собралась в лес – сапоги, тренировочные штаны и плотная рубашка с длинным рукавом, – и скорым шагом не по улице, а задами отправилась к тете Шуре. Стараясь не думать о том, что сказал бы ее муж о том, что она лезет в опасное место что-то разнюхивать, когда ее в общем-то никто об этом не просит, Надежда попросила у тети Шуры ее замечательный полевой бинокль, сунула его в авоську и не торопясь пошла по старой дороге в деревню Забелино. Пройдя половину пути, она круто свернула налево в лес, что спускался прямо к реке. Речка в этих местах легонько разливалась и заросла камышом, местные купались в стороне, на пляже. А в камыше вдоль топкого берега покойный муж бабы Мани дед Василий показал как-то Надежде узенькую тропиночку, то есть не то чтобы тропиночку, а место, как пройти и не провалиться в болото. Был дед Василий при жизни личностью уникальной, природу обожал до безумия, готов был часами сидеть на берегу, чтобы увидеть вышедшую пить косулю или бобренка. Надежде он симпатизировал, потому что она всегда с удовольствием слушала его байки, и рассказал про тропинку, которая приведет якобы прямо к гнезду серой цапли. Надежда раньше цаплю видела только издали, не прочь была познакомиться с ней поближе, да все было недосуг. Так что сейчас она решила совместить приятное с полезным. Прогуляется по лесочку до реки, разыщет там тропинку, рассмотрит цаплю, если повезет. Со стороны реки территория лагеря даже проволокой не огорожена, потому что проплыть через заросли нет никакой возможности. И очень даже может быть, что при помощи бинокля Надежда сможет разглядеть, что за люди проживают в лагере и чем они там занимаются.

Надежда долго блуждала в зарослях, пока нашла тропинку. Гнездо оказалось пустым – середина августа, птенцы давно вывелись и теперь учатся летать. Надежда тихо-тихо посидела возле, взяла на память серое перышко и на всякий случай в бинокль оглядела окрестности. На первый взгляд все вокруг находилось в полусонной тишине, даже ветер дремал в жаркий августовский денек. Было тихо и душно, жужжали шмели вокруг резко пахнущих цветов таволги. Надежда собралась было уже уходить, потому что ничего интересного она не заметила, а идти наверх к лагерю через камыши все же не решалась, опасно: те могут обнаружить или в болото провалишься. Но вот там, наверху… Она встала в полный рост, подкрутила бинокль и вдруг необычайно ясно увидела Алексея. На этот раз он был полностью одет, но как… Рваный на спине пиджак, засаленная кепчонка, грязные брюки. Опять маскарад!

В это время сверху от лагеря послышался треск сучьев под ногами нескольких человек. Алексей пропал, как растворился в листве. Звуки погони приближались, и вот показался бегущий человек, совсем молодой парень. Он был в защитном комбинезоне, в высоких шнурованных ботинках, но с непокрытой головой. Наведя бинокль, Надежда увидела совершенно белое от ужаса лицо.

И тут чья-то рука зажала ей рот, а другая рука плотно обхватила ее вокруг туловища. Бинокль выскользнул из рук и мягко шлепнулся на траву. Но парень подбежал уже так близко, что стало видно, как пот стекал у него по лицу. Внезапно с разных сторон вынырнули другие участники представления – такие же парни в защитных комбинезонах. Они окружили беглеца, он заметался было по кругу, но быстро устал и затих. Все происходило абсолютно безмолвно. Надежда осторожно пошевелилась и скосила глаза в сторону. Рука, зажимающая ей рот, была в рукаве от грязного и рваного пиджака. Алексей немного ослабил хватку и встал так, чтобы Надежда смогла видеть его лицо. Она показала глазами, что кричать не будет и чтобы он убрал руку в засаленном рукаве от ее лица. Но Алексей только покачал головой и расположил Надежду поудобнее.

Послышались шаги, и из леса к берегу спустились еще двое. Первый был невысокий человек средних лет в штатском. За ним шел мужчина в комбинезоне, тоже невысокий, но, как говорится, поперек себя шире. Причем Надежда была готова поклясться, что жира там не было ни капли – такое ощущение силы исходило от этого человека.

В полной тишине двое подошли к компании парней.

– Ну что, Сережа, – вздохнул штатский, – расстроил ты меня. Что же это ты выдумал – прокурору военному писать? Про беззакония наши, значит, рассказывать… Доводить, значит, до его сведения… Эх, Сережа, по-другому я о тебе думал… с тех пор как смутьяна этого, Юрку Никандрова, дружка твоего… в другую часть перевели.

Надежда заметила, что при упоминании имени друга парень в центре круга слегка пошевелился.

– Обидели тебя, недоволен чем, – неторопливо продолжил штатский, – пришел бы ко мне, поговорили бы в неофициальной обстановке.

– Юрка уже пришел, – неожиданно хрипло заговорил парень, – и где он теперь? Куда вы его дели?

– Перевели в другую часть, раз ему здесь не нравилось, – ответил штатский таким голосом, что даже у Надежды волосы зашевелились на голове. – И тебя бы перевели. Раз уж не хочешь ты родине послужить… Не положено, конечно, но уж пошли бы навстречу.

Надежда заметила, что, говоря неторопливо и спокойно, человек в штатском вошел в круг и парни сомкнулись за ним, а страшный его спутник, похожий на гориллу – маленького роста, но широкий, с длинными сильными руками, – остался вне круга, но парни немного раздвинулись, и гориллообразный стоял уже за спиной парня, которого называли Сергеем.

– А ты, видишь, надумал прокурору жаловаться, как баба. Одно нехорошо – какая сволочь тебя предупредила, что письмо мы перехватили? Ну, это я выясню.

Он подошел вплотную к Сергею и посмотрел ему в глаза.

– Запомни, и вы все: я тут прокурор… и президент… и отец родной… понял? – Он уже кричал.

– Понял, – хмуро ответил Сергей.

– Ну и ладно, – миролюбиво ответил штатский, и в это время его спутник, протиснувшийся сквозь круг парней в комбинезонах, молниеносно накинул сзади на шею Сергея тонкий кожаный ремешок.

Надежда успела еще заметить, как штатский смотрит прямо в выпученные глаза Сергея, а никто из парней даже не пошевелился, как Алексей ловким ударом под коленки свалил ее с ног, одновременно поддерживая, чтобы она упала бесшумно. Когда она немного пришла в себя, в лесу никого не было, кроме них с Алексеем. Надежда пошевелилась, оттолкнула от себя руку в отвратительном рукаве и вдохнула полной грудью.

– Что вы тут делаете? – нарушил молчание Алексей.

– А вы? – агрессивно спросила его Надежда.

Поскольку он усмехнулся, она рассердилась.

– Вы вообще кто такой? Что делаете у нас в деревне?

– Живу. Огородом занимаюсь.

– Знаю, знаю, жена из дома выгнала, – ехидно продолжила Надежда. – А тут, значит, корову ищете, потерялась корова, или сами по пьяному делу забрели. Учитывая ваш маскарадный костюм.

– Так примерно и есть, – утвердительно кивнул Алексей.

– Что здесь вообще происходит? Они ведь убили того парня?

– Именно, мы с вами видели убийство. И живы только потому, что вовремя спрятались.

– Опять я свидетель, – горько вздохнула Надежда. – Прямо уже какая-то нехорошая традиция. Как пойду в лес, так покойник.

– А что вы видели в прошлый раз? – живо спросил Алексей.

Она посмотрела на него пристально. Если раньше вся история ей просто не нравилась, то после того, что она видела только что, она полностью уверилась, что опасны все: и эти люди, и капитан Свирбенко, который, несомненно, с ними связан. Если рассуждать здраво, то ей, Надежде, следовало срочно бежать домой, хватать кота в охапку и ехать в город. А там уж посоветоваться с компетентными людьми и решить, что делать. И Алексей этот совершенно не вызывает у нее доверия. Какой-то он… ненастоящий.

– Как вас зовут? – резко спросила она.

– Бодров Алексей Константинович, 1960 года рождения, был женат, домашний адрес сейчас деревня Лисино, телефона нет.

– Ох, отстаньте вы! – Надежда раздраженно зашагала по тропинке мимо гнезда цапли. Потом нашла в зарослях камыша проход и осторожно ступила на топкую почву.

– Однако, – удивился Алексей, – а я и не знал.

– А вы как сюда попали?

– Вплавь, еще утром. Послушайте, Надежда Николаевна, мне нужно знать, что вы собираетесь делать? В полицию по поводу убийства обращаться не стоит.

– Кто вам сказал, что я собираюсь обращаться в полицию? – холодно удивилась Надежда. – Там меня и слушать не будут.

– Но вы же проходите по одному делу как свидетель.

– Да? Это вам так кажется. А вот капитан Свирбенко считает, что раз документов нет, то я и не человек, а тем более не свидетель. Так что ничего не знаю, ничего не видела, ничего никому не скажу.

– Напрасно вы так. Все очень серьезно, – укоризненно проговорил Алексей.

– Без вас знаю, что серьезно. Человек умер… А они врача услали в отпуск, свидетели – две бабки, что они там разглядят?

– Значит, вы думаете, что убийство расследовать не будут? – медленно, о чем-то думая, проговорил Алексей.

– Очень вероятно. Не было никакого убийства. Человек в лесу от сердечного приступа помер. Года три назад у нас тут одна бабуля пошла поздней осенью за клюквой. Бабки, они вечно одни ходят, чтобы их мест никто не узнал. И встретила бабка в лесу медведя – он по осеннему времени тоже клюквой промышлял. Так она, когда увидела его, так закричала и без сознания свалилась. Медведь сам от страха убежал, а бабка очнулась и полтора километра до дороги ползла – ноги не шли.

– Интересная история, – хмыкнул Алексей.

– Я еще много знаю! – обрадовалась Надежда.

– Так и тот, кого мы в лесу нашли, по предположениям полиции, медведя встретил.

Она вспомнила низенького гориллообразного убийцу с кожаным ремешком и замолчала – не время теперь шутить.

– Вы хоть знаете, что морг сгорел?

– Слышал. – Алексей отвернулся.

– А капитан Свирбенко таким хамом оказался, что теперь просить будет – слова не скажу. Мы с Персиком в полной несознанке.

– Значит, вы с Персиком что-то видели? – Алексей внезапно так сильно схватил Надежду за руку, что она оступилась и чуть не упала.

– Да, видела я у мертвеца на шее кожаный ремешок! Но кто мне поверит? Скажут, померещилось глупой тетке со страху. И сегодняшняя сцена тоже нам с вами приснилась…

– Я не об этом.

– А я именно об этом, – резко сказала Надежда. – Я не люблю, когда меня используют втемную. Если хотите, чтобы я вам помогала, перестаньте рассказывать дурацкие истории про жену, которая выгнала вас из дома. К вашему сведению, то, чем вы занимаетесь ночами, можно увидеть с чердака тети Шуры. И хотя вы и считаете меня доисторическим ископаемым, я абсолютно уверена, что ни одна женщина не смогла бы пренебречь таким мужчиной, как вы…

Чтобы со стороны не выглядело, как будто она льстит незнакомому мужчине моложе себя, Надежда тут же ехидно добавила:

– Разумеется, если вы покажетесь ей в таком виде, как вчера ночью при свете луны.

– И вы специально полезли на чердак тети Шуры, чтобы полюбоваться мной при свете луны? – не менее ехидно парировал Алексей.

– Случайно, – вздохнула Надежда, – хотите – верьте, хотите – нет.

Она рассказала ему про сатанистов.

– Это ж надо! – по-мальчишески присвистнул он. – А я и не замечал.

– Ей-богу, не вру!

Тут до него дошло, что эта женщина нарочно все время уводит разговор в сторону, чтобы он, потеряв терпение, сорвался и наговорил лишнего.

– Полиция нашла что-нибудь на месте убийства?

– Нет, – твердо ответила Надежда.

– А вы?

– Я – тоже нет. Но нашел Персик. Он ведь эрдель.

– И где же эта вещь?

– Спросите у Персика, – упрямо ответила Надежда.

За разговором они не заметили, как вышли на дорогу и пошли себе потихонечку проселком, а когда подходили к деревне, то встретили дяди-Пашину жену Зинаиду, которая ворошила скошенное сено. Зинаида проводила их взглядом, просто по привычке все замечать, как успокаивала себя Надежда.

Вернувшись домой, Надежда с отвращением скинула резиновые сапоги и вообще весь лесной наряд, умылась, надела мамин халат, белый в голубых колокольчиках, вскипятила чайник и заварила крепкий кофе – ложку с горкой на чашку. Необходимо было подумать и успокоиться. Надежда собой была очень недовольна – вела себя глупо. Глупо было идти одной к лагерю – запросто могли ее там обнаружить и убить, глупо было ссориться с Алексеем – ведь она совершенно не знает этого человека и не может ему доверять. И уж вовсе глупо было намекать ему, что ей, Надежде, кое-что известно и что она нашла какой-то предмет неподалеку от убитого в лесу псевдогрибника…

Если бы она знала, что творилось этим вечером в лесу возле лагеря, она умерла бы от страха. Тот самый мужчина в штатском – гость капитана Свирбенко, который утверждал, что в лагере он, как Господь Бог, один в трех лицах – и военный прокурор, и президент, и отец родной, – тот самый человек послал ребят на берег реки проверить, все ли чисто, не осталось ли каких следов после бегства Сергея и его убийства. Следов убийства парни не нашли, но зато нашли ниже того места примятую траву, как будто кто-то сидел или лежал. Дальше чуть заметный след вел к берегу речки в заросли камышей. И хотя, попытавшись пройти через камыши, следопыты сразу же провалились в болото, они смекнули, что проход есть, только надо знать, как идти. А тропинка эта идет параллельно речке и выходит как-то потом на старую дорогу в деревню Лисино. Парни вышли своим ходом на старую дорогу, но никого, естественно, на ней не увидали, кроме стожков свежескошенного сена вдоль обочины.

Доложили «отцу родному». Он призадумался. Следы и свежепримятая трава указывали на то, что убийству провинившегося есть непосредственный свидетель. Глупо было бы рассчитывать, что человек забрел в такое труднодоступное место случайно. Но даже если и так, что помешает ему трепаться на всех углах об увиденном? Насчет полиции он мог не волноваться: капитан Свирбенко должен отрабатывать свои деньги. Но простые рассуждения подсказывали ему, что рассчитывать на случайного человека – значит идти по пути наименьшего сопротивления. Тот, с кого все началось, кто выдавал себя за грибника, шел не просто так, а к кому-то. И его парни, которых он послал наперехват, здорово лопухнулись, когда, не разобравшись, сразу его придушили. Самое неприятное, что в немногочисленных вещах покойника они не нашли ничего, что бы указывало на адресата. Человек был курьером, и кто-то его ждал. И теперь, после обнаруженных следов, «отец родной» уже не сомневался, что в деревне Лисино не все в порядке. Однако его парни не могут ходить по деревне и спрашивать, кто тут посторонний. Эх, капитан Свирбенко, придется тебе потрудиться!

Капитан Свирбенко был очень недоволен жизнью. Только-только было он вздохнул спокойно, радуясь, что удачно разрешилось дело с неизвестным покойником, как приперлось начальство из Луги. Узнав, что дело в общем-то пустяковое – несчастный случай в лесу, – начальство успокоилось, а что труп неопознанный без документов, так кто же с собой в лес документы носит? И все бы обошлось, они с майором, приехавшим из Луги, хорошо посидели вечером за бутылочкой, поговорили за жизнь. Но вместе с майором приехал шустрый капитан, который быстро вошел в курс дела. Расспросив Васильича, он поднял брови, услышав, что пленка, на которой зафиксирован первичный осмотр трупа, случайно засветилась, а медицинское заключение хоть и есть (его вовремя успели переписать), но составлено как-то неграмотно, а врач, чья подпись стоит под заключением, в отпуске, взял да и съездил на станцию, на которой предположительно вышел убитый. Как уж он обольстил железнодорожную кассиршу, томившуюся в маленьком кирпичном домике, похожем на туалет, осталось неизвестным, но она вспомнила, что в тот день, в четверг, с первой электрички, прибывшей из города, сошли всего двое. Один – и верно, с корзинкой, но одет чисто, она, кассирша-то, подумала, что, может, он корзинку в городе купил или еще за чем едет. И очень удивилась, когда увидела, что мужчина этот свернул к лесу. А второй непонятно откуда вынырнул, то есть прибыл-то он на поезде, больше неоткуда ему взяться, но пошел вслед за первым, чуть помедлив. А потом сразу вернулся, а сам на ходу в трубку говорит.

– Мобильный телефон, что ли? – уточнил капитан.

– Надо думать, – солидно ответила кассирша.

И сразу, значит, пути перескочил, а там как раз электричка шла, которая в город из Оредежа. А тот, первый, в лес пошел, а больше она ничего не видела, потому что из окошка голову не высунешь – сами видите, решетка, а дверь она изнутри на все замки запирает, чтобы не ворвались и деньги казенные не взяли, а ее, кассиршу, не пришили за ерунду.

– А на обед или еще по какой надобности? – полюбопытствовал капитан.

– Стрелочник Иван Петрович днем придет, я выйду, дверь вместе закроем. Иначе нельзя, место пустынное, страшно.

И вот теперь уперся шустрый капитан и стоит на том, что человека кто-то преследовал, предупредил по мобильнику, что тот приехал. В их краях мобильники хоть плохо, но работают – не так от города далеко. А майор из Луги, вместо того чтобы поставить выскочку на место, глаза отвел и шепнул Свирбенко, что капитан из Луги – карьерист. Под всех копает и всех подсидеть хочет. Так что надо оказывать содействие. А у Свирбенко в отделении народ распустился, сплошная вокруг халатность, никакой дисциплины.

Так что капитан Свирбенко был очень жизнью недоволен, а тут еще вечером опять приперся неприятный гость. На коньяк, принесенный гостем, Свирбенко и не взглянул – колом встал бы тот коньяк в горле.

– Вот что, Свирбенко, переходим тогда прямо к делу. Перешерсти мне всю деревню Лисино и узнай, кто там живет из новых, посторонних людей.

– Эвон! – удивился капитан. – Да сейчас ведь лето, погода хорошая, мало ли кто живет! У всех паспорт не спросишь!

– Я тебя учить не буду. И уговаривать не буду. Чтобы как можно скорее мне полный отчет обо всех подозрительных представил. Разумеется, если бабушки с внуками или хоть городские, но давно живут, то это не наш случай. А вот если кто одинокий да нестарый… Да кто в лес много шастает, когда там сейчас делать нечего… В общем, тянуть я тебе не советую. – И гость, не простившись, вышел, насвистывая мотивчик. «Никогда, капитан, ты не станешь майором!» – узнал песенку Свирбенко.

Оставшись один, Свирбенко привычно уже тяжело вздохнул и вышел на крылечко покурить, а заодно пораскинуть мозгами. В сенцах скрипнула дверь.

– Коля, ушли гости-то? – испуганно спросила мать.

– Ушли, – буркнул капитан, – гости… чтоб их!

Мать хотела было пройти к себе, но он остановил:

– Слушай-ка, кто у нас в Лисине родня?

– Как – кто? – удивилась мать. – Родни уже не помнишь?

– У тебя все родня, сватья-братья, всех не упомнишь.

– А как же, Коля, я же здесь родилась и всю жизнь прожила. Да и ты тоже.

Беспрерывно укоряя его за невнимательность к родственникам, мать все же сообщила, что в Лисине у них особой родни нет, а так, седьмая вода на киселе, Пал Алексеича жена Зинаида. Но она, мать, Зинаиду не больно-то привечает – пустая баба и сплетница каких мало.

– А ты придумай, как бы ее в гости залучить.

– А чего придумывать? – удивилась мать. – Она вечно в Оредеже торчит, все время себе причины придумывает – то в магазин, то в больницу…

Условившись с матерью, что завтра днем он заскочит вроде бы случайно, капитан отправился домой к жене.

Ольга Шувалова была полна энергии. Настал подходящий момент. Муж уехал в Москву на несколько дней, страшно озабоченный, и перед отъездом туманно намекнул Ольге, что вскоре их жизнь может существенно измениться.

– Неужели мы переезжаем в Москву?

– Тише-тише, чтоб не сглазить. – И он отбыл.

Ольге полагалось радоваться и надеяться. Она бы так и делала, если бы на месте Никиты был кто-то другой. Но с ним она жить не могла! Теперь только она поняла слова матери, когда на все Ольгины вопросы об отце та повторяла как попугай, что не могла с ним жить – и все тут! Ольге не приходила в голову мысль, что дело тут не в мужьях, просто это у них с матерью что-то в характерах не то… Некогда было заниматься самокопанием, надо было действовать. Самый подходящий случай пообщаться с Игорем. Сейчас муж в отъезде, а потом, если его назначение состоится, все завертится бешено, некогда будет.

Настало время сестричке выйти на арену. Не зря Ольга возилась и кормила ее без малого два месяца. Однако, что называется, не в коня корм – худая Ленка, как доска. Придется как-то маскировать фигуру. Ольга подумала и разработала удачный, как ей показалось, план. Лена заменит ее в театре. Аскольд будет сидеть не рядом с ней, поэтому ничего не заметит, а к концу спектакля Ольга подъедет и снова поменяется с Леной одеждой. О том, что Лена может не согласиться играть ее роль, Ольга и не думала – пусть только попробует! Ольга пригрозит ей, что вышвырнет обратно в ее Тмутаракань, кому же этого захочется после того, как вкусила сладкой жизни в Питере?

С Зинаидой разговор прошел как по маслу. Когда Свирбенко вошел в дом к матери, Зинаида допивала четвертую чашку чая с баранками и печеньем. От конфет Зинаида с сожалением отказалась, потому что по причине отсутствия зубов могла жевать только мягкие, шоколадные, а дальняя родственница подала к чаю паршивые карамельки. А еще мамаша главного полицейского начальника!

Свирбенко достаточно ловко, как ему показалось, навел разговор на лисинских жителей, Зинаида разговор подхватила, честно перечисляя всех в порядке проживания и давая каждому нелицеприятные характеристики. Капитан послушал, поглядел на часы, понял, что просто так ему от Зинаиды ничего не добиться, и велел матери выставить на стол вчерашнюю непочатую бутылку коньяка. Это была удачная мысль, потому что Зинаида сразу оживилась. И дело пошло на лад. Она добросовестно перечислила Свирбенко всех городских, живущих летом в деревне, были среди них и новые люди, но, как с сожалением признался себе капитан, не вызывающие подозрений – либо семья большая с детьми, либо древние старики.

– Живет один в бывшем доме дяди Коли, – с сомнением проговорила Зинаида, – говорит, что жена выгнала. Так он вообще со двора никуда не ходит, даже на реку купаться.

– Молодой? – вскинулся капитан.

– Молодой, да не очень, под сорок будет… Хотя, раз я его даже с бабой видела, из леса шел, по старой дороге. Она, Надежда-то, сейчас одна живет, мать куда-то сплавила. Скучно, конечно, одной-то, вот она и… – Зинаида скабрезно хихикнула, – с мужиками по лесу гуляет.

– Зачем же по лесу гулять, когда одна живет, да и он один? – деловито удивился капитан, но прервал себя на полуслове.

Вот именно: зачем?

– Это кто ж такая, баба-то?

– Да которая за малиной ходила и покойника в лесу нашла.

Стоп! Свирбенко вспомнил: как ее, Лебедева. И ведь вроде нестарая тетка, бодрая. Опять же городская. Он сам решил избавиться от такой свидетельницы на всякий случай: мало ли что она тогда разглядеть успела, чтоб лужскому начальству не рассказывала. А теперь получается: живет одна, всюду шляется зачем-то, когда в лесу ни фига нет, и в том деле – первая она к трупу подошла, Васильич говорил – наблюдательная.

В общем, подозрительная тетка. Хотя и живет летом в Лисине уже давно, больше десяти лет, но общается с каким-то пришлым мужиком. Мужик-то по параметрам подходит – одинокий, посторонний. Значит, если сегодня вечером появится гость из лагеря, Свирбенко может с чистой совестью указать ему двух подозрительных личностей. Но… не случайно капитан так боялся своего гостя. Допустим, назовет Свирбенко имя мужика этого, Алексея. И гость пошлет туда своих парней, чтобы выяснить то, что их интересует. И в любом случае у него, Свирбенко, будут неприятности, потому что он-то знает, что у людей из лагеря расправа одна. Вот как с этим, что со станции шел. Допустим, от Алексея этого они чего-нибудь и добьются, а потом сделают все тихо, аккуратно. Но это еще вопрос, потому что, как говорила Зинаида, он редко куда-то ходит, в основном сидит на участке. Значит, к нему домой надо идти парням. А там кругом соседи, это проблема. Он мужик молодой, крепкий, все не так просто.

А если назвать капитану оба имени, то даже если тетка Лебедева и ни при чем, все равно они ее в покое не оставят. И получится, что был человек – и не стало его резко. Но ведь ее все соседи знают, ведь муж из города приедет, искать будут. Никто ничего не найдет, пропала – и все, но ему, капитану Свирбенко, ни к чему исчезновение на участке. А если двое пропадут, тут уж не свалишь на несчастный случай в лесу. Еще с тем покойником не разобрались. Ох, не в добрый час он согласился помогать таинственным людям из лагеря!

Зинаиду развезло от коньяка, она развалилась на диване и все порывалась запеть. Мать смотрела укоризненно.

– Ладно, – поднялся капитан, – путь она пока тут поспит, а я после работы ее в Лисино подброшу.

Он закрутился с делами, да пока начальство в Лугу провожал, так что повез Зинаиду домой только в девятом часу.

Надежда шла с бидоном молока и увидела, что к дяди-Пашиному дому подъехала машина, вышли Зинаида и капитан Свирбенко. Он крикнул что-то дяде Паше в глубь двора, а на Надежду внимательно посмотрел. Нехорошо так посмотрел, пристально и хмуро. Надежда подняла голову и прошла мимо, стараясь сделать равнодушное лицо. Очень ей не понравился взгляд капитана.

Бейсик сидел на крыльце, ожидая парного молока. Надежда плеснула коту, рассеянно сама выпила кружку, хотя дала себе слово пить только простоквашу, и то снимать сверху сметану. Потом она пошла поливать огород, оставив Бейсика сторожить дом, потому что огород большой, дверей дома из него и не видно. За привычными делами она отвлеклась от тревожных дум, тем более что машины капитана Свирбенко она у дома дяди Паши больше не видела. Очевидно, полиция отправилась восвояси. Надежда повеселела.

– Бейсик, чай будем пить? – Но Бейсик уже умылся, наточил когти и ушел по своим охотничьим делам.

Усевшись с чашкой чая за компьютер, хотя муж ее за это всегда ругал, он не мог понять, как можно одновременно пить чай и работать, Надежда вспомнила, что забыла закрыть теплицу. Ночи в августе холодные, и хоть от огурцов в доме было просто некуда деться, Надежда пересилила себя и вышла на минуту в огород. Там она полюбовалась еще немного огромной жабой, которая уже второе лето жила под кустом смородины, и поздоровалась с двумя ежами. Вернувшись в дом, она неприятно удивилась, потому что в комнате стоял капитан Свирбенко и пялился на включенный компьютер.

– А что, разрешения войти спрашивать не надо? – буркнула Надежда.

– Это что тут? – рявкнул капитан, обдав Надежду привычным запахом спиртного.

– Вы что, компьютера никогда не видели? – осведомилась Надежда. – Не в тундре живете.

Капитан явился к Надежде, чтобы припугнуть ее как следует, расспросить, не скрыла ли чего-нибудь при осмотре трупа, зачем она шастает по окрестностям. В глубине души он не очень верил, что тетка шпионит за ребятами из лагеря, так только, воду мутит. Другое дело – тот, Алексей. Но к нему капитан на дом ходить поостерегся, решил расспросить про него у Надежды. Настроен он был спокойно, но когда увидел компьютер, то заколебался: зачем этой тетехе в деревне компьютер?

– Я знаю, что это такое. Отвечайте, что вы с ним делаете?

– Работаю, – вздохнула Надежда. – Я – инженер-программист. Есть такая профессия. А теперь вы мне ответьте: по какому праву вы вломились в дом и что вам вообще тут надо?

Капитан мгновенно разъярился от ее тона. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали, как-никак он у себя в Оредеже был главной полицейской властью.

– Да я ж тебя, – вдохнул он, – за сопротивление полиции… в камеру запру… со шпаной!

– Рехнулись? – С виду Надежда была спокойна, но внутри у нее так все клокотало, что она совершенно не испугалась и забыла об осторожности.

– Ордер есть у вас? На обыск, на арест! Оредеж не край света, начальство и на капитана Свирбенко найдется!

При упоминании о начальстве капитан немного опомнился, но, не показывая Надежде, что испугался, он подступил к ней ближе и заорал:

– Говори быстро, какого черта шляешься в лесу, когда я запретил?

В непосредственной близости от Надеждиного лица оказалась его злобная харя, пахло от него чесноком и сивухой.

– Пошел ты! – Надежда оттолкнула его обеими руками, ярость застилала ей глаза.

Просто удивительно, как они с капитаном возненавидели друг друга с первого взгляда. Все говорило ей о том, что капитан явился к ней, так сказать, не при исполнении, и она опрометчиво дала волю своему гневу.

– Все, – злорадно произнес Свирбенко, – сейчас поедем в Оредеж, посажу тебя в камеру, к утру в ногах валяться будешь… чтобы выпустил.

Все это были меры психологические, Свирбенко пугал, вовсе незачем было ему везти Надежду в Оредеж, чтобы она потом скандалила и жаловалась. Кроме того, если он собирался сдать ее людям из лагеря, незачем было привлекать к ней внимание властей. Он просто хотел как следует ее припугнуть, чтобы она унижалась, плакала и просила. Так вели себя с ним многие, почти все, он к такому привык, ему даже было приятно.

Свирбенко подошел к компьютеру и, не примериваясь, ткнул пальцем в кнопку выключения. Надежда метнулась, чтобы ему помешать, и застонала, не успев. Он некорректно вышел из Windows. В прошлый раз, когда Бейсик случайно прыгнув на стол и нажал лапой кнопку, она полдня возилась, чтобы наладить проклятый ноутбук.

– Что вы делаете?

– С собой беру вещественное доказательство.

– Ах ты, паразит! – Надежда поняла, что даже если завтра ее выпустят живую и здоровую, то компьютера она не увидит никогда в жизни – сопрут, а он чужой и 1000 долларов стоит!

Она схватила Свирбенко за руку, заорав в полный голос:

– Отдай вещь, сволочь!

Но не с ее силами было мериться с этаким боровом. Тогда Надежда, чтобы оторвать его руку, с огромным удовольствием вонзила в нее зубы. Капитан заорал от боли и не глядя, наотмашь, двинул ее по лицу. Удар был настолько силен, что она отлетела метра на два и упала, ударившись головой о беленый печной стояк. Капитан обернулся и увидел женщину, лежащую без сознания.

– Чертова баба! – произнес он растерянно. – Все не как у людей!

Он осторожно подошел и потрогал ее голову. Крови не было. Капитан послушал – вроде дышит. Вот ведь история… Если он сейчас отсюда уберется, то она очнется и завтра такой скандал закатит в Оредеже. Он, конечно, не признается, мол, врет все тетка, но люди-то видели в Лисине его машину. И Зинаиду он про тетку расспрашивал. Черт его дернул сюда притащиться, неприятностей испугался. Вот теперь и будут неприятности. А если она вообще того и кто-нибудь видел, как он к ней в дом входил? В августе ночи темные. Но сейчас ведь не совсем ночь…

Капитан подумал немного и решил везти сволочную тетку прямо в лагерь. Путь они там с ней что хотят делают, допрашивают. Он уедет, и знать ничего не знает! С трудом он выволок тетку на крыльцо. Хотел было взять компьютер, но рук не хватало, поэтому он только сунул в карман коробочку с дискетами – может, что важное.

На дворе была тьма-тьмущая. Когда он выходил не на улицу, а назад, в поле, из-за сарая метнулась тень, но капитан, увлеченный тяжелой ношей, ничего не заметил. Свирбенко чуть не волоком протащил Надежду метров пятьдесят по скошенному полю, там в низинке он прятал машину. Надежда пришла в себя и пыталась сопротивляться. Пришлось Свирбенко снова легонько ее стукнуть. Они тихонько выехали на шоссе, а потом – на старую дорогу к Забелино. И тут вдруг с заднего сиденья капитанских «Жигулей» вытянулись две руки и сжали капитанское горло.

– Тормози, – послышался шепот.

Свирбенко не подчинился. Тогда человек сзади нажал у него на шее нужную точку, и капитан взвыл от боли. Ногой он нащупал тормоз и потерял сознание от резкого удара по шее. Надежда пришла в себя оттого, что кто-то похлопывал ее по щекам. Когда глаза открылись и привыкли темноте, она узнала Алексея.

– Ну что, доигрались? – спросил он вместо приветствия.

– Вы тоже. Ему про нас Зинаида рассказала, она видела, как мы вместе шли вчера.

– Значит, ищет капитан. Разнюхивает по просьбе этих, из лагеря. Решил выслужиться, вот сам и приперся. Вы что, дрались с ним?

– Вроде того, – вздохнула Надежда.

– Очень неразумно.

– Идите к черту! – разозлилась она. – Лучше скажите, что сейчас делать.

– Значит, он сегодня приехал с Зинаидой, следовательно, те еще ничего не знают.

– Почему это? – Очевидно, удар по голове притупил Надеждину способность быстро соображать.

– Потому что в противном случае к вам пришел бы не капитан, а эти, из лагеря. Придется устроить аварию.

– Вы что, убить его собираетесь? – испугалась Надежда. – И опять я свидетель.

– Надо бы, – вздохнул Алексей. – Сволочь продажная! Но нельзя – менты со всей области понаедут.

Он подтащил капитана к машине и резко стукнул головой о руль. Раздались стон и бульканье. Это было слишком для сегодняшнего вечера, и Надежда, шатаясь, отошла подальше в поле, потому что ее саму затошнило. Алексей ходил по дороге, что-то прикидывая, потом сел в машину, разогнал ее, направив прямиком в толстую березу, оставшуюся от аллеи, посаженной помещиком Воронцовым. Машина врезалась в дерево, раздался сильный удар, что-то загорелось. Алексей торопливо подтащил безжизненное тело Свирбенко поближе, чтобы казалось, что капитана выбросило из машины от удара о дерево.

– Уходим, а то сейчас взорвется.

– Его не достанет?

– Нет, он не обгорит, но голову я ему разбил прилично. Пусть капитан полежит в больнице и подумает о своем поведении.

– Подождите! – внезапно в мозгу Надежды мелькнуло смутное воспоминание. – У него в кармане должна быть коробочка такая, с дискетами…

– Нет там ничего!

– Не может быть! Значит, она выпала в машине.

И тут прогремел взрыв.

– Бежим, а то люди увидят. Черт с ними, с вашими дискетами.

– Одна из них была вашей, – грустно сказала Надежда.

– Значит, это ее нашел Персик?

– Ну да. – Надежда виновато на него поглядела, но это не помогло – Алексей готов был ее убить.

– Если бы вы сразу отдали ее мне!

– Сейчас, разбежалась! – Надежда немедленно разозлилась. – Если бы вы не морочили мне голову, а сразу сказали, кто вы такой…

– Между прочим, я спас вам жизнь!

– Это не аргумент! – парировала Надежда. – Вы спасли мне жизнь, потому что надеялись получить от меня информацию. И уж если вы такой крутой и бесстрашный, то почему не защитили меня в собственном доме? Если бы подлец Свирбенко ударил меня посильнее, я бы вообще могла не очнуться.

– Я не успел, – признался Алексей, – слишком поздно нашел его спрятанную машину.

Разговор они вели на бегу. Алексей помог Надежде перебраться через канаву, и наконец они достигли ее дома. Кругом было тихо, только у самого крыльца им бросился под ноги взъерошенный Бейсик. Пока Алексей проверял, все ли в порядке во дворе, не видел ли кто, как они после взрыва бежали от старой дороги, Надежда, сама не зная почему, быстро спрятала многострадальный компьютер под подушку и накрыла еще сверху одеялом.

Алексей запер двери и уселся напротив Надежды, не зажигая света. Со стороны старой дороги с места взрыва послышались крики.

– Позвонят в Оредеж, приедет полиция и «Скорая». Полиция ничего не заподозрит – ехал пьяный, врезался в дерево. А вот те, из лагеря…

– Кто же они такие? Что за страшные дела там творятся?

– Вам бы лучше про это не знать, – Алексей смотрел строго, – как говорится, меньше знаешь – и так далее. Надо бы вам отсюда поскорее уехать, но нельзя – еще заподозрят.

– Да я завтра ехать никуда не смогу – голова сильно болит, слабость.

– Отдыхайте сейчас, я завтра вас навещу.

Когда Надежда запирала за ним дверь, со стороны старой дороги послышался шум подъезжающей машины.

На следующий день все новости принесли с утра пораньше Нина Михайловна с Персиком. Они подробно рассказали про аварию, и про взрыв, и про то, что капитана Свирбенко отвезли в больницу в тяжелом состоянии.

– А ты что, Надя, не выходишь?

– Голова что-то побаливает, давление, наверное.

– Ясное дело. Тебе сколько лет – сорок пять? Ну, так это самый для женщины критический возраст. Организм перестраивается – старость не за горами, – выдала эта злыдня Нина Михайловна.

Надежда хотела сказать, что ей не сорок пять, а сорок восемь и что старухой она себя совершенно не чувствует, но махнула рукой. Бейсик весь день был к Надежде чрезвычайно внимателен, лежал на коленях или рядом и мурлыкал, по выражению Сан Саныча, усиленно работал котом. К вечеру, когда стемнело, в окно постучал Алексей.

– Вы живы?

– В некотором роде, – пробормотала Надежда. – Какие новости?

– Абсолютно никаких, – недовольно ответил он.

Надежда чувствовала себя виноватой из-за дискеты, поэтому попыталась наладить отношения:

– Можете вы мне хотя бы намекнуть, каковы ваши дальнейшие планы?

– Хотел бы я сам знать, – вздохнул он.

– Я мало о вас знаю, – нерешительно продолжала Надежда, – но, судя по тому, что я видела, вам нужно каким-то образом незамеченным пробраться в лагерь. Пока вам это не удалось.

– Да, я облазил все окрестности, кое-что мне удалось разглядеть и выяснить, но не все. С реки тоже не подойти, вернее, подойти, но к самому дому не подобраться.

– Там дом большой, каменный, бывшее поместье Воронцовых, а еще амбар, то есть на самом деле не амбар, а конюшня…

– Подробнее, пожалуйста.

– В общем, когда мы тут дом купили да появилось время по окрестностям гулять, было это лет десять назад, поместье стояло пустое, а рядом в бывшей конюшне колхоз устроил овощехранилище. Потом крыша в некоторых местах совсем прохудилась, видно, картошку заливать стало, забросил колхоз это строение. И стали там бомжи жить, во всяком случае летом. А дальше все к лагерю отошло.

– Насколько я мог выяснить, крышу они починили, а стенам каменным что сделается, и так по всему выходит, что у них там склад.

– Скорей всего. А вы знаете, что помещик Воронцов примерно в шестидесятых годах прошлого столетия конюшню сделал уже из готового строения? Ну, естественно, что-то там переделывал, но фундамент и стены были.

Надежда оживилась и пересказала Алексею все сведения про новгородцев, бежавших от Ивана Грозного, и так далее.

– Муж мой русской историей очень интересуется. Как стал он бывать здесь со мной, так загорелся идеей выяснить побольше об этих местах. В библиотеки ходил, даже в Лугу ездил в краеведческий музей. Но это уже позже было, а раньше, лет восемь назад, когда мы с мужем еще незнакомы были, сидим мы с приятельницей как-то в Оредеже, автобуса ждем. И присоседился к нам один такой дядечка средних лет, не пьяный, одет ничего себе. Давай разговаривать, рассказывать про здешние места. Сам он родился в Забелине, сейчас живет в городе, а сюда приезжает мать проведать. И как начал он нам лапшу на уши вешать!

И будто в краю этом люди жили давным-давно – сначала финские племена древние, а потом славяне. И где-то метров шестьсот от деревни Забелино в поле есть огромный камень-валун. Сверху он плоский, как стол, а сбоку на нем такая вмятина – получается как след огромной человеческой ступни. И будто бы древние славяне камень этот считали святилищем, жертвы на нем приносили. Так и сказал мужичок: «У них там было капище». Вот какие слова знал!

А тогда деться нам с подругой некуда, до автобуса еще много времени, сидим, слушаем от нечего делать. А дядечка видит, что мы уши развесили, как понесло его! И что амбар, то есть конюшня, лет за сто до самого барского дома в Забелине построен был – это мы от него узнали. А ему якобы дед рассказывал, что строили этот амбар в восемнадцатом веке уже из готовых камней, то есть дед-то сам там не был, но такие ходят легенды, что были там развалины очень древние.

Дальше мужичок, как мы думали, совсем заговариваться стал. И про наше Лисино, что построено оно на древнем святом месте, и про подвалы каменные, и ходы подземные. В общем, автобус подошел, и мы расстались.

Выбросила я из головы этого дядечку, потому что, сами понимаете, было это лет восемь назад, мы с приятельницей тогда помоложе были и посимпатичнее… Вот, думаю, и захотелось мужчине перед дамами, что называется, хвост распустить.

А уж потом, когда муж мой, Сан Саныч, этим заинтересовался, он разговаривал с директором краеведческого музея в Луге. И директор этот, я вам скажу, оказался весьма культурным человеком. Знаете, как бывает в музеях этих маленьких: всех экспонатов – только пробитая бандитской пулей буденновка да скелет какого-нибудь местного Павлика Морозова, а также фотография, где бедные пионеры в походе по местам боевой славы нашли ржавый немецкий штык.

И боже сохрани, не хочу я ничью память потревожить и обидеть никого не хочу. Но ведь неинтересно же! А в Луге директор пожилой, под семьдесят ему, сам по специальности археолог. И как начал он Саше рассказывать про то, что здесь предположительно раньше творилось! Жили и правда здесь финно-угорские племена, и якобы на месте деревни Забелино была и правда у них не то крепость, не то еще что каменное, потому что в этих местах камней много. Крепость эту разрушили викинги. Не улыбайтесь, они сюда заходили, предположительно до двенадцатого века. Значит, в двенадцатом веке и разрушили. Этот старичок из музея очень ругался: мужик русский ленив, говорит, видит – камни для строительства подходящие, он и приспособил их к делу. А если бы, говорит, все эти развалины двенадцатого века остались как были, то сколько же интересного можно было бы там найти! А так, говорит, во всех окрестных деревнях дома и даже коровники из того древнего камня сложены.

Ужас, как я жалела, что тогда с Сашей в Лугу не поехала!

И представляете, в прошлом году приезжают и правда сюда археологи. С одним я познакомилась – у нашей бабы Мани он молоко брал. Так он и говорит, что тут, какой холм ни возьми, всюду городище. Они в двух местах копают и даже нашли горшок золотых монет. А еще украшения всякие, посуду и предметы быта, я сама видела. Местные и скандинавские, даже на мой взгляд отличить можно, скандинавские – лучше.

– И вот, Алеша, не сочтите меня за ненормальную, – Надежда отставила пустую чашку и внимательно поглядела на Алексея, – но я все того дядечку вспоминаю, с автобусной остановки. Ведь пока все подтверждается, что он рассказывал. Так, может, и про подземный ход все правда?

– А как считает директор краеведческого музея? – усмехнулся Алексей.

– Он конкретно по этому поводу ничего не считает, но существует какое-то древнее предание, что жители крепости, которую викинги осаждали, так и не сдались. А когда викинги в крепость ворвались, то никого там не нашли, потому что все жители ушли через подземный ход и уплыли по реке на лодках. А что церковь наша в Лисине была в свое время построена на святом месте, так это и бабушка Маня знает.

– Н-да, источники информации у вас какие-то… – Алексей поморщился.

– Как хотите, – обиделась Надежда, – я вам рассказала, что знаю.

– И что, вы считаете, что если действительно был подземный ход, то так он до нынешнего времени и сохранился?

– В этих краях землетрясений не бывает, – пожала плечами Надежда.

– И где же мне искать вход?

– Что вы как дитя малое? – разозлилась Надежда. – Может, мне вас еще за ручку отвести? Походите там, на холме, где церковь раньше была, на обрыве посмотрите, что к реке ведет. Насколько я понимаю, больше вам ничего не остается.

– Это верно, – кивнул Алексей.

– Но все же, что вам удалось выяснить про людей из лагеря?

– Долгая история… Скажем так: там живут хорошо обученные, тренированные молодые мужчины, в любой момент готовые пойти и сделать то, что им прикажут.

– Кто же им приказывает?

– А вот для того, чтобы это выяснить, я и торчу тут столько времени.

«Странно как-то!» – подумала Надежда, но вслух ничего не сказала.

Как того требовал заведенный у них порядок и в полном соответствии с этикой своей профессии, Аскольд Авдеев в театре держался метрах в пяти позади Ольги и в зале должен был сидеть на два ряда позади – и для того, чтобы не компрометировать хозяйку своим присутствием, и для того, чтобы лучше видеть обстановку – из первого ряда, куда Ольга всегда брала билеты, ему пришлось бы постоянно оглядываться, что само по себе привлекало бы внимание. Кроме того, на приличных спектаклях в первом ряду сидели обыкновенные разного рода влиятельные персоны – попросту шишки, которых бесконечно снимали газетчики и телевизионщики, а приличному телохранителю в кадр попадать никак нельзя. Вот и сейчас Аскольд шел немного позади Ольги. Собственно, настоящая задача охраны перед ним не стояла: кому придет в голову устраивать покушение на легкомысленную жену вице-губернатора?! Основная задача, которую перед ним поставил Никита Шувалов, приставив к своей жене, – не допустить, чтобы Ольга улизнула с мужиком и чтобы ее кто-нибудь при этом видел, – в общем, не допустить скандала. Поэтому если Аскольд и «сканировал» взглядом наполнявшую театральное фойе публику, то делал это просто по глубоко укоренившейся профессиональной привычке.

Хотя они приехали в театр поздно и вошли в фойе с первым звонком, Ольга направилась не в зал, а в туалет. Аскольд знал, что она посещает дамскую комнату при каждом удобном случае, чтобы подправить, как она выражалась, косметику. Как будто за пятнадцать минут в машине могло испортиться то, что она с таким старанием наносила дома в течение двух с половиной часов! Аскольд спокойно остановился возле колонны, лениво наблюдая за дверью. Ольга отсутствовала долго, прозвенел второй звонок, потом третий, и только тогда она появилась в дверях, уткнувшись в программку. Она торопливо устремилась в зал, Аскольд прошел следом и занял свое место в пятом ряду.

Ему, разумеется, и в голову не пришло, что произошло только что в дамской комнате.

Войдя туда, Ольга увидела поджидающую ее в страшном волнении сестру. Для того чтобы заставить сестру подыграть ей в этот вечер, Ольге пришлось приложить массу усилий. Она кричала и скандалила, потом пробовала уладить дело по-хорошему, потом обвинила Лену в неблагодарности – не хочет сделать для сестры такую малость. Лена, в душе совершенно не авантюристка, согласилась с огромным трудом. И теперь, с одной стороны, мучилась угрызениями совести – то, что они делали, казалось ей аморальным, а с другой стороны – просто трусила: а что, если телохранитель заметит подмену? Хотя Ольга и уверяла ее, что Аскольд ничего не заметит, а если и заметит, то неприятности будут только у самой Ольги, – тем не менее Лена боялась ужасно.

Однако, как только на пороге появилась Ольга, дрожать и сомневаться стало некогда: сестра подхватила ее и повлекла в вихре своей энергии. Убедившись, что в комнате, кроме них, никого нет, сестры закрылись в ближайшей кабинке. Там Ольга мгновенно выскочила из своего умопомрачительного платья (работа самого` покойного Версаче), помогла Лене снять ее весьма скромный, хотя и неплохой французский костюм – Ольга сама отдала его Лене, – он лежал у нее года полтора, потому что стал узок в бедрах. Теперь юбка тоже еле налезла, но Ольге было все равно. Проверив, как сидит на Лене «Версаче», она поморщилась – свободно, ну да ладно, авось Аскольд не заметит – все-таки мужчина. С прическами они долго возились днем. Ольга против обыкновения не вызвала своего парикмахера, пришлось обходиться своими силами. Неожиданно помогла мать. Она усадила их обеих перед зеркалом и тщательно уложила волосы, стараясь, чтобы прически были похожи как две капли воды.

Лена стояла, растерянно улыбаясь.

– Слушай, возьми себя в руки, ты же актриса! – прикрикнула старшая сестра. – Или балерины только ногами дрыгать умеют?!

Ольга еще раз придирчиво осмотрела сестру, сунула ей в руку театральную программку и вытолкнула наружу. Сама она выждала пять минут, надела темный парик, эффектные очки с простыми стеклами, затем спокойно вышла из туалета, покинув здание театра, и села в машину поджидавшего ее Игоря.

– У нас два с половиной часа, – выразительно произнесла она, постучав по циферблату золотых часиков.

– Понял, – радостно ответил Игорь и, резко тронув машину с места, на полной скорости рванул к дому, где жил его приятель, который уехал на неделю в Швецию и оставил любвеобильному Игорю ключи от своей квартиры.

Аскольд внимательно оглядывал зал, периодически бросая взгляд на хозяйку. Смотреть балет ему было некогда, да, по правде сказать, и неинтересно. Боевик по видику – это другое дело, но только в свободное время. К работе он относился очень серьезно. В антракте хозяйка осталась сидеть на своем месте – не пошла по обыкновению в дамскую комнату и даже не вышла пройтись по фойе.

Это было необычно, но не вызвало у него беспокойства – Аскольд внимательно посмотрел на нее. Она показалась ему более напряженной, чем обычно, но и только. Правда, он видел ее со своего места только со спины. Но внимательному взгляду и этого было достаточно. Она просидела весь антракт, листая программку, к ней тоже никто не подошел.

Второе отделение прошло спокойно. Хозяйка поднялась со своего места и двинулась потихоньку из зала. Аскольд, проталкиваясь сквозь плотную толпу зрителей, пошел следом. Ольга не повернула, как все, к выходу, а снова зашла в туалет. Аскольд хмыкнул, но по-прежнему ничего не заподозрил. Публика быстро рассосалась, но Ольга все не выходила. Аскольд занервничал. Он уже сделал шаг к дверям туалета, решив самолично проверить, не случилось ли чего с легкомысленной хозяйкой, но она наконец появилась в дверях – явно взволнованная, с красными пятнами на лице. Аскольд шагнул ей навстречу и вдруг понял, что это не она, не Ольга. Женщина была невероятно похожа на Ольгу, но эта была моложе, лицо ее не было таким холеным, и вместе с тем в ней не было Ольгиной наглости и самодовольства. Она была гораздо беззащитнее и, пожалуй, женственнее.

Все эти отличия неизвестной женщины от Ольги Шуваловой Аскольд не сформулировал мысленно, он просто стопроцентно понял, что баба другая, что его пытаются обмануть, уже обманули. В один прыжок приблизившись к женщине, Аскольд схватил ее за руку и втащил в туалет – у него оставалась надежда, что Ольга спряталась там, только теперь пытаясь подсунуть ему двойника. Но внутри никого не было – он убедился в этом в считаные секунды, окон и других выходов тоже не было. Аскольд понял, что его провели, как лоха. Ольга поменялась одеждой с двойником, когда она первый раз вошла в туалет перед началом спектакля, этим и объяснялось странное поведение женщины, ее волнение – а он, Аскольд, не обратил внимания! Смотрел на нее три часа и не понял, что перед ним – другая!

Такого прокола с ним не случалось никогда в жизни. Конечно, он видел ее только со спины и на некотором расстоянии, но для профессионала такое непростительно. Как объяснить это нанимателю? Его не интересует, куда ты смотрел, ты – профессионал, ты сам выбираешь позицию для наблюдения, и если охраняемую персону у тебя под носом сумели подменить, грош тебе цена.

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове у Аскольда. По-прежнему держа женщину за руку, он выволок ее в фойе, грозно навис над ней и спросил шепотом:

– Где Ольга?

– Она… она должна была приехать к концу спектакля.

– А ты кто такая?

– Я ее сестра…

– Какая еще сестра? У нее же нет никаких сестер!

– Есть… мы не виделись… я жила с отцом…

Не выпуская ее руки, Аскольд быстрым шагом направился к выходу: фойе уже опустело, они привлекали внимание. Он решил ехать домой и там во всем разбираться.

Хотя фойе было уже пусто, в дверях толпились последние задержавшиеся зрители – кто-то ждал машину, кто-то обменивался впечатлениями о балете. Аскольд, расстроенный своей недопустимой оплошностью, утратил бдительность. Он не обратил внимания на невысокого худощавого мужчину в темно-сером костюме, который подошел к нему вплотную в толчее перед выходом. Только почувствовав ледяной холод узкого лезвия, вонзившегося под левую лопатку, Аскольд понял, что допустил сегодня еще одну оплошность. Это была его последняя мысль: узкое жало стилета вошло прямо в сердце, и Аскольд рухнул на ступеньки театра бездыханным.

Испуганная блондинка в вечернем платье от «Версаче» не успела понять, что произошло: только разжались стальные пальцы Аскольда, как двое мужчин подхватили ее под руки и, не дав прийти в себя, втолкнули в большую черную машину с затененными стеклами. Она хотела крикнуть, но рот уже залепили чем-то отвратительно клейким. С двух сторон ее сжимали мускулистые молодчики, она не могла крикнуть и даже шевельнуться. Машина резко рванула с места.

Последние зрители на ступенях театра увидели резко упавшего мужчину. Кто-то склонился к нему, кто-то полез за валидолом, думая, что у человека сердечный приступ, кто-то пытался вызвать «Скорую помощь». В такой суматохе никто не заметил похищения элегантной блондинки – просто женщину посадили в машину, очевидно телохранители – по одежде было видно, что она не из простых… Маленькую ранку на спине бесчувственного человека тоже никто не заметил, а когда буквально через две минуты подъехала машина «Скорой помощи» и молодые, спортивного вида санитары погрузили мужчину на носилки, внесли в машину и уехали, включив сирену, свидетели инцидента и вовсе успокоились. Никто из них не удивился тому, что «Скорая», которую обычно ждут часами, появилась сегодня так быстро.

Игорь выжимал из машины все, что мог, но на Фонтанке они попали в пробку, и, когда доехали до театра, последние зрители уже разошлись. Ольга порядочно перепугалась – то, что она подставила сестру, ее мало беспокоило, но вот то, что ее авантюра наверняка уже раскрылась и Аскольд все доложит мужу, – это ее пугало всерьез. Никита и без того на нее страшно зол, сегодняшняя история только подольет масла в огонь.

Убедившись, что возле театра ни Лены, ни Аскольда не видно, Ольга попросила Игоря отвезти ее к матери. Скорее всего, Лена должна быть там – Аскольд наверняка, обнаружив подмену, не стал бы ее держать… хотя кто его знает?!

Мамаша ужасно удивилась ее позднему визиту и сказала, что Лена у нее не появлялась и не звонила. Конечно, она не преминула устроить очередную сцену на тему «брошенная мать», но сегодня Ольге было не до ее тонких переживаний. Она тряслась за собственное благополучие. Набрав телефон своей квартиры, Ольга бесконечно долго вслушивалась в длинные гудки. Дома никого не было. Да куда же они все делись?

В театре их нет, к матери Лена не заезжала и не звонила, домой не вернулась. В городе у нее нет никаких знакомых, так что идти ей некуда. Но Лена – ладно, допустим, она могла в театре с кем-то познакомиться, хотя это совершенно не в ее характере, но Аскольд?! Ведь это не человек, это робот! Он точен, как часы, и предсказуем, как железнодорожное расписание. Если его нет в театре, следовательно, он должен быть дома. Может, еще не доехали? Конечно, времени прошло много, но пробки… Хотя какие поздно вечером пробки… И Аскольд – это не растяпа Игорь, уж он-то водит машину как бог… Ольга на всякий случай выждала еще полчаса и снова набрала свой номер, не вслушиваясь в обиженную болтовню матери. Ей по-прежнему ответили долгие гудки.

Совершенно растерянная, не зная, что и думать, Ольга решила ехать домой. В двенадцать часов ей обычно звонил Никита с единственной целью – проверить, ночует ли она дома, и она решила, что лучше уж ей быть в это время на месте, а там посмотрим, как будут развиваться события.

Попрощавшись с матерью, она спустилась по лестнице и в глубокой задумчивости пошла к дожидавшейся ее неподалеку машине Игоря. Что могло случиться в ее отсутствие? Куда могли подеваться Лена и Аскольд?

Дверца машины распахнулась, Ольга, все так же глубоко задумавшись и ни на что не обращая внимания, села на переднее сиденье. Что-то в машине было не так.

– Поехали к моему дому, – сказала она наконец, решительно повернувшись к Игорю.

К Игорю?

В машине кое-что было очень не так. На водительском сиденье сидел вовсе не Игорь. Это был совершенно другой мужчина – крупный, тяжеловесный, с большими грубыми руками и мрачным угрожающим лицом.

Ольга схватилась за ручку двери, попытавшись открыть ее и выскочить наружу. Но мужчина за рулем положил ей на руку свою огромную лапищу и пробасил:

– Сиди, цыпа. Сиди и не рыпайся.

На следующий день Надежда чувствовала себя значительно лучше. Голова после удара о печку почти не болела, Надежда даже слегка подивилась такому обстоятельству. Надо было вставать и приниматься за хозяйственные дела. Кроме того, по работе на компьютере она давно уже пропустила все сроки. После того как капитан Свирбенко напортил, пришлось повозиться. Помянув недобрым словом капитана в частности и всю полицию в общем, Надежда окунулась в работу. День был, как обычно, жаркий, никто ее не беспокоил, деревня как вымерла. К вечеру на улице стало прохладно, а на душе у Надежды – неспокойно. Что-то там поделывает Алексей? Зайдет ли нынче вечером рассказать ей о своих поисках или он посчитал все их вчерашние разговоры пустыми бабьими сплетнями и плюнул на это дело?

Надежда долго крепилась, а потом собралась, надела джинсы, кроссовки и неприметную серую курточку. Она решила сама прогуляться к холму, где была раньше церковь, место там безлюдное, никто ее не заметит. На часах было полдесятого. Скоро станет темнеть. Она не спеша дошла по дороге до лужка, где раньше располагалась церковь, незаметно осмотрелась и юркнула в заросли сирени и рябинника. Вот место, где раньше был сад, – в зарослях осталось несколько одичавших вишен и яблонь. В самом центре находилась огороженная полусгнившим заборчиком могила последнего священника. Умер он в 1926 году, а с того времени церковь вообще закрыли.

Все привычное, знакомое. И хотя Надежда не была именно тут несколько лет, ничего не изменилось, заросли только стали гуще. Теперь она уже и сама устыдилась глупых мыслей насчет подземного хода. Но по привычке доводить дело до конца решила пройтись еще по холму, который образовался на месте развалин церкви.

Холм как холм, малина дикая растет. Надежда съела ягодку и огляделась. Лужок был скошен, а на холме росла густая трава. Дальше были лес и обрыв, круто уходящий к реке. Он тоже густо зарос деревьями и кустарником.

«Не свалиться бы в темноте!»

– Что вы тут ходите! – сказал Алексей, неслышно появляясь у нее за спиной.

– Да вот, – растерялась Надежда, – гуляю.

– Ничего вы тут путного не нагуляете, глупости все это.

Алексей бродил по этому месту уже несколько часов, был голодный и от этого злой, как всякий нормальный мужчина.

– Ну, так пойдемте ко мне ужинать! – миролюбиво предложила Надежда.

Он буркнул что-то неразборчиво и скрылся в кустах над обрывом. Надежда постояла немного, подождала и полезла вниз, стараясь по возможности оставаться в приличной позе и не очень кряхтеть. Лужок и холм были прежними, но обрыв как-то изменился, она не могла узнать привычного места. Для такого сильного склероза, пожалуй, рановато, недовольно подумала Надежда. Однако она точно помнит, что вот тут было большое старое дерево – вишня, даже ягоды на нем были. А теперь ни ягод, ни самого дерева. И большая ель лежит с вывороченными корнями. О том, что это была ель, Надежда помнила точно, но дерево лежало давно, и иголки сгнили.

Три года назад, сообразила Надежда, когда в нашей местности был сильный ураган, деревья вырывало с конем. У соседа сухое дерево шлепнулось прямо на сарай, порвало провода, четыре дня деревня сидела без электричества, холодильники у всех потекли и продукты испортились. С тех пор и изменился обрыв у церкви, и, к счастью, склероз ранний тут совершенно ни при чем.

Надежда осторожно попробовала спуститься еще ниже, потом махнула рукой на приличную позу и съехала несколько метров на пятой точке. Алексей куда-то пропал, следовало помнить о том, что надо будет подниматься наверх.

«Все, – решила Надежда, – хватит смешить людей, ползу наверх и ухожу домой, у меня кот некормленый».

Она уперлась в старый сук, торчащий из земли, сделала ногой из корня ступеньку. И уже видны были кусты над обрывом, но ее левая нога не нашла опоры, правая соскользнула, и Надежда покатилась было вниз, с ужасом ожидая, что сейчас свалится на острые сучья и останется умирать здесь, как при китайской пытке с бамбуком, но схватилась машинально за жесткую траву, затормозила падение и, с ходу прорвав верхний слой дерна, плюхнулась в мягкий песок.

Немного придя в себя и ощупав руки-ноги, она убедилась в правоте народной пословицы, что дуракам везет, и огляделась. Она находилась в маленькой песчаной пещерке. Если бы раньше ей удалось спуститься немного ниже, возможно, она бы смогла и так ее заметить. Но Надежду вынудили идти другим путем, она проникла в пещерку сверху с шумом и грохотом. В пещерке было очень уютно. Идеальное место для медвежьей берлоги, подумала Надежда. Если бы она была медведем… но она не медведь, поэтому надо ползти назад. Она высунула голову и позвала вполголоса:

– Алеша!

– Я здесь, – послышалось рядом.

– Как вы меня нашли в такой темноте? – обрадовалась Надежда.

– По слуху, – фыркнул он, – вы шумели, как медведь.

Надежда немедленно обиделась на «медведя». Легко обидеть слабую женщину, а муж далеко, и некому ее защитить!

– Вы собираетесь оттуда вылезать? – осведомился Алексей.

– А вы собираетесь мне помогать?

Надежда оперлась спиной о стенку пещерки, ту, что уходила в берег, и вдруг почувствовала, что стенка уходит из-под ее спины. Надежда с воплем протянула вперед руки, схватилась за Алексея, и они оба свалились в какой-то туннель, причем Алексей упал профессионально, на четвереньки, а Надежда опять-таки села на пятую точку.

– Потрясающе, – сказал Алексей, включая фонарик, – а знаете, кажется, это и вправду подземный ход.

– И ничего странного, – самоуверенно проговорила Надежда, – я же вам говорила, что ход вел к реке, а за столько веков берега понемногу обваливались, вот и получилось, что туннель выходит прямо на обрыв.

– И никто не знал?

– Раньше, может, кто и знал, а когда церковь разрушили, сюда вообще ходить перестали.

– С ума сойти! – Алексей все шарил фонариком по стенам.

Они были выложены плоскими неотесанными камнями. Туннель был шириной примерно метра полтора, а высотой – меньше двух метров, только-только человеку пройти, не нагибаясь.

– Что ж, пошли! – решительно сказала Надежда.

– Куда это вы собрались? – неприятно изумился Алексей.

– По коридору. Фонарик у нас есть. Вы меня защитите от крыс. Вперед!

Алексей отвернулся и пробормотал что-то вроде, что вот, мол, навязалась на его голову, во всяком случае, Надежде так показалось. Она рывком повернула его к себе за плечи.

– Слушайте, молодой человек, кончайте хамить! Если бы не я, вы бы не только хода не нашли, но и вообще на этом месте не оказались. Я вас сюда привела и указала туннель!

– Да вы же провалились случайно!

– Это неважно! – отрезала Надежда. – Ну, так вы идете?

– Иду, – вздохнул Алексей. – И… простите меня.

«То-то», – подумала Надежда.

Туннель шел достаточно прямо, одним коридором, без боковых ходов и развилок.

– Очень может быть, что он идет в Забелино, – почему-то шепотом произнесла Надежда.

Идти приходилось, все время тщательно ощупывая перед собой дорогу, потому что за столько веков туннель не то чтобы завалило, но всякой дряни насыпалось прилично. Надежда на ходу пощупала стены. Они были холодные, скользкие, но не мокрые. Пахло плесенью, но особенно много ее не наблюдалось. А вообще-то Надежде некогда было смотреть по сторонам, потому что Алексей шел довольно быстро. Ход пошел резко вниз, потом уже было все ровно. Они без всяких приключений шли минут двенадцать, только Надежда ушибла коленку и набила здоровенную шишку, когда не разглядела в темноте низкие своды.

– Как думаете, на какой мы глубине? – спросила она, слегка запыхавшись.

Алексей остановился, давая ей отдохнуть.

– Метров десять, не больше. Странно, неужели этому ходу восемьсот лет?

– Сами видите, камни неотесанные. Здесь всегда было сухо, подземные воды очень глубоко – метров сорок надо бурить. Стены все из камня, если бы хоть где-то было дерево, давно бы все сгнило.

Утеряв бдительность, Надежда споткнулась о большой выступающий камень и чуть не расквасила нос.

– Долго нам еще идти? Неужели тоннель длиной больше километра?

– Нет, это дорога петляет, а если напрямик от того места у реки до бывшего овощехранилища, то, думаю, метров шестьсот.

«Если вспомнить задачник по арифметике, – размышляла Надежда на ходу, – то там утверждается, что средняя скорость пешехода от четырех до пяти километров в час. Пять километров пешеход из задачника идет быстрым шагом. А четыре – обычным. Но здесь не ровная дорога, я спотыкаюсь, падаю и, вероятно, сильно задерживаю Алексея. Итого, допустим, что идем мы со скоростью два с половиной километра в час».

Она посмотрела на светящийся циферблат часов.

«Идем мы пятнадцать минут, четверть часа, стало быть, если два с половиной километра разделить на четыре, получается примерно шестьсот метров, чуть больше. Значит, скоро мы дойдем до цели, какой бы она ни была».

Как бы в подтверждение ее мыслей Алексей остановился.

– Тут ступеньки, будьте осторожны.

– По-вашему, мы дошли?

– Посмотрим.

Ступеньки располагались не сплошной лестницей, а достаточно редко, но все равно было заметно, что туннель идет вверх. Вот последние три ступеньки, оказавшиеся рядом, и все, они уперлись в потолок. Над ними были тщательно уложенные камни и никакого лаза или потайной двери.

– Да, понятно теперь, почему за восемьсот лет этот туннель не нашли.

– Дорога в никуда, – задумчиво пробормотала Надежда, – так не бывает.

– Опишите-ка мне здание, – велел Алексей.

– Ну что, когда я его видела три года назад, это был длинный каменный барак, окна только с торца. Очевидно, когда в нем была конюшня, то дверей было несколько, но когда колхоз стал хранить в здании картошку, то все двери и окна на первом этаже заложили простыми кирпичами, а само строение засыпали землей до половины, чтобы картошка не замерзла. Если рассуждать здраво, то выход из подземного хода должен находиться в подвале, но при строительстве конюшни помещику Воронцову подвалы не понадобились, стало быть, он просто распорядился их заложить.

– Вот что я думаю, – перебил Надежду Алексей. – Воздух тут достаточно чистый, должна быть вентиляция. Вы тут постойте, я сейчас.

Надежда постояла, потрогала камни, потом на ощупь в темноте направилась назад, куда пошел Алексей. Луч его фонарика мерцал далеко. Надежда шла-шла и нащупала в стене щель, то есть не то чтобы щель, а узкий проход.

«Если только боком! – мелькнуло в голове. – А вдруг я застряну и никто не найдет? И что этот Алексей все бегает? Верно говорят, дурная голова ногам покоя не дает».

Фонарик показался из-за поворота.

– Идите сюда и посветите! – приказала Надежда.

Пляшущий слабый луч осветил узкую каменную щель. Почувствовав под ногой движение, Надежда отшатнулась: по полу бежала крыса.

– Так я и знала! – простонала она. – В подземелье всегда крысы.

– Еще бы им тут не быть! – спокойно отозвался Алексей. – Мы же в бывшем картофелехранилище. Не вздумайте визжать!

– Если со своей женой вы разговаривали в подобном тоне, не удивительно, что она вас выгнала, – проворчала Надежда.

В темноте было не видно, как он отреагировал. Алексей углубился в щель легко, как просочился. Надежда подумала немного, сняла куртку и полезла вслед за ним. Так они шли тихонько все время вверх, пока не дошли до небольшого окошка в стене, заложенного кирпичом.

– Это уж колхознички тут работали, – сказал Алексей, ощупывая кладку. – Если бы в девятнадцатом веке, то аккуратнее сделали бы.

Действительно, половина кирпичей лежала неровно, и раствор между ними потрескался. Алексей вынул большой десантный нож и стал им осторожно ковырять раствор. Надежда светила ему фонариком. Он сделал все так ловко, что половина кирпичей выпала внутрь, прямо Надежде в руки. За кирпичным окошком было темно, но не так, как у них в туннеле. Алексей осторожно вынул еще два кирпича, сунул туда руку с фонариком.

– Ящики какие-то, – прошептал он, – нужно туда лезть.

Остальные кирпичи вынуть было нетрудно, и вот уже Алексей осторожно перекинул ногу через стенку.

– Ждите меня здесь, с места не сходите. – И он исчез.

Прежде чем он вернулся, прошла вечность и еще минут двадцать. Хорошо, что стрелки часов светились в темноте, иначе Надежда поддалась бы панике. Крысы ее больше не беспокоили, но одна мысль, что рядом находятся эти мерзкие создания, приводила ее в ужас. Сказать по правде, отметила про себя Надежда, людей из лагеря она боится гораздо меньше крыс. Когда вернулся Алексей, она клацала зубами.

– Похоже, это именно то, что надо, – довольно прошептал он. – То, где мы находимся, – подвал, в ящиках – продукты и обмундирование. Есть выход наверх, собственно в здание. Очевидно, склад оружия и боеприпасов там.

– Слушайте, я не могу больше стоять тут одна, – взмолилась Надежда, – можно я пойду с вами?

– Похоже, в этом помещении, кроме нас с вами, никого нет. Сколько времени, первый час? Ну, так они заперли все и охраняют снаружи.

Надежда влезла за ним в подвал и осторожно пошла мимо штабелей ящиков к лестнице, ведущей на первый этаж. В помещении, холодном и мрачном, горели тусклые лампочки – остаток от овощехранилища, как поняла Надежда. Половина огромного амбара была занята под склад. Надежда молча шла мимо, Алексей же удовлетворенно хмыкнул. В конце находились несколько комнат, отгороженных от основного помещения. Очевидно, раньше, при советской власти, там помещался кабинет заведующего данным овощехранилищем. Небось стоял там обшарпанный письменный стол, в котором хранились всякие накладные и другие важные бумаги. Теперь оттуда слышались голоса.

– Стойте на месте! – шепнул Алексей, толкнув ее за ящики, и улетучился.

«Если они выйдут, то могут меня заметить. Я не на виду, но вдруг кто-то из них отойдет в сторону?»

Сама удивляясь собственной храбрости, Надежда сделала несколько шагов в сторону голосов. В отгороженный закуток вели две двери. «Бригадир Хряпина Т. С.» было написано на одной, но ясно, что никакого бригадира Хряпиной уже много лет не было в этой комнате. Надежда открыла другую дверь с надписью «Весовая». Там были свалены пустые картонные коробки и стояли два сломанных стула. Перегородка между комнатами была тонкая, дощатая, причем доски были прибиты неплотно, со щелями, и обклеены обоями, которые от старости висели клочьями. Надежда осторожно отогнула край обоев и увидела интереснейшую картину. В небольшой комнате ярко светила лампа. У стены стояла молодая женщина, блондинка, достаточно симпатичная, но в данный момент страшно испуганная. В дрожащей руке она держала микрофон и внимательно смотрела вперед, как бы на Надежду. Платье на ней было очень красивое и, как определила Надежда с первого взгляда, дорогое. Дорогими были и туфли, и косметика. Женщина говорила негромко, сдавленным голосом, очевидно от страха. Она умоляла какого-то Никиту сделать все, что потребуют ОНИ.

«Потрясающе! – сообразила Надежда. – Ее похитили и теперь снимают на видео, чтобы отправить кассету мужу, этому Никите, с требованием выкупа. Знает ли про это Алексей?

Там, в соседней комнате, задвигались, яркий свет погас. В поле Надеждиного зрения попал рослый парень в защитном комбинезоне и в маске. Он подошел к женщине и грубо вырвал у нее из рук микрофон.

– Спокойнее! – тут же раздался голос, который мог принадлежать только главному.

Мужчины вышли, голоса их доносились уже из коридора.

– Заприте ее, мебель только вынесите. И без грубостей.

Надежда узнала голос. Он принадлежал тому самому одетому в штатское, который злодейски распорядился расправиться с убежавшим парнем на берегу реки.

«Где-то здесь должен быть и его убийца».

Из комнаты двое парней вынесли тумбочку и два стула, ровесников Крымской кампании. Когда один из них взял два обычных ящика из-под картошки, женщина встрепенулась.

– Оставьте ящики! Мне же не на чем будет сидеть! Тут пол каменный, хоть коробок картонных принесите…

Бойцы продолжали свое дело, как будто не слыша, только один, тот же самый, рослый, нарочно задел женщину и отшвырнул ее в угол. Когда они вышли в коридор, один, возясь с замком, сказал другому неуверенно:

– Однако шеф сказал – без грубостей. Может, и правда ей коробок принести?

Надежда мгновенно застыла от ужаса, потому что коробки находились в весовой, где и она сама. Сердце ушло вниз, в пол, как электрический ток при коротком замыкании.

– Да пошла она! – Другой парень грязно выругался. – И шеф твой долбаный тоже. Какой он нам шеф? Мы ему не подчиняемся. Вот приедет Арнольдыч…

– Да ладно, ладно… – Напоследок пнув дверь весовой, бойцы ушли.

У Надежды потемнело в глазах, потому что распахнувшаяся дверь стукнула ее ручкой в живот. Она стояла за дверью, ничего более умного не смогла придумать. Шаги бойцов стихли вдали. Сердце вопреки законам электричества водворилось на место. По спине струйкой стекал пот.

«Что я вообще тут делаю? Вечно я куда-нибудь влипаю. Женщина на пятом десятке играет в боевиков. Они же самые настоящие террористы, как в кино!»

На пороге весовой возник Алексей. Надежда знаком указала ему на дырку в обоях. Он взглянул, пожал плечами и отошел к Надежде. Осторожно делая шаги, она выбралась в коридор, потом дошла до склада и обессиленно рухнула на ящики. Алексей неслышно ходил по складу, проверяя ящики, один-другой вскрыл и удовлетворенно присвистнул.

– Что вы собираетесь теперь делать? – слабым голосом спросила Надежда.

– Поднять все это на воздух. Место здесь уединенное, местные жители не пострадают.

– Кругом тоже никого, амбар стоит в стороне от бывшего помещичьего дома, – продолжила Надежда. – А что вы собираетесь делать с ней?

– С кем?

– Не валяйте дурака! С женщиной, что сидит там, в комнате бригадира Хряпиной. И зачем вы собираетесь устраивать фейерверк? Кто, выражаясь словами моей приятельницы, вас на это уполномочил?

– Вы что, другого не придумали, как допрос устраивать? – огрызнулся Алексей. – Мне нужно уничтожить этот лагерь. Чтобы он перестал существовать. Не будет больше такого центра международного терроризма.

– С чего вы взяли, что именно тут центр международного терроризма? У нас в деревне?

– Ну да, у вас в огороде, – злился Алексей. – Это мое задание: уничтожить базу, нейтрализовать бойцов, а самое главное – обезвредить руководство.

– И понять, кто за этим стоит.

– Это как раз не моя задача. Это должен был мне сообщить курьер.

– Которого они…

– Именно. А вы упустили дискету!

– Сначала я ее нашла, – возразила Надежда.

И внезапно ей пришла в голову одна мысль, но пока она решила ею не делиться.

– Так какое же место в ваших планах занимает та женщина? Неужели вы способны оставить умирать совершенно невинного человека?

– Да отстаньте вы… – Он уже прямо кипел от злости. – Естественно, придется ее выпустить.

– Не только выпустить, но и забрать отсюда. Если вы оставите ее бродить по двору, ей это ничего не даст.

– Послушайте, мы с вами понятия не имеем, кто такая эта женщина. Мы не можем тащить ее с собой. Потому что нам негде ее прятать. Отправить ее домой одну я не могу – в таком платье ее сразу же заметят. Машины здесь у меня нет, а скрывать ее у себя я не имею ни малейшего желания: этот дом мое единственное убежище. У вас же соседки шляются толпами, не участок, а проходной двор, сами жаловались. А мне после того, как я тут кое-что сделаю, некогда будет охранять вас обеих, надо будет побродить тут поблизости, понаблюдать.

– Мы найдем телефон и позвоним, чтобы за ней приехали, – в волнении Надежда повысила голос, и тут Алексей мгновенно оказался рядом и закрыл ей рот.

– Вы что, забыли, где мы находимся? – грозно прошептал он. – Ох, хлебну я с вами неприятностей… Ладно, мне еще надо многое тут подготовить, а уж потом захватим эту бабу.

– Бабу, – усмехнулась Надежда, – вы хоть ее видели?

– Неважно. – Он ушел.

Надежда опять тихонько пробралась в весовую и заглянула в дырку. Женщина сидела на полу в расслабленной позе. Глаза ее были закрыты, но она не спала. Надежду поразила какая-то свободная грация женщины, ведь она сидела на жестком полу, но совершенно не казалась скованной. Хотя, когда Надежда наблюдала за съемкой, женщина была очень напряженной, от страха, наверное.

Поздно вечером в гостиничном номере, который временно занимал Никита Шувалов, раздался телефонный звонок. В трубке звучал неживой механический голос, явно измененный прибором.

– Здравствуйте, Никита Сергеевич. Ваша жена Ольга находится у нас. Ей не причинили пока никакого вреда и не причинят, если вы будете вести себя разумно и примете наше деловое предложение. Если вы хотите убедиться в серьезности наших слов и намерений, поезжайте в свою петербургскую квартиру. Там мы с вами повторно свяжемся. Не пытайтесь поднимать шум: скандал вам самому в преддверии нового назначения совершенно не нужен.

После этих слов в трубке раздались короткие гудки. Никита сидел, уставившись в стенку. Что это? Чья-то дурацкая шутка? Но он никому не давал номера телефона гостиницы. Никому, кроме чиновника из аппарата правительства.

И потом их слова о новом назначении… Назначение еще не состоялось, и о нем известно очень узкому кругу лиц… Что же или кто стоит за этим звонком? Может быть, это очередная Ольгина авантюра? Не похоже, этой стерве никогда не додуматься до такого. В одном они правы: ему совершенно не нужен скандал, его надо замять любыми средствами…

Никита набрал номер своего питерского телефона. Дома никто не отвечал. Ну, допустим, Ольга может не подходить, но Аскольд! Нет, поздний звонок не был шуткой. Видимо, действительно придется сейчас лететь в Петербург.

Шувалов позвонил своему хорошему знакомому банкиру Журавлеву, у которого попросил срочно его частный самолет. Журавлев, и без того заинтересованный в крупном перспективном чиновнике, в атмосфере слухов о новом взлете Шувалова готов был для него на все, а уж дать ему самолет с пилотом – чего ж проще!

Через полтора часа Никита вошел в свою квартиру на Малой Конюшенной.

Открыв дверь своим ключом и шагнув внутрь, он застыл как вкопанный. Свет он не успел включить и в темноте просторного холла увидел лунные блики в чьих-то уставившихся прямо на него глазах. Ледяной озноб пробежал по позвоночнику. Никита стоял, боясь шелохнуться и почти не дыша, но ничего не происходило. Человек в комнате тоже был неподвижен и не издавал ни звука. Взяв себя в руки, Никита щелкнул выключателем.

Холл залил яркий свет, и в этом свете Никита увидел Аскольда Авдеева. Он сидел в кресле напротив дверей, уставившись на своего босса широко открытыми глазами. Абсолютно мертвыми глазами.

Некоторое время Никита простоял неподвижно, не в силах отвести взгляд от открытых глаз мертвого Аскольда. Наконец он преодолел шок и сбросил оцепенение, как будто разрушил сковывающие его злые чары. И тогда он увидел на коленях у Аскольда лоскуток бледно-зеленого шелка и видеокассету. Лоскуток он узнал без труда. Не сам лоскуток, а изысканный бледно-зеленый цвет. Платье точно из такого шелка он купил недавно Ольге за бешеные деньги. Платье от «Версаче».

Кассета была самая обычная – BASF. На ней красным фломастером было написано: «Посмотри меня!»

Никита с трудом заставил себя взять кассету с коленей мертвого телохранителя. Руки дрожали мелкой отвратительной дрожью, и ему с большим трудом удалось вставить кассету в видеомагнитофон.

На экране он увидел Ольгу – взволнованную, испуганную… Она нервно оглядывалась на человека, стоящего у нее за спиной, – его лица, разумеется, не было видно. Губы ее дрожали, по щекам ползли слезы. Видимо, повинуясь приказу, она вытерла глаза, выдавила из себя подобие улыбки, взяла в руку микрофон и, уставившись куда-то вперед и вверх, непослушными губами произнесла:

– Никита, мне пока не причинили никакого вреда, я нахожусь в безопасном, но недоступном месте. Люди, которые контролируют ситуацию, свяжутся с тобой. Выполни все их требования и не пытайся связываться с правоохранительными органами, если ты хочешь, чтобы я осталась жива и вокруг этой истории не был раздут грандиозный скандал.

После этих слов она покосилась на кого-то, невидимого в кадре, и отдала микрофон.

Запись закончилась. Что-то в этой записи показалось Никите странным, но он не понял что. Очевидно, Ольга читала текст, который держали перед ней за камерой… Никита почти сформулировал, что именно удивило его в видеозаписи, но в это время зазвонил телефон.

Тот же неестественный механический голос, который он слышал в Москве два часа назад, произнес:

– Судя по тому, что вы меня слушаете, вы верно отреагировали на первый звонок и получили наше послание. Вы успели его просмотреть?

– Да, – хрипло ответил Никита.

– Очень хорошо. Извините за… несколько экстравагантный вид почтальона, – механический голос слегка хихикнул, и это было омерзительно. – Не у всех одинаковое чувство юмора. Кроме того, мы должны были продемонстрировать вам серьезность наших намерений. Итак, к делу. В ближайшие дни вы будете назначены вице-премьером…

– Это еще неточно, – вставил Никита.

– Я вас ни о чем не спрашиваю. Я только констатирую факты. На новом посту у вас будут определенные возможности. Вы этими возможностями воспользуетесь, чтобы, во-первых, добиться поручения заказа на «Сигму-С» концерну «Интеграл» и, во-вторых, содействовать назначению Виктора Николаевича Андрейченко в совет директоров РАО «Росоружие». Все это вы сделаете, поскольку очень не заинтересованы в громком скандале. Я уж не говорю о жизни и безопасности вашей жены.

На этом разговор прекратился, и в трубке послышались гудки отбоя.

Никита сидел как громом пораженный. Он ожидал чего угодно, но только не этого. Выставляемые похитителями требования были чудовищны: они хотели его руками произвести реальный передел сфер влияния в оборонной промышленности страны и в сфере торговли вооружением.

Вопрос о размещении заказа на противоракетный комплекс «Сигма-С» решался в правительстве довольно давно и был принципиально решен: заказ должны были поручить холдингу «Интертехно». Общая стоимость заказа составляла ориентировочно десять миллиардов рублей. Получение такого заказа, конечно, не обошлось без подковерной борьбы, интриг и огромных взяток. Теперь они хотят, чтобы заказ ушел к концерну «Интеграл». Самое интересно, что принципиально такой поворот событий возможен – «Интеграл» был вторым в списке кандидатов на заказ. И в том случае, если новое назначение Никиты Шувалова состоится, именно он сможет положить необходимую гирьку на чашу весов… Теперь второе требование похитителей: содействовать назначению Виктора Андрейченко в совет директоров «Росоружия». Сейчас как раз рассматривается новый состав совета, и Никита мог бы повлиять на ситуацию. Виктор Андрейченко – один из тех, кого называют «штатским генералом»: крупный работник ВПК, в прошлом – директор оборонного НИИ, в настоящее время – заместитель министра приборостроения. Его кандидатура будет выглядеть достаточно естественно… С другой стороны, Андрейченко известен своими крайними взглядами. Некоторые средства массовой информации называют его «коричневым», и они недалеки от истины. Никита вспомнил, что директор «Интеграла» Скобелев всегда был связан с национально-радикальными кругами…

Сам Никита всегда заявлял, что по убеждениям он центрист. Правильнее было бы сказать, что политических убеждений у него не было. Он ловко маневрировал в бурном море российской политики, стараясь в каждый момент знать, откуда дует ветер сегодня, и предугадать, откуда он подует завтра. Именно благодаря этому умению, которое сам он называл политическим чутьем, Никита Шувалов сумел к сорока двум годам стать вице-губернатором огромного города, а теперь – без пяти минут вице-премьером России. Однако, несмотря на свою беспринципность, национал-радикалов Никита не любил. Он их боялся.

Но сейчас они, похоже, загнали его в угол. Если он хотел получить новое назначение, он должен был любыми средствами избежать скандала, связанного с похищением жены. Конечно, гораздо проще было бы, если бы похитители потребовали денег, пусть даже очень больших. Он собрал бы их непременно. Даже если бы не смог собрать сам – кто откажет в скромной финансовой помощи завтрашнему вице-премьеру? Так что Никиту не испугала бы даже сумма в несколько сотен тысяч долларов. Но то, чего потребовали похитители, было гораздо труднее и гораздо опаснее. Потому что Никите придется пойти на шаги, которые не одобрит Аркадий Ильич.

Произнеся мысленно это имя, Никита чуть заметно вздрогнул. Этот человек до сих пор внушал ему страх – несмотря на то, что они были, можно сказать, друзьями, несмотря на то, что Михайлов щедро финансировал Никитину политическую карьеру… В свое оправдание Никита мог только сказать, что Аркадия Михайлова боялись все.

Никита был погружен в свои безрадостные мысли и не мог выработать приемлемую линию поведения. В это время телефон снова зазвонил.

Ольга Шувалова в ужасе смотрела на громилу, оказавшегося в машине Игоря.

– Кто… кто вы? – спросила она наконец дрожащим от страха голосом. – Где Игорь? Что вы с ним сделали?

– Не волнуйся, цыпа, ничего мы хахальку твоему не сделали. Это он тебя нам сдал.

– Как – он сдал? – От полной неожиданности происходящего Ольга пока еще испытывала только изумление.

– А вот так. Игорек твой деньги нам должен, а денег у него нет. Вот теперь мы тебя отвезем в тихое место, на дачу к человечку одному, и ты у нас там будешь сидеть, пока твой муженек – а он ведь у тебя бога-атенький! – пока он с нами не расплатится.

Ольга немного пришла в себя. Раз дело касается денег, то все просто. Отбросив в дальний угол сознания мысли о подлеце Игоре, она деловито поинтересовалась:

– Много этот козел вам должен?

– Много, – громила посерьезнел, – Игорек твой должен нам три тысячи зеленых, а с твоего муженька мы возьмем шесть, с процентами. Три тонны нам за хлопоты, за беспокойство.

– Не волнуйтесь, Никита заплатит. – Ольга даже обиделась, что за нее назначили такой маленький выкуп. – А зачем вам меня на дачу тащить? Едем сейчас ко мне домой, я деньги дам.

– Э, нет, цыпочка, – захохотал мужик, – кинуть хочешь? Я, как дурак, к тебе в квартиру попрусь, а там сигнализация, телохранители… Нет уж, будем играть по нашим правилам.

– Идиоты, – вздохнула Ольга, – да не волнуйтесь, заплатят вам.

– А я и не волнуюсь, цыпа. Это пусть он волнуется, муж твой. Если он с деньгами не поспешит… Как бы тебе у нас не понравилось.

Ольга зло и презрительно фыркнула. Громила вытащил из бардачка наручники и пристегнул ее за руку к дверце машины.

– Это, цыпа, чтобы ехать спокойнее – мало ли, ты жить расхочешь и попробуешь из машины выпрыгнуть.

Он вставил ключ в замок зажигания и поехал по ночному городу, затем по шоссе – Ольга от всех волнений сегодняшнего вечера совершенно потеряла способность ориентироваться и не представляла, куда ее везут. За городом машина порядком попетляла по проселочным дорогам и остановилась у темного маленького дома. Их встречали худой долговязый мужчина с неимоверно выпирающим кадыком и почти без зубов и рослая плечистая женщина с рыжим перманентом.

– Вот, привез цыпу, – радостно осклабившись, сообщил громила, – теперь пусть ее мужик деньги нам тащит.

– Веди ее в комнату, Степушка, – тетка в перманенте широко распахнула дверь, – а ты, шут гороховый, чего на эту куклу уставился, – я те зенки-то повыцарапаю! Будешь с белой палочкой милостыню просить!

Беззубый мерзко хихикнул и шлепнул тетку пониже спины. Ольгу передернуло от отвращения. Вся компания прошла в грязную тесную комнатушку, тускло освещенную лампочкой без абажура. Плечистый Степушка подтолкнул Ольгу к продавленному дивану, повелительно крикнув: «Садись!»

Ольга села на диван, уныло отозвавшийся всеми пружинами. Господи, какая грязь! Что могло быть общего у Игоря с этими людьми? Иметь дело с такой мразью, это же каким человеком надо быть? Ольга вдруг сообразила, что она совершенно не знает: а каким человеком, собственно, был Игорь? Трахался он здорово, цинично подумала она.

– Давай, цыпа, кончай ночевать, звони своему муженьку, пускай капусту собирает!

Ольга растерянно оглядела комнату:

– Так здесь же у вас и телефона нет!

– Обижаешь, цыпа! – Степушка гордо протягивал ей маленький эриксоновский мобильник. – Сегодня только у пьяного фраера вытащил. Не боись, он еще не протрезвел, трубку не отключил.

Ольга торопливо набрала домашний телефон. Длинные гудки… Ну конечно, куда же она звонит, Никиты ведь нет, он в Москве, а Аскольд с Леной куда-то пропали. Как она обрадовалась бы сейчас ранее ненавистному, убийственно-спокойному голосу Аскольда! Он мгновенно решил бы все проблемы, не дожидаясь возвращения Никиты, – достал бы деньги, сумма-то смешная, приехал за ней, и эта грязная шантрапа не посмела бы ничего выкинуть, – ведь Аскольд такой сильный и надежный… Что делать? Прежняя жизнь, которая раздражала ее скукой, мелочным надзором, казалась ей теперь такой прекрасной. Что делать? Как выбраться из этой омерзительной грязной дыры?

Мучительно порывшись в памяти, Ольга вспомнила телефон московской гостиницы, в которой останавливался Никита. Она набрала номер, но трубку никто не снимал. Она ждала, ждала. Где же Никита? Где он может быть в такой поздний час? Небось у какой-нибудь московской шлюхи, моралист чертов! За ней следит, шагу не дает ступить, а сам… шляется где-то посреди ночи, когда жене в кои-то веки нужна его помощь.

Она снова набрала номер и снова бесконечно слушала длинные гудки. Степушка насмешливо наблюдал за ее действиями.

– Что, муженек-то у шмары? Не больно-то он о тебе заботится! Жена пропала, а ему хоть бы что! Ну, цыпа, не боись, ты у нас скучать не будешь!

Жуткая перманентная баба, которая пугала Ольгу больше всех, что-то пробурчала под нос, зло и неразборчиво.

Ольга разозлилась и набрала номер гостиничной телефонной службы.

– Я никак не могу дозвониться до номера Шувалова.

– У нас такой не проживает, – послышался лаконичный ответ.

– Послушайте, я знаю, что вы справок не даете, – взмолилась Ольга, – но скажите ему, что звонит жена, у меня огромные неприятности! Мне срочно нужно с ним связаться.

– Весьма сожалею, но Никита Сергеевич действительно у нас не останавливался уже несколько месяцев, – в голосе сотрудницы телефонной службы поубавилось металла, но звучал он достаточно твердо.

Все понятно, он поменял гостиницу из каких-то своих соображений, а ей, Ольге, даже не соизволил сообщить свой номер. Ольга в полном отчаянии, просто чтобы что-то делать, а не сидеть под мрачными взглядами уголовников, снова набрала номер своей квартиры. На этот раз Никита снял трубку.

Чтобы не сойти с ума от страха и ожидания, Лена вспоминала свою жизнь по приезде в Петербург. Как она и предполагала, сестра пригласила ее, чтобы она немного развлекла мать. Мать была не стара, довольно привлекательна, но страшно капризна. Она бесконечно придумывала себе какие-то мелкие необременительные недуги: то тяжесть в голове, то ломоту в левом колене, то онемение поясницы. Радуясь новому слушателю, она бесконечно рассказывала Лене «трудную повесть своей жизни». Это было ее собственное выражение, мать любила выражаться красиво. В повести этой в основном фигурировали разные мужчины, но все они оказывались в конце концов людьми недостойными. По иной версии, мать не могла пойти против чувств Оленьки, а по самым последним данным, мать, оказывается, всю жизнь любила только Лениного отца.

В общем, и без Ольгиных пояснений Лена поняла, что мать ужасная фантазерка. Однажды у матери было плохое настроение, и она начала цепляться к Лене. Лена отмалчивалась, тогда мать, интуитивно найдя больную точку, стала исподволь говорить гадости про отца. Такой номер с Леной пройти не мог. Руки у нее были развязаны, в конце концов, чем она была обязана этой женщине, кроме того, что та ее родила? И Лена раз и навсегда высказалась прямо. Каким бы он ни был, многие годы он был единственным близким Лене человеком, и оскорблять его она не позволит даже родной матери.

У матери от удивления началась икота. Она помолчала немного, прикидывая, с чего начать, и устроила жуткую истерику Ольге по телефону.

Сестра примчалась, когда Лена уже полностью собрала чемодан, кинулась к матери и ублажила ее целой сумкой деликатесов. Мать обожала все дорогостоящее, непростое, а Лена, наоборот, не считала это едой. Отец с детства приучал ее к хозяйству, требовал каждый день полноценного обеда. И она лет с десяти научилась готовить борщи и котлеты. Мать же, по ее словам, да Лена и сама видела, обеда в жизни не готовила, а питалась несколько раз в день одними деликатесами, так что непонятно было, обед это у нее, ужин или завтрак.

– Я ем так мало, – говорила мать, – что могу побаловать себя вкусненьким. Чем постоянно набивать желудок некалорийными продуктами, лучше изредка съесть кусочек мяса по-гречески или авокадо с креветками. И пенсии на все хватает.

Лена-то знала, что пенсии матери хватает только на безумно дорогой кофе из магазина на Невском и на теплые сдобные булочки из шведской булочной на углу, куда мать гоняла Лену каждое утро. Оплачивала квартиру, набивала холодильник и покупала многое нужное Ольга. Все это было естественно, и мать прекрасно об этом знала, поэтому Лену раздражали ее лицемерные речи.

В тот раз мать успокоилась, съев кусочек мяса по-гречески, тушенного с апельсинами и оливками.

Лене Ольга тоже подарила очередную тряпку из своего гардероба, она вообще завалила ее одеждой и требовала, чтобы Лена носила только принесенное, ничего своего. Кроме того, она очень придирчиво относилась к Лениной фигуре, говорила, что такие кости нынче не в моде и надо Лене поправиться.

Встречались сестры только у матери, с собой Ольга никогда Лену никуда не брала – потом, потом, сейчас некогда.

Чем она так занята, недоумевала Лена. Она долго наблюдала за матерью и сестрой и поняла, что, хотя мать сидит безвылазно дома и ест авокадо с креветками, а Ольга целый день мотается по магазинам, презентациям и приемам, они обе абсолютно ничего не делают. Они пустоцветы, поняла Лена, употребив, сама того не сознавая, словечко отца. От них никому не жарко и не холодно. Если не станет матери, то Ольга вздохнет с облегчением, а больше никто и не вспомнит. А если что-то случится с Ольгой, то мать расстроится в первую очередь потому, что иссякнет река богатства и благополучия, вернее, не иссякнет, а повернет в сторону, как хотели повернуть Енисей при советской власти.

Я не права, сказала тут же себе Лена, я просто завидую Ольге. По меркам Лены, сестра была баснословно, фантастически богата. У нее был муж, который и создал для нее сказочную жизнь – куча денег и не надо ходить на работу. Но разве дело в этом, тут же возразила себе Лена. Разве работа – это так плохо? Если бы у нее была возможность заниматься любимым делом! Она просила Ольгу порекомендовать ей приличную клинику, чтобы показаться врачу с ногой, но та все отмахивалась.

Неужели она, Лена, такой же пустоцвет, как мать и сестра? Неужели у них на роду написано прожить жизнь, никому не доставляя радости? Однажды мать, рассердившись на Ольгу, рассказала Лене, что муж у Ольги – форменное чудовище, совершенно ее не понимает и всячески третирует. Поскольку выражения были те же самые, которые она употребляла, отзываясь об отце, Лена позволила себе усомниться. Мать помялась немного, а потом согласилась, что да, она немного преувеличила, но Ольга с Никитой живут плохо, потому что она его не любит.

– Зачем же тогда замуж выходила? – недоуменно спросила Лена.

Мать усмехнулась недобро и поджала губы. «Ведь ты тоже была замужем, – сказала она, – отчего ж развелась?» Лена задумалась, но так и не смогла вспомнить, было ли у них с мужем хоть какое-то объяснение перед разводом. Просто сначала муж был, а потом его не стало. Лене с больной ногой, откровенно говоря, тогда было не до того. А как они вообще жили? Радовались ли встречам, скучали ли при расставании? Все это было так давно! Тогда у Лены в жизни были балет, муж и отец. Теперь ничего этого нет, и о муже она жалеет в самую последнюю очередь.

После той сцены, когда Лена чуть было не ушла, мать угомонилась ненадолго и даже разрешила Лене гулять. И Лена бродила по летнему городу, любуясь домами, отражающимися в Неве, и разливом на Стрелке, и конями на Аничковом мосту, и голубым барочным чудом Смольного собора. Если бы родители не разошлись, она бы прожила здесь всю жизнь, твердила себе Лена, и, может быть, танцевала бы сейчас в Мариинке или в Малом оперном…

А что теперь? Она стала девочкой для битья у вздорной стареющей матери. Ольга в шутку обещала найти Лене обеспеченного кандидата в мужья. Мать ее шутки не поддержала. Выйти замуж и жить как Ольга, не любя и даже не уважая мужа? Лена с тоской смотрела на белых чаек, летающих над Невой. Неужели это рок, рок их семьи? Неужели они не могут любить?

И однажды Ольга, критически осмотрев Ленину фигуру, велела ей быть готовой. Завтра Лена пойдет в театр как Ольга.

Никита торопливо схватил трубку. Он думал, что звонят шантажисты, но в трубке раздался голос Ольги, испуганный и измученный.

– Никита! Слава богу, наконец я тебя нашла! Меня похитили какие-то уголовники…

– Но ты, цыпа, не больно-то распинайся! Скажи, что жива и чтобы муженек деньги тащил! – прервал Ольгу Степушка.

– Я знаю, что тебя похитили, а Аскольда убили, – вставил Никита, – они со мной уже связались.

– Не может быть, – Ольга удивленно покосилась на Степушку, – они тебе еще не звонили. Они хотят, чтобы ты заплатил им шесть тысяч долларов…

При этих словах Степушка вырвал у нее трубку и заговорил сам:

– Слыхал, козел? Шесть тонн баксов притаранишь на Выборгское шоссе. Возле поворота на Песочную есть остановка автобусная, так ты деньги положишь в мешке, чтобы не промокли, на крышу и сразу отваливай. А мы бабу твою на эту остановку приведем и отпустим, если с деньгами все будет путем!

– Когда? – спросил Никита деловым тоном.

Он пытался сохранять хладнокровие, но ровным счетом ничего не понимал.

Степушка посмотрел на часы, потом перевел взгляд на три бутылки водки, которые выставила на стол перманентная тетка, и сказал:

– Завтра в час дня… нет, лучше в два.

– Понял, – Никита лихорадочно прикидывал возможные варианты, – дайте мне еще с женой поговорить!

– Обойдешься! – Степушка решил не баловать безутешного супруга. – Завтра со своей кралей наговоришься. – С этими словами он отключил телефон.

Никита был в полной растерянности. Что же, собственно, происходит? Сначала – первый звонок, глобальные трудновыполнимые требования, серьезные угрозы, искаженный спецтехникой голос – явно действуют серьезные, опасные, хорошо подготовленные люди. Теперь второй звонок – требование смехотворно маленького выкупа, удивительно примитивный дилетантский подход – это явно мелкие уголовники, настоящая шпана… Но голос Ольги он узнал, это была она. А на видеокассете, что передали ему руками мертвого Аскольда, что-то с Ольгой было не так… Никита снова перемотал кассету на начало.

Ольга, взволнованная, испуганная, оглядывается на кого-то, стоящего за спиной, вытирает глаза, берет в руку микрофон… Стоп. Она взяла микрофон не так, как взяла бы его Ольга. И глаза она вытерла не так, как делала это его жена. Она делала все правой рукой. А Ольга была левшой, и Никита привык к тому, что Ольга левой рукой пишет, держит ложку, вытирает глаза платком… Поэтому видеозапись сразу показалась ему странной, хотя он сначала ничего не понял. Он еще раз внимательно просмотрел пленку и окончательно понял, что снята на ней не Ольга. Теперь все мелкие отличия казались ему очевидными. Конечно, если бы качество записи было выше, он сразу заметил бы, что женщина, хотя и очень похожа на Ольгу, моложе ее, менее самоуверенна. Хотя о какой самоуверенности можно говорить в такой ситуации! Но все равно Ольга, даже испуганная и растерянная, всегда сохраняла долю природной спеси, куража, а эта женщина была именно беспомощна и измучена… Но сходство ее с Ольгой было поразительно. Так похожи не могут быть случайные двойники. В ней чувствовалось фамильное, семейное сходство.

Думать о том, что похитители сознательно подсунули ему двойника, а Ольгу оставили в покое, было глупо – Никита мог догадаться, что на кассете не его жена. Нет, скорее всего, похитители сами прокололись, неизвестная женщина и их ввела в заблуждение. Но откуда она взялась?

Никита понял: чтобы раскрыть эту тайну, он должен немедленно поговорить с тещей. Хоть теперь и глубокая ночь, он должен срочно увидеть тещу и выяснить, кто такая эта молодая женщина, так удивительно похожая на его жену.

Никита подошел к тещиной квартире и нажал кнопку звонка. Он держал ее долго, несмотря на то что было три часа ночи. Наконец за дверью зашаркали неуверенные шаги. Вот приоткрылась внутренняя дверь, раздался испуганный тещин голос:

– Кто там?

– Это я, Никита, открывайте скорее.

– Какой Никита, вы что, три часа ночи! – Теща и не собиралась открывать, несмотря на его требования.

Он по-прежнему держал руку на кнопке звонка и догадался встать так, чтобы его хорошо было видно в глазок. Он взял эту стерву измором и, когда она приоткрыла дверь, ворвался внутрь, как вода из прорванной плотины.

– Что такое, что? – бормотала теща.

– Где Ольга? – заорал Никита, наступая на нее.

– Понятия не имею, я понятия не имею, – затараторила она, и по тому, что он узнал знакомые Ольгины интонации, как теща таращила глаза и всплескивала руками, он сразу понял, что она врет.

Именно так делала Ольга, когда врала ему, а врала она почти всегда.

– Говори, кто тут был, какая еще баба? – напирал он на тещу.

– Что вы, Никита, что вы, кто тут может быть, я одна! – Но он уже обежал квартиру и заметил в одной комнате кучу женских тряпок, которые никак не могли быть тещиными.

– Откуда взялась эта похожая женщина? – спросил он уже спокойнее. – Кто она?

– Сядьте, Никита. – Теща выпрямилась, застегнула халат на все пуговицы и завела волынку: – Я должна вам рассказать длинную и печальную историю.

– Только не это! – простонал Никита и рявкнул: – Короче! Кто она?

– Моя дочь, – неожиданно покорно ответила теща. – Моя младшая дочь. Долгие годы я не знала, что с ней случилось, и вот теперь…

– Черт знает что! – фыркнул Никита. – Пропавшие в младенчестве дочери, которые неожиданно появляются через тридцать лет, – мексиканский сериал какой-то!

Все это было вполне в духе его ненормальной тещи, и, если бы Никита собственными глазами не видел, как женщина на кассете похожа на Ольгу, он бы просто схватил тещу за волосы и тряс ее, пока не сказала бы правды.

– Я говорю абсолютно серьезно, – надо отдать должное этой заразе теще, она говорила твердо и спокойно.

Никита всегда подозревал, что она абсолютно нормальна, просто придуривается. Тем не менее он с огромным разочарованием выслушал психиатра, которого нанял по просьбе Ольги. Психиатр три часа провел с тещей, приятно беседуя за чашкой чая. А потом высказал Никите, что если Аллу Борисовну считать ненормальной, то кто же тогда, простите, в своем уме? «И среди ваших, господин Шувалов, коллег-политиков встречаются индивидуумы, которых я лично определил бы в клинику даже без осмотра, а только руководствуясь наблюдениями по телевизору». Алла же Борисовна произвела на него приятное впечатление, весьма милая пожилая дама, а что из дома не выходит и к нему, Никите, мягко говоря, не испытывает теплых чувств, то кто же из нас не без греха? Про зятя с тещей столько анекдотов рассказывают, так что если каждый зять будет свою тещу в психушку пристраивать, то больным места не останется.

И ушел, скотина, головой неодобрительно покачивая, а гонорар астрономический взял все же.

Все эти мысли пронеслись в голове Никиты, пока теща обстоятельно пересказывала ему про бывшего мужа, про то, как они развелись и поделили детей, как пришло письмо и Ольга пригласила сестру в Петербург, очевидно для того, чтобы ей, теще, не было так одиноко, когда господин и госпожа Шуваловы тратят деньги, отнятые у простого народа, на курортах, приемах и банкетах.

Теща всегда умела сказать ехидно, но Никита на ее выпад никак не отреагировал.

– А потом, когда Леночка приехала, мы заметили, что девочки очень похожи…

– И этой суке, вашей старшенькой, пришло в голову, что сестру можно подставить вместо себя, а самой смыться к хахалю, – зловеще закончил Никита. – Что смотрите? Думаете, не знаю про ее гулянки?

– Но Никита! – Теща опять округлила глаза.

– Старая сводня! – заорал он, не сдерживаясь, так что она в непритворном испуге отступила к стене и закрылась рукой.

– Где Ольга?

– Они поехали в театр, должны были там переодеться, но к концу спектакля Ольга обещала вернуться. Так что теперь я вас спрошу: что вы сделали с моей дочерью? Уже три часа ночи, где моя дочь?

– Которая? – ехидно поинтересовался Никита. – Какую дочь вы имеете в виду?

– Что случилось, Никита? Скажите мне правду! – патетически воскликнула теща.

– Пра-авду? – протянул он, успокаиваясь. – Случились очень скверные вещи. Ольга доигралась со своими выкрутасами: ее похитили. То есть не ее, а ее сестру. Прямо из театра. И, судя по тому, что ее похитители обратились ко мне, у вашей младшей дочери хватило ума ничего им не рассказывать про подмену. Она-то небось сообразила, что она сама похитителям на фиг не нужна и если поймут они, что похитили не жену Никиты Шувалова, а постороннюю бабу, то сразу ее убьют. Неглупая женщина, – усмехнулся Никита, – не в мать с сестрой пошла. И вот теперь я перехожу прямо к делу, – поспешно сказал Никита, заметив, что теща оскорбленно сверкает на него глазами. – У вас какая пенсия?

– Две четыреста, – ошеломленно ответила теща.

– Значит, запомните твердо: у вас одна дочь, ее нет дома, и вы понятия не имеете, где она может быть. Пока ваша младшая молчит, но может заговорить от страха и тогда призвать вас в свидетели тому, что она не Ольга. Так я вам клянусь своей головой: если вы хоть вякнете про двух похожих дочерей, то, как бы ни закончилась эта история, вам до конца жизни придется жить на пенсию, лечиться в районной поликлинике и покупать одежду на барахолке. Сами уж прикиньте, сколько вы при таком раскладе протянете.

Теща посмотрела Никите в глаза и поняла, что он не шутит.

– Но как же?..

– Без моего разрешения ни слова, – твердо сказал он и направился к двери.

Она машинально заперла за ним все замки и только потом спохватилась, что Лену-то похитили, но где же тогда Ольга?

После разговора с тещей все встало на свои места. Как ни трудно было поверить в такое чудовищное совпадение, но Никита выстроил события минувшего вечера в единственную понятную цепочку. Зная свою жену, он понял, что Ольга решила воспользоваться своим поразительным сходством с сестрой для очередного любовного похождения. Обманув Аскольда, она оптравила Лену вместо себя в театр. А сама встретилась с любовником. Наверняка этот любовник, как бывало у нее не раз, оказался темной личностью или был связан с темными личностями, как опять-таки уже бывало у легкомысленной и неразборчивой жены господина Шувалова. При этой мысли Никита скрипнул зубами – своими бы руками придушил эту стерву!

Поход «налево» закончился для Ольги похищением и требованием смехотворного выкупа. Но в тот же вечер, по иронии судьбы, произошло и давно запланированное какой-то радикальной группировкой, связанной с военными кругами, похищение с целью шантажировать его, Никиту, и добиться от него определенных шагов на новом высоком посту. И тут, выражаясь словами Шекспира (Никита Сергеевич Шувалов был человек образованный, в свое время закончил университет и политический имидж выбрал себе соответствующий – в разговор вставлял к месту цитаты из классиков, а несколько фраз из Шекспира вообще мог произнести по-английски), так вот, выражаясь словами Шекспира, подвох наткнулся на подвох: профессионалы похитили не ту женщину. Аскольд погиб, расплатившись страшной ценой за свою опрометчивость: он дал Ольге с сестрой возможность поменяться местами – ошибка, непростительная для профессионала, ведь он видел не бледную любительскую видеозапись, на которой легко принять одного человека за другого, а живую женщину, с ее неповторимой пластикой, характерными движениями… Впрочем, что его осуждать – он свое получил.

Но теперь… Никита неожиданно понял, что сложилась благоприятная ситуация для большой политической игры: противник думает, что у него на руках козырь – Ольга. А всякое заблуждение противника – это огромное преимущество в смертельной игре, которую называют большой политикой.

Никита знал, что он сейчас должен сделать. Он набрал номер телефона, который дал ему Аркадий Ильич Михайлов для таких вот ситуаций – для экстренной связи в случае крайней необходимости. До сих пор он этим номером ни разу не пользовался – бог миловал, но теперь был как раз такой случай.

Как Никита и ожидал, ему ответил Станиславыч – многолетний незаменимый помощник Михайлова, не то секретарь, не то духовник, не то денщик, – старый, горбатый, с памятью компьютера и нюхом ищейки. Станиславыч, кажется, никогда не спал и почти ничего не ел. Он постоянно был на страже интересов хозяина. Он не спросил, кто звонит, – всех, кого стоило знать, он узнавал по голосу. Он не спросил Никиту и о цели звонка: если уж человек воспользовался посреди ночи специальной линией, следовательно, причина серьезная. Он знал, что никто, а уж Никита Шувалов и подавно, не станет беспокоить Хозяина попусту. Станиславыч просто сказал:

– Сейчас разбужу.

Если голос Станиславыча был таким же сухим и деловитым, как в разгар рабочего дня, то Аркадий Ильич толком не проснулся, голос его был сонным и недовольным.

– Ну, что у тебя?

– Аркадий Ильич, срочно надо поговорить. Дело не терпит.

– Ладно. Спускайся, машина за тобой будет через пять минут.

Действительно, не успел Никита выйти из подъезда, как к нему уже подрулила неприметная темная иномарка. Как она успела так быстро доехать, Никита себе не представлял. Возможно, у Михайлова была целая сеть подвижных групп и он просто прислал ближайшую? Как бы там ни было, дверца машины распахнулась, и молчаливый молодой водитель за полчаса по пустому ночному шоссе домчал его до дачи в Юкках.

Эту дачу, скорее всего, можно было бы назвать крепостью: высоченный бетонный забор с колючей проволокой по верху, телекамеры на каждом углу и даже вышка с часовым… Никита с сомнением разглядел на вышке что-то вроде пулемета.

Ворота распахнулись, машину тщательно проверили – хоть и своя, но могли по пути что-нибудь подложить – и Никиту высадили у входа в главное здание (кроме этого здания, за забором были еще и домик для охраны, который в любом другом месте сошел бы за роскошный коттедж, и отдельное низкое строение со спортзалом и баней, и еще какие-то хозяйственные постройки).

При входе Никиту снова обыскали, и тогда уж он попал в лапы к Васеньке.

Васенька – такой же человек-легенда, как Станиславыч, – был постоянным, незаменимым и непревзойденным телохранителем Михайлова. Он обитал в холле, который по-простецки именовал предбанником. Там, в укрытом от посторонних глаз уголочке, он и спал, если, конечно, он когда-нибудь спал, потому что никто из михайловского окружения спящим его никогда не видел. Там он и ел, смотрел одним глазом телевизор – исключительно передачи про животных, для него даже подключили специальную спутниковую программу. Но что бы он ни делал – ел, спал или смотрел телевизор, – он делал это одним глазом, точнее, вполглаза, при этом двести процентов его внимания были всегда направлены на окружающий мир и искали в нем угрозу. Мимо Васеньки не смогла бы и муха пролететь.

Старый матерый уголовник, он казался постороннему человеку неуклюжим, полусонным, неповоротливым, но тот, кто хоть раз видел Васеньку в деле, запомнил это навсегда. При любом намеке на угрозу Васенька распрямлялся, как туго сжатая пружина, и плохо приходилось тому, кто оказывался у него на пути. Люди рассказывали, как Васенька в свое время, вооруженный одним лишь финским ножом, уложил четверых профессиональных убийц, подосланных к Михайлову тамбовскими.

Васенька Никиту Шувалова хорошо знал, но тем не менее, когда Никита вошел в предбанник, старый бандит нарочно не спеша проковылял к нему из своего уголочка, всячески изображая старческую немощь, и старательно обшарил его – уже в третий раз за последнее время. Никита, зная, что такой ритуал неизбежен, стоял не шелохнувшись. Васенька закончил обыск и слегка шлепнул Никиту по спине:

– Иди, паря.

И Никита Шувалов, вице-губернатор второй столицы, а назавтра, возможно, и вице-премьер, трижды обысканный, претерпевший ряд мелких унижений был наконец допущен к Хозяину. Он вошел в кабинет, как всегда робея, как школьник перед экзаменатором. Ему действительно казалось, что перед Аркадием Ильичом он всегда сдает экзамен. Экзамен на нужность. Пока он нужен этому человеку, он будет процветать, он будет получать деньги на нужды своей политической борьбы, на подкуп необходимых людей, на оплату нужных статей в газетах и нужных телепередач, да просто на жизнь, на Ольгины капризы и тряпки. Пока он нужен этому человеку, он будет жить. А когда Аркадий Ильич сочтет его больше не нужным – об этом Никита не хотел даже и думать.

Он вошел в кабинет.

Аркадий Ильич сидел за своим столом черного дерева, инкрустированным перламутром и черепахой, задумчиво глядя на шахматную доску. О том, что его подняли ночью из постели, говорили только чуть более четкие, чем обычно, мешки под глазами да бордовая домашняя шелковая куртка. Каждый, кто увидел бы сейчас этого пожилого усталого человека с сильно поредевшими седыми волосами, старика за шахматной доской, подумал бы, что это старый профессор, филателист или нумизмат, безобидный интеллигент, по вечерам читающий Пруста в оригинале. Никому и в голову не пришло бы, что старик – главарь грозной криминальной группировки, подмявшей под себя нефтяной бизнес и грузоперевозки, связь и жилищное строительство, рэкет и производство водки. Группировки, запустившей свои щупальца в финансы и политику, контролирующей добрый десяток банков, оплачивающей избирательные кампании доброго десятка депутатов разного уровня, содержащей целую маленькую, но прекрасно вооруженную армию.

Аркадий Ильич поднял на Никиту свои глаза усталого интеллигента, покрасневшие от недосыпа, и негромко сказал.

– Здравствуйте, Никита. Что вам не спится? – И жестом предложил ему сесть.

Никита сел в предложенное кресло и, снова чувствуя себя студентом на экзамене, как можно более кратко и четко описал Аркадию Ильичу события сегодняшней ночи, как он их понимал.

Когда он рассказывал о том, как Ольга поменялась одеждой с сестрой и скрылась от телохранителя, Аркадий Ильич насмешливо хмыкнул, подробный рассказ о телефонном звонке шантажистов и их требованиях к Никите на его новом посту слушал с предельным вниманием и даже попросил повторить.

Когда Никита закончил, Аркадий Ильич уставился на шахматную доску и заговорил:

– Видите, Никита, эта позиция с первого взгляда кажется выигрышной для белых, их фигуры активнее, они удачнее размещены на флангах, да и некоторое численное преимущество имеет место. Но вот какой ход могут сделать черные, – он переставил слона так, чтобы белый конь смог сделать «вилку», – казалось бы, это еще больше ухудшит положение черных. Они явно проигрывают, теряют слона и дают белым возможность еще дальше проникнуть в свою оборону… – Аркадий Ильич сделал еще два хода. – Казалось бы, положение черных становится совершенно безнадежным. Однако у них был глубокий стратегический замысел. Они заманили белых в ловушку, и теперь капкан захлопнулся. – Он сделал еще два хода и удовлетворенно провозгласил: – Шах и мат! Жаль, Никита, что вы не играете в шахматы. Это так замечательно оттачивает интеллект! То, что я сейчас перед вами разыграл, – четвертая партия знаменитого матча Алехин – Касабланка. И эта партия учит нас тому, как нам следует использовать сложившуюся ситуацию. Я очень рад, Никита. Я недаром поверил в вас и вложил в вас деньги. Сегодня мои инвестиции принесут дивиденды. Конечно, в том, что сегодня ночью похитили вашу жену, нет вашей заслуги, но вы верно поняли важность происходящего и правильно себя повели. Противник принял нашу невольную жертву – простите, вашу жену, точнее, свояченицу. Теперь настал мой черед действовать. Самое важное из того, что вы мне рассказали, – это перечень их требований. Считая, что вы у них в руках и не посмеете ни к кому обратиться за помощью, они раскрылись перед вами. Они назвали тех людей и те организации, чьи интересы считают своими, – и тем самым открыли нам свои связи, структуру и сферу своих интересов. Теперь я знаю, кто за всем этим стоит, кто заказывает музыку… Генерал Игнатов! Я давно подозревал о его связях с левыми террористическими группами, теперь мне все стало ясно… Простите, Никита, я плохой хозяин. Вы не откажетесь от чашечки кофе?

Никита благодарно кивнул – бессонная ночь, полная беготни и волнения, совершенно его измотала. Михайлов нажал на столе незаметную кнопку, и в кабинете появился Станиславыч.

– Станиславыч, дорогой, принеси нам с Никитой Сергеевичем кофе. А потом подсаживайся, надо поговорить.

Станиславыч принес две маленьких чашечки гарднеровского фарфора с прекрасным ароматным кофе по-турецки и придвинул для себя стул с высокой жесткой спинкой, этим он как бы создал некоторую дистанцию: вы, мол, главные, начальники – политики, а я – наемный работник, черная кость… В действительности на жестком стуле лучше себя чувствовала его больная спина, а кофе ему было нельзя из-за больного сердца.

Аркадий Ильич попросил Никиту снова пересказать Станиславычу свою историю. Тот выслушал внимательно и сказал:

– Никита Сергеевич, желательно, чтобы жена ваша немного побыла еще у этих козлов мелких, которые ее сцапали.

– Почему? – вскинулся Никита. – Да ведь они же и убить могут!

Аркадий Ильич поморщился и сказал:

– Никита, вы его слушайте. Станиславыч, как всегда, дело говорит. Ничего эта шантрапа супруге вашей не сделает – они же надеются за нее деньги получить. А то, что она у них побудет да поволнуется, мне кажется, только пойдет ей на пользу, насколько я мог понять из ваших слов. Если вы раньше времени кинетесь ее освобождать, это может стать известно… белым, – он с усмешкой кивнул на шахматную доску, – и мы утратим такое ценное позиционное преимущество. Кроме того, вы можете не беспокоиться: мы проведем финальную часть партии очень быстро, скорость в нашей игре решает все. Наши действия должны быть неожиданными, а значит, молниеносными. А вам, Никита, я советую пока побыть у меня в гостях. Так будет для вас безопаснее.

Никита понял, что на время предстоящей операции Михайлов помещает его под почетный арест в своем замке: хоть сегодня он Никитой доволен, но хочет подстраховаться, не допустить вольной или невольной утечки информации. Что ж, он уже сделал свой выбор.

Тем временем Станиславыч поднял на хозяина глаза и сказал:

– Аркадий Ильич, нам в этой операции Шаман нужен.

Его слова прозвучали не как совет или предложение, а как констатация факта, как признание печальной необходимости.

Михайлов помрачнел.

– Ох, не люблю я с ним связываться. Но ты прав, без него не обойтись. Свяжись с ним.

Станиславыч воспринял приказ спокойно – как будто его попросили принести кофе или узнать курс валют на бирже. Он ненадолго вышел из кабинета в свою комнату, где хранились его бесценные архивы и уступка времени – хороший компьютер. Через пять минут он вернулся с листком бумаги в руках. На этом листке был записан номер мобильного телефона, за который один человек расстался с жизнью, а другой получил двадцать тысяч долларов.

– Что вы так долго? – шепотом спросила Надежда.

– Все надо сделать тщательно, чтобы взрыв не пошел верхом. Аккуратно все внутри взорвется – и все.

– Неужели и стены рухнут? – сомневалась Надежда.

– Там видно будет. – Он опять исчез.

На часах у Надежды было около трех.

Человек в штатском, «отец солдатам», связался по мобильнику с полковником Медвидем.

– Все в порядке. Кассету он получил, просмотрел, теперь думает, как наши требования выполнить. Пока мы отбой дали. Баба-то цела?

– Ладненько, приглядим. Виктор, – крикнул его собеседник в глубину комнаты, – поди проверь бабу эту, как бы со страху раньше времени не окочурилась!

– Чего ей будет среди ночи-то? – недовольно произнес его гориллообразный подчиненный, но пошел.

У запертой двери бывшего овощехранилища дремал часовой, но от резкого удара под ложечку мигом проснулся.

– Как там?

– Да все тихо, куда она, запертая, денется?!

– Впусти меня и снова закрой.

– Ну, вот и все. – Алексей подошел к Надежде, которая усиленно боролась со сном, сидя на ящиках. Настало такое время ночи, что организму срочно требовалось только спать, все страхи отошли на второй план.

– Сколько у нас времени?

– Ровно час, успеем.

Он замешкался, потом на Надежду глянули глаза в прорезь маски.

– Не нужно, чтобы она видела мое лицо.

– А я? – с усмешкой спросила Надежда. – Мне вы доверяете?

– Вы – мое наказание, – вздохнул Алексей. – Одной женщины в деле вполне достаточно.

Они тихо подошли к двери весовой. Замок был простой, оставшийся еще от старого режима. И в этот момент они услыхали скрип огромных входных дверей бывшего овощехранилища.

«Спасибо советской власти! – мелькнуло в мыслях у Надежды. – Небось петли никогда не смазывали».

Лена не спала, а находилась в тяжелом полузабытьи. Перед глазами проносились знакомые лица – мать, Ольга. Что там сейчас происходит? Почему Ольга не пришла в театр к концу представления, как обещала? Непредвиденная задержка, как всегда бывает, случайность сломала все планы? Эти люди, естественно, приняли ее за сестру и теперь будут шантажировать ее мужа. У Лены хватило ума, а главное, выдержки не признаваться, что она не та, иначе они бы ее просто убили. Сейчас, должно быть, Ольгин муж Никита получил видеокассету. И если раньше Ольга могла бояться, что раскроется ее обман, и молчать, то теперь она должна будет дать мужу объяснения по поводу кассеты. И Ольга уговорит его помочь Лене, не может же она обречь на смерть родную сестру!

Неведение спасло ее от потери надежды. Лена не представляла себе, какого уровня люди распорядились ее похитить и какого рода услуг потребовали взамен ее освобождения. И если Никита Шувалов мог рисковать своим положением из-за жены – главным образом из-за того, чтобы не разразился скандал и не пострадала опять-таки его репутация перед новым назначением, то уж ради какой-то неизвестной девчонки он и пальцем не шевельнет, тем более ради родственницы. Его и так уже достала одна женина родственница – теща. Зараза, каких поискать!

В замке зашуршало, дверь открылась, в тусклом свете засиженной мухами лампочки Лена увидела женщину. Обычную такую тетю, лет сорока пяти. Одета она была в черные джинсы и скромненькую курточку, все довольно замурзанное. Испуганно оглядываясь, женщина подошла к ней и прошептала:

– Поднимайтесь и идите за мной.

– Куда? – Лена смотрела, не веря своим глазам – так удивительно было появление здесь обычной женщины после террористов в масках.

– У нас мало времени, – в голосе женщины свозило нетерпение. – Вы хотите спастись? Ну так идите. Все объяснения я дам по дороге.

Лене ничего не оставалось, как подчиниться. Она встала с трудом, потому что от сидения на холодном полу все тело онемело. Выйдя в коридор, они увидели, что в помещении склада стоит невысокий, но очень широкий человек с покатыми плечами и длинными руками, сзади здорово напоминающий гориллу.

Он подозрительно оглядывался и уже доставал из кармана мобильный телефон. Увидев выходившую Надежду, он выпучил глаза, и тут молнией кинулась на него фигура в маске. Гориллообразный был не очень подвижен, зато зверски силен, Алексею приходилось нелегко. Но не напрасно он совершал свой бесконечный танец под луной каждую ночь. Надежда чуть было снова не поддалась очарованию, но вовремя опомнилась – теперь это было не на публику. Дело могло кончиться только смертью одного из сражающихся.

– Уходите немедленно! – крикнул Алексей.

Надежда подобрала валявшийся мобильник, отключила его и увлекла за собой женщину в зеленоватом шелковом платье. Ее каблуки гулко стучали по каменному полу.

– Сюда, в подвал! – Надежда схватила женщину за руку.

– Кто вы и чего от меня хотите? – лепетала та на бегу.

– Да скорей же, они там сами управятся!

В подвале Надежда еле нашла дорогу сквозь нагромождение ящиков. Вот и окошко в подземный ход. Женщина заколебалась.

– Лезьте не раздумывая! – приказала Надежда. – У вас нет выбора.

Для такого неудобного наряда, как шелковое платье и туфли на высоких каблуках, женщина двигалась в подземелье достаточно легко. Она совершенно воздушно боком прошла в щель, даже не зацепившись одеждой, в то время как Надежда, сняв куртку, пробиралась с трудом, пыхтя и вздыхая.

«С тех пор как Алексей сказал, что у нас час времени, прошло уже полчаса, надо спешить, – думала Надежда. – Мы должны выбраться из-под земли до того, как произойдет взрыв. И как там Алексей? Но все равно я ему не могу помочь, да и не собираюсь: драка и убийство – мужское дело».

В том, что драка на складе кончится убийством, она не сомневалась. На полдороге женщина вдруг споткнулась и вскрикнула, дотронувшись до правой лодыжки.

– Ушиблись?

– Это давно, была травма, с тех пор нога при нагрузках меня подводит.

– Да, обувь у вас неподходящая.

Они сбавили шаг, потом вообще остановились.

– Долго еще идти?

– Минут семь-десять, в зависимости от темпа.

Обе вздрогнули, когда из коридора появился Алексей. Он не снял маски и не успел убрать нож. У Надежды не хватило духу спросить, убил ли он гориллообразного – судя по всему, так и было.

«В конце концов, тот тоже убийца, я сама видела. Мне надо быть на стороне этого, я с ним дольше знакома. Вот дожила-то! С убийцами дружбу вожу. Пожалуй, Саша прав, говоря, что у меня невозможный характер, я везде умудряюсь найти криминал. Даже у себя в деревне. А Саша-то так спокойно меня отпустил, думал, что в нашей глухомани со мной ничего не случится. Наивный человек!»

Лена зябко повела плечами и вздрогнула. Ее преследовала жуткая нереальность происходящего. Как будто, как только она стала не самой собой, а другим человеком, Ольгой, жизнь ее изменилась, как у девочки, что попала в Королевство кривых зеркал. Ее, одетую в нарядное дорогое платье, похитили, как сказочную принцессу с бала, привезли куда-то с завязанными глазами, оставили одну на ночь в каменной крепости. А потом явились не менее странные люди и спасли ее через подземный ход. По сюжету сказки, думала Лена, должен был примчаться за ней прекрасный принц на белом коне. А тут вместо принца тип, очень напоминающий тех, что ее похитили, а тетка, выходит, вместо коня? Она-то тут каким боком?

Мысли путались и разбегались. Лена споткнулась и ощутила знакомое покалывание в висках. Так и есть, у нее жар. Организм, как всегда в стрессовых ситуациях, реагировал сильным повышением температуры. Глядя на пляшущий луч фонарика впереди, Лена плавно повела руками, ей показалось, что она танцует второй акт «Жизели», сцена на кладбище.

– Что это с ней? – донеслось до Лены как сквозь вату, и сильная рука обхватила ее за плечи, не давая упасть.

– По-моему, у нее температура. Полночи на каменном полу – что же вы хотите?

– Это бывает, – очнулась Лена, – скоро пройдет.

Сердясь на себя, она все же оперлась на крепкую мужскую руку.

– Скоро дойдем! – донеслось спереди.

И действительно, женщина замедлила шаг и полезла наверх. Лена сделала над собой усилие и тоже смогла выбраться самостоятельно, несмотря на слабость. Они вылезли на поверхность в лесу, и Лена ужаснулась, потому что единственным ее желанием было лечь, чтобы перестало стучать в висках и не плавали бы перед глазами красные круги.

– Еще немного, мы уже в деревне, – сказала женщина, внимательно поглядев на Лену.

И в это время раздался жуткий грохот. В стороне Забелина небо полыхнуло белым мертвенным светом, потом раздалась серия взрывов поменьше. Уши у Лены заложило сразу же при первом взрыве, и хотя потом наступила тишина, казалось, что рядом работает мощный мотор.

Небо переливалось жемчужно-белым светом. А потом стало оранжевым, как при отблеске обычного пожара.

– Потрясающе! – выдохнула Надежда. – Вы уверены, что деревня не пострадает?

– Уверен, – твердо ответил Алексей. – И давайте-ка побыстрее, люди проснутся.

– Куда же мы ее?

– Понятия не имею. У меня дом весь просматривается, люди рядом, вы же знаете.

– А у меня хоть и нет рядом домов, но соседки шляются по семь раз на дню, обязательно кто-нибудь припрется, это мать их приручает. Постойте, – Надежда схватила его за руку, – у меня идея! Дом сатанистов! Они приезжают только на уик-энд. Потом тетка у них остается убирать и тоже уезжает в понедельник. А сегодня вторник, нет, уже среда, значит, они точно все уехали. Вы ведь сумеете открыть все замки?

– Это не проблема, – махнул рукой Алексей.

– Я всегда говорила, что запоры от честных людей, – вздохнула Надежда, – а Саша со мной спорил.

– Запоры не от честных людей, а от всякой шантрапы – бомжей, подростков. Вряд ли вашей квартирой и дачей заинтересуется профессионал, – наставительно заметил Алексей.

– Такого высокого класса, как вы, вряд ли, – невинно поддакнула Надежда.

Как ни была Лена утомлена, она уловила в словах женщины скрытый сарказм и посмотрела на мужчину внимательнее – что у них за отношения? Но встретила в ответ только злой взгляд из-под маски.

«Как неприятно, словно колпак палача».

– Да снимите же наконец вашу шапочку, – женщина как будто подслушала Ленины мысли, – так и будете в ней ходить? Еще в деревне кто увидит, подумают, нечистая сила.

Он буркнул что-то, но маски не снял. Осторожно, крадучись, они шли лесочком, потом выскочили на дорогу, перебежали ее быстро, как зайцы, и подошли к дому сатанистов сзади.

– Помните о тете Шуре, – заметила Надежда, – хотя по будням она отсыпается.

Алексей поколдовал немного над маленькой калиточкой, выходившей на зады участка, она бесшумно распахнулась.

– Войдем через гараж, – сказал он, – там замок – барахло.

– У них нечего красть, кроме перевернутого распятия, а кому оно нужно? – резонно ответила Надежда.

В доме было пусто и как-то мерзко, а возможно, Надежда вспомнила про отвратительную оргию, что происходила тут в прошлое воскресенье, которую она невольно наблюдала. Лена очень удивилась перевернутому распятию, столу, покрытому черным бархатом, но чувствовала себя такой разбитой, что ничего не спросила. Заметив, что Лену бьет озноб, Надежда отвела ее в маленькую комнатку, где иногда ночевала женщина, убирающая после безобразия, устраиваемого сатанистами.

– Ложитесь здесь. Одеялом укройтесь. Хорошо бы вам переодеться, но не во что. И аспирина выпить. И чая… Кое-что мы в кухне найдем, а вещи придется мне из дома принести.

Она вышла в кухню, Алексей скользнул за ней, тогда Лена с облегчением откинулась на подушку и закрыла глаза.

Кухня была полностью оборудована современной техникой. Надежда включила в розетку электрический чайник, а когда он вскипел, заварила Лене крепкого чая, а им с Алексеем – растворимого кофе, посчитав, что сатанисты не обеднеют. Они сели возле Лениной постели, и Надежда мягко сказала:

– Мы понимаем, что вам плохо, но скажите, пожалуйста, кто вы и как вас зовут?

– А вы? – ответила Лена слабым голосом.

– Я тут человек случайный, совсем, можно сказать, ни при чем, а зовут меня Надежда. И еще скажите нам, кто такой Никита, которого вы просили сделать все, что потребуют похитители.

– Никита Шувалов – мой муж. Чего от него потребуют похитители и кто они такие, я не знаю.

– Когда вас похитили? – вступил Алексей.

– Вчера вечером после театра. Я была в театре… одна, нет, с телохранителем. – Лена достаточно подробно описала им весь эпизод похищения, опустив, разумеется, что похитить должны были ее сестру.

Надежда вышла в кухню якобы для того, чтобы вымыть чашки.

– Никита Шувалов, – проговорил у нее за спиной Алексей, – вице-губернатор, видный политик, уверенно идущий вверх. Поговаривают о его назначении вице-премьером.

– Я тоже смотрю телевизор, – не оборачиваясь, ответила Надежда.

– Что делать с этой женщиной? – в голосе его звучала неприкрытая злость.

– Отпустить домой к мужу. – Надежда тоже рассердилась. – Да снимите вы свою чертову маску! Что за тайны мадридского двора, честное слово!

– Отпустить? – издевательски рассмеялся он. – Вот так прямо пустить по улице в платье от «Версаче»? Чтобы она ходила и всех спрашивала, куда ей деться? Такие дамы, к вашему сведению, пешком ходить давно разучились, общественный транспорт вызывает у них аллергию, электричка – нервную дрожь.

– Вы точно знаете, что это «Версаче»? – с любопытством спросила Надежда. – Как это вы на глаз определили? Естественно, отпускать сейчас нельзя. Она больна. Сейчас надо дать ей жаропонижающее. А завтра с утра позвонить ее мужу.

– Ага, и он примчится сюда с толпой телохранителей. И кому первому они, выражаясь по-простому, надерут задницу? Мне, и вам за компанию.

– Боюсь, что одной задницей мы не отделаемся, – грустно вздохнула Надежда. – Если бы моему мужу сообщили, что меня похитили…

– То он бы небось перекрестился, что избавился от такой беспокойной женщины! – не удержался Алексей.

– Слушайте, ведите себя прилично, наконец! – Надежда отвечала ему вполголоса, но глаза ее метали молнии. – Что вы на меня-то огрызаетесь! И снимите же маску, террорист хренов! Тоже мне, борец со злом, живет Христа ради в деревенском доме, даже машины какой-никакой нет!

– Все бы у меня было, если бы вы не отдали этой сволочи Свирбенко дискету.

– Он сам ее взял, – начала было Надежда, но тут кое-какая мысль опять пришла ей в голову, и она замолчала.

Кроме того, она вспомнила, что прихватила в амбаре мобильный телефон, и тоже промолчала об этом.

– В общем, так. Я иду домой за вещами для… кстати, как ее зовут? Приношу все это и ухожу спать, пока не рассвело. Потому что если кто-то увидит, как я на рассвете шастаю в таком виде, – она поглядела на замурзаные джинсы и куртку, – то очень удивится. А вы тут рядом живете, незаметно проскочите.

– А когда вы завтра зайдете?

– Днем, когда тетя Шура за молоком пойдет, тогда меня никто не заметит.

Чувствуя себя партизаном в стане врага, Надежда, пройдя сонной деревней, проникла в собственный дом. Кота, разумеется, дома не было.

Аркадий Ильич набрал номер и тихо сказал в трубку:

– Это Михайлов.

– Ну и что с того? – ответил голос на другом конце сотовой линии.

– Я прошу вас приехать ко мне в гости. У меня есть для вас очень выгодное предложение.

Шаман хмыкнул:

– Вы же отлично знаете, Аркадий Ильич, что я никогда ни к кому в гости не хожу. Если меня приглашают. Я хожу только незваный. И прихожу я только один раз. Некоторые, знаете, верят в такую тощую тетку с косой, а некоторые верят в меня. Так что, Аркадий Ильич, если вы хотите со мной поговорить, давайте встретимся на нейтральной территории. Например, на Литейном мосту. Его как раз через сорок минут сведут. Мои люди перекроют мост со стороны Литейного, а ваши – со стороны Выборгской, а мы с вами пешечком… и на серединочке и поговорим, если, конечно, хотите…

С этими словами Шаман отключился. Аркадий Ильич сидел злой и черный как туча.

– Кем он себя возомнил! Ангел смерти, мать его так! Старика ночью в такую даль гонять… Но что делать, он нам очень сегодня нужен.

– Может быть, вместо вас может кто-то другой с ним встретиться? – подал голос Никита.

Станиславыч даже головой покачал от такой наивности, а Аркадий Ильич стал разъяснять, как неразумному ребенку:

– Шаман – человек непредсказуемый, неуправляемый. Ни с кем, кроме меня, он и разговаривать-то не станет, больше того, посчитает, что его заманили в ловушку, и убьет того человека. Даже мне с ним будет нелегко договориться.

– Но тогда для вас такая встреча очень рискованна…

– Как раз для меня эта встреча совершенно безопасна. Как ни самоуверен Шаман, убивать меня он побоится – у него тогда земля под ногами будет гореть, за ним весь Закон охотиться будет. Кроме того, убивать меня ему нет резона: я, как сейчас принято говорить, – гарант стабильности. После моей смерти такой передел начнется – мало кто в той сваре уцелеет. А я сейчас ему очень выгодное предложение сделаю: он за сутки работы свою сферу влияния удвоит…

– А кто такой этот Шаман? Почему вы так в нем заинтересованы?

– Кто такой Шаман, никто толком не знает. Собственно говоря, бандит-одиночка. Хотя у него группа есть, и группа хорошая. Но он, как до серьезного дела доходит, все старается сам сделать, братва у него только на подхвате. Он, знаете, как альпинист-одиночка – только на свои силы рассчитывает. Но сейчас он мне правду сказал: что он, что сама смерть – разница невелика. Если Шаман кого приговорил, никакая охрана не спасет, никакие стены не защитят.

Под утро той же ночи автомобилисты, дожидавшиеся, когда сведут Литейный мост, были горько разочарованы. Когда многотонные половинки моста начали опускаться и сонные водители, потягиваясь, протерли глаза, к мосту с двух сторон подрулили несколько джипов. Из подъехавших машин выскочили бравые ребята в пятнистых комбинезонах – то ли ОМОН, то ли РУБОП, то ли черт его знает кто – сейчас столько спецслужб развелось, что все и упомнить невозможно. Спецназовцы расставили поперек моста временные ограждения и доступно намекнули водителям, чтобы те поискали дорогу где-нибудь в другом месте.

Половинки моста, лязгнув, соединились, и из двух машин – одна стояла возле моста со стороны Литейного проспекта, другая – со стороны Финляндского вокзала – вышли два человека.

Один – пожилой, усталый. Он медленно шел старческой ревматической походкой, чуть шаркая ногами, и видно было, что пешие прогулки для него не самое привычное занятие.

Второй шел ему навстречу тоже очень медленно, но эта медлительность была сродни медлительности бредущего по саванне сытого льва. Этот человек был достаточно молод, хотя определить его действительный возраст было непросто. Его невыразительное восточное лицо казалось древнее и загадочнее египетских пирамид, и что-то в нем было такое, что каждый, хоть раз увидевший его, запоминал его на всю жизнь и вспоминал потом с ознобом суеверного ужаса.

Этот человек шел медленно только для того, чтобы не обогнать идущего навстречу старика и встретиться с ним точно на середине моста.

В машинах, что стояли у ограждений – и в той, что со стороны центра, и в той, что с Выборгской стороны, – сидели снайперы, держа на прицеле каждый своего из идущих навстречу друг другу людей, один снайпер – ревматического старика, держащего в старческих руках четверть страны, другой – восходящую звезду криминального мира, ангела смерти. Каждый из них знал, что идет в непрерывном сопровождении снайперской винтовки, и понимал, что такая мера предосторожности необходима во избежание нежелательных сюрпризов. На середине моста два человека остановились.

– Здравствуй, Шаман, – сказал Аркадий Ильич, – много о тебе слышал. Интересно на тебя живого посмотреть.

– Здравствуйте, Аркадий Ильич, – ответил Шаман, – я тоже много о вас слышал. Зачем звали?

– Ты сам говорил, что приходишь в гости один раз, как смерть. Я хочу тебя попросить навестить кое-кого из моих знакомых.

– Никак собрались выйти на тропу войны? И что же, своей армии не хватает?

– Да, война у меня действительно начинается. И своей армии мне бы вполне хватило. Но есть два соображения, которые заставили меня обратиться к тебе за помощью. Первое, и самое главное: я хочу, чтобы моя война кончилась сразу же, как только начнется. Я хочу, чтобы она была молниеносной. А ты, Шаман, молодой и быстрый. Быстрый как молния – если молва не преувеличила.

– Вы политик, Аркадий Ильич, и не можете не хитрить. Только я вам честно скажу: лесть ваша пропала даром, я на такие простые уловки не реагирую. Говорите, какое у вас второе соображение.

– Второе соображение заключается в том, что я не хочу, чтобы кто-то понял, что эту войну веду именно я. Мне нужно, чтобы на первых порах противник понятия не имел, с кем он воюет.

– Это разумно. Скажите, сколько времени должна продолжаться ваша война?

– Та операция, к которой я хочу подключить тебя, должна закончиться через пятнадцать часов, лучше – раньше. Самолет я тебе дам.

Шаман посмотрел на Аркадия Ильича с уважительным интересом – не из-за обещания дать самолет, а из-за сжатых сроков, в которые тот намерен уложиться.

– Что ж, мы с вами можем договориться. Назовите мне объекты и скажите, что я выиграю от участия в вашей войне.

– От участия в моей войне вы выиграете, во-первых, мою дружбу, а во-вторых, торговый порт.

В невыразительных глазах Шамана зажглась искра интереса.

– Ваша дружба, Аркадий Ильич, бесценна, но боюсь, ее так же легко утратить, как и приобрести. Вы – политик, а дружба в политике – разменная монета. А вот торговый порт – это очень серьезно. Но сейчас его держит Трясучий… Значит, из ваших слов я могу сделать вывод, что он тоже стоит в вашем списке?

– Ты толковый парень, Шаман. Трясучий действительно есть моем списке, но не он будет твоей целью. Это было бы неграмотно. Если мы хотим, чтобы порт действительно стал твоим, ты не должен участвовать в ликвидации Трясучего, иначе у тебя потом будут проблемы с его людьми. Твои объекты будут в Москве.

Шаман слегка поморщился:

– Я не люблю Москву и плохо ее знаю. Мне потребуется время для ознакомления с обстановкой.

– Времени, к сожалению, нет. Вместо времени я могу дать тебе информацию. Вот все, что Станиславыч смог подготовить по твоим объектам. – Аркадий Ильич протянул Шаману несколько дискет.

Шаман кивнул, спрятал дискеты в карман и сказал:

– Мы договорились, Аркадий Ильич. Но у меня к вам еще одна маленькая просьба.

– Какая? – в голосе Михайлова прозвучало недовольство. – По-моему, твой гонорар более чем щедр.

– Не спорю. Но во время нашего первого телефонного разговора вы обращались ко мне на «вы». Я предпочел бы, чтобы так оно и оставалось впредь.

Аркадий Ильич удивленно пожал плечами:

– Я не против. Просто, увидев, как вы молоды, я решил, что разница в возрасте позволяет такое обращение.

– Моя внешность обманчива, – невозмутимо ответил Шаман, – разница в возрасте между нами не так велика, как кажется. И я хотел бы подчеркнуть, что на определенных условиях выполняю вашу просьбу, а не становлюсь вашим человеком. Я никогда не буду ничьим человеком. Независимость для меня важнее всего.

– Хорошо, хорошо, – Михайлов поморщился, – я учту ваше пожелание.

Надежда помогла Лене переодеться в спортивные брюки и длинную футболку, отдала ей расческу, щетку и кое-какие мелочи, заставила принять две таблетки аспирина, хотя Лена и утверждала, что температура спадет и так. Наконец Надежда отбыла восвояси, унося по просьбе Лены ее платье и туфли: если нежданно-негаданно нагрянут хозяева-сатанисты, нужно срочно уносить ноги, и некогда будет собирать вещи по углам.

Алексей запер за Надеждой дверь и вернулся в комнату. Светало, через открытую форточку доносилось щебетание птиц. Лена сидела на кровати, кутаясь в одеяло. Спать больше не хотелось. Нужно было собраться с мыслями и решать, что делать дальше. Но очень мешал и пугал человек в маске. Кто же он такой и чего от нее хочет?

– Послушайте, – спросила Лена шепотом, – кто вы такой и как вас зовут?

– Какая разница, – усмехнулся он, – ну, Алексей.

– А меня – Лена.

Она тут же испугалась, что в свое время на вопрос Надежды она ответила, что ее зовут Ольга.

– Послушайте, Алексей, за что вы на меня злитесь? Ведь я не сделала вам ничего плохого.

Он отвернулся к стене и молчал.

– И у меня к вам просьба. Снимите все же маску. А то мне кажется, что там – монстр. А если вы боитесь, что я увижу ваше лицо, то я могу закрыть глаза.

За что он на нее злится? – думал Алексей. Она вовсе не так сильно спутала его планы, как он жаловался Надежде. Ведь он успешно взорвал весь арсенал лагеря. Это – первый шаг. Женщина, конечно, в его деле была лишней, с ней приходилось возиться, но он злился на нее не за это. А за то, что его к ней тянуло. Сколько он уже один? Пятый месяц. Долгий срок для нормального мужчины. Пока его окружали деревенские толстомясые тетки, он держался. Но здесь, рядом с ней, так близко… этак можно совсем с катушек съехать. Хорошо бы уйти отсюда подальше, но он не может оставить ее одну – мало ли что придет ей в голову. Она может сбежать, обратиться в полицию. И скорее всего, опять попадет в руки тех, из лагеря. Сейчас ночью им не до того, пожар тушить надо, но к утру опомнятся и станут шастать по окрестностям. Он надеется, что подземный ход они не найдут, и часов в семь надо будет поразведать, как там дела. Но пока… он уловил слабый запах ее духов.

Комнатка была маленькая. И его желание накатило на Лену, как очередная волна жара, она почувствовала, как обволакивает ее что-то сильное и увлекает за собой.

– Так снимете маску? – прошептала она, закрывая глаза.

– Уже, – хрипло ответил он.

В комнате было темно, потому что все окна в доме сатанисты завешивали плотными занавесками, и Алексей скорее почувствовал, чем увидел ее руку на своей щеке. Медленно провела она рукой по щеке, коснулась лба, носа… Он схватил тонкие длинные пальцы, хотел отвести ее руку, но вместо этого прижал сильнее к щеке, потом к губам. Сидя, он видел только смутно белеющую в темноте подушку и ее волосы, разметавшиеся в беспорядке.

– Не открывай глаза, не открывай, – прошептал он и поцеловал сухие, потрескавшиеся от жара губы.

Трясучий, лидер ореховской группировки, проснулся под утро в своем коттедже в Шувалове от острого чувства опасности. Люська, его умопомрачительная любовница, тихо посапывала во сне. Во всем большом доме была тишина. Что же его разбудило? Стряхнув с себя остатки сна, Трясучий осознал, что, прежде чем окончательно проснуться, он услышал звук подъехавшей машины. Кто мог приехать в такое время?

На ночном столике мягко заверещал зуммер переговорного устройства. Трясучий нажал клавишу, соединяющую с охраной.

– Шеф, Резаный приехал, говорит, дело срочное. Ну что, пустить?

Володя Резаный был вторым человеком в ореховской банде, правой рукой шефа. Если он приехал посреди ночи, дело действительно срочное. Не зря Трясучий чувствовал опасность… Он чувствовал ее давно – с тех самых пор, как связался с националами… Все умные люди говорили ему: нельзя лезть в политику! Бизнес – это бизнес. А политика до добра не доведет. Но националы имели очень хороший выход на армейские круги и снабжали Трясучего самым современным оружием взамен на оперативную поддержку и информацию…

– Пустить, – коротко ответил Трясучий.

Он зажег бра, осветив мягким светом огромную спальню и роскошное Люськино тело… Трясучий прикрыл Люську мягким одеялом, она не проснулась, только сонно чмокнула губами.

Володька показался в дверях. Его лицо, изуродованное длинным косым шрамом, которому он и был обязан кликухой, было подозрительно бледно.

– Что случилось, Вовчик? – настороженно спросил Трясучий, инстинктивно потянувшись к ночному столику, где у него всегда лежал пистолет.

– Гость к тебе, Леня. – Резаный посторонился, и из-за его спины показался сутулый пожилой мужик с дурашливой улыбкой на губах плохо выбритого деревенского лица.

– Это еще что за… – начал Трясучий, свирепея и мелко дрожа, что было у него признаком наступающего приступа ярости, который был хорошо знаком и его друзьям, и его врагам, но, не договорив фразы, он понял, кто пришел к нему в гости этой ночью. Он скатился с кровати, на лету снимая пистолет с предохранителя.

– Куда ж ты, паря, – с мягким укором сказал пожилой мужик, и со страшной силой брошенный им нож как гвоздем прибил к полу правую руку Трясучего. Охнув от боли, бандит постарался перехватить пистолет левой рукой, но Васенька уже был возле него, молниеносно преодолев разделяющее их расстояние, и хладнокровно-деловито, как опытный парикмахер, взмахнул вторым ножом, раскроив горло Трясучего от уха до уха и ласково приговаривая:

– Тихо, Ленечка, не суетися… Суета до добра-то не доводит.

Трясучий перевел тускнеющий взгляд на Володю и попытался что-то сказать, но вместо слов из горла хлынула кровь, и глаза его навсегда застыли.

Володя Резаный дрожащими руками сдернул со стола скатерть и покрыл ею мертвого шефа – он не мог смотреть ему в лицо.

– Вася, – он искательно заглянул в глаза старого убийцы, – ты Аркадию Ильичу скажешь, что я все сделал, как договаривались. Пускай и он тоже слово держит. А Трясучему так и надо – нечего в политику лезть…

– Верно, Володенька, верно ты говоришь, – Васенька с видимым трудом распрямился и потер поясницу, – нечего в ету политику лезть было. И Аркадию Ильичу все как есть передам, – с этими словами он коротко и страшно ударил Резаного, вонзив ему свой огромный нож под ребра, и повторил с мягким укором: – Все передам… как ты дружка своего продал и на смерть обрек… все передам.

Люська сонно пробормотала что-то и перевернулась на другой бок.

Николай Иванович Гудыма был человеком мечты. Всю свою сознательную жизнь он мечтал стать министром. В конце той исторической эпохи, которую теперь принято называть периодом стагнации, министерское кресло чуть было не раскрыло ему свои гостеприимные объятия, но тут очень не вовремя скончался его тесть, завотделом ЦК, и в кресло плюхнулся проныра-конкурент… А потом начались новые времена, и Николай Иванович вписался в новые условия игры, нашел свое место в жизни, но министром так и не стал. Зато он стал человеком, который очень много мог. Когда кто-нибудь из знающих людей вспоминал огромный оборонный концерн «Интеграл», он тут же вспоминал и Николая Ивановича Гудыму. Хотя тот и не был ни генеральным директором концерна, ни председателем правления, но именно он негласно дирижировал всем, что происходило на каждом из входящих в концерн заводов, в каждом конструкторском бюро или НИИ.

Если где-то в Воронеже нищим конструкторам выплатили зарплату за прошлый год – значит, Гудыма дал негласное распоряжение профинансировать какую-то разработку… Короче, он был тем, кого называют «серый кардинал».

Николай Иванович привык вставать рано. Пока он делал зарядку и принимал душ, ласковая, хорошо сохранившаяся жена приготовила завтрак. Он просмотрел газеты, не спеша оделся и взглянул на часы. Словно ожидая этого сигнала, от дверей подъезда позвонил по телефону его водитель и охранник в одном лице Сережа.

– Николай Иванович, можете спускаться.

Гудыма попрощался с женой и вышел из дома. Черная «Вольво», с успехом заменившая его прежнюю черную «Волгу», стояла на обычном месте. Задняя дверца была приоткрыта, но Сережа не стоял, как обычно, снаружи – его силуэт просматривался сквозь тонированное стекло на водительском месте. Николай Иванович, по утреннему времени благодушный и погруженный в сложные финансовые расчеты, не обратил на это внимания и спокойно сел на заднее сиденье машины. В салоне пахло кожей, дорогим табаком, хорошим мужским одеколоном и еще чем-то неуловимым, чуть сладковатым.

Машина тронулась, Николай Иванович приоткрыл окно и закурил.

– Сережа, на Вернадского! – сказал он водителю и похолодел.

Перед ним на месте водителя сидел не Сережа. Вместо привычного светлого ежика он увидел гладкие темные волосы. Николай Иванович схватился за ручку двери, но замок был заблокирован, да и прыгать из машины на полном ходу в его возрасте и физической форме было бы просто самоубийством.

– Кто вы? Чего хотите? – спросил Гудыма хриплым от волнения голосом.

Водитель не шелохнулся, будто не слышал вопроса.

– Где Сережа? – снова попытался Николай Иванович добиться хоть какого-то ответа.

Сережа был ему в общем-то безразличен, но ведь он только что звонил ему по домофону, значит, это он приехал на «Вольво». И тут он увидел Сережу. Точнее, он увидел кисть руки в белой манжете, высовывающуюся из-за правого переднего сиденья. Он понял, что это был за сладковатый запах, примешивающийся к знакомым запахам дорогого автомобиля. Хотя ему не приходилось раньше сталкиваться с подобными проявлениями насилия, но он каким-то инстинктом, шестым чувством, может быть, памятью своих диких предков понял, что именно так пахнет кровь. И так же ясно он понял, что никогда больше не вернется в свою уютную квартиру, никогда не увидит жену и уже точно никогда не станет министром.

Черная машина выехала на прямую улицу, в конце которой виднелся парапет набережной. Темноволосый водитель оглянулся на Николая Ивановича – его невыразительное восточное лицо лишило Гудыму последней надежды. Затем этот страшный человек распахнул дверцу и выскочил из машины на ходу. Ловко перекатившись, он вскочил на ноги и спокойно пошел к стоящим у тротуара «Жигулям». А большая черная машина, проломив ограждение и на мгновение зависнув в воздухе, рухнула в глубокую темную воду.

Виктор Николаевич Андрейченко был обеспокоен. Сегодня утром Гудыма должен был позвонить и сообщить условной фразой, что деньги, поступление которых они так долго готовили и прохождение которых они по сложной финансовой цепочке контролировали, пришли на секретный счет «Интеграла». Деньги эти на первом этапе своего долгого пути были грязными, криминальными. Чем дольше они продвигались со счета на счет, из банка в банк, тем чище, добропорядочнее становились и, оказавшись на счету концерна «Интеграл», должны были окончательно отмыться. Это должно было произойти сегодня, а Гудыма почему-то не звонил. Виктор Николаевич очень беспокоился. Наконец он решился на шаг крайне неосмотрительный: он попросил секретаршу соединить его с Гудымой. Когда секретарша сообщила ему по интеркому, что Николая Ивановича все еще нет на работе, Андрейченко испугался.

Чтобы Гудыма опоздал на работу в такой день? Здесь что-то было не так, Виктору Николаевичу стало как-то неуютно в большом пустом кабинете… Что могло случиться с Гудымой?

Он попросил секретаршу позвонить Гудыме домой, и, когда жена сказала, что Николай Иванович уехал на работу в обычное время, он испугался по-настоящему.

Большие деньги, разумеется, всегда связаны с большим риском… Сейчас, положим, ему ничто не угрожает – охрана внизу, в проходной, охрана на каждом этаже, личная охрана в секретарской комнате… Но не до ночи же он будет здесь сидеть – придется выйти из здания, пройти до машины по открытому месту, где его может подстрелить снайпер… Боже мой, кто может на него охотиться? У него такие могучие покровители, он так хорошо защищен… Но Гудыма пропал! Возможно, этому есть какое-то вполне безопасное объяснение?

Андрейченко вышел из-за своего огромного стола и стал ходить по кабинету взад-вперед, как тигр по клетке…

Вдруг он почувствовал на себе чей-то взгляд. Резко повернувшись, он увидел, что за окном висит рабочий в люльке и моет закрепленной на палке губкой огромное окно его кабинета.

«А ведь об этом совершенно не подумали, когда разрабатывали систему безопасности. Точно так же, как этот работяга, на веревке с крыши может спуститься наемный убийца, и вся моя хваленая охрана ничего не успеет сделать…»

Виктор Николаевич покосился на рабочего за окном, с легкой неприязнью отметив его неопрятную спецодежду и невыразительное восточное лицо. Этот стекломой, конечно, не похож на убийцу, он не внушает никаких опасений, но вероятность покушения на него через окно существовала.

Секретарша Виктора Николаевича уже сорок минут самозабвенно полировала ногти. То, что шеф не звонит, ничего не требует, даже не просит кофе, нисколько ее не беспокоило: она наслаждалась временной передышкой. Но когда позвонил директор нижнетагильского оборонного завода и попросил соединить его с Андрейченко, а интерком в ответ на ее вызовы молчал, ей пришлось неохотно встать и процокать в кабинет.

То, что она там увидела, испортило ей настроение на целых двадцать минут. Конечно, шеф был зануда, дергал ее по пустякам. Но все же проработала она с ним целых три года.

Виктор Николаевич Андрейченко полулежал в своем глубоком начальственном кресле с открытыми глазами, не подавая признаков жизни. Врач, примчавшийся через пять минут, констатировал смерть от обширного инфаркта миокарда – наиболее частая запись в свидетельствах о смерти людей, находившихся долгое время на ответственной работе. Само собой, работа нервная, постоянные стрессы…

Тело Виктора Николаевича осторожно вынесли из кабинета. За чисто вымытым окном не было ни рабочего, ни даже пустой люльки.

Сергей Лопахин в каком-то смысле тоже работал на руководящей ответственной должности. И работа у него была тоже очень нервная, связанная с постоянными стрессами, да и вообще очень опасная. Когда он сам хотел как-то назвать свою организацию, он называл ее «частной силовой структурой». Но, если вдуматься, он был таким же, как Гудыма или Андрейченко, полубизнесменом-получиновником. Правда, у людей его профессии карьерный рост зачастую обеспечивался хорошим выстрелом, и тот же выстрел мог когда-либо поставить точку в его карьере. Выйти на пенсию было его недостижимой мечтой, да он в общем-то не хотел на пенсию: ему рано было об этом думать.

А вот думать о своей безопасности ему приходилось постоянно.

Утром этого замечательного дня Сергей, как обычно, проснулся довольно поздно и, приняв душ и позавтракав, дал команду собираться в Москву. Дача его, или вилла, как ему больше нравилось говорить, или крепость, что больше соответствовало действительности, находилась от столицы в получасе езды, но эти полчаса были довольно опасны. Сергей сел в свой бронированный «Мерседес», спереди и сзади ехали джипы охраны. Как-то в разговоре со своим знакомым, тоже руководителем, так сказать, частной силовой структуры, Сергей популярно объяснил, почему его бронированный «мерс» гораздо надежнее бронированного «Джипа Чероки» его коллеги. «Мерседесы» бронируют прямо на заводе в процессе изготовления, то есть броня является монолитной частью корпуса, тогда как джипы оборудуют броней уже в готовом виде, приваривая листы брони изнутри к корпусу. В результате один из крупных… руководителей частных силовых структур был убит в своем джипе куском брони, которую выстрелом из гранатомета оторвало от корпуса и швырнуло прямо в пассажира.

«Со мной такого не произойдет», – горделиво произнес Сергей, похлопав по сверкающему вороному крупу своего «шестисотого» красавца.

И сейчас он, покинув загородную крепость, приближался к столице в своей крепости на колесах.

Сегодня был важный день: его «подопечные» из государственных структур военно-промышленного комплекса, те, кто привычно называл Сергея Лопахина своей «крышей», должны были завершить важную финансовую операцию, – выражаясь по-простому, отмыть огромные деньги. На раннем этапе операции эти деньги очень сильно пахли наркотиками и кровью, но, пройдя через несколько «очистных систем», они должны были стать чистыми, как слеза младенца, и Сергей намеревался сегодня со своими законопослушными партнерами обсудить дальнейшую судьбу этих денег, о которых можно было сказать словами рекламы: «Чистота – чистоТайд!»

Сергей улыбнулся нечаянно получившейся хохме и решил рассказать ее партнерам.

Кстати, о партнерах… Он достал мобильный телефон и набрал номер Андрейченко, чтобы узнать, закончена ли наконец долгожданная финансовая операция.

Номер Андрейченко долго не отвечал. Затем трубку сняли, и всхлипывающая секретарша на его вопрос сообщила, что Виктор Николаевич только что скончался.

– О, блин! – не удержался Сергей. – А чего с ним стряслось-то?

– Сердце! – с преувеличенной скорбью в голосе ответила секретарша.

Сергей отключился и задумался. Смерть компаньона в такой важный день показалась ему весьма подозрительной. Правда ли этот старый хрыч помер? Не пытается ли он как-то обставить его, Сергея? В таком случае он – действительно покойник.

Лопахин набрал номер Гудымы. Трубку опять-таки сняла секретарша.

«Если этот тоже помер, – подумал Сергей, – значит, козлы сговорились и хотят меня кинуть».

Секретарша Гудымы в растерянности сообщила ему, что Николая Ивановича все еще нет, хотя выехал он из дома три часа назад.

Сергей злобно матюкнулся и выключил мобильник. Точно, козлы сговорились! Ну, они у него попляшут! Возомнили о себе черт знает что! Хапнули такие деньги и пропали! Да он их в Антарктиде найдет! За десять процентов от такой суммы людей на кусочки шинковали.

И только на самом въезде в Москву у Лопахина мелькнула другая мысль. Что, если Гудыма и Андрейченко не сговорились? Что, если их кто-то прихлопнул? Кто-то другой, кто захотел наложить лапу на денежки? Тогда Сергею тоже угрожает опасность. Ну, положим, к опасности он привык, этим его не удивишь, он в опасности чувствует себя как рыба в воде… Но кто же мог начать войну? Кто-то, кто всерьез занимается оружием? Нижегородские? Или кто-то из больших людей в спецслужбах хочет наложить лапу на жирный пирог вооружений? Но тогда об этом знал бы генерал…

Кортеж Лопахина въехал уже на улицы Москвы. Улицы эти, как всегда, были забиты транспортом, и скоро «мерс» и джипы охраны остановились в пробке. Охранники, как всегда в такой ситуации, внимательно осматривали окружающие машины, чтобы не пропустить никакого подозрительного движения. Но все было совершенно спокойно. Вокруг изнывали в пробке рядовые рэкетиры, мелкие бизнесмены, чиновники средней руки. Рядом с лопахинским «мерсом» стояла невзрачная «шестерка» – особенно жалкая по сравнению с «шестисотым» красавцем. За рулем ее сидел худощавый мужичок, такой же неказистый, как и его машина, – унылый, неприметный, с невыразительным восточным лицом… Ни у кого из охранников он не вызвал подозрения.

И никто из них не обратил внимания на то, что этот человек открыл бардачок своей машины и нажал на несколько кнопок спрятанного там пульта. Этот пульт был слегка переделан неким юным дарованием из дистанционного пульта управления игрушечным автомобилем.

И игрушечный автомобиль тоже был слегка модернизирован. Повинуясь первому сигналу, он отлип от днища «шестерки», к которому его крепил электромагнит, затем, никем не замеченный, проехал по асфальту полтора метра, отделявшие «Жигули» от «Мерседеса», и, послушный новому радиосигналу, прилип к днищу лопахинского броневика.

Когда пробка рассосалась, кортеж Лопахина тронулся прямо в сторону Крымского Вала, а невзрачные «Жигули» свернули направо. Как только расстояние между ними достигло нескольких десятков метров, человек в «Жигулях» снова нажал кнопку на пульте управления.

Взрыв прогремел так мощно, что люди на улице на некоторое время просто оглохли. Поскольку заряд взорвался под днищем «Мерседеса», огромная машина подпрыгнула в воздух, как гигантская черная лягушка, и обрушилась обратно на мостовую. Никто вокруг не пострадал – вся мощь взрыва была направлена внутрь машины. Броневые листы действительно не оторвались от корпуса – они разорвались, как лопнувшая консервная банка, и завернулись краями внутрь, разорвав людей, находившихся в машине, и расплющив краями их останки…

Джипы охраны не пострадали, братва только слегка оглохла, как и все свидетели взрыва, и совершенно растерялась: во-первых, они не могли взять в толк, кто и когда успел заминировать машину, и, во-вторых, они не представляли, что будет со всей их «частной силовой структурой» после смерти проверенного в боях лидера и не сожрут ли их немедленно озверевшие конкуренты.

Генерал Игнатов беспокоился. Никто из его людей не выходил сегодня на связь, а в такой важный день, как сегодня, это казалось крайне подозрительным. Позвонив в приемную своему секретарю, лейтенанту Антиповой, он приказал связаться с Лопахиным – тот к тому времени должен был уже держать руку на пульсе.

Мобильник Сергея не отвечал, и это было уж совсем неприятно. По приказу генерала Антипова попробовала связаться с Андрейченко и Гудымой. И полученная информация повергла Игнатова в шок.

Что происходит? Бунт на корабле? Но это невозможно: Гудыма и Андрейченко у него на таком крючке, что не посмели бы и пальцем пошевелить без его ведома… Единственный, кто в силу характера и профессиональных навыков способен на бунт, – это Сергей Лопахин. Генерал по собственному сотовому телефону позвонил своему человеку в банде. Этот номер он не доверял никому и, уж во всяком случае, секретарше. Услышав краткий доклад о взрыве, генерал еще больше помрачнел.

На глазах рухнуло дело его жизни… Он так долго трудился, собирал компромат на высокопоставленных сотрудников ВПК, создавал сильную и разветвленную структуру, призванную подчинить значительную часть российской «оборонки» и торговли оружием в стране истинно патриотическим силам, то есть ему, генералу Игнатову… Кто же все-таки встал на его пути? Это должна быть какая-то страшная сила… Генералу Игнатову стало страшно. И еще ему стало невыносимо обидно. Как раз сегодня он был уверен, что находится на пороге огромных побед. Завершающаяся сегодня финансовая операция – это только одно из звеньев цепи. Большие надежды генерал возлагал на кадровые перестановки в правительстве. Самым умным своим ходом он считал решение использовать в целях усиления своего клана нового человека в окружении премьер-министра – молодого петербургского политика Никиту Шувалова. Никита не был человеком Игнатова, это все знали. Поэтому лоббируемые им назначения должны были пройти как по маслу. После запланированных генералом кадровых перестановок и перераспределения госзаказа силы его клана должны были чрезвычайно возрасти, и он фактически взял бы под свой контроль рынок оружия в стране…

Но теперь на всех планах можно было поставить крест. Кто же, кто стоит за всеми убийствами? Генерал не мог найти ответа на свой вопрос. И сейчас у него больше не было времени на поиски этого ответа. Сейчас надо было срочно спасать свою шкуру: судя по всему, на него тоже открыта охота.

Генерал набрал на мобильном телефоне еще один секретный номер. Он решил привести в действие свой план «Ч».

Андрей Старцев, к счастью, никуда не делся. Был жив-здоров. Получив приказ генерала явиться немедленно, он поспешил его исполнить. Через полчаса он уже подъехал к скромному особняку на тихой улочке в районе Таганки, который занимала организация генерала Игнатова. Он подъехал не к парадному входу, а к маленькой железной дверке, которая официально считалась крышкой трансформаторного щита.

Убедившись, что его никто не видит, Андрей открыл дверцу своим ключом. За ней действительно находились электрические тумблеры и переключатели, но они играли роль камуфляжа: открыв еще один секретный замок, Старцев отодвинул щит с тумблерами в сторону и прошел на узкую металлическую лесенку, которая привела его прямо в кабинет Игнатова – опять-таки через потайную дверь, минуя комнату секретаря.

– Здравствуй, Андрюша, – генерал привстал из-за стола и протянул ему руку, – придется тебе, дружок, посидеть в моей шкуре.

Генерал говорил буквально: Андрей Старцев, надежный и исполнительный порученец, особенно ценился генералом по двум причинам: во-первых, о нем никто не знал и ему спокойно можно было поручать самые щекотливые дела, во-вторых, Андрей комплекцией, ростом и движениями был на генерала очень похож, и, когда Игнатову нужно было на время исчезнуть, они менялись одеждой – Андрей надевал генеральский мундир, а генерал – его штатский костюм. Затем Старцев выходил из кабинета, стараясь ни с кем не сталкиваться и предварительно отослав куда-нибудь секретаршу. Все, кто видел его мельком в коридоре, обращали в основном внимание на генеральские погоны. Затем Старцев под видом генерала садился в его служебную машину и уезжал на игнатовскую дачу, а генерал выходил потайной дверью и отправлялся по своим делам.

Так и теперь Старцев привычно облачился в генеральский мундир, а генерал привычно облачился в его скромный штатский костюм. Затем генерал включил интерком и отправил Антипову за документами в отдел кадров, расположенный в дальнем конце здания.

– Ну что ж, Андрюша, – сказал Игнатов, – сядь-ка за мой стол, посмотрю, как это со стороны видится…

Старцев с улыбкой легкой неловкости сел в генеральское кресло, мягко утонув в его кожаных объятиях.

Генерал отечески улыбнулся, подошел к Андрею сбоку и быстрым решительным движением достал из ящика стола большой тяжелый пистолет. На лице Андрея появилась растерянность, но генерал не дал ему опомниться – он поднес пистолет к голове Старцева и нажал на спуск. Пуля косо вошла в череп Андрея и вышла через лицо, разворотив его до неузнаваемости. Андрей, или то, что от него осталось, рухнул на стол, заливая бумаги темной густой кровью…

Генерал аккуратно протер пистолет, удалив с него отпечатки своих пальцев, затем вложил его в мертвую руку Старцева. Затем он осмотрел на всякий случай кабинет, взял кейс, в который заранее переложил кое-какие документы и деньги из своего сейфа. В дверь уже ломились. Генерал спокойно вышел через потайную дверь и вставил ключ в замок зажигания. Он думал в этот момент, что начнет снова собирать в кулак истинно патриотические силы – документы в его кейсе помогут ему держать в руках целый ряд высокопоставленных политиков и чиновников. Он снова создаст свою тайную империю, опираясь на верных людей в армии и правоохранительных органах…

Его планам не суждено было осуществиться. Вставив ключ в замок зажигания, он привел в действие мощное взрывное устройство, которое превратило скромную машину Андрея Старцева в пылающую груду обломков.

Донельзя изувеченное тело генерала было опознано и похоронено как останки Андрея Петровича Старцева, скромного преподавателя колледжа городского хозяйства.

Тело Старцева было, напротив, предано земле в свое время с большим воинскими почестями, с почетным караулом и салютом из автоматов Калашникова. Историю с самоубийством не предали гласности: по официальной версии, видный советский военачальник, чей вклад в развитие… и так далее, скончался от обширного инфаркта миокарда.

Инфаркт миокарда невероятно распространен среди ответственных работников.

Покойный генерал Игнатов никогда не узнал, что, можно сказать, сам стал творцом своей смерти. Имени генерала Игнатова не было в списке, который Шаман получил от Аркадия Ильича. Михайлов хотел лишить старого людоеда его связей, источников финансирования, лишить его окружения и исполнителей. Он хотел поставить его на колени и заставить действовать в своих интересах, но он не хотел его убивать. Зато в списке был Андрей Старцев, и Шаман выследил Старцева и заминировал его машину. Так что генерал умер, можно сказать, не своей смертью. Убив Андрея Старцева, он сам умер вместо него.

Лена проснулась оттого, что за окном громко щебетали ласточки. Она была одна в узкой мрачной комнате, похожей на стенной шкаф. В комнате было полутемно. Лена встала и босиком подошла к окну, чтобы отдернуть занавеску. Нога не болела, и в голове прояснилось. Но все, что произошло вчера, казалось ей сном: и похищение, и сидение в каменном амбаре, и взрыв, и подземный ход, и даже то, что случилось потом. А что же все-таки случилось потом?

Она сама спровоцировала Алексея, что это на нее нашло?! Но его не надо было долго упрашивать. И все, что произошло ночью в этой комнате, было навеяно странной магией. Возможно, так повлиял на нее дом сатанистов? Ночью Лена чувствовала себя принцессой из сказки, и жар наплывал волнами, как отлив на море.

– Уж не знаю, он ли тому причиной, или мое вчерашнее состояние, но такого раньше со мной никогда не было, – сказала Лена вслух и тотчас испугалась: вдруг Алексей услышал?

Но его нигде не было, и Лена прислушалась к себе и поняла, что все прошло, наваждение закончилось.

Лена протянула руки к занавеске, но вздрогнула, услышав голос:

– Не делай этого!

Она повернулась и встретила его недовольный взгляд из-под маски. Опять он надел свою чертову шапочку!

– Доброе утро, – сказала Лена упавшим голосом.

Он пробормотал что-то, и только при очень большом допущении можно было считать это приветствием.

– Ни в коем случае не подходить к окну, – сказал он отрывисто, – не выглядывать из-за занавески. Не шастать по дому, сидеть в этой комнате и ждать, когда приду я или Надежда.

– И что потом? – едва слышно спросила Лена.

– Там видно будет. – Он повернулся и ушел не прощаясь, и правильно сделал, потому что иначе Лена просто бросилась бы на него, а учитывая то, что вчера он победил гориллообразного, зверски сильного убийцу, это могло бы для Лены кончиться плохо. Какая скотина! Использовал ее ночью, а теперь в свойственной ему хамской манере дал понять, что это ничего не значит. И ведь вчера он даже не очень этого добивался, она сама… Лена бросилась на кровать и разрыдалась от бессильной злости. С распухшими глазами ее и застала Надежда.

– Привет, я принесла вам поесть.

– Я не хочу, – отвернулась Лена.

Надежда обошла ее и заглянула в глаза.

– Не надо капризничать, мне вовсе не хочется с вами возиться.

– Тогда отпустите меня, за что вы меня держите взаперти! – закричала Лена.

– Тише. А с ним вы об этом говорили?

– Он сказал – там видно будет, – угрюмо сообщила Лена. – И вообще, он отвратительный, видеть его не могу, меня от него трясет!

– Однако, – удивилась Надежда, – это надо уметь – за такой короткий срок так опротиветь. Конечно, характер у него не сахар, но все же… Вообще-то, он спас вам жизнь, а мог этого не делать.

Лена промолчала, потом спросила более спокойным голосом:

– Зачем вы меня тут держите? Ведь это противозаконно – удерживать человека против его воли.

– Видите ли, по идее, мне бы надо больше вас опасаться, мое лицо вы видели, а его, я так понимаю, нет. Для него вы – опасный свидетель, поэтому он и боится вас отпускать. И потом, вы говорите, чтобы вас отпустили вот сейчас, немедленно. И позвольте вас спросить, что бы вы стали делать, выйдя за порог этого дома?

– Поехала бы в город.

– Замечательно! Даже учитывая, что одеты вы теперь вполне заурядно – в спортивный костюм, то есть не будете выделяться среди деревенских жителей, известно ли вам, что автобус до Оредежа ходит через нашу деревню четыре раза в день? И если вы сейчас выйдете из дома, то вам придется торчать на остановке, – Надежда взглянула на часы, – полтора часа без малого. Все вас увидят и обсудят. Далее, денег у вас нет, потому что сумочка ваша пропала по дороге. Билет в автобусе стоит двадцать рублей – ерунда, но ни за что не повезут вас даром. Стало быть, придется вам семь километров топать пешком, а при вашей больной ноге это утомительно. Шоссе у нас достаточно оживленное, и молодую симпатичную женщину подсадит кто-нибудь и даже может до города довезти. Но учтите, что рассказами о похищении вы их не разжалобите. Тут, да и везде народ такой: либо плати деньги, либо расплачивайся натурой. Вряд ли такое понравится вашему мужу. И если все же вы героически дотопаете до Оредежа пешком и вас не перехватят по дороге те, из лагеря, а это вполне может случиться, то до города вы все равно не доедете.

– Почему же?

– Потому что вас высадят на девяносто втором километре.

– Почему именно на девяносто втором? – искренне удивилась Лена.

– Потому что перед девяносто вторым километром находится огромное садовое товарищество, там в электричку всегда садится множество людей. И сразу после этого идут контролеры, чтобы штраф брать побольше. Так вот, с контролерами у вас вообще никакого разговора не получится – высадят, и все дела. А следующий поезд через три часа, и эти три часа придется вам провести на свежем воздухе, там на платформе даже сарайчика нет. Вы не производите впечатления женщины не от мира сего. Стало быть, когда вы требовали, чтобы вас отпустили, вы хотели, чтобы вас не только отпустили, но и довезли домой, а такую услугу вам никто не обязан предоставлять.

– Я не требую, я прошу…

– А просить надо повежливее! – отрезала Надежда. – Теперь я понимаю, что Алексей в каком-то смысле прав, поместив вас сюда.

– А кто он вообще такой?

– Я и сама не знаю, – призналась Надежда.

– А помогаете ему зачем? – не унималась Лена.

– Так получилось, меня втянули в это дело случайно. Кроме того, у меня имеются смутные подозрения, что его дело – правое. Так что наберитесь терпения, я думаю, скоро ситуация разрешится.

– Но ведь мои близкие очень за меня беспокоятся.

– Понимаю. Но похитители думают, что вы погибли, может быть, теперь они оставят вашего мужа в покое?

– Не знаю. – Лена отвела глаза.

– Вы давно замужем? – спросила Надежда так просто, для разговора.

– Шесть лет, – именно столько лет была замужем Ольга.

– Представляю, муж сейчас, наверно, места себе не находит, – пробормотала Надежда, что-то обдумывая. Но в это время послышались шаги Алексея.

Лена бросилась на кровать и накрылась с головой одеялом. Надежда вышла в кухню.

– Как там, в лагере?

– Все взорвалось очень аккуратно, местные не пострадали. Крыша провалилась внутрь, а стены стоят.

– Ну надо же! Вот что значит не при советской власти строили! Ух, от сердца отлегло, а то уж я думала, пришел конец нашей местной достопримечательности, все же – восемнадцатый век… И что вы теперь собираетесь делать? Сегодня среда, в пятницу сатанисты приедут. И вообще, не можем же мы ее силой держать, это ведь тоже получается похищение.

– Я разберусь. – Он отвернулся.

– И что вы сделали бедной женщине? Ее просто трясет от одного звука вашего голоса…

– Да вам-то какое дело! Что вы всюду лезете!

– Однако и манеры у вас, – не осталась в долгу Надежда. – Слушайте, вы мне надоели. Осточертели вместе со своими террористами и секретными материалами. И как знать, может, вы вообще все это придумали насчет международного терроризма, а в лагере устроили базу безобидные мафиози? Так что я ухожу. Ничего не знаю, ничего не видела, никуда не ходила с вами ночью. Разбирайтесь тут сами, а у меня огород зарос, кот от дома отбился и… – Она хотела добавить, что работы на компьютере невпроворот, но вовремя прикусила язык.

– Не уходите, – Лена стояла в дверях и умоляюще смотрела на Надежду, – я его боюсь.

Алексей молчал. Что же это с ним происходит? Казалось бы, после нынешней ночи он должен был успокоиться хотя бы на время, но нет, он был заведен, как никогда. Проснувшись утром, он страшно разозлился, что ночью не сумел себя сдержать. С ней-то все понятно: богатая дама, с жиру, что называется, бесится. Захотелось небольшого приключения – вот, пожалуйста, подвернулся человек в маске, так даже интереснее. Она – красивая, тут любой бы не устоял, а он все-таки пять месяцев был один. Но он чувствовал, что сегодня его тянет к ней еще сильнее, значит, дело не только в физиологии? От этого он злился на нее, на себя и даже на Надежду, которая уж и вовсе тут ни при чем.

– Тише! – Он взял себя в руки. – Не хватало еще, чтобы тетя Шура нас услышала. Вечером разберемся, – и ушел, подгоняемый стыдом перед Леной и Надеждой за то, что нахамил.

Женщины посидели, помолчали. Надежда включила чайник и насыпала в чашки растворимый кофе из принесенной с собой баночки – ее и так уже мучила совесть из-за того, что они забрались в чужой дом и выпили там чай и кофе.

– Вы даже отдаленно не представляете себе, чего могут хотеть от вашего мужа похитители? – осторожно начала Надежда.

– Не знаю, может быть, денег? – неуверенно предположила Лена.

– Не думаю, – наугад ответила Надежда, – скорее всего, это шантаж с политическими целями.

– Муж не посвящает меня в свои дела, – слишком поспешно, на взгляд Надежды, ответила Лена.

– Да, конечно, но у вас хорошие отношения?

– Разумеется. – Лена пожала плечами.

Надежда перебирала в памяти все, что она знала о Никите Шувалове из газет и телевидения. Вообще-то политической жизнью страны она мало интересовалась не по лености ума или равнодушию, а следуя собственной теории. Теория эта не была особенно оригинальной. Надежда считала, что политикой, как и всяким другим делом, можно заниматься только профессионально. Вот и пусть занимается этим маленькая кучка политиканов, а если все будут пытаться управлять страной, то ничего хорошего из этого не выйдет. Пробовали уже кухарку приспособить к управлению государством. За семьдесят лет она такого наворочала – до сих пор не разобрались!

Муж Надежды Сан Саныч очень не одобрял такого ее отношения к политике и называл это обывательщиной. Надежда только отмалчивалась. Но как-то в порыве откровенности рассказала ему, что в свое время чуть не поссорилась из-за политики со своей лучшей подругой Алкой. В то время город как с ума сошел – выбирали в депутаты некоего Петрова. Уж такой он был популярный – просто-таки звезда. Алка была натура увлекающаяся, прониклась Петровым до самых печенок, и когда Надежда, не подумав, ляпнула про Петрова что-то нелестное и присовокупила, что голосовать будет не за Петрова, а не то за Сидорчука, не то вообще за Соловейчика, Алка пришла в неистовство. Слово за слово, они наговорили друг другу гадостей, Алка хлопнула дверью. И если бы опомнившаяся Надежда не вернула ее с лестницы, уговорив посмотреть на себя со стороны и увидеть, как две взрослые женщины оскорбляют друг друга из-за некоего Петрова, который их никогда и в глаза-то не видел, то дружба могла бы закончиться навсегда.

Рассказав все это мужу, Надежда добавила, что до сих пор чувствует себя полной дурой из-за того случая, потому что хоть Петрова и выбрали тогда депутатом, но многим очень скоро стало ясно, что он не только ничего не изменит к лучшему, но никогда этого делать и не собирался.

Выслушав Надежду как всегда очень внимательно, муж строго сказал, что подход ее неправильный, что это ненормально, когда образованная интеллигентная женщина настолько не интересуется происходящим в стране, что демонстративно выходит из комнаты, когда он смотрит политические передачи. Надежда же, мгновенно рассердившись, ответила, что ненормально смотреть идиотские теледебаты до двух ночи, потому что старики должны в это время спать, а молодые заниматься более интересным делом. В тот раз все обошлось, муж рассмеялся и спросил, чем она хочет заниматься нынешней ночью – спать или…

С тех пор Надежда делала над собой усилие и смотрела новости и некоторые политические передачи, чтобы не огорчать мужа.

И вот теперь в голове ее всплыли некоторые отрывочные сведения о Никите Шувалове. Достаточно молод, в районе сорока, образован – чуть не два института закончил и даже диссертацию какую-то сумел в свое время накропать. Внешне интересный, умеет держать себя перед камерой и говорить тоже умеет. Надежда наморщила лоб, вспоминая, видела ли она когда-нибудь рядом с Шуваловым его жену. Нет, не вспомнить. Она еще раз внимательно посмотрела на сидящую рядом женщину.

Молода, достаточно красива, но нет в ней этакой холености. И худоба явно не от диеты. В глазах отчаяние пополам с испугом. Это-то понятно – похитили, держат взаперти. Но она и ведет себя немного странно для жены такого человека, как Шувалов, слишком робко, что ли…

– Помогите мне уйти отсюда, – Лена схватила Надежду за руку, – я никому про вас не скажу, и про него тоже. Пусть он делает что хочет.

– Хорошо, хорошо, не волнуйтесь так. Мы вот что сделаем. Чуть погодя я принесу вам мобильный телефон, и вы сможете позвонить мужу. Условитесь с ним встретиться на шоссе, я провожу вас туда, вот и все.

Лена воспряла духом – она сможет позвонить Ольге и попросить ее приехать или прислать кого-то за ней.

– А вы не боитесь, что увидят, как вы часто ходите сюда?

Надежда рассмеялась.

– Тут поблизости еще три дома. В одном живет Алексей, в другом – старички, они сейчас в город уехали за пенсией. А тетя Шура в будние дни сюда и не смотрит, неинтересно ей.

Дома Надежда достала компьютер и проверила наконец одну идею, которая уже сутки вертелась в ее голове. Так и есть, вот она, сохраненная дискета Алексея. Надежда, оказывается, машинально переписала файл в память компьютера. Это хорошо. Если бы еще противный парень так не хамил! И что он бросается на людей? Вот и девочку бедную третирует. Что вообще между ними произошло?

«Совсем ты мышей не ловишь, Надежда, – упрекнула она себя. – Что может произойти между мужчиной и женщиной ночью? Неужели он к ней приставал? А она послала его подальше… Да, пожалуй, все сходится. Но это же надо! Такой деловой, задание у него, шапочки даже не снял! Понятно, почему он такой злобный. Так ему и надо», – злорадно подумала Надежда.

Она взяла в руки мобильник, опасливо на него посмотрела и нажала кнопку включения. В конце концов, те в лагере считают, что мобильник взорвался вместе с его владельцем. И маловероятно, что они сразу же связались с Сетью, чтобы его отключить: других дел у них нет, что ли! А она сделает несколько звонков, а потом его выбросит.

Первым, кому позвонила Надежда, был ее старинный приятель Валя Голубев. Надежда правильно рассудила, что летом Валька на работу не ходит, а преимущественно халтурит – либо дома, либо ночью где-нибудь сторожит: что еще остается делать в наше время приличному мужчине за пятьдесят с высшим техническим образованием?

– Надежда, ты откуда? – обрадованно заорал Валька. – А я звонил – твой сказал, что ты на даче.

– Точно, я на даче. Слушай, Валентин, я по чужому телефону, так что быстренько посмотри мне по своей базе данных: Бодров Алексей Константинович, год рождения предположительно 1960-й, мне нужен адрес, телефон и место работы. Десяти минут тебе хватит?

– А то! – покладисто согласился Валька.

Зачем в свое время Валя купил пиратский диск с базой данных, где значились все проживающие в городе Санкт-Петербурге, он и сам не знал, но с тех пор все его знакомые пользовались им беспардонно. Через десять минут Надежда записала на листочке адрес, телефон и место работы Алексея Бодрова – «Росниипроект». По ее просьбе Валя по телефонной книге выяснил еще номер отдела кадров. На прощание Надежда велела Вальке молчать как рыба про ее звонок. Он ее месяц не видел, она сидит на даче и поливает огурцы. Валя радостно согласился. Зная Надежду, он не сомневался, что она опять сунула нос не в свое дело, а поскольку и сам он имел такой же неугомонный характер, за что его сильно недолюбливал Надеждин муж Сан Саныч, то Валя сказал, что он – могила, но пусть потом Надежда расскажет ему все в подробностях.

После этого Надежда позвонила в отдел кадров «Росниипроекта» и нагло-официальным голосом представилась инспектором Сметаниной из Службы занятости.

– Тут у меня проходит такой Бодров… Так каким месяцем он у вас уволен-то, мартом?

Слышно было, как на том конце шуршали листками.

– Ну да, – ответила инспектор отдела кадров, – 18 марта 1999 года.

– Номер приказа? – уточнила Надежда.

Ей сообщили номер приказа, а потом спохватились:

– Так мы же на ваш запрос еще когда ответ послали. И в трудовой книжке у него все есть.

– Он ее в лужу уронил! – ляпнула Надежда и отключилась.

Она посидела немного, откашлялась и набрала домашний номер Алексея.

– Хм, добрый день, – в голосе у нее был сплошной официальный холод, – могу я попросить Бодрова, – она намеренно сделала паузу, как будто уточняет имя, – Алексея Константиновича?

– Он тут не проживает! – рявкнул в трубку сварливый женский голос.

– А где он на данный момент проживает? – в голосе Надежды холод стал просто фантастическим.

– Понятия не имею!

– Ах, вот как! – зловеще протянула Надежда. – Но ведь он прописан по этому адресу?

– Прописан здесь, но давно не живет, – неохотно подтвердили на том конце.

– А вы ему кто будете? – сурово спросила Надежда. – Жена или соседка?

– А вам какое дело? – немедленно огрызнулись на том конце. – Никакая не соседка, а теща!

«Кошмар какой!» – подумала Надежда, а вслух сказала вкрадчиво:

– Я к тому, что вы, может, не в курсе…

– Я очень даже в курсе! – перебили ее. – Нет его по этому адресу, и всякие еще тут будут звонить, расспрашивать.

– Я вам не всякая, а инспектор отдела кадров «Росниипроекта»! – заорала Надежда. – Он у меня в приказе не расписался, имущество казенное за ним числится. У меня из-за него в бумагах непорядок!

Услышав, что звонят по официальному делу, старуха на том конце дала задний ход. Но в силу своего характера, как поняла Надежда, она не могла признать поражение, поэтому только хрюкнула что-то неразборчивое.

– Я звоню по адресу, где он прописан, – продолжала Надежда, – а вы говорите, что он тут не живет. А где живет? Если он выписался, то в ЖЭКе должны знать, куда.

– Анна! – крикнула старуха. – Тебя спрашивают.

У женщины голос был помоложе, но такой же противный, и на все вопросы она тоже нервно отвечала, что ничего не знает.

– Он уволился от нас восемнадцатого марта и больше не пришел в институт. Когда вы его видели в последний раз? – прокурорским голосом спросила Надежда.

– Тогда же, – запинаясь, ответила жена Алексея.

– Что же это, милая, у вас муж пять месяцев как пропал, а вам и горя мало? – не стерпела Надежда. – Вы хоть отдаленно имеете представление, где он может находиться?

– Что вам от меня надо! – взвизгнули на том конце. – Мы разошлись!

– Официально? – уточнила Надежда, опять-таки прокурорским тоном.

– Нет, – ответ был еле слышен.

– Что ж, если вы не можете сообщить нам ничего конкретного, придется посылать запрос в полицию. Так что ждите, скоро к вам придут, расспрашивать о муже будут, – злорадно сказала Надежда и отключилась, кипя от злости.

Подумать только, муж отсутствует пять месяцев, а им дела нет!

Алексей появился в деревне в апреле. А уволился из «Росниипроекта» в марте. Где он был месяц? В больнице, вспомнила Надежда. Его соседка Анна Ивановна рассказывала, что он приехал в деревню из больницы. И было похоже, что он не врет, потому что очень был худой и ослабленный. Пока все сходится, но дальше не вяжется с его поведением. Ну, убей бог, не укладывается у Надежды в голове, чтобы бедняга, затюканный тещей и уволенный с работы, был профессиональным бойцом! А может, это, как выражались раньше в шпионских фильмах, – легенда? Но тогда домашние ведут себя странно, уж их-то должны были в первую очередь проинструктировать, как отвечать по телефону. Ладно, сказала себе Надежда, тут пока вопрос неясен, но со временем она обязательно разберется.

– Ну вот, – Надежда протянула Лене мобильник, – позвоните мужу, скажите, что вам чудом удалось освободиться. Чтобы он один подъезжал сегодня вечером к сто тридцать седьмому километру на шоссе, я вас туда провожу. А дальше уж сами с ним решайте, как быть. Что-то мне подсказывает, что он не захочет в полицию обращаться и шум поднимать, тем более что вы живы и здоровы. Ну, что же вы? – удивилась Надежда, заметив Ленину нерешительность.

– Муж сейчас в Москве, а если вернулся, то на работе. Там могут прослушивать, и квартиру тоже. Я позвоню маме.

– У вас мама здесь? – удивилась Надежда. – Давно она тут живет?

– Всю жизнь…

– И вы тут родились?

– Конечно. – Лена ответила очень уверенно, потому что все было правдой.

– В какой части города она живет? Я к тому, что если в северной, то мобильник может не сработать, далеко очень.

– Она живет в центре, улица Разъезжая…

– У Пяти Углов? – обрадовалась Надежда. – У меня там приятельница по соседству, на Растанной, это ведь рядом.

– Ну да…

Надежда низко наклонила голову, чтобы скрыть заблестевшие глаза.

– Звоните, но, уж извините, я буду присутствовать при разговоре.

– Алло-о! – пропела трубка глубоким контральто.

– Мама, это я, Лена, – Лена помолчала немного, давая матери разобраться в ситуации, – ты слушаешь?

– Вам кого? – недоуменно спросили на том конце.

– Это я, Лена.

– Простите, вы ошиблись номером, – твердо ответила мать и повесила трубку.

– Что такое? – Лена нетерпеливо набрала номер снова, моля бога, чтобы мать не устраивала своих штучек. Сейчас не время.

– Мама, не вешай трубку. Слушай меня внимательно: найди Ольгу, я перезвоню тебе через час. Мне нужно, чтобы она срочно за мной приехала.

– Девушка, я же вам повторяю, что вы не туда звоните, – терпеливо-скучающе ответили на том конце. – Здесь нет никакой Ольги, и я вам не мама.

– Подожди, подожди! – закричала Лена в полном отчаянии. – Меня же похитили из-за нее! Скажи, – внезапно ее озарило, – скажи, мама, тебе нельзя говорить? Скажи только, да или нет. Подай знак какой-нибудь. Не бросай меня, мама!

В голосе Лены прозвучала такая боль, что Алла Борисовна Синицына прижала руку к колотившемуся сердцу и хотела было ответить, но перед глазами ее встало видение, как она сидит в очереди в районной зубной поликлинике с нищими старухами, а хромой ветеран норовит пролезть вперед, и тогда она ответила ровным чужим голосом:

– Вы ошиблись номером. И прошу вас больше сюда не звонить.

Лена отключила мобильник, посмотрела на изумленную Надежду совершенно пустыми глазами и вдруг с размаху кинула мобильник об стенку.

«Может, и к лучшему», – подумала Надежда.

В крепости Аркадия Ильича царили суета и оживление. Все были заняты, у всех был устало-праздничный блеск в глазах. Никита Шувалов чувствовал, что до него никому нет дела. Столкнувшись нос к носу с крайне озабоченным Станиславычем, он поймал его за пуговицу и спросил:

– Ну что, операция закончена?

– В общих чертах, – уклончиво ответил Станиславыч и стал вырываться.

– Так, значит, я могу быть свободен?

Станиславыч взглянул на Никиту совершенно изумленно и сказал:

– Что это значит? А что же вы, до сих пор не были свободны? Что вы подумали, Никита Сергеевич?

– Да не, я так, я ничего, – стушевался Никита перед старым иезуитом, – так я пойду, мне жену вызволять надо…

– Конечно, конечно. – Станиславыч облегченно вздохнул и побежал по своим делам.

Мрачный Никита пошел к выходу. Они совершенно о нем забыли! То рассыпались в любезностях, носились с ним, как с заирским послом, посреди ночи приняли, а теперь – мавр сделал свое дело, мавр может уходить… Могли бы хоть охрану дать – как-никак он с бандитами разговаривать едет… Конечно, у них сейчас дел по горло, но и он не в поле обсевок…

Охрана замка спокойно пропустила Никиту. Он сел в свою машину и подумал, что оставить бы эту стерву Ольгу там, у бандитов, навсегда, но нельзя, дойдет до журналистов, будет скандал. Нужно скорее привезти ее домой и лететь в Москву, как бы не упустить там момент. Он пересчитал деньги, подготовленные для выкупа своей непутевой жены, и поехал на место встречи с похитителями.

Ольга Шувалова минувшей ночью не сомкнула глаз. Степушка с друзьями перепились по-страшному, то начинали выяснять отношения и драться, то мирились и клялись в вечной дружбе. Ей тоже наливали водку, она делала вид, что пьет, а сама выливала под стол, улучив удобный момент. Перманентная бабища посреди ночи приревновала ее к своему беззубому сердечному дружку и вознамерилась выцарапать глаза, причем более-менее трезвый Степушка только хохотал и явно был не против, так что Ольге приходилось рассчитывать только на собственные силы. Она с трудом увернулась от ревнивой фурии и спряталась в чулане, заложив дверь вместо щеколды ножкой от стула. Тетка ломилась некоторое время. Потом выпитая водка сделала свое дело, и она заснула под дверью чулана с богатырским храпом. Только было Ольга успокоилась, как к ней, воспользовавшись сном своей подруги, начал с вполне определенными намерениями ломиться беззубый. Ольга пришла в еще больший ужас, если это возможно, но в это время рыжая красотка проснулась и устроила своему бой-френду головомойку, закончившуюся полнейшим примирением. Угомонились они утром. Ольга, трясясь от страха и омерзения, тоже задремала ненадолго в чулане.

После полудня проснулся Степушка, опохмелился, умылся во дворе колодезной водой, пришел в себя и стал искать Ольгу. Сразу ее не найдя, он разбудил своих подельников злобными криками:

– Сбегла, стерва драная! А вы, алкаши проклятые, все проспали!

Рыжая тетка, однако, хоть и с сильного похмелья, быстро сообразила, где искать беглянку, да ее и искать не надо было: рыжая постучала в дверь чулана, и оттуда донесся испуганный плач.

– Ну ты, цыпа, открывай! – беззлобно крикнул Степушка, быстро успокоившись и неимоверно обрадовавшись, что деньги от него не убежали.

– Не открою! – взвизгнула Ольга.

– Откроешь! – захохотал Степушка. – В сортир-то небось охота? Да ты не боись, они тебя не тронут, проспались уже, да и ехать к благоверному твоему надо за бабками.

В словах Степушки была горькая правда, и Ольга, трясясь от страха, вышла из чулана. Рыжая мегера смотрела на нее волком. Ольга кое-как привела себя в порядок и стала торопить похитителей: уже опоздали к назначенному сроку.

– Да чего ты рыпаешься, – лениво отругивался Степушка, – никуда не денется муженек твой, дождется тебя как миленький.

Беззубый, то ли разозленный ночным отказом, то ли просто злой с похмелья, привязывался к каждому пустяку и непрерывно матерился. Степушка выкатил из сарая, игравшего роль гаража, допотопный «Москвич», которому давно уже пора было в автомобильный музей, связал на всякий случай Ольге руки, завязал глаза – чтобы дорогу не запомнила к дому, где провела эту ночь, затем, несмотря на ее протесты и попытки укусить, заклеил пластырем рот, и вся компания забилась в машину. Как ни странно, «Москвич» завелся почти сразу, и они довольно долго ехали по ужасной дороге. Ольга задумалась: почему они не поехали на достаточно новой машине Игоря, на которой Степушка привез ее накануне? По зрелом размышлении (если, конечно, можно зрело размышлять с завязанными глазами, заклеенным пластырем ртом, трясясь на антикварном автомобиле по раздолбанному проселку) – по зрелом размышлении она с горечью пришла к выводу, что Игорь прекрасно знал, где ее держат похитители, и просто приехал утром за своей машиной и забрал ее. То есть он фактически был соучастником…

Наконец ужасная дорога закончилась, Степушка развязал Ольге глаза и вывел из машины. Они находились на невысоком пологом холме, каких много в окрестностях города. Подойдя к краю холма вместе со Степушкой, который крепко сжимал ее локоть, Ольга увидела Выборгское шоссе и козырек автобусной остановки. Ее саму и бандитов закрывали от посторонних взглядов кусты, но им было хорошо видно все, что происходило на шоссе. Степушка вытащил из сумки бинокль и направил его на остановку.

– Вот, цыпа, плевал на тебя муженек, – повернулся он к Ольге с горькой обидой, – нет на крыше пакета!

Ольга испуганно посмотрела на шоссе и облегченно вздохнула: от города на безумной скорости приближалась темно-синяя «Ауди» Никиты.

– Вон он едет! – хотела она крикнуть, но заклеенный пластырем рот издал только мычание.

Степушка, однако, понял ее жест и удовлетворенно кивнул:

– Поспешает благоверный твой. Однако тоже ведь опоздал, напрасно мы торопились!

Неожиданно беззубый, что-то невнятно пробормотав, полез в сторону шоссе.

– Эй, Юраня. Ты куда это! – зло окликнул его Степушка.

– За бабками! – бросил тот, не оборачиваясь.

– Эй, эй! – Степушка двинулся ему вслед. – Договаривались же – подождем, когда положит и отъедет, а потом я возьму! Я возьму, понял?

– А пошел ты! – огрызнулся Юраня. – Там будут такие бабки лежать, пока мы здесь колбасимся, любой фраер залезет да приберет наши денежки, и поминай как звали! Да и ты-то хорош гусь – сам хапнешь, от тебя хрен потом что получишь!

Рыжая гренадерша выразила полное одобрение практичной позиции приятеля. Степушка злобно топтался на месте и кричал приятелю вслед:

– Дурак ты, Юраня! Он же тебя прихватит, мужик-то, видать, крутой, вон тачка какая, небось и пушка есть!

– Видал я таких! – огрызнулся Юраня, спускаясь с холма.

Степушка в сердцах сплюнул и остался наблюдать за развитием событий.

Никита подъехал к условленному месту и пошел к автобусной остановке с пакетом в руках. Подойдя к бетонной коробке, он подтащил к ней сломанный ящик, встал на него и закинул пакет на крышу. Не успел он спрыгнуть с ящика, как из придорожных кустов выбрался жуткий мужик – небритый, беззубый, с огромным кадыком. Зло покосившись на Никиту, мужик полез на оставленный ящик с явным намерением достать с крыши пакет с деньгами. Мужик был похож не на бандита, пусть даже самого низкого пошиба, а на самого реального бомжа. Чувствуя, что бомж сейчас просто-напросто сопрет его деньги, Никита бросился к нему с угрожающим видом, крича:

– Куда прешь, паразит! А ну, пошел вон!

Беззубый уставился на него с такой неземной вековой злобой, что Никита сначала отступил, но деньги надо было защитить от посягательств, и Никита, преодолев инстинктивный страх и отвращение, набросился на беззубого и удачным ударом сбил его с ног. Бомж, грязно выругавшись, встал с земли, отряхнулся, как собака, и пошел на Никиту, свесив чуть не до земли длинные тощие руки. Никите стало страшно, но бомж не казался ему сильным, и он, изловчившись, ударил его в живот.

В глазах бомжа, испещренных красными прожилками, загорелась животная ярость.

– Ах ты, фраерок, ты что себе возомнил? У тебя бабок немерено, так ты честного вора бить можешь?

В руке у беззубого появился нож. Никита ахнул и хотел побежать к машине, где у него был пистолет, но беззубый опередил его и косо снизу ударил в живот ножом. Все естество Никиты взорвалось невыносимой болью, он раскрыл рот, чтобы закричать, но беззубый, вытащив нож из раны, полоснул его по горлу, и для Никиты Шувалова разом закончилось все: политика, карьера и жизнь.

Ольга, увидев, что произошло, закричала бы от ужаса, но рот ее был заклеен пластырем, это и спасло ей жизнь. Оглянувшись, она увидела, что Степушка и рыжая тетка не отрываясь следят за событиями на шоссе, оставив ее без надзора. Ноги у нее были свободны, и она стремглав бросилась с холма.

Когда Степушка опомнился и пустился за ней, их уже разделяло метров пятьдесят. Понимая, что теперь-то ее наверняка убьют как свидетеля, Ольга бежала, как никогда в жизни. Через несколько минут она выскочила на шоссе прямо перед темно-зелеными «Жигулями». Машина еле успела затормозить, и водитель выскочил, громко ругаясь. Это был крепкий мужчина в военной форме с погонами майора ВВС. Увидев заклеенный рот и связанные руки Ольги, а затем – бегущего следом Степушку, он мгновенно оценил обстановку, втянул женщину в машину и рванул с места. Отъехав на безопасное расстояние, он отклеил пластырь.

– Что случилось?

– Бандиты… – односложно ответила Ольга, еще не отдышавшись от бега и дрожа от пережитого страха, – мужа убили… – И она затряслась в неудержимых рыданиях. – Если бы не вы… – пыталась она говорить сквозь рыдания, – меня бы тоже… спасибо вам…

Оттолкнув Надежду, Лена выскочила из маленькой каморки в зал, где сатанисты проводили свои ужасные обряды. Здесь было просторно и пусто. Лена глубоко вздохнула, раскинув руки, и вдруг затанцевала по кругу, босиком, без пуантов, но сразу было ясно, что делает она это профессионально.

«Кажется, это из «Лебединого озера», – подумала Надежда. – Все ясно – она балерина. Вот откуда и худоба, и воздушность, и та грация, с которой она пробиралась по узким коридорам подземного хода».

Не закончив танца, Лена вдруг резко остановилась, схватившись за правую лодыжку, и села прямо на пол, напротив перевернутого распятия. Она пристально смотрела на него, а потом начала смеяться неживым смехом. Надежде стало неуютно. Сделав над собой усилие, она подошла к Лене, но, когда заглянула в безумные глаза, ей стало по-настоящему страшно. Лена все смотрела на распятие и смеялась.

«Как бы не съехала она совсем с катушек, – опасливо думала Надежда, – черт бы побрал этих сатанистов».

Она усмехнулась невольному каламбуру. Лена поднялась и побежала к выходу, Надежда – за ней, с ужасом ожидая неприятностей, но в это время появился Алексей, и Надежда вздохнула с облегчением. Алексей схватил Лену за плечи, посмотрел ей в лицо и внезапно закатил пощечину.

– Ну, знаете! – вскинулась было Надежда, но Лена вдруг успокоилась, удивленно оглядываясь.

Алексей быстро нашел какую-то точку у нее на затылке, и Лена обмякла у него в руках. Опять они все втроем втиснулись в маленькую каморку. Лену уложили на кровать, и Надежда шепотом поведала о происшедшем.

– Что за самовольное распоряжение телефоном! – вскипел он.

– А вы мне не указ! – огрызнулась Надежда. – Я на вас не работаю.

Лена открыла глаза и задержала их на Алексее – он был без маски. Обычное лицо с жесткими, резко очерченными скулами. Почему он снял маску? Ах да, ведь она же теперь никто, ее просто нет, так что можно не прятать лицо.

– Выпейте воды, – предложила Надежда.

– И давайте-ка спокойно во всем разберемся, – сказал Алексей.

Лена посмотрела на него с ненавистью и отвернулась.

– Поверьте нам, Лена, если вы, конечно, Лена, – мягко добавила Надежда, – для вас лучше рассказать подробно обо всем, тогда Алексей попробует вам помочь.

Она тут же пожалела, что упомянула про Алексея, потому что Лена вздрогнула и зарылась лицом в подушку.

– Так все-таки скажите нам, кто вы и кем приходитесь Никите Шувалову?

– Никем, – процедила Лена.

После обморока прошло ужасное чувство, которое одолело ее при разговоре с матерью, вернее, не с матерью, а с женщиной, которую она считала матерью. Тогда наступил шок. Она никто, у нее нет ни одного близкого человека на всем свете. Она не приезжала в Петербург к матери и сестре, у нее нет матери. Вернее, это у матери нет ее, Лены, и никогда не было. Скорей всего, она давно уже сошла с ума, сидит в психушке и бредит о похищении, подземном ходе и странном человеке в маске, который пришел к ней ночью, занимался любовью и запрещал открывать глаза, чтобы она не увидела его лица.

Боль в ноге несколько ее отрезвила, боль была привычная, Лена ощутила ее и осознала себя в чужом доме перед перевернутым распятием. Вот так и ее жизнь оказалась перевернутой. Только пощечина Алексея помогла ей прийти в чувство.

– Ну-ну, – сказал Алексей, – давай-ка рассказывай, но без вранья. Кто такая, откуда взялась?

И Лена рассказала, сухо, без подробностей, только факты, стараясь не глядеть в его недоверчиво прищуренные глаза. Надежда же, наоборот, слушала ее спокойно, ничему не удивляясь.

– Ну, что не сказала им сразу, кто такая, это ты правильно сделала. А вообще, на что ты рассчитывала?

– На сестру. – Лена опустила голову.

– М-да-а, – вздохнула Надежда, – очевидно, твоя жизнь оказалась настолько для них неважной, что они решили пожертвовать тобой, что называется, не глядя.

– А вы что, верите во всю эту невероятную историю? – удивился Алексей.

– Если у меня база террористов чуть не в собственном огороде, как вы недавно изволили выразиться, то почему бы мне не поверить в историю о двух очень похожих родных сестрах? Ничего в этом необыкновенного нет.

– Только не говорите, что раньше обо всем догадались! – нахмурился Алексей.

– Были у меня сомнения, хотя вы бы к ним все равно не прислушались. Я, конечно, в высшем обществе не вращаюсь, но у тебя, Лена, повадки женщины небогатой.

– Из чего же вы сделали такой вывод? – усмехнулся Алексей.

– Мужчине это объяснить трудно, но я попробую. Для примера: вот в праздник идут себе по улице муж с женой, нарядные, все как полагается. Так сразу же ведь можно отличить, всегда ли муж такой аккуратный, сам за собой следит, или только сегодня жена его отмыла, приодела, причесала и ведет в гости. Так и с тобой: вроде бы дорого одета, а нет в тебе такой… уверенности, что ли, какую богатство дает.

– Понимаю, – улыбнулась Лена, – а с чего ей быть-то…

– Потом, когда я узнала, что мать твоя тут живет и что сама ты якобы тут родилась…

– Но это правда, я действительно тут родилась, только в три года меня увезли!

– Вот-вот. Все дело в твоей речи. Ты уж извини, но мы, коренные петербуржцы, в этом отношении ужасные снобы. И человека, который не в Петербурге вырос, сразу по разговору отличим. Мы считаем, что наша речь самая чистая, самая правильная, хотя раньше официально считалось, что московское произношение верное. И дикторы всегда говорили как в Москве. Теперь-то, разумеется, за этим не следят и по телевизору иногда такое скажут, что уши в трубочку сворачиваются, ну да ладно. А мы хоть и привыкли уже говорить по-московски «што» вместо «что» и «конешно» вместо «конечно», но все еще упорно произносим «булочная», как пишется. А у меня вообще ухо к таким вещам очень чувствительное, родители были филологи. А дальше я тебя уже просто проверяла. Ни один человек, выросший в Петербурге, не может не знать район Пяти Углов. Улица Разъезжая действительно там рядом, но Растанная совсем не там, а ближе к порту. Но к тому времени я и так была уверена, что ты говоришь неправду.

– Однако, – в голосе Алексея сквозило нечто похожее на уважение. – А где вы взяли телефон?

– Там, в амбаре. Как думаете, они не успели нас выследить?

– По одному звонку – вряд ли, – отмахнулся он, а Надежда не стала ему говорить, что звонила еще несколько раз.

– У них сейчас забот хватает. Надо же властям как-то объяснять про взрыв, и к тому же у них ничего не осталось, только люди, а их надо одевать, вооружать, кормить, наконец. Сейчас они зашевелятся, а я погляжу. Эх, если бы связь!

– Алеша, – Надежда тронула его за руку, – пойдемте со мной. Я вам помогу.

Они вышли, но Алексей вернулся, укрыл Лену одеялом, погладил по голове и сказал, что скоро вернется.

Надежда ощутила нечто похожее на торжество, когда увидела, как загорелись его глаза при виде компьютера. Она оставила его наедине с файлом, а сама подобрала еще кое-какие вещи для Лены.

– Надежда Николаевна, вы сокровище! – приветствовал ее Алексей с сияющими глазами. – Вы возродили меня к жизни. Не представляете, как ужасно торчать здесь без малого пять месяцев, собрать огромное количество информации и чувствовать свое бессилие, потому что нет никаких контактов. И почему вы так долго скрывали, что у вас есть компьютер?

– Пять месяцев в деревне прожили, а ничего не поняли, – укоризненно сказала Надежда. – Тут только зевни – сразу залезут и сопрут, а он чужой. А как получилось, что вы остались один, без связи?

– Расскажу потом кое-что. А теперь мне нужно уехать в город. Вернусь к вечеру, приглядите пока там за Леной.

– А что вы собираетесь с ней делать?

– Все вечером! – И он исчез.

Надежда наскоро переделала все хозяйственные дела, посмотрела с ненавистью на переросшие огурцы в теплице и включила телевизор, чтобы отвлечься от беспокойных мыслей. Новости ее потрясли. Во-первых, диктор долго перечислял загадочные убийства и просто несчастные случаи, происшедшие за один день в Москве. Ушлые журналисты даже пытались проводить кое-какие параллели, пока только намеками, уж очень мало прошло времени, жертвы даже не похоронили.

– И теперь последнее сообщение. Сегодня в 14 часов 35 минут на Выборгском шоссе был убит бандитами вице-губернатор Петербурга депутат Никита Сергеевич Шувалов. Как стало известно, Шувалов оказался там не случайно, а потому что принес выкуп за жену Ольгу. Ольгу Шувалову похитили бандиты и требовали выкуп – шесть тысяч долларов. Объявлен розыск.

Камера показала плачущую женщину, и Надежда с удивлением поняла, что женщина очень похожа на Лену. Но что еще за чертовщина? Она выключила телевизор и помчалась к дому сатанистов, столкнувшись там с Алексеем.

– Вы знаете?

– Знаю. Все знаю.

– Лена, – начала Надежда в волнении, – Ольга не пришла в театр, потому что ее тоже похитили. Какие-то мелкие бандиты, судя по сумме выкупа, который они запросили за вашу сестру. Никита Шувалов убит сегодня случайно в драке. Но утром, когда вы звонили матери, она еще не могла об этом знать.

– Что касается твоего похищения, – добавил Алексей, – то на Шувалова очень сильно давили. Очевидно, это было связано с его новым назначением. Они велели ему кое-что сделать, кадровую перестановку. И приоткрылись, рассчитывая, что он не станет рисковать жизнью жены. Но он к тому времени знал, что похитили не его жену, а тебя. На тебя ему было плевать, поэтому он рискнул обратиться к своим покровителям, и вот вам результат – серия загадочных смертей в Москве. Ольгу очень кстати нейтрализовали бандиты, она не могла ему помешать, а твою мать он припугнул или уговорил отвечать на все звонки, что у нее нет второй дочери, чтобы никто ничего не заподозрил.

– Если уж мать согласилась, то Ольга бы не стала ему перечить, – пробормотала Лена, – даже если бы ее не похитили, она сделала бы все, как решил Никита.

– Может быть, поговорить с ними, все выяснится? – неуверенно предложила Надежда.

– Что тут говорить, все ясно, – отмахнулась Лена.

– Алексей, а как все это связано с вашим делом? – спросила Надежда, чтобы сменить тему разговора.

– Я узнал, кто за всем этим стоял. – Он махнул рукой в сторону лагеря. – Генерал Игнатов. Он тоже сегодня умер. Официальная версия – сердечный приступ, но поговаривают о самоубийстве. Хотя я не верю ни в то, ни в другое: не такой это был человек. Ну ладно, как стемнеет, я тебя к себе перетащу, – обратился он к Лене, – а то как бы сатанисты не нагрянули. А сейчас мне еще надо в лагерь наведаться.

– Исчезает и появляется, как привидение, – вздохнула Надежда. – Что ты так смотришь?

– Куда мне теперь? – прошептала Лена.

– А ты посоветуйся с ним, он поможет.

– Почему вы так думаете?

– Со стороны виднее, – усмехнулась Надежда.

В лагере творилось черт знает что. Последствия взрыва бойцы ликвидировали, пожар потушили сами. Поскольку каменные стены остались стоять, то огонь далеко не распространился. Приехавших по вызову перепуганных местных пожарных охрана лагеря вежливо завернула, обезглавленную местную полицию тоже – мол, сами разберемся, у нас военная часть, все сами сделаем. Но уж очень хмуро смотрел пожилой, Васильич, как его называли, головой покручивал и все шею тянул на развалины амбара взглянуть. Но без начальства не рискнул на скандал нарываться. А начальство его лежит себе в больнице, выздоравливает. Голова у капитана Свирбенко крепкая, скоро заживет, и как бы не начал он отвечать на вопросы людей из Луги, а может, из самого Петербурга приедут. Потому что выяснить про его связи с людьми из лагеря нетрудно: поселок Оредеж небольшой, от людей ничего не скроешь. Но эту проблему они пока еще решить в состоянии, думал человек в штатском, «отец родной», дело это заурядное… Эх, капитан Свирбенко, никогда ты не станешь майором!

Капитан Свирбенко неожиданно проснулся. В палате было темно, только голубоватый лунный свет лился в окно, как разбавленное молоко, придавая окружающему нереальный таинственный вид. Капитан чувствовал себя ужасно, как с тяжелого похмелья. Голова гудела, как колокол, руки и ноги существовали отдельно от него, абсолютно не повинуясь своему хозяину. Скосив глаза, он увидел стойку капельницы и трубочку, тянущуюся к руке. И вдруг до него донесся тихий звук. Как этот звук проник в его сознание сквозь гул в голове, капитан не понял, но, очевидно, этот звук его и разбудил – звук легких осторожных шагов. Капитан не мог пошевелиться, все, на что он был способен, – это осторожно скосить глаза в сторону. Он увидел крадущегося в лунном свете человека. Узнать его он не мог – обманчивое лунное сияние делало все в комнате чужим и непривычным. Но капитан Свирбенко сразу понял, что гость пришел по его душу.

Он попытался крикнуть, но вместо этого издал только слабый стон. И даже этот стон показался незнакомцу опасным – он подскочил к капитану и, схватив с соседней пустой койки подушку, закрыл Свирбенко лицо. Капитан попробовал сопротивляться, но больное тело его не слушалось. Он ждал удушья, думал, что ночной убийца навалится на него, прижимая подушку, но этого не произошло: воздух слабо проникал через вату. Самым страшным было то, что капитан не мог видеть, что делает рядом с ним убийца.

А тот тем временем достал из кармана пузырек с прозрачной жидкостью и влил его содержимое в капельницу, потом взглянул на часы и стал ждать.

Капитан Свирбенко чувствовал его незримое присутствие, и страх все больше овладевал его замутненным сознанием. Вдруг что-то изменилось. Капитан почувствовал странный покой, удивительную легкость. Он почувствовал, что летит над росистым солнечным лугом, набирая высоту… Солнце призывало его тело, он становился прозрачным и невесомым. Радость захватила все его существо, она становилась невыносимой, казалось, еще немного – и его не станет, останется только радость… и действительно, его не стало.

Тело капитана Свирбенко напряглось в судороге, выгнулось и безвольно обмякло. Убийца осторожно проверил пульс, убедился, что капитан мертв, снял с его лица подушку, проверил, не осталось ли после его посещения каких-нибудь следов, протер на всякий случай все предметы, к которым прикасался, и крадучись покинул палату.

Мертвое лицо капитана Свирбенко, освещенное голубоватым лунным светом, казалось удивительно счастливым.

– Располагайся, – Алексей приглашающе махнул рукой, – здесь тебе будет спокойнее. А то действительно, приедут эти ненормальные, еще тебя заставят в своих оргиях участвовать.

Лена осторожно к нему приглядывалась. Ей казалось, что теперь это совершенно другой человек. Он стал гораздо спокойнее и человечнее, что ли. Она молча села на краешек табуретки.

– Ну что ты смотришь на меня волком? – не выдержал он. – Сердишься за прошлую ночь? Но ведь не насиловал же я тебя, в самом деле!

При этих словах Лена вздрогнула – да, действительно, она сама… Она вспомнила прошлую ночь, как он целовал ее, и закрытые глаза придавали всему ощущение нереальности. Лена зябко повела плечами.

– Зачем ты вытащил меня из амбара? Почему не оставил там? Сколько проблем решились бы сами собой! Я никому не нужна, понимаешь. У меня никого нет: ни друзей, ни родных. А когда у человека нет близких, он не существует. Господи, как я хочу умереть! И какой удобный был случай – после взрыва ничего бы не осталось. И никто не стал бы меня искать – была, и пропала! Да и была ли…

– Если ты так хотела умереть, то почему не сказала им, что ты не та женщина?

– Они бы все равно не поверили, кто в такое поверит?

– А если бы ты упорствовала, то стали бы пытать, – жестко произнес он. – Значит, смерти ты не боишься, а страданий боишься.

– Что ты понимаешь в страданиях! – взорвалась Лена. – Ты можешь представить свое состояние, когда ногу ломают в четвертый раз и надежда почти пропала? И хоть врачи говорят, что да, возможно чудо и вы сможете танцевать, но в глубине души ты уже понимаешь, что ничего не поможет. Но все-таки требуешь очередной операции.

– Болит нога? – спросил он тихо.

– Теперь нет. Но о балете можно забыть навсегда.

Она не сразу сообразила, что он держит в руках ее лодыжку и мягко поглаживает место перелома.

– Не думай сейчас об этом, – шепнул он. – Все уже в прошлом. Ты жива, а это главное.

В доме было так тихо и уютно, вообще в этом месте было удивительно тихо, даже собаки ночью не лаяли. Когда Лена находилась в доме у сатанистов, ее это пугало, а теперь наоборот – навевало покой. Его руки все так же нежно переходили выше и выше. Полностью расслабившись, Лена как бы плыла в невесомой лодке по невидимому морю, и в ушах ее тихо звенели колокольчики из третьего акта «Щелкунчика».

«Это уже не сон, – всплыла мысль, – наверное, я умерла и сейчас попаду в рай. Но кажется, в раю нельзя даже прикасаться друг к другу, а уж тем более делать то, что мы сейчас…»

Через некоторое время она глубоко вздохнула и открыла глаза. Он смотрел на нее, глаза его были совсем рядом.

– Я была в раю.

– Я, конечно, не Господь Бог, – сказал он, улыбаясь, – но такой рай могу устраивать тебе хоть каждый день.

– Так часто нельзя, – серьезно возразила Лена, – это уже не будет раем.

– А по-другому можно? Послушай, не делай такое лицо, как будто все это в последний раз. Для нас с тобой все только начинается.

– Кто ты? Я тебя совсем не знаю.

– Потом узнаешь кое-что. А все тебе знать необязательно.

«Ну уж нет, – подумала Лена, – если я буду с ним, то узнаю про него все, иначе я не согласна».

В графском имении обстановка была предельно накалена. Маленький фюрер, штатский начальник лагеря, «отец родной» и главный идеолог в одном лице, пытался подавить назревающий бунт на корабле доступными ему средствами.

Самое скверное заключалось в том, что взбунтовались инструкторы – элита лагеря, профессионалы, на которых он раньше мог полностью положиться, на которых и держалась его власть. Инструктора после взрыва, уничтожившего все запасы – и вещевые, и продовольственные, и боеприпасы, – требовали, чтобы он немедленно восстановил необходимый НЗ и, главное, выплатил денежное содержание, а тут, как назло, не подошли еженедельные машины с продуктами и не отвечали телефоны необходимых людей. Полковник Медвидь, как уехал в город накануне ночных событий, так и не возвращался, и это особенно усугубляло ситуацию: его, боевого командира, инструктора уважали и даже боялись. В его присутствии бунт был бы невозможен, а вот сейчас… Штатскому начальнику в лагере, полном вооруженных и недовольных убийц, было не просто некомфортно – ему было страшно.

Он пытался апеллировать к их национальному сознанию, кричал, что они – цвет нации, что они должны оставаться на боевом посту, потому что только они могут постоять за святую Русь, за поруганный русский народ, защитить его от разных нечестивых инородцев… Эти зажигательные речи, которые благосклонно воспринимались, пока он выплачивал инструкторам большие деньги, пока он успешно решал вопросы снабжения, сейчас встречались со злой усмешкой.

Когда он исчерпал запас своего красноречия и националистической демагогии и не знал уже, как предотвратить открытый бунт, послышался шум мотора, и на лагерный плац выехала «Нива» полковника Медвидя. «Отец родной» вздохнул с облегчением, но его ждало горькое разочарование. Полковник, едва выйдя из машины, приказал своим бойцам собираться.

– Куда собираться, в чем дело? – Штатский смотрел на могучего полковника с возмущением. – Я надеялся, что вы наведете порядок среди своих людей, подавите зарождающийся бунт, а вы вместо этого собираетесь их увезти. Куда это, интересно знать?

Полковник посмотрел на штатского с презрительной жалостью и сказал:

– Ша! Лавочка закрывается.

– То есть как? Мы на вас рассчитывали! Патриотическое движение видело в вас одного из своих убежденных сторонников, одного из лидеров…

– А пошел ты в задницу! И свое патриотическое движение можешь туда же запихать! Все, целиком!

– Не думайте, что от нас так просто уйти! У нас длинные руки! Мы не прощаем изменников и отщепенцев!

Полковник побагровел и пророкотал своим могучим басом:

– Ты, крыса штатская! Скажи спасибо, что я тебя не тронул! Да кто ты такой? Какое там за тобой движение?! Я только что из города и могу тебя обрадовать: все серьезные люди, которые с вашим сраным движением были связаны, пропали, будто и не было их! Кто от инфаркта помер, кто в автокатастрофе погиб, кто просто исчез – и заметь, что все эти трагические случайности произошли в один и тот же день! Так что, мил-друг, если ты хочешь к своим соратникам присоединиться – скатертью дорога, не буду удерживать, а я лично как можно быстрее собираюсь отправиться в одну из так называемых горячих точек. Честное слово, там мне будет как-то спокойнее. По крайней мере, от инфаркта не помру – сердце у меня дай бог каждому! А я покуда везде нужен: профессионалы моего класса ценятся на вес золота. Да и ребят своих пристрою.

С этими словами Медвидь развернулся к инструкторам, которые дожидались окончания их разговора.

– Парни! – Полковник мгновенно перекрыл своим могучим басом гул голосов на плацу. – Вы – элита! Вы – профессионалы! На фига нам эти националы хреновы! Собираем манатки и едем на Кавказ. Там люди такого уровня без хлеба не останутся! Я уже кое с кем договорился, оплата будет классная, уж вы мне поверьте!

В рядах инструкторов послышался радостный гул и крики, как у запорожцев в Сечи:

– Батя, с тобой хоть к черту в пекло! Мы тебе верим! Мы в тебе не сомневались!

Штатский растерянно оглядывал их ряды. Ему не на кого было больше опираться… С уходом людей полковника Медвидя, с его изменой лагерь вышел из-под его контроля.

Медвидь со своими бойцами вывели из гаража несколько «уазиков» и выехали за ворота.

«Отец родной» злобно сплюнул, развернулся и ушел к себе в кабинет. Он снял телефонную трубку и начал набирать один за другим номера людей, которые могли помочь ему в сегодняшней непростой ситуации. Он набирал номер за номером, и ни один из них не отвечал. С каждым звонком ему становилось все страшнее и страшнее. Неужели полковник сказал правду? Неужели вся мощная, разветвленная, отлаженная организация рухнула в один день? Неужели все ее высокопоставленные покровители, все эти люди с крутыми связями, огромными деньгами и возможностями проиграли главную игру своей жизни? Неужели их уничтожила сила, еще большая, чем они? Он привык чувствовать за собой мощную поддержку, привык сознавать свою неуязвимость – и вдруг оказался беззащитен…

Уже без всякой надежды на успех он снова снял трубку, чтобы набрать еще один номер. Но телефон вообще замолчал. Не было даже длинного гудка – трубка глухо молчала в его руке. Связь оборвалась… Или ее кто-то оборвал? Он похолодел. Неужели вслед за всеми теми людьми, о которых говорил Медвидь, пришла и его очередь? А собственно, почему они должны пощадить его? Кто такие эти они, он не знал, да и не задумывался. Это были враги – страшные, неумолимые… Они расправились со всеми теми людьми, на которых он привык рассчитывать, опираться, и вот теперь идут за ним…

Он выдвинул ящик стола, где всегда лежал заряженный револьвер, но оружия не было на месте. Да и какое оружие поможет против неодолимой, неумолимой смерти?

В дверь кабинета постучали. Неужели это конец?

– Войдите, – сказал он охрипшим от страха голосом.

Он ожидал увидеть хладнокровного убийцу, киллера, подосланного могущественными врагами, но на пороге стоял худой белобрысый парень, всего четыре месяца назад прибывший в лагерь. Хозяин кабинета вздохнул с облегчением: с этими ребятами он чувствовал себя уверенно. Легко подчинял их своей воле, они выполняли его приказы беспрекословно…

– Что тебе, Андреев? – Он вспомнил фамилию вошедшего – память у него всегда была прекрасная, и это не раз служило ему хорошую службу. – Что тебе? Ты видишь, я занят.

– Ничего, прерветесь, – в голосе молодого солдата звучали волнение и робость, но слышалась и напряженная нервная сила, и с трудом сдерживаемая ненависть.

– В чем дело? – Штатский придал своему голосу отеческую суровость и командные интонации. – Немедленно выйди из кабинета! Если у тебя есть вопросы, обратись по форме!

– А как к вам обращаться, – спросил парень спокойно-злым голосом, – к полковнику – понятно, а вы кто? Вы же штатский.

– Я – замполит лагеря! Ты это прекрасно знаешь!

– Ничего я не знаю! Эту должность вы сами себе придумали, и с какой это стати штатский может командовать в воинской части? Если это, конечно, воинской часть?

– Это что – мятеж? – взвизгнул штатский. – Я тебя арестую! Под трибунал пойдешь!

– Ага, сейчас! Под трибунал! Когда Сергей Свиридов прокурору написал, куда он исчез? А насчет того, чтобы арестовать, – это попробуйте. Как вы меня – лично будете арестовывать?

– Подожди, Андреев, не кипятись, – в голосе «замполита» заметно поубавилось командных ноток, – давай поговорим по-мужски. Обсудим все это…

– Давайте поговорим. Только не со мной одним. Выйдите к ребятам, они ждут вас снаружи.

«Отец родной» затравленно огляделся и решил, что безопаснее подчиниться и попробовать еще раз воздействовать на неопытных наивных новобранцев своим красноречием, своей испытанной демагогией. Он вышел на крыльцо штабного домика. Здесь собрался, конечно, не весь лагерь, но человек сорок ждали его, угрюмо и решительно переглядываясь.

– Солдаты! – с ходу разогнался «отец родной». – Не дайте обмануть себя продажным идеологам, наймитам международного капитала и западных спецслужб!

– Мы не дадим себя обмануть продажным идеологам вроде тебя! – закричал рыжий веснушчатый парень и стащил его с крыльца.

– Ребята, ребята, – запричитал «замполит» в ужасе, пытаясь вырваться, но уже десятки рук тащили его куда-то на край лагеря.

– Ребятушки, да вы что? Я же с вами как отец родной…

– На хрена нам такой отец! – зло выкрикнул Андреев. – А с Юркой Никандровым ты тоже как отец родной обошелся?

– А что Никандров? Что – Никандров? – заверещал штатский. – Он дезертировал, его не нашли! Он небось дома уже давно!

– Нечего нам лапшу вешать! Серега Свиридов видел, что вы с Юркой сделали, и тоже пропал! А сколько ребят до полусмерти забили! Сколько пропали без следа!

«Замполит» пытался оправдываться, но все яснее понимал, что никакие оправдания ему не помогут. Парни тащили его, не обращая внимания на вялое сопротивление, на самый край лагеря. Он не мог понять, куда и зачем его ведут, пока не увидел растущую у самого ограждения старую осину.

– Что вы, что вы надумали, ребятушки?! – голос его стал слезливым и жалким. – Вы что это сделать хотите?

– Повесить тебя, как Иуду, на осине, – ответил ему рыжий с холодной ненавистью, – другой смерти ты не заслуживаешь.

Один из солдат легко вскарабкался на дерево, перекинул через толстый наклонный сук веревку, закрепил ее и спрыгнул.

– Ребята, это же самосуд! Вас же за это посадят!

– За такую сволочь и отсидеть не жалко! Давай, ребята, тащи чурбан!

Кто-то из парней приволок толстый чурбан, «замполита» втащили на него, Андреев завязал на конце веревки петлю.

– Родненькие мои, не делайте этого, – «отец родной» пытался встать на колени, но сильные молодые руки подняли его, – у меня дети такие же, как вы, не оставьте их сиротами!

– Дети у тебя такие? – Голос Андреева звенел от ненависти. – А ты сына своего в этот лагерь не привел? Ты его в смертники не готовил? Ты инструкторам сапогами забивать его не велел? Ты его со своим палачом-гориллой удавкой не душил? Ты его в лесу не закопал, как собаку бездомную? Да сын твой такая же сволочь, как ты! А если нет, то ему лучше сиротой быть, чем с таким папашей!

«Отец родной» лгал всю жизнь. Даже перед лицом смерти он не мог не лгать: никаких детей у него никогда не было.

Андреев накинул петлю ему на шею, проверил узел, в последний раз взглянул с ненавистью в бесцветные глаза приговоренного. В глазах этих не было сейчас ничего, кроме животного бесконечного страха. Все утратило сейчас для него значение, все, что когда-то было важно: и националистические лозунги, и жажда власти. И самая сильная его страсть – деньги… Сейчас он всем своим существом хотел только одного – жить любой ценой!

– Толик, – прошептал он, вспомнив неожиданно имя Андреева, – Толик, спаси, не губи. У меня много денег, все тебе отдам!

Андреев посмотрел на него с глубочайшим презрением. Скривившись, он проговорил:

– Ну ты и гнида!

После этого он отвернулся и сплюнул. Несколько ног одновременно выбили чурбак из-под самозваного «замполита».

После того как тело перестало дергаться, на плацу установилась гнетущая тишина. Запал тяжелой злобы прошел, и теперь ребята растерянно переглядывались.

– Правильное решение, – раздался негромкий голос, и из-за кустов вышел худощавый, просто одетый человек.

– Ты еще кто такой? – вызверился на него Андреев.

– Вот что, ребята, – продолжал тот спокойно. – Лагерь ликвидирован. Оставаться вам тут нельзя, потому что скоро очухаются местные власти и припрутся сюда для выяснения. А вы и сказать-то ничего не можете: кто такие, откуда?

– Нас в армию призвали! – заикнулся было рыжий.

– Тише, тише, – отмахнулся Алексей, – не ерепенься. Никуда вас не призвали, документы ваши из военкомата изъяты. Нигде вы никак не фигурируете. Сидел там один в горвоенкомате, этим и занимался за деньги. И здесь на вас никаких документов нет. Так что решайте сами: кто до дому подастся и там как-нибудь документы выправит, а у кого совесть чиста и крови товарищей на руках нет, то вот вам адрес в Петербурге, там помогут. Только не врать там, все честно рассказывать. И добирайтесь до города аккуратно, без документов-то. Лучше по двое-трое, одежонку какую-нибудь раздобудьте вместо этого вашего полувоенного… Все поняли?

– А вам-то что? – опомнился рыжий, но человек шагнул в кусты и пропал.

Надежда была в приподнятом настроении, потому что с утра на дачу неожиданно заявилась мать со своей приятельницей. Мать сбежала из санатория на три дня раньше срока, потому что душа болела из-за огурцов, приятельница же поссорилась с невесткой из-за воспитания великовозрастного балбеса-внука и решила уйти из дома. Мать, наскоро обследовав огород, сообщила, что предчувствия ее не обманули, что Надежда совершенно запустила теплицы, не говоря уже о грядках, что огурцы плодоносят ничтожно мало и что вообще непонятно, как они дают хоть что-то. И что больше она не поедет ни в какой санаторий, хоть золотом ее осыпь, потому что Надежде ничего поручить нельзя, она все испортит. Несмотря на то что мать говорила вопиюще несправедливые вещи, потому что от огурцов было некуда деться, Надежда ужасно обрадовалась ее приезду, так как огород за неделю ей совершенно осточертел. Поэтому она сделала вид, что обиделась, и быстренько собрала вещи. Напоследок она решила смотаться предупредить Алексея, что уезжает, а то как бы он не появился по своему обыкновению неожиданно и не напугал старушек до полусмерти.

У Алексея она застала одну только Лену, которая, напевая, подметала пол.

– Ой, Надежда Николаевна. А я собиралась к вам Лешу послать! Мы сегодня уезжаем, на машине.

– И куда же вы теперь? – улыбаясь, спросила Надежда.

– Сначала в городе поживем немного, а потом… как он решит, – уклончиво ответила Лена.

Надежда пригляделась к ней, отметила мягкий блеск глаз, уверенные движения.

– Ты ему доверяешь? – прямо спросила она.

– А что мне еще остается? Я ведь теперь никто, меня нет. А он обещал помочь, сказал, что отвезет меня в Европу. Ему положен отпуск за то, что так долго здесь сидел.

– Не только поэтому ты с ним едешь, – рассмеялась Надежда, – вижу, как ты сияешь.

– Может быть, действительно у нас начнется новая жизнь? – тихо сказала Лена.

«Очень интересно, – подумала Надежда, – но только как быть с женой Алексея Бодрова, которая хоть и не ждет его совсем, но все же не отказалась бы узнать, где он и с кем?»

Тут появился Алексей. Узнав, что Надежда тоже собралась в город, он с готовностью предложил подвезти.

– Чудно, тогда я варенье с собой возьму! – обрадовалась Надежда.

Машина оказалась старенькими «Жигулями».

– Чтоб не выделяться! – подмигнул Алексей.

У Лены появилась одежда, простая и самая необходимая: джинсы, куртка. Но это только начало, улыбнулась Лена. Вообще она была очень веселая и уверенная в себе. Алексей тоже был в прекрасном настроении.

Надежда наскоро помирилась с матерью, расцеловала кота, подхватила сумки и помчалась к автобусной остановке, откуда уже сигналили «Жигули».

– Ну что, ваша миссия здесь закончена?

– Да, лагерь ликвидирован. Все склады взорваны, от амбара остались только стены.

– Хорошо, что стены остались, – удовлетворенно ввернула Надежда.

– Само бывшее поместье не пострадало – дом еще пригодится. А бойцы… – Алексей смотрел на дорогу, где по сторонам убегали уже начавшие желтеть деревья.

– Года полтора назад в Европе появились террористы-смертники. Это и раньше встречалось, но в основном такое практиковали арабы – обвешаются бомбами и орут «Аллах акбар!», а эти совсем по-другому действовали. Или свои их добивали после операции, или получалось, что не могли они правильно рассчитать время взрыва, но, в общем, все гибли. Вам, я думаю, подробности неинтересны. Один выжил чудом, но мало что сказать мог, калекой остался. Единственно, что поняли, – русский он. Вот тогда меня к этой операции и подключили.

– А вы? – начала было Надежда.

– Спокойно, Надежда Николаевна, не надо лишних вопросов. Я русский, но работаю там, больше вам знать ничего не надо.

Надежда переглянулась с Леной и промолчала.

– В общем, – продолжал Алексей, – в следующий раз успели мы раньше их. И взяли двоих, тем более они и сами не прочь были смерти избежать. И рассказали они удивительные вещи про этот лагерь. Что тут как бы база подготовки. Работают с ними инструкторы, настоящие, из спецназа, что ли, в общем, профессионалы. А контингент они набирали, вы не поверите из кого – из мальчишек в военкоматах. Сидел там у них один подлец. Подбирал либо вовсе сирот, либо с такими родителями, которым наплевать на детей, лишь бы дома кормить не надо было. А потом этот тип изымал все данные, и получалось, что ребят как бы вовсе не существовало. И дальше в лагере тоже наблюдалось расслоение. Кое-кто проникался идеями, которые проповедовал тот тип в штатском, отец родной, как он себя называл. Вы его, Надежда Николаевна, видели тогда на берегу.

Но на самом деле хоть и финансировали этот лагерь националисты, но все было предприятием коммерческим. Договаривались о теракте, получали деньги, а потом посылали ребят на смерть, причем они об этом не догадывались. Вырисовывались и среди них сволочи, не без этого. А которые хоть что-то в голове да в сердце имели, пытались протестовать или бежать, так их там же в лагере и убивали, чтобы другим неповадно было. Вы такой случай тоже видели.

Националы большое участие во всем этом принимали. И генерал Игнатов, очевидно, имел еще большие планы насчет бойцов. Но теперь…

– Но ведь и у нас теперь в России черт знает что с терроризмом творится. Вы думаете, что чеченцы…

– Насчет чеченцев ничего не знаю. Передо мной поставили конкретное задание – я его выполнил. От себя могу только сказать, что вряд ли у них получилось бы ребят здесь использовать. Все-таки одно дело там, за границей, там все чужое, а когда здесь может дом взорваться, где твои знакомые и родственники живут…

– А что теперь я этими ребятами будет?

– Будем надеяться, что ничего плохого с ними больше не случится. Все инструкторы, элита, мать их, свалили со своим полковником в очередную горячую точку. Те хоть добровольно, знают, на что идут, большие деньги за это получают. А ребят-то ведь сколько ухлопали безнаказанно! Да еще там, в Европе, напортачили!

Алексей остановил машину у обочины и повернулся к Надежде.

– Документы нужные я из лагеря изъял. И теперь выяснится, какие связи у них были в Европе, через кого договаривались, как все организовывали. Того убийцу с ремешком я ликвидировал собственными руками. А «отца родного», идеолога паршивого, ребята сами повесили на осине, как Иуду. Я им не стал мешать и ничуть об этом не жалею. – Алексей твердо встретил Надеждин взгляд.

– Вот как! – только и смогла Надежда пробормотать в ответ.

Дома Надежда застала пустую квартиру и пустой холодильник. В сердце шевельнулось было раскаяние: она отдыхала на даче, а мужу даже некогда было себе еду приготовить. Но она тут же отогнала от себя эту мысль: во-первых, муж сам услал ее на дачу, чтобы она не путалась под ногами, а во-вторых, она там не очень-то и отдыхала. Надежда засучила рукава, выбросила из головы все посторонние мысли, и к приходу мужа его ожидал сюрприз в виде чистой квартиры, вкусного обеда и рассерженной Надежды, которая вот уже полтора часа задавала себе вопрос: что же это за работа такая, с которой возвращаются в первом часу ночи!

Но все же муж был накормлен, мир восстановлен, а утром, когда Надежда еще спала, муж потихоньку исчез.

Надежда походила по квартире, поглядела на себя в зеркало, осталась недовольна, потому что нос облез и пора подкрашивать волосы, потом кое-что набросала на лицо, припудрила нос и поехала в «Росниипроект», бывшее место работы Алексея Бодрова.

Пока собиралась, она страшно злилась на себя: ну какое ей, в сущности, дело до всего этого? История закончилась, Лена выглядит вполне счастливой, а если и нет, то что ей-то, Надежде?

Лагерь ликвидирован, и даже хамский капитан Свирбенко умер в больнице, о чем ей сообщила вчера всезнающая Зинаида. Умер при странных обстоятельствах, сказала Зинаида, будет следствие. Очевидно, успели те, из лагеря. Чтобы Свирбенко со страху не стал их закладывать, решили Надежда с Алексеем. Вот, кстати, насчет Алексея душа Надежды и не была спокойна. Уж такой у нее был характер – все вызнавать до конца. И поэтому, пораскинув мозгами, она решила поехать в «Росниипроект», осмотреться там на месте, потому что о том, чтобы навестить жену и тещу Алексея Бодрова, нечего было и думать – еще загрызут у себя в квартире или с лестницы спустят.

В «Росниипроекте» Надежде повезло. Оказалось, что контора эта – не закрытая. И хоть внизу и сидела тетенька в будочке, но пропустила она Надежду спокойно, узнав, что та направляется в отдел кадров. Но туда Надежда не пошла, потому что, если бы она стала там расспрашивать про Алексея Бодрова, с ней и разговаривать бы не стали. Ведь не было у Надежды никакого официального документа, а стало быть, и права получать информацию, пусть даже несекретную. Поэтому Надежда побрела по этажам, бездумно поглядывая по сторонам. И вот он, неизбежный стенд «Наши ветераны», там нет Алексея, молод еще, но дальше висела вроде бы стенгазета, то есть что-то под заголовком «Наши достижения», датируемое 1989 годом. И вот групповая фотография, а под ней – пять фамилий, и среди них – А. Бодров.

Надежда осмотрела всех мужчин слева направо. Потом сделала то же самое справа налево. Потом отступила на шаг и снова внимательно вгляделась в лица на фото. Сомнений не было: ни один из мужчин на фотографии не был похож на человека, которого она знала как Алексея Бодрова.

«Так я и думала!» – И она пошла прочь очень расстроенная.

Лена полулежала на диване, укрывшись пледом, и наблюдала, как Алексей сосредоточенно работает на компьютере. Почувствовав ее взгляд, он повернулся и подмигнул.

– Ты закончил?

– Вроде бы да.

– И мы скоро улетим?

– Улетим… – Голос его был неуверенным, она сразу это почувствовала.

– Ты передумал брать меня с собой?

– Нет, – он уже сидел рядом, обнимая ее, – но мне не дает покоя одна мысль. Если провести анализ, то станет ясно, что кто-то быстро и организованно убрал всю верхушку национального движения. Лагерь ликвидирован, и поскольку у националов полный разгром, то не скоро создадут вновь такое. Но, у самих националов денег-то немного, их финансировали. В частности, есть сведения, что именно этот лагерь финансировался банкиром Успенским. А его-то как раз не тронули, потому что за ним – большие деньги. Его просто завербуют на другую сторону – деньги не пахнут, как они рассуждают.

– Ты хочешь его убить?

– Я хочу его наказать и нейтрализовать… Но не знаю как.

– Кто такой Успенский?

– Банкир, очень богатый. Кстати, с Никитой Шуваловым был на дружеской ноге.

– Да? – оживилась Лена. – А знаешь, если так, то я могла бы тебе помочь…

– Что? Это каким же образом?

– Выдав себя за Ольгу!

– Тебе не надоело? – нахмурился Алексей. – В прошлый раз дело кончилось печально.

– Но ведь за Ольгу же меня приняли! Послушай, – Лена оживленно прыгала на диване, как девочка, – ты говорил, что Успенский с Шуваловым были знакомы, значит, и с Ольгой тоже. Нужно только выяснить все подробности, чтобы мне не попасть впросак, а потом разработать операцию. Я смогу заманить его куда надо, и там уже подключишься ты… Только не убивай его. В убийстве я участвовать не стану.

– Да не надо мне его убивать! – рассердился Алексей. – Но тебе я рисковать не позволю.

– Милый, ну какой же там риск! – ластилась к нему Лена. – Ну сам посуди, ну, не клюнет он на меня, скажет, что вообще не знает, я и пойду себе, что он мне сделает? Женщина красивая, безоружная – какая от меня может быть опасность?

– Ладно, я посоветуюсь тут кое с кем, все равно нам одним в таком деле не справиться.

– Ты достань мне одежду, косметику. А потом я докажу, что смогу работать под Ольгу.

– Попробуй!

Метрдотель провел Лену через полутемный зал ресторана к столику на двоих в дальнем углу. Она сказала, что ее спутник придет чуть позднее, и заказала «Дайкири». Не спеша потягивая коктейль, Лена оглядела зал. Успенского она узнала сразу. Крупный, вальяжный, заметно полнеющий, он сидел за столиком недалеко от эстрады в компании худого прилизанного брюнета и двух красивых, хорошо одетых, но удивительно вульгарных женщин. За соседним столиком располагались два телохранителя – их профессия недвусмысленно угадывалась и по квадратным плечам, и по внимательным настороженным взглядам, обегающим зал, и по отсутствию спиртного на столике. Лена решила, что пора действовать. Легкой походкой балерины она пересекла зал и приблизилась к столику Успенского. Телохранители напряглись, поднялись со своих мест, один из них потянулся к кобуре, отчетливо просматривающейся под пиджаком. Еще больше, чем телохранители, напряглась кудрявая блондинка с кукольным фарфоровым личиком и голубыми глазами-пуговицами – ей в каждом движущемся предмете мерещилась соперница. Не оставляя времени на действия и вопросы, Лена обратилась к банкиру.

– Здравствуйте, Артем Владленович! Вы меня не узнаете?

Успенский всмотрелся в ее лицо и улыбнулся:

– Как же, как же! Вы – Ольга Шувалова… Примите мои соболезнования… Такая трагедия! – Он повернулся к телохранителям и коротко бросил:

– Спокойно, ребята, все в порядке.

– Артем, – наугад продолжила Лена, надеясь, что Ольга называла его просто по имени, – давайте потанцуем. Я должна вам кое-что сказать…

Тут кукольная блондинка взорвалась. Ее хорошенькое личико перекосилось, сделавшись сразу удивительно уродливым, и она завизжала:

– Что это еще за шлюха? Убирайся вон, зараза, а то я тебе глаза выцарапаю! Пускают в ресторан черт знает кого!

Лена справилась с первым побуждением – заткнуть рот блондинки солонкой. Очевидно, ее сестра так бы и поступила, но сейчас скандал был Лене совершенно не нужен, поэтому она проговорила с чарующей улыбкой:

– Вы ошиблись, милая, мы с вами не коллеги. Хотя вы правы: в этот ресторан пускают черт знает кого. Так как, Артем, вы со мной потанцуете?

– Да, конечно, – произнес Успенский и, скривившись, повернулся к своей спутнице: – Алена, не утраивай истерик, это совсем не то, что ты думаешь.

Пока они шли к площадке для танцев, Лена чувствовала спиной взгляд разъяренной блондинки. У нее даже возникло чувство, что взгляд этот прожег платье на спине.

– Артем, – начала она, сразу беря быка за рога, – муж оставил мне кое-какие счета, но я всего лишь глупая женщина и совершенно не разбираюсь в банковских тонкостях. Вы – банкир, вы в этом чувствуете себя как рыба в воде. Не могли бы вы мне помочь? Какие счета нужно аннулировать, какие – сохранить, другие, может быть, перевести куда-то…

– Ольга, – Успенский смотрел на нее с явным мужским интересом, – мне лестно ваше доверие. Конечно, я не слишком близко знал покойного Никиту Сергеевича, но я относился к нему с большим уважением и в память о нем сделаю для вас все, что в моих силах. Если вас устроит, приезжайте завтра ко мне на дачу, я пришлю за вами машину.

– Артем, большое вам спасибо, – Ольга благодарно улыбнулась, – но было бы лучше, если бы вы приехали ко мне в городскую квартиру. Все бумаги у Никиты в сейфе, не могу же я тащить сейф к вам на дачу! Не беспокойтесь, нам никто не помешает. – Она одарила Успенского многообещающим взглядом.

На следующий вечер Артем Успенский подъехал к дому покойного Шувалова. Один из охранников, по совместительству шофер, остался в машине, второй поднялся с ним к дверям шуваловской квартиры.

Успенский позвонил. Хозяйка открыла мгновенно, как будто ждала у двери. На ней был такой легкомысленный домашний наряд, что Успенский мысленно присвистнул: ничего себе, вдовушка! Три дня только как мужа убили!

Он приказал охраннику ждать его на лестнице и вошел в квартиру.

– Пойдемте, Артем, я покажу вам Никитины бумаги! – Женщина пошла в глубину квартиры, приглашая за собой гостя.

Они вошли в кабинет, Успенский увидел открытый сейф и тут же почувствовал холодное дуло пистолета, уткнувшееся в затылок.

«Ловушка!» – понял он слишком поздно.

– Спокойно, Успенский! – произнес твердый голос у него за спиной. – Не вздумайте шуметь. Сами понимаете, чем это может для вас кончиться!

Успенский укоризненно посмотрел на женщину и сказал:

– Ольга, Ольга! Это не только отвратительно, но и глупо. Я ведь хорошо знаю вас и найду хоть под землей. Допустим, вы получите за меня какой-то выкуп, но скрыться потом вы не сможете… Да вы и выйти отсюда не сможете вместе со мной: мои охранники – профессионалы, они меня отобьют без риска для моей жизни…

Женщина неожиданно улыбнулась:

– Вы ошибаетесь, Артем Владленович.

– В чем я ошибаюсь?

– Вы ошибаетесь абсолютно во всем. Во-первых, я вовсе не Ольга Шувалова…

– Не может быть! – перебил ее Успенский. – Я видел вас с Никитой.

– Вы видели не меня, а Ольгу Шувалову. Я похожа на нее – бывают в жизни двойники. Это сходство сослужило мне однажды плохую службу… Далее, мы вовсе не собираемся требовать за вас выкуп, у нас совершенно другая цель. И в-третьих, выйти отсюда мы сможем, и ваши охранники ничего не сумеют предпринять, потому что они просто нас не увидят…

С этими словами женщина откинула висевший на стене ковер и толкнула искусно скрытую под ним потайную дверь.

– В этой квартире, как и в большинстве старых домов, есть второй выход. Но черный ход в этом доме закрыт в целях безопасности, поэтому ваши охранники не обратили на него внимание. Но мы пройдем другим путем.

– Так, значит, это вовсе не квартира Шувалова?

– Естественно. Вас подвело то, что люди вашего круга имеют несколько квартир. Поэтому, когда я пригласила вас не туда, где вы бывали у Никиты, вы ничего не заподозрили…

Мужчина с пистолетом подтолкнул Успенского к двери. Они вошли в темный проем и оказались на узкой, тускло освещенной лестнице. Спустившись по ней, мужчина открыл своим ключом дверь подвала, они прошли длинным сырым коридором, а потом вышли во двор соседнего дома, где их ждала темно-красная «девятка».

Успенского втолкнули в машину. Мужчина, лица которого банкир не мог разглядеть из-за темных очков и низко опущенного козырька бейсболки, сел за руль. Женщина со вторым пистолетом села на заднее сиденье рядом с Успенским.

Машина выехала на улицу, причем совсем не на ту, где Успенский оставил свой «Мерседес», так что его надежды на телохранителей окончательно растаяли. Они ехали по городу, и с каждой минутой Артему становилась все яснее их цель: они ехали к его банку.

Перед служебным входом в банк мужчина в темных очках остановил машину и сказал, не оборачиваясь:

– Сейчас мы подойдем к двери. Вы нажмете кнопку вызова дежурного и скажете, что должны пройти в свой кабинет. И что я пройду вместе с вами. Дама останется в машине. При любом резком движении или слове я отстрелю вам почки. Должен заранее предупредить, что вас в этом случае ждет невероятно болезненная смерть. И еще: вы, конечно, можете не поверить мне на слово, но я – тоже профессионал, получше ваших телохранителей и уж в упор точно не промахнусь.

– Я вас понял, – кисло промямлил Успенский.

Они вдвоем вышли из машины и подошли к двери. Банкир нажал кнопку вызова. Охранник увидел его на своем мониторе и беспрепятственно пропустил в помещение банка.

Поднявшись в кабинет, мужчина в темных очках усадил Успенского в его рабочее кресло и включил компьютер.

– Что вы хотите от меня? – спросил банкир растерянно.

– Обнулить кое-какие счета, – лаконично ответил таинственный незнакомец.

– Но я же не программист, не операционист, я банкир! Я во всех компьютерных делах не разбираюсь!

– Я разбираюсь, – ответил незнакомец с прежним лаконизмом.

Он забегал пальцами по клавиатуре, и очень скоро Успенский понял, что его незваный гость открывает доступ к счетам тайного фонда, средствами из которого Успенский финансировал националистические группировки и их боевые организации.

– Вам это не сойдет с рук! – прошипел он в бессильной злобе.

– Хорошо, хорошо, – отмахнулся незнакомец, – а теперь наберите ваш личный код доступа. И смотрите не ошибитесь, а то я могу рассердиться.

Он подкрепил свои слова легким, но очень болезненным ударом по ключице. Успенский понял всю бессмысленность сопротивления и набрал личный пароль. После этого он безнадежно наблюдал, как огромные деньги с тайных счетов утекают, как песок между пальцев. Больше всего его разозлило то, куда его ночной гость перевел деньги: на счета трех детских больниц и двух детских домов…

– Ну, сволочь, ты еще и издеваешься! – бормотал Успенский. – Ничего, я тебя достану, из-под земли достану…

Мужчина в темных очках закончил перевод денег и повернулся к банкиру.

– Я так понимаю, – начал он, – что вы сейчас обдумываете планы страшной мести. Ну так вот: ничего этого не будет. Вы уже знаете, что все ваши сторонники, как в Москве, так и здесь, в Петербурге, погибли. Вас пощадили из-за больших денег. Но теперь состояние ваше сильно пошатнулось, а стало быть, вы уже меньше нужны той силе, что расправилась с националами. Обзаводиться новыми связями небезопасно и долго, и имейте в виду: я и те, кто за мной стоит, будут следить за вами и снова успеют вас вовремя остановить. Конечно, проще всего было бы вас ликвидировать, но это не в моих правилах.

С этими словами мужчина привязал Успенского к креслу и заклеил рот пластырем. Затем он достал из кармана дискету, вставил ее в дисковод компьютера и улыбнулся:

– А это – маленький прощальный подарок от фирмы!

Успенский с омерзением наблюдал, как выпущенный гостем вирус планомерно уничтожает из директорской машины всю банковскую компьютерную сеть, включая все базы данных и архивы. Затем, когда черное дело было завершено, на экране появился утенок Дональд, который начал кувыркаться и закрашивать экран в разные цвета… Картинку эту Успенскому пришлось наблюдать до самого утра, когда его наконец освободила пришедшая на работу секретарша.

Майор Барабанов и без того жил в постоянном страхе, а с тех пор, как в положенный день он не получил своего привычного, туго набитого деньгами конверта, жизнь его превратилась в сплошной кошмар. Когда деньги не появились в тайнике, он, понятное дело, позвонил тому человеку, но мобильник был отключен. Майор затосковал. Отсутствие денег само по себе ужасно: он уже успел привыкнуть к некоторым приятным вещам, завел ряд дорогостоящих привычек… и как-то так получалось, что отложить ничего не удавалось, денег и так все время не хватало, а когда ежемесячная порция приятно шуршащих купюр не появилась, то Барабанов почувствовал ледяное дыхание нищеты. Конечно, другие люди посчитали бы, что он и так получает неплохие деньги, но эти другие вызывали у него глубокое презрение.

Но отсутствие денег – это одно, а то, что пропал сам источник благ, сам хозяин, – это смертельно испугало майора. Что там стряслось? Не попался ли хозяин… Кому он попался, в чьи руки – об этом майор боялся даже думать, но если попался хозяин, то самому майору грозит нечто ужасное…

«А что я делал? – думал Барабанов. – Ну, направил двух-трех призывников в подозрительную часть… Ну, положим, не двух-трех, и части этой как будто и не существует – но я-то об этом мог и не знать… Ну, допустим, призывники пропадали из всех архивов, из всех компьютерных файлов – но ведь это такая мелочь… А то, что кто-то из этих призывников и на самом деле пропал, исчез, как будто и не было их никогда, так при чем здесь я, скромный сотрудник горвоенкомата? Я знать не знаю, что там у них творится, в этом лагере…»

Такие мысли посещали майора Барабанова по три раза на дню – а чаще у него в голове мысли и не заводились.

Да черт бы с ними, с мыслями, хуже было то, что стоило майору заснуть, как появлялась перед ним Мария Кондратьевна Никандрова в бедном своем пальтишке, в поношенной кофточке и с сумкой гостинцев в руке… «Где мой Юрочка? – говорила во сне эта Никандрова. – Мне бы только Юрочку повидать, гостинцев ему передать!»

Майор пытался во сне объяснить этой некультурной женщине, что мертвым гостинцы без надобности, а Мария Кондратьевна все говорила, что в сумке у нее гостинцы специально для мертвых, и тянулась сумку свою раскрытую майору показать.

«Я-то не мертвый еще! – кричал во сне Барабанов. – Не нужны мне твои гостинцы дурацкие!»

«Мертвый, мертвый!» – эхом отвечала ему Никандрова, и от этих ее слов майор просыпался в липком поту смертельного страха.

Еще того хуже были звонки. Звонил вдруг телефон на столе у майора, он привычно снимал трубку и по-военному четко отвечал: «Майор Барабанов слушает!» А в ответ ему звучала из трубки гулкая зловещая тишина, и так страшно звучала, будто была эта тишина сырых и одиноких безымянных могил…

Еще иногда случалось с майором, что шел куда-то, допустим, к дому своему, перед которым лежал большой унылый пустырь, и слышал за спиной своей чьи-то шаги. Ну и что, мало ли кто мог идти следом за майором по тому же пустырю? Однако если майор боязливо оборачивался на те шаги, то позади никого не было. Ни души. Ну, то есть совершенно никого!

Все это так утомило несчастного майора, что он стал уже подумывать, а не пойти ли ему в очередной отпуск, не поправить ли ему свое здоровье в какой-нибудь подходящей здравнице. Потому что сотруднику военкомата не положено по должности слышать за спиной призрачные шаги и тем более отвечать на загадочные звонки с того света…

В таком нездоровом и совершенно несоответствующем званию настроении майор Барабанов шел как-то со своей службы. Улица была пустынна, и майору стало на редкость неуютно и даже, прямо скажем, страшно. Начали ему мерещиться прежние призрачные шаги… Боязливо обернувшись, Барабанов, конечно, никого позади не увидел, зато впереди появилась группа подростков. Причем показалось майору, что подростки эти как будто из-под земли вынырнули: только что никого не было – и вот они. Конечно, было их появлению вполне житейское объяснение: вышли они, допустим, из подъезда или, может быть, из-под арки ближнего двора, где они разговаривали и негромко перебирали гитарные струны… Однако нервы майора Барабанова настолько были напряжены последними событиями и всеми призрачными явлениями, что он испугался донельзя и бросился бы бежать, если бы ноги его вдруг не ослабели и не отказались ему повиноваться.

Подростки тем временем поравнялись с майором и попросили у него закурить. Барабанову приходилось слышать, что так обычно начинают злобные уличные хулиганы свое нападение на одинокого беззащитного человека. «Вот и все, – подумал майор, – сейчас они нападут на меня, станут бить ногами, я упаду и никогда уже не встану…

Однако, – вспомнил майор, – я хотя и одинок, но не беззащитен!»

Он имел в виду свое табельное оружие, пистолет Макарова, который в последнее время по причине своих страхов стал, в нарушение инструкции, носить с собой в портфеле, вместо того чтобы запирать на ночь в служебном сейфе.

Вспомнив о пистолете, майор обрадовался и расстегнул портфель, сказав подросткам:

– Закурить? Дам я вам сейчас закурить!

Подростки с удивлением наблюдали за его суетливыми движениями. Найдя наконец среди ненужных бумаг пистолет, майор трясущейся рукой вытащил его и направил на ближайшего из подростков, приговаривая:

– Вот я вам дам закурить!

Некоторые из тинейджеров испугались и уже приготовились бежать, но тот самый, кто ближе стоял к майору и его верному «макарову», на беду, занимался в свободное от безделья время восточными единоборствами в юношеском военно-патриотическом клубе «Добрыня». Увидев направленный на него пистолет, подросток вспомнил, чему его учил в клубе тренер, и ударил ногой по руке майора. Пистолет выпал из ослабевшей руки и откатился в сторону, а ловкий добрынинец, придя в восторг от своего точного удара, еще раз стукнул майора – на этот раз в живот. Майор некрасиво хрюкнул и согнулся пополам от неожиданной боли. Тем временем другие подростки – те, кто, испугавшись пистолета, собрались бежать, – от стыда за свой испуг и от желания этот испуг скрыть, увидев, что враг безоружен, набросились на Барабанова и принялись его избивать.

Майор с трудом выпрямился и отступил к стене. Он видел, что не ошибся, что действительно судьба столкнула его с жестокими хулиганами, и попытался их урезонить, но из горла его вырывались только нечленораздельные звуки

– Что же вы… ведь я же… военный я… а вы…

Подростки ничего не поняли из его сбивчивой речи, но почему-то их она еще больше разозлила. На несчастного майора посыпались новые удары. Он рухнул на асфальт, и вконец разъярившееся юное поколение начало бить его ногами. Кто-то тяжелым ботинком заехал в висок, и тонкая височная кость с хрустом переломилась…

Тяжело дыша, подростки били беспомощное, несопротивляющееся тело.

Майор Барабанов перестал чувствовать боль от ударов, глаза его застила смертная темнота, и в этот последний момент он снова увидел Марию Кондратьевну Никандрову. Женщина смотрела на него строго. «Юрочку-то я увидела, – сказала она, – но с тобой мы на том свете не встретимся, дороги разные». И добавила еще что-то про собаку и ее смерть.

«При чем тут собака?» – хотел спросить ее Барабанов, но не успел.

Подростки еще какое-то время пинали тело, но скоро это стало им неинтересно, и злость прошла. Они разглядели, что перед ними бездыханный труп.

– Смываемся, пацаны! – крикнул самый сообразительный, и через минуту на улице опять не было ни души.

Надежда потягивала коктейль и чувствовала себя героиней американского фильма. Кафе было дорогое, но малоизвестное. На этом настоял Алексей, который уступил Лениной просьбе и пригласил их посидеть и попрощаться. Надежда согласилась исключительно назло мужу, потому что он по-прежнему приходил домой после двенадцати. И теперь она испытывала сложное чувство.

Она поглядывала на сидящих напротив Лену и Алексея и помалкивала. Ленин вид ее радовал, Лена вообще ей нравилась. Из глаз ее исчезло выражение тоски и беспомощности, она стала гораздо спокойнее и увереннее в себе. Алексей тоже выглядел неплохо, он даже улыбнулся и сказал Надежде дежурный комплимент.

«Интересно, – размышляла Надежда, – что думают люди, глядя на нас? Они – пара, а я кто? Кем я им прихожусь?»

Она подумала еще немножко и с грустью констатировала, что окружающие, скорей всего, примут Лену за ее дочь. Девушка привела любимого мужчину знакомиться с будущей тещей. Все так, и ничего с этим не сделаешь.

«Может быть, именно поэтому, что я для них как бы другое поколение, хотя с Алексеем у нас разница лет десять, не больше, я и не смогу до конца их понять? Если бы Лена была моей дочерью, отпустила бы я ее с ним? Боже упаси! – испугалась Надежда. – Но сейчас она так радуется и глядит на него влюбленными глазами. И ей совершенно неважно, что этой рукой, которой он обнимает ее за плечи, он всадил нож в того гориллообразного убийцу. Да и не в него одного, такая уж у Алексея работа. И вправе ли я сейчас испортить всем настроение, а Лене, может быть, и всю дальнейшую жизнь, если начну выяснять отношения?»

– О чем задумались, Надежда Николаевна? – окликнул ее Алексей.

– Хочу кое-что прояснить, – медленно ответила Надежда.

– Давайте. – Глаза его потемнели, он почувствовал неладное.

– Возможно, я кажусь вам ископаемым, – осторожно начала Надежда, – но я тоже женщина. И по-женски, и по-хорошему я желаю тебе, девочка, счастья. Не усмехайтесь, Алексей, Лена меня поймет. На этом вступительная часть заканчивается. – Надежда перевела дух и заговорила скороговоркой: – Не сочтите, что мне больше всех надо, но такой уж у меня характер. Вся история насчет выгнавшей вас жены – липа. Кстати, Лена, он тебе про это рассказывал? Про жену и про увольнение с работы?

– Зачем? – Лена пожала плечами. – Он сказал, что на самом деле его зовут по-другому. И там, за границей, он скажет, как. А паспорта у нас – и у него, и у меня – тоже все равно на другие фамилии.

– Значит, «Алексей Бодров» – для вас просто случайное сочетание имени и фамилии?

– Выходит, так. – Лена не понимала, к чему Надежда клонит.

– Дело в том, – Надежда сделала над собой усилие и поглядела на Алексея как можно тверже, – что этот человек, Алексей Константинович Бодров, существует реально, вернее, существовал до недавнего времени. У него была семья: жена, дочка и теща, квартира и работа. Точнее, с работы его уволили. Уволили его, а не вас, – Надежда поглядела на Алексея еще строже, – я была в «Росниипроекте» и видела фотографию. И жена с тещей действительно выгнали его, а не вас. В общем, пять месяцев назад, в марте, он ушел из дома и не вернулся, а эти сволочи его даже не ищут.

Лена сделала было движение, намереваясь заговорить.

– Постойте, я не закончила. Вы, Алексей, позвольте мне пока вас так называть, не считайте меня чистоплюйкой. Очевидно, ваша работа очень нужная и важная. Дело вы сделали большое. И, разумеется, нужно было убить того гориллообразного, мир только выиграл от этого. И я не одобряю тех людей, которые сами хотят остаться чистенькими, а грязную работу предпочитают делать чужими руками. Но… поймите меня правильно.

Никому не нужный маленький человек, типичный неудачник – таким был, судя по всему, Бодров. От того, что он умер, никому, что называется, ни жарко ни холодно. Если они не хватились его пять месяцев, то и не хватятся. Неужели вы рассудили так же? – Надежда смотрела пристально в глаза мужчины, сидевшего напротив. – Неужели вы посчитали, что ради вашего очень важного дела можно пожертвовать жизнью одного бесполезного человека?

Он смял в руках коктейльную соломинку.

– Когда я приехал сюда в марте, у меня был только один канал связи. И еще кое-что на случай провала. Доверять в таком деле никому было нельзя. В первую квартиру я позвонил по телефону, но никого там не застал. Я не пошел туда, и правильно сделал. По второму адресу человек успел договориться со мной о встрече. Он успел только сказать про дом в деревне Лисино, потому что квартиры оказались уже засвечены. Очевидно, за ним следили, у этих националов дело было поставлено на широкую ногу. В общем, началась свистопляска, я уходил с трудом. Я плохо знаю город, случайно подставился, и меня сбила машина, посторонняя. Сгоряча я поднялся и побежал, а водитель не стал меня останавливать, не враг же он себе. Оружие я потерял, но сумел оторваться от преследователей на некоторое время и заполз в подвал отлежаться.

Этот бедолага уже был там, мертвый. Насколько я мог понять, у него не выдержало сердце. Я переоделся в его одежду, взял документы, а ему подложил свои. Потом пополз по подвалам и вышел в другой, дальний. Там на лестнице потерял сознание. Добрые люди нашли, в больницу отправили.

Потом я сидел в деревне и ждал, рыскал вокруг лагеря, выяснял, кто там бывает, кто уезжает. – Алексей криво усмехнулся. – Вот такая история. Относительно жизни маленького человека ради большого дела с вами, Надежда Николаевна, совершенно согласен. И кто может решать – маленький человек или большой? Вы считаете меня монстром. Я же вижу, как вы шарахаетесь, когда я случайно ближе подхожу. Можете не верить, но людей я убиваю крайне редко, всегда стараюсь обойтись иными методами.

– Он так и лежит там до сих пор? – тяжело вздохнула Надежда.

– Думаю, что его нашли мои преследователи, иначе вряд ли мне удалось бы скрыться… Нашли, проверили, что мертвый, и бросили там.

– Это ужасно! Я говорю о том, что семья так и не хватилась…

– Пусть это будет на их совести, – пожала Лена плечами.

Ольге Шуваловой снилось, что она снова на даче у рыжей мегеры и хозяйка гоняется за ней с бензопилой «Дружба», собираясь порезать ее на мелкие кусочки.

– Ты, з-зараза, с мужиком моим з-заигрывала! Глаз-зки строила! З-зареж-жу, з-зараз-зу! – И пила жутко визжала.

– В-з-з! В-з-з! – Ольга поняла сквозь сон, что звонит, надрывается телефон на ночном столике.

С трудом разлепив глаза, она протянула руку к трубке:

– Алло, я слушаю.

– Ольга Михайловна?

– Да. Это я, – в голосе Ольги слышалась мука мученическая, но ее собеседник не унимался.

– Вас беспокоит адвокат Александр Яковлевич Лившиц.

– А сколько сейчас времени, Александр Яковлевич?

– Десять часов тридцать пять минут, – ответил адвокат таким тоном, как будто его оскорбили в лучших чувствах.

– Такая рань… – невольно вырвалось у Ольги.

Но, слыша в трубке неодобрительное молчание, она с трудом преодолела себя: человек небось давно уже работает, выжидал приличного времени, чтобы ей позвонить, адвокат все же, не сантехник…

– Извините, Яков Александрович. Я вас слушаю.

– Александр Яковлевич, – поправил ее адвокат. – Ольга Михайловна, я должен сообщить вам, что сегодня в двенадцать, – он тут же поправился, видимо, сделал снисхождение к ее умирающему голосу, – в тринадцать часов я вскрою и зачитаю завещание покойного Никиты Сергеевича Шувалова. Поскольку вы также являетесь заинтересованным лицом, ваше присутствие желательно.

Он сообщил Ольге адрес своей конторы и повесил трубку. Ольга со стоном выбралась из постели и залезла под душ. Вроде бы она и не пила накануне, но утро всегда было для нее самой ужасной частью суток, особенно если ее будили в такую рань, как сегодня.

Контрастный душ постепенно привел ее в чувство. Ольга взглянула на себя в зеркало и пришла в ужас: волнения и недосып последнего времени, перенесенные ею потрясения катастрофически сказались на внешности. А ведь сейчас нужно идти к адвокату… Богатая наследница не может так выглядеть!

Все время до встречи ушло у нее на напряженную работу над своей внешностью. Выскочив из дома без двадцати час, она едва успела поймать частника и опоздала всего на десять минут. Тем не менее этот зануда выразительно поглядел на часы, а из угла донеслось мерзкое покашливание, и стервозный голосок произнес:

– И незачем было ее ждать! Без нее бы прочитали!

Адвокат строго взглянул в угол и сказал:

– Таков порядок.

Ольга покосилась в направлении его взгляда. В углу кабинета сидела наглая девица лет восемнадцати, в дорогущем топе от «Армани» (уж Ольга-то разбиралась в таких вещах), открывавшем загорелый живот, украшенный целой гирляндой колечек, в брючках от «Черутти» и босоножках от «Кензо». Прическу и нахальство девица явно позаимствовала от «Спайс герлз», но было в ее лице еще что-то неуловимо знакомое. «Это еще кто такая?» – удивилась Ольга, но не унизилась до того, чтобы задать вопрос вслух. Однако присутствие этой девицы в адвокатской конторе вызвало у нее удивительно неприятные предчувствия.

– Итак, – начал адвокат, – сегодня, такого-то числа, в присутствии заинтересованных лиц я, член коллегии адвокатов Лившиц Александр Яковлевич, оглашаю завещание покойного Шувалова Никиты Сергеевича, составленное им в здравом уме и твердой памяти. Данным завещанием Никита Сергеевич Шувалов оставляет принадлежащую ему на правах собственности квартиру по адресу: улица Малая Конюшенная, дом шесть, своей единственной дочери Шуваловой Ларисе Никитичне.

«Так вот кто эта наглая девчонка! – поняла Ольга. – Вот почему мне показалось знакомым ее лицо. Она просто очень похожа на Никиту! Но каков мерзавец, хоть и покойник! Такой сюрприз мне после смерти приготовил!»

Адвокат продолжал:

– Также он оставляет вторую принадлежащую ему на правах собственности квартиру по адресу: Каменноостровский проспект, дом четырнадцать, квартира восемь, своей вышеназванной дочери Ларисе Шуваловой.

– Черт! – не выдержала Ольга. – Черт, черт! Это что же, мне на улицу теперь выметаться! Где ж мне жить-то?

– Ольга Михайловна, – укоризненно произнес адвокат. – Я попрошу вас соблюдать тишину.

Девица в углу нагло расхохоталась.

– Далее! – Адвокат сурово взглянул на Ларису и продолжал: – Также он оставляет своей дочери Ларисе денежные средства, находящиеся на его счетах в Сбербанке, в Балтонексим-банке и в Дрезднер-банке…

Ольга хотела было вскочить и выйти из конторы, на прощание хлопнув дверью, но какое-то смутное чувство заставило ее остаться и дослушать до конца.

– Также он оставляет своей дочери Ларисе принадлежащий ему дом в поселке Токсово вместе с земельным участком и прочими находящимися на этом участке постройками…

Также он оставляет… Принадлежащие ему автомобили «Мерседес-420», государственный номер такой-то, и «БМВ-530», государственный номер такой-то…

Также он оставляет своей дочери… принадлежащую ему на правах собственности виллу в Испании…

Также он оставляет своей дочери… квартиру на бульваре Мак-Магон в Париже…

Ольга только тихо стонала.

– Своей жене Ольге Шуваловой, – продолжал адвокат, и Ольга насторожилась, – он оставляет доставшийся ему в наследство от матери участок земли в поселке Синявино площадью ноль целых шесть сотых гектара с находящимся на нем щитовым домом размером пять на шесть метров и дровяным сараем. Подписано в присутствии адвоката Лившица и двух свидетелей. Дата, подпись.

– В поселке Синявино! – звонко произнесла Ольга в наступившей тишине. – Посреди болота! Шесть сотых гектара! Щитовой дом! Пять на шесть метров!

– Совершенно верно, – подтвердил адвокат. – Совершенно верно, Ольга Михайловна.

Ольга встала, повернулась и деревянной походкой вышла из кабинета, провожаемая наглым взглядом и тихим смехом незнакомой падчерицы.

Приехав домой, она еще по привычке говорила мысленно «домой», хотя это был уже не ее дом. Ольга достала несколько чемоданов и начала упаковывать вещи. В первую очередь шубы… Что ж, мехов ей хватит на более-менее сносную жизнь… Конечно, жить с матерью – это кошмар, лучше сразу застрелиться, но хоть деньги какие-то будут. Не бог весть что, но все-таки четырнадцать шуб, самая дешевая – шесть тысяч долларов…

В квартиру позвонили. Ольга, ожидавшая теперь от внезапных звонков только плохого, выглянула в глазок и тут же радостно открыла дверь: на площадке стоял Леопольд Моисеевич, ее «придворный» меховщик, человек, приносивший домой все эти шубы.

– Леопольд Моисеевич, душка, как вы вовремя! Я уже хотела вам звонить. Дело в том, что я решила избавиться от части своих мехов. Сами понимаете, кое-что уже вышло из моды…

– Да-да-да. Я вас понимаю, Олечка, дорогая. Тем более со смертью Никиты Сергеевича у вас возникли кое-какие проблемы…

– Да никаких особенных проблем, все в порядке, просто надо периодически менять гардероб…

– Да-да-да, я очень рад, что у вас не возникло проблем, тогда вы сможете оплатить те шубы, которые захотите оставить себе… а возможно, и что-нибудь новое… вы правы – мода меняется так быстро…

– Как – оплатить? – Ольге показалось, что у нее земля уходит из-под ног. – В каком смысле – оплатить? Вы меня, наверное, не поняли. Я хочу вам продать кое-что из своих шуб… из тех, что я у вас покупала в свое время…

Леопольд Моисеевич округлил глаза и зацокал языком:

– Да-да-да, Олечка, кто-то из нас действительно чего-то не понял. Вы считали, что те шубы, которые я вам приносил, вами куплены?

– То есть что значит – считала? Конечно, они были мной куплены! А как же иначе? Вы меня, честно говоря, удивляете!

– То есть это Никита Сергеевич вам так говорил?

– Слушайте, Леопольд Моисеевич, перестаньте меня запутывать! Объясните наконец по-человечески, что вы имеете в виду?

– Да-да-да, Олечка, что творится на свете… Правильно говорят – вот времена, вот нравы то. Хотя, конечно, о мертвых – или хорошо, или вообще помолчим, но покойный Никита Сергеевич, не тем будь помянут, оставил мне в наследство таки головную боль…

– Послушайте, прекратите мучить меня своими загадками! У меня самой от вас голова болит! О чем вы говорите?

– Об этих шубах, будь они совершенно неладны…

– Что – о шубах? Скажете вы мне наконец, в чем дело?

– Эти шубы, Олечка… Но неужели вы таки серьезно ничего не знали?

– Да говорите же наконец, старый прохиндей, а то я, честное слово, сейчас вас чем-нибудь огрею! – И Ольга действительно стала оглядываться по сторонам в поисках какого-нибудь тяжелого предмета.

– Да-да-да, не нужно ничего такого искать, а то вы уже напугали старика! Я просто боюсь сказать, а то у вас на лице такое опасное выражение… Давайте я вам лучше покажу ту бумагу…

– Какую еще бумагу? – Ольга надвигалась на меховщика с таким грозным видом, что он побледнел и юркнул за шкаф, а оттуда дрожащей рукой протянул Ольге какой-то лист бумаги с подписями и печатями.

Ольга схватила документ и углубилась в его чтение, забыв на время о перепуганном старике.

– Что… что такое… Мы, нижеподписавшиеся… Шувалов Никита Сергеевич, именуемый в дальнейшем «Клиент», и общество с ограниченной ответственностью «Соболь» в лице… именуемое в дальнейшем «Поставщик»… заключили… в том, что… Поставщик поставляет Клиенту во временное пользование меховые изделия по выбору Клиента с целью рекламы своего товара… а Клиент со своей стороны… вернуть по первому требованию… возместить ущерб, нанесенный товарному виду изделий, из расчета…

Ольга застонала.

– Боже мой, за что мне все это… Что я такого сделала… За что мне такие напасти…

Потом она взглянула на меховщика со злым блеском в глазах и яростно разорвала бумагу на мелкие куски:

– Вот ваша филькина грамота! На мелкие кусочки ее!

– Пожалуйста, Олечка, пожалуйста, я понимаю ваше огорчение, вам таки нужно выпустить пар… Рвите себе на здоровье, у меня на всякий случай еще четыре копии сделаны, так что, ради бога, рвите, не стесняйтесь. Да-да-да…

– Ах ты, старый жулик! Ты что же, ограбить меня хочешь?

– Что вы, Олечка, дорогая, просто со смертью Никиты Сергеевича вступает в силу пункт шестой нашего договора, вот, читайте: «В случае смерти… наследники покойного обязуются оплатить… или вернуть, с учетом причиненного ущерба…»

– Даже смерть предусмотрел!

– Олечка, я понимаю ваше расстройство, но зачем вы меня обижаете? Я совершенно честно с вами работаю, а что касается моей предусмотрительности, то жизнь научила… И потом, что вы так переживаете – вы богатая молодая дама, вам заплатить за одну-две шубки ничего не стоит…

Ольга испустила такой крик души, что Леопольд Моисеевич отскочил от нее на другой конец комнаты.

– Я – богатая дама?!! Этот козел – тьфу, о мертвых либо хорошо… Да, легко им было так говорить… Этот козел не оставил мне ни гроша!

– Да-да-да! Ну, это же действительно настоящая трагедия! Таки совсем ни гроша?

– Дачу, хибарку в Синявине, участок в шесть соток… домик щитовой… маленький. – При последних словах Ольга икнула.

– Ой, это и правда серьезно. Это таки даже хуже, чем ни гроша. А кому же он все оставил? Ведь он таки был не бедный человек!

– Стерве малолетней! Лариске! Доченьке своей от первого, блин, брака!

– Да-а… Что я могу сказать? Значит, вам придется возвратить все шубы по прилагаемому списку… Одна шуба шиншилловая, длинная, две шубы норковые, одна – темно-коричневая. Вторая – серебристая…

– Да подавись ты, старый жмот, своими шубами!

Ольга распахнула дверцы шкафов, открыла крышки чемоданов и начала злобно выбрасывать шубы на пол к ногам меховщика. Леопольд Моисеевич с неожиданной для его возраста прытью отскакивал, чтобы не попасть под горячую руку, и одновременно молниеносно оглядывал летящие в него шубы:

– Так, норвежская лиса, длинная… Песец, длинная, одна, вот еще одна, хорошо…

– Ешь, жри свои шубы, паразит!

– Зря вы так, Олечка! Я совершенно не виноват в ваших неприятностях… Я даже подойду к вам по-дружески и не стану поднимать вопрос о возмещении за утрату товарного вида… все равно с вас нечего взять, как я понял… не домик же щитовой в Синявине… Так… это еще один песец, короткий…

В это время раздался телефонный звонок. Ольга злобно схватила трубку и рявкнула в нее:

– Кто еще?

– Это Ольга Михайловна? – прозвучал в трубке ангельский девичий голосок. – Вы, кажется, чем-то расстроены?

– Это кто? – не поняла сразу Ольга.

– Это Лариса Шувалова. Я хотела спросить, что вы делаете в моей квартире и когда намереваетесь ее освободить?

– Ах, это ты, сука? У тебя совести хватает сюда звонить? Ты приди, приди, я тебе глазки голубые живо повыцарапываю!

– Нет, Ольга Михайловна, не повыцарапываете! Во-первых, я пришлю к вам судебного исполнителя, с ним и разбирайтесь. А во-вторых, мразь старая, я тебе сама что хочешь выцарапаю, я таких, как ты, на завтрак без соли ем! Я тебя голыми руками на клочки разорву. У меня и бритва всегда при себе – для самозащиты! Ты, сволочь древняя, еще меня сукой посмела назвать! Жила как королева на отцовы деньги, а сама от него бегала направо и налево, только к ленивому в постель не укладывалась! Все про тебя знаю! Поэтому отец все мне оставил, а ты, если есть захочешь, иди в проститутки, у тебя опыт есть… Хотя ты уже слишком стара, чтобы тебе за это платили, самой мужикам платить приходилось…

– Ты, маленькая дрянь, ты как смеешь… как смеешь…

– Еще как смею! Если я – маленькая дрянь, то ты – дрянь большая! Да если бы не ты, отец был бы жив!

– И ты бы не разбогатела, – прошипела Ольга. – Не прикидывайся, что очень опечалена его смертью…

– Ты, шалава подзаборная, выметайся из моей квартиры, если не хочешь, чтобы тебя с полицией выгнали! Чтобы к завтрашнему утру духу твоего в доме не было! – С этими словами Лариска, не дав Ольге вздохнуть и дать достойный ответ, швырнула трубку на рычаг.

Алла Борисовна открыла дверь на дикие звонки. Открыла, не беспокоясь, потому что видела из окна, как Ольга подъехала на такси. Хоть она и не волновалась, но очень удивилась, потому что на дочери не было траура, а было надето что-то совершенно не подходящее к случаю.

– Нехорошо, – сказала она Ольге вместо приветствия, – недавно только мужа похоронила, должна ходить в черном. Что люди скажут?

Ольга отмахнулась от нее, как от назойливой мухи, и с трудом втащила в прихожую два здоровенных чемодана.

– Что это? – изумилась мать, но Ольги уже и след простыл.

Через пять минут лифт привез наверх Ольгу с еще одной большой сумкой и с полиэтиленовым чехлом. Алла Борисовна догадалась, что там пальто или дубленка, и похолодела. Если Ольга привезла зимнее летом, значит, она к матери надолго.

– Что случилось? – проговорила она, театрально прижав руки к сердцу и краем глаза смотря на себя в зеркало: все в порядке, встревоженная мать пытается разделить с дочерью ее горе после потери мужа.

– Таксист, сволочь, ни за что не согласился сумки наверх занести! И цену заломил – ужас!

Алла Борисовна выкатила глаза и разинула рот: чтобы ее дочь беспокоилась о деньгах!

– Ты скажешь наконец, что произошло? – закричала она в полный голос.

Ольга прошла в комнату, плюхнулась на диван и закурила сигарету.

– Можешь меня поздравить, – медленно сказала она, пуская дым колечками, – я нищая.

Мать окаменела на пороге, как будто увидела Медузу горгону.

– Расскажи, – проскрипела она, как старая дверь.

– Очень просто, у меня ничего нет. Все: и обе квартиры, и дом в Токсове, и «Мерседес», и «БМВ», – все это по завещанию – заметь, эта сволочь Шувалов, оказывается, составил завещание, – так вот, по завещанию это все отходит Лариске. И счета в банках – официальные, а что у него было рассовано по разным местам – про то никто не знает.

– Какой Лариске? – Алла Борисовна опустилась на стул, чувствуя, что случилось непоправимое.

Самое обидное, что она нисколько этого не предполагала, даже, грешным делом, не то чтобы порадовалась, когда узнала по телевизору об убийстве зятя, но ощутила некоторое злорадство – вот тебе, поделом, никому не позволено обзывать ее старой сводней и заразой.

– Не придуривайся! – заорала Ольга и швырнула сигарету на паркет. – Лариске – своей дочери от первого брака! Все – ей! Ты понимаешь?! А мне – фиг! Вот эти тряпки и дачу в Синявине – курятник!

– В Синявине? – взвизгнула Алла Борисовна. – В этом сумасшедшем доме, где чуть ли не тысяча участков, и все по шесть соток? Дети, собаки – в общем, форменная помойка! Да ее же никогда не продашь!

– О чем ты говоришь, – Ольга устало откинулась на подушки, – я же сказала – там не дом, а собачья будка. Тридцать лет назад строили, Никитушке от матери осталось.

– Но как же так, – растерянно молвила Алла Борисовна, – ты мне не говорила про дочь от первого брака.

– А ты не спрашивала, – огрызнулась Ольга.

– Но это, – мать указала на сумки, – что все это значит?

– То и значит, дорогая матушка, что я приехала к тебе на постоянное местожительство, потому что из квартиры Лариска выперла меня с треском. Так и сказано в завещании: «Квартира со всем имуществом». Вот, разрешили только носильные вещи взять. И денег, что в кошельке было… двести долларов и триста двадцать пять рублей…

– Но у тебя же есть кредитные карточки?

– Карточки? – Ольга рассмеялась противным скрипучим смехом, затем высыпала на стол из портмоне целую кучу разноцветных карточек.

– В сортир бы их снести, да пользоваться неудобно, жесткие больно! Все они аннулированы.

– Но где же шубы, ведь у тебя их чуть не десять было…

Вспомнив утренний разговор с Леопольдом Моисеевичем, Ольга просто зарычала от бессильной злобы.

– Но это же… полный кошмар, – осознала наконец Алла Борисовна, – что же теперь будет?

– Прекрати закатывать глаза и говорить театральным голосом! – внезапно взорвалась Ольга. – Слышать тебя не могу!

– Идиотка! – завизжала мать. – Ты понимаешь, что ты во всем виновата сама?! Если бы ты относилась к нему по-человечески и не бегала по мужикам, то он… то его бы вообще не убили! Ты, ты во всем виновата! И теперь осталась у разбитого корыта в тридцать шесть лет, а это немало, должна тебе сказать. Где ты найдешь теперь мужа, который сможет тебя содержать? Да и вообще, хоть кого-то… Раз в жизни судьба дала тебе шанс! И ты его упустила!

Алла Борисовна уже не смотрела на себя в зеркало и не думала, как она выглядит со стороны. Ей расхотелось играть. Она была искренна как никогда в жизни. Она обзывала дочь разными словами, выплевывала их ей в лицо и чувствовала какое-то мстительное удовольствие.

– Кретинка! – орала она, напирая на «р». – Ты что же, думала, что так будет всегда? Ты будешь тратить его деньги, а он все безропотно сносить? Он боялся скандала, это верно, но ведь когда-нибудь его положение настолько упрочилось бы, что он просто вышвырнул бы тебя пинком! Господи, иметь такие деньги и не отложить даже тысячи долларов!

– Что, эта тысяча спасла бы меня сейчас? – агрессивно возражала Ольга.

– Ну, знаешь, люди и на меньшее живут. И еще рады!

– Что ты знаешь про людей? Сидишь тут в четырех стенах и жрешь деликатесы.

– Не твое дело! – рявкнула мать.

– Вот теперь это точно будет не мое дело! – торжествующе проговорила Ольга. – Теперь по утрам будешь есть геркулес, а вечером – гречку.

Алла Борисовна с ужасом осознала, что так оно и будет.

– А сама-то ты что будешь есть?

– Дерьмо! – коротко ответила дочь.

Они еще долго выкрикивали друг другу всякие оскорбления, пока Алла Борисовна не выдохлась первая, все же годы давали о себе знать. Чтобы как-то восстановить силы, она достала из холодильника баночку с салатом из спаржи и отрезала солидный кусок лососины по-милански. Но аппетита не было, потому что призрак районной зубной поликлиники стоял на пороге, и Алла Борисовна поймала себя на том, что мысленно полемизирует с хромым ветераном, влезшим-таки без очереди.

Надежда с пакетом в руках позвонила в дверь дворничихи Нины. Было известно, что вчера Нинка выгнала очередного мужа за пьянку и блуд, поэтому в квартире была блаженная тишина, очевидно, три Нининых дочери-погодки тоже находились вне дома. Нина долго не открывала, но Надежда была настойчива и дождалась.

– Чего надо? – Спросонья Нинка была не очень вежлива, хотя вообще отличалась характером легким и приветливым.

Все три девочки тоже росли у нее спокойными, работящими и, несмотря на меняющихся мужей, довольно приличными. И хотя недобрали, конечно, и образования, и воспитания, но внешне были достаточно привлекательны.

– Здравствуй, Нина, девчонки у тебя где?

– Ох, не знаю, я прилегла немного.

Надежда пожалела, что разбудила, ведь Нина встает в шесть утра, чтобы улицу мести и с мусоропроводом возиться.

– Ты уж извини, но вот, принесла я.

Надежда развернула пакет, и платье от «Версаче» раскинулось на диване бледно-зеленым пятном.

– Вот, понимаешь, приятельница купила в секонд-хенде, а тут оказался подвох. – Надежда показала дырку на месте вырезанного лоскутка. – То есть за это и дешево.

– А куда же она смотрела? – подозрительно спросила Нинка.

– Да ей цвет очень понравился.

– Цвет хороший, – Нина сосредоточенно мяла материю, – не маркий.

– Вот я и думаю, – обрадовалась Надежда, – может, твои девчонки как-нибудь его приспособят, чтобы не было видно дырки-то?

– Запросто! – согласилась Нина. – Они у меня ловкие.

Надежда еще немного посидела у дворничихи, выслушала всю печальную историю о том, каким подлецом оказался очередной хахаль. Она, Нина, приветила его и все делала: кормила, обстирывала, – а он только пил и гулял, так что терпенье у Нинки лопнуло и проперла она его к чертовой бабушке. Так он по-хорошему уходить не хотел, все права качал, хорошо, что участковый Пал Савельич, услышав про скандал, не поленился и прибежал вразумить подлеца.

Явились две Нинкины дочки, семнадцати и шестнадцати лет, схватились за платье, начали его крутить по-всякому.

– Что только не приляпают! – скептически хмыкнула старшая, Танька, увидев бирку. – Версаче, ну надо же!

Она была полновата, и платье было на ней в обтяжку, но Таньку это ничуть не смущало.

– Если вот так обрезать и вот тут прихватить, – задумчиво бормотала она.

Надежда собралась уходить. Танька даже не ответила на ее «до свидания», она увлеченно орудовала ножницами.

«Бедный Версаче перевернется в гробу, – подумала Надежда, – ну и пусть!»

Анна Князева. Детектив с таинственной историей

Пролог

– Я ничего не вижу.

– Осторожно, здесь ступенька…

– Куда мы идем?

– Сейчас увидишь.

– «А каково сказать «прощай навек» живому человеку, ведь это хуже, чем похоронить».

– Слова из твоей роли?

– Да. Сегодня на репетиции я их забыла.

– Скажи еще что-нибудь.

– Вот, например… «Вижу я, входит девушка, становится поодаль, в лице ни кровинки, глаза горят. Уставилась на жениха, вся дрожит, точно помешанная. Потом, гляжу, стала она креститься, а слезы в три ручья полились. Жалко мне ее стало, подошла я к ней, чтобы разговорить да увести поскорее. И сама-то плачу…» Здесь очень темно!

– «Здесь очень темно» – отсебятина.

– Нет, правда, я ничего не вижу… У меня в сумочке спички.

– Не надо спичек. Дай руку.

– Уже пришли?

– Дай руку!

– Вот она… Как смешно. Я правда не вижу, куда…

– Это дверь.

– Где?

– Здесь. Дай мне руку, я тебя проведу.

– Ой!

– Что?

– Споткнулась.

– Осторожней, еще немного… Видишь, это уже я.

– Пожалуйста…

– Что?

– Руку больно!

– Тише…

– Мне больно!

– Зачем так кричать?

– Ма-а-ама-а-а!

– Ти-и-ише…

В темноте прозвучал коротенький вздох, зажглась спичка, и вдруг что-то хрястнуло, как будто раскололся большой арбуз.

– Вот и все. Как там по роли? Прощай навек?.. Ну так прощай.

Глава 1. Отпуск в Железноборске

В день, когда Дайнека получила университетский диплом, она купила билет и вечером улетела. По прибытии в Красноярск взяла такси и в половине шестого уже была у матери.

– Вот! – Она протянула диплом.

Людмила Николаевна сонно прищурилась, потом обняла дочь.

– Поздравляю!

Дайнека спохватилась:

– Прости, что так рано.

– Ничего. – Людмила Николаевна показала на дорожную сумку. – За нами скоро приедут.

Дайнека опустилась на стул.

– Кто?..

– Такси.

– Зачем?

– Мы едем в гости к моей школьной подруге. У нее свой дом на берегу Железноборского озера. Она давно меня приглашала, но я не решалась. Что ни говори, инвалид-колясочник – обуза для непривычного человека. С тобой будет проще. Так что вещи не разбирай. Надежда заказала для нас пропуска. Железноборск – город режимный.

Людмила Николаевна подъехала к зеркалу, развязала платок, стала снимать бигуди и складывать себе на колени. Дайнека глядела на нее и думала, что мать по-прежнему живет своими желаниями и ни с кем не собирается их согласовывать. Вздохнув, она взяла сумку и отнесла к выходу, убеждая себя в том, что приехала, чтобы побыть с матерью, а где – особого значения не имеет.

Про Железноборск Дайнека знала лишь то, что он находится в шестидесяти километрах от Красноярска. С одной стороны город окружен лесистыми сопками, с другой – болотами и лугами, которые протянулись до самого Енисея. Однажды ей пришлось там побывать, но визит имел быстротечный и экстраординарный характер[1].

Секретный город Железноборск поддерживал оборонную мощь страны и был отрезан от мира тремя рядами колючей проволоки. Выехать из него можно было свободно, а вот заехать – только по специальному разрешению.

За час они с матерью добрались до Железноборского КПП[2], предъявили паспорта и прошли через механический турникет. То есть Дайнека прошла, а Людмила Николаевна проехала в инвалидной коляске. На той стороне «границы» их ожидала другая машина, поскольку чужие автомобили, в том числе такси, в город не пропускали.

По дороге мать рассказала, что Надежда Кораблева, ее подруга, никогда не была замужем и осталась бездетной. Их общее детство казалось ей самой счастливой порой жизни. Теперь подругам предстояли долгие разговоры о том золотом времени. И хотя относительно прошлого Людмила Николаевна придерживалась иной точки зрения, она не отказалась провести небольшой отпуск на берегу красивого озера.

Дом, возле которого остановилось такси, выглядел основательно: два каменных этажа с цоколем. Вокруг – обширный участок с маленьким огородом. Плодовые деревья, баня, малинник…

Выбравшись из машины, Людмила Николаевна пересела в коляску. С крыльца сбежала статная дородная женщина и кинулась обниматься:

– Людочка… Мы уже заждались!

– Здравствуй, Надя. Это моя дочь! – По лицу матери было видно, что она гордится Дайнекой.

Из дома вышла мать Надежды, Мария Егоровна, кругленькая старушка с перманентом и вставными зубами. Она с трудом спустилась по лестнице, притронулась к пояснице и пожаловалась:

– Совсем замучил радикулит. Ни согнуться, ни разогнуться… Здравствуй, Люда. Какая у тебя взрослая дочь!

Людмила Николаевна похвасталась:

– Вчера получила университетский диплом!

Осмотрев дом и определившись, где они будут жить, Дайнека провезла мать по участку. Надежда с увлечением рассказывала про свои садовые достижения:

– Здесь у меня розы. Все удивляются, говорят, в Сибири они не растут. Растут! Да еще как!

– А это что? – Людмила Николаевна показала на тонкое деревце.

– Вишня.

– Неужели плодоносит? – из вежливости спросила Дайнека.

– Осенью полведра соберу!

Дайнека потрогала тоненький ствол, удивляясь, как этот прутик сможет произвести полведра вишни.

– Надя! Надя! – позвала из окна Мария Егоровна. – Хватит уже! Идите обедать!

За столом старуха не умолкала ни на минуту. Она сообщила, что сейчас находится на больничном, но вообще-то до сих пор работает костюмершей в городском Доме культуры. А муж ее, Витольд Николаевич, лечится в санатории. И не преминула добавить: в прошлом он работал на высокой должности в Комитете госбезопасности.

После обеда мать легла отдохнуть, а Дайнека отправилась к озеру. В холодной воде еще никто не купался, но загорающих на пляже было полно. Она скинула платье и зашла в озеро по грудь, потом оттолкнулась и поплыла. Солнце слегка нагрело поверхность, но в глубине, куда все время попадали коленки, был ледяной холод. Проплыв метров тридцать, Дайнека развернулась и направилась к берегу. Увлеченные примером, там, по колено в воде, уже стояли несколько человек.

Она ступила на берег, прошлась по песку и ощутила всю прелесть предстоящего отдыха. Нежданно-негаданно Дайнека получила то, о чем мечтала давно: тихий отпуск вдали от шумного города.

Чуть обсохнув, она подняла платье и, стряхнув песок, натянула его на себя. На противоположном берегу озера тоже был пляж, за ним – парк, еще дальше стояли многоэтажные жилые дома. Дайнека добралась до автобусной остановки и села в первый подошедший маршрут. Через пятнадцать минут сошла в центре города. Впрочем, Железноборск был так мал, что его целиком можно было называть одним центром или одной окраиной, кому как понравится.

На центральной площади стояли памятник Ленину и городской Дом культуры с шестью колоннами и внушительным портиком. За ним виднелись лесистые сопки и тайга – на тысячи километров.

По главной улице Дайнека дошла до парка, который соорудили из куска дикой тайги. Вековые сосны соседствовали здесь с прямыми аллеями, цветочными клумбами и гипсовыми спортсменами. Ей достаточно было совсем немного прогуляться по тропке среди деревьев, чтобы захотеть вернуться сюда с матерью. После этого Дайнека снова села в автобус и вернулась к дому Надежды. Во дворе она столкнулась с Марией Егоровной. Ее лицо казалось заплаканным и немного опухшим.

Дайнека встревожилась:

– Что-нибудь с мамой?

– С ней все в порядке. – Вздохнув, старуха склонила голову. – А вот меня увольняют с работы.

– За что?

Из дому вышла Надежда, поставила на скамейку тазик с бельем и сообщила:

– В костюмерном цехе проходит инвентаризация. В Доме культуры начинают ремонт. Костюмеров всего двое. Сегодня позвонила начальница: или выходи, или увольняйся. А как она выйдет с радикулитом?..

Дайнека, не раздумывая, сказала:

– Есть один вариант.

– Какой? – поинтересовалась Надежда.

– Кем-нибудь заменить.

– Некем! – Старуха насухо вытерла слезы. – Видно, и вправду увольняться пора. – Она уронила руки. – Но как же я без работы…

– Возьмешь лейку и пойдешь поливать огурцы, как все нормальные бабки, – сказала дочь.

– У всех нормальных бабок есть внуки. – Мария Егоровна отвернулась, словно опасаясь нарваться на неприятности, но все же добавила: – И даже правнуки. А у меня никого нет.

– Ну вот что! – вмешалась Дайнека. – Я могу пойти вместо вас.

– Куда? – не поняла Мария Егоровна.

– На вашу работу.

– Да ты, наверное, иголки в руках не держала.

– Держала. – На крыльцо выкатилась в коляске Дайнекина мать. – Я сама ее шить научила.

Мария Егоровна растерянно взглянула на дочь.

– А что, – промолвила Надя, – это хороший выход.

Глава 2. Костюмерша

Следующим утром Дайнека вышла из дома и уверенно направилась к автобусной остановке. В сумочке у нее лежали пластмассовый контейнер с обедом, который приготовила Мария Егоровна, и серый халат, без которого, по уверениям старухи, работать было нельзя. Автобус вновь обогнул озеро и доставил ее к городскому Дому культуры.

У служебного входа стояла женщина с высокой старомодной прической. По серому халату Дайнека узнала в ней коллегу по цеху.

– Валентина Михайловна?

Женщина свела к переносице белесые бровки.

– Людмила Дайнека?

– Я, – кивнула она.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать два.

Валентина Михайловна сказала вахтеру:

– Иван Васильевич, девушка – со мной. Пропустите.

Старик что-то записал в огромный журнал.

Вслед за начальницей Дайнека поднялась по мраморной лестнице. Из нарядного кулуара с окрашенными под малахит колоннами они свернули в коридор. Потом двинулись какими-то переходами, спускались и поднимались по узким лестницам, открывали тяжелые противопожарные двери и наконец оказались за сценой, где располагалось хранилище костюмерного цеха.

Валентина Михайловна отомкнула висячий замок на двустворчатой металлической двери, вынула его из проушин и зашла внутрь.

Сунув туда нос, Дайнека ощутила волнующий запах. Позже она узнала: так пахнут грим, пыльные ткани, вощеная краска с папье-маше и старая обувь, в которой танцевала не одна пара ног. Но в тот первый момент ей показалось, что так пахнет тайна.

Большую часть хранилища занимали двухэтажные вешала, полностью заполненные сценическими костюмами. У окна стоял письменный стол. Все остальное пространство заполнили фанерные сундуки и деревянные ящики.

Валентина Михайловна критически оглядела Дайнеку и спросила:

– Халат у тебя есть?

Девушка скинула курточку, достала халат и быстро его надела.

– Будешь разбирать сундуки с реквизитом и обувью и записывать инвентарные номера. Работы много. Не вовремя заболела Мария Егоровна. – Начальница села за письменный стол. – Вот инвентаризационная ведомость. Здесь пишешь наименование, в этой графе – номер.

– А где все это взять? – поинтересовалась Дайнека.

Валентина Михайловна подняла глаза и выразительно помолчала. Потом обронила:

– Все в сундуках. – Она встала, подошла к ящику и ткнула пальцем в черную надпись. – Номер. Записываешь его в самом верху. – Со стуком откинула крышку и достала из ящика пару черных сапог. Показала подошвы. – Видишь цифры? Это инвентарный номер, вносишь в графу.

– Наименование там же искать?

– Зачем? – не поняла Валентина Михайловна.

– Чтоб записать…

Начальница устало вздохнула и, выставив перед собой сапоги, задала наводящий вопрос:

– Что это?

– Сапоги, – уверенно ответила Дайнека.

– Какого они цвета?

– Черного!

Валентина Михайловна взяла шариковую ручку и, проговаривая каждое слово, записала в инвентаризационной ведомости:

– Сапоги черные… Инвентарный номер сорок два тире двадцать три сорок четыре.

– Все поняла! – Дайнека с готовностью потянулась к ящику. – С этого начинать?

– С этого, – сказала Валентина Михайловна. – По одной вещи выкладываешь и пишешь, потом все аккуратно возвращаешь на место.

Приступив к работе, Дайнека поняла, что Валентина Михайловна – жуткая аккуратистка. Все предметы и обувь лежали в ящике идеально, и у нее не было уверенности, что, записав инвентарные номера, она сможет восстановить этот идеальный порядок.

Тем не менее до конца рабочего дня ей удалось перебрать целых три ящика и не получить ни одного замечания. Немного понаблюдав за Дайнекой, Валентина Михайловна успокоилась и больше не подходила.

В половине шестого, когда до конца рабочего дня осталось тридцать минут, Дайнека открыла большой фанерный сундук. В нем хранился сценический реквизит: жареный поросенок, яблоки, груши и огромный пирог, все – из папье-маше. Еще был кокошник с фальшивыми изумрудами, покрывало из старинного гобелена, резиновый виноград и ваза с вылинявшими поролоновыми цветами.

Под картиной в бронзовой раме Дайнека заметила уголок красного кожзаменителя. Заинтересовавшись, потянула его на себя и вытащила из ящика старомодную сумку. Оглядев ее, сообщила:

– Валентина Михайловна, на ней нет инвентарного номера.

– Дай. – Костюмерша взяла сумку, покрутила, потом сказала: – Пиши: сумка женская, «б» и «н».

– Что это значит?

– Без номера.

– А можно в нее заглянуть?

– Зачем тебе?

– Так…

– Ну, если так, загляни.

Дайнека расщелкнула замочек.

– Здесь деньги…

– Ну-ка. – Валентина Михайловна снова взяла сумочку и вынула десять рублей. – Надо же… Старый червонец. Ты, наверное, и не помнишь таких. А это что? —

Она сунула руку в матерчатый карман и вытащила темно-красную книжечку. – Паспорт старого образца.

Дайнека придвинулась:

– Чей?

Начальница открыла паспорт и прочитала:

– Свиридова Елена Сергеевна, тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года рождения.

Они стали разглядывать фотографию. На ней была хорошенькая блондинка с заколотыми наверх волосами. На вид – не больше семнадцати.

– Как он здесь оказался?

– Не знаю. Наверное, артистка из художественной самодеятельности положила, а потом забыла. Только что-то я не помню такой… – Валентина Михайловна порылась в сумочке, достала спичечный коробок, смятый платок и губную помаду фабрики «Рассвет».

– У меня в молодости такая была. Странно… Давай проверим прописку. – Она полистала паспорт. – Улица Ленина, дом восемнадцать, квартира тридцать четыре. Наша, городская, нужно бы занести…

Дайнека вернулась к ящику, но Валентина Михайловна посмотрела на часы и сказала:

– Можешь идти домой.

Дайнека засомневалась.

– До конца рабочего дня пятнадцать минут…

– Ну и что?

– Вам надо помочь…

– Завтра поможешь. – Костюмерша протянула ей паспорт. – А сейчас иди по этому адресу и отдай. Все-таки документ.

Дайнека взяла паспорт, сняла халат и вышла из костюмерной. Пройдя мимо запасника, где хранились ненужные декорации, спустилась по лестнице и направилась к служебному выходу.

Она вышла через служебную дверь, свернула налево, по диагонали пересекла площадь и оказалась у «сталинки» под номером двадцать четыре.

Восемнадцатый был в двух шагах…

Примечания

1

Подробнее читайте об этом в романе Анны Князевой «Подвеска Кончиты».

2

Контрольно-пропускной пункт.

Content

Наталья Александрова
Капкан для маньяка

Анна Князева. Детектив с таинственной историей

Пролог

Глава 1. Отпуск в Железноборске

Глава 2. Костюмерша

Примечания