Астрид Линдгрен

Бритт Мари изливает душу

Astrid Lindgren

Britt-Mari lättar sitt hjärta

First published by Rabén & Sjögren Bokförlag,

Stockholm

1944

Текст печатается по изданию: Астрид Линдгрен.

Полн. собр. соч.: В 10 т. Черстин и я.

СПб.: Азбука-классика, 2002.

Britt-Mari lättar sitt hjärta © Astrid Lindgren 1944 / Saltkråkan AB

© Брауде Л.Ю., наследники, перевод на русский язык, 2015

© Нестерова А.С., иллюстрации, 2015

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2015

Machaon®

* * *

Всё началось с того, что мама отдала мне свою старую пишущую машинку… Большая, громоздкая рухлядь, от одного вида которой кровь застыла бы в жилах мастера по ремонту пишущих машинок.

Машинка и вправду страшная-престрашная! Она издаёт ужасающие звуки, когда я стучу на ней. Мой брат Сванте выразил своё мнение о мамином подарке так:

– Бритт Мари, а ты не думала, как прекрасно, когда неожиданно гасят примус?

– Как так? О чём ты? – спросила я.

– Когда ты кончаешь барабанить на этой молотилке, раз в десять прекрасней, – ответил Сванте, презрительно кивая в сторону пишущей машинки.

Он просто завидовал, в этом-то всё и дело. Он так безумно хотел, чтобы машинка досталась ему! И не ради того, чтобы писать на ней, а для того, чтобы разбирать и снова собирать и смотреть, сколько лишних винтиков осталось в результате его деятельности. Но мама считала, что мне полезно поупражняться в машинописи, и поэтому машинка досталась мне. И я так рада!..

Но владеть чем-то – это странно и совсем не просто. И фактически ко многому обязывает. Если у тебя есть корова, её надо доить, если пианино – надо хотя бы играть на нём, ну а уж если пишущая машинка – надо писать на ней. Конечно, первые дни я стучала на машинке, как одержимая дикарка. Но ничего существенного не писала – один детский лепет. В конце концов я поняла, что это возмутительное расточительство, просто перевод бумаги, когда на целой четверти листа ничего не написано, кроме как:

Бритт Мари Хагстрём, вилла

«Экелиден»[1], город Смостад[2].

Бритт Мари Хагстрём, пятнадцати лет.

И ещё имена всех моих сестёр и братьев:

Майкен Хагстрём,

Моника Хагстрём,

Сванте Хагстрём,

Йеркер Хагстрём.

А потом снова моё собственное имя:

Бритт Мари Хагстрём,

Бритт Мари Хагстрём,

БРИТТ МАРИ Хагстрём.

Внизу же Сванте в минуту слабости ухитрился приписать:

Надоела эта вечная трескотня о Бритт Мари Хастрём.

Напиши хоть иногда разнообразия ради:

Аманда Финквист или что-нибудь в этом роде.

Он, безусловно, был прав, но я-то не была расположена в этом признаться и припечатала:

Внимание!

Пишу что хочу на МОЕЙ пишущей машинке.

Внимание!

А что вообще-то тебе делать в моей комнате?

Когда я в следующий раз вернулась к своему письменному столу, то увидела на листе бумаги следующий ответ:

Об этом деле можешь абсалютно не беспокоиться.

(Он пишет совершенно безграмотно, мой дорогой братец!)

Я сделала всё, что в моих силах, дабы «абсалютно не беспокоиться». Но назавтра вставила в машинку новый, чистый лист бумаги и начала печатать невероятно красивое, как мне показалось, стихотворение. Я успела сочинить только две первые строчки, и звучали они так:

Я странствую при свете звёзд

и думаю, думаю без конца…

Но пора было бежать в школу, а когда я вернулась домой к ланчу, Сванте уже завершил моё поэтическое произведение, и оно звучало вот так:

Я странствую при свете звёзд

и думаю, думаю без конца,

и ноги мои так ужасно устали,

когда прохаживалась я там

до самого утра.

И ещё он добавил следующее:

Не думай, не думай без конца!

У тебя только закружится голова!

Постепенно мне становилось ясно, что пишущую машинку можно использовать с бо́льшим успехом. Но как? Печатать на машинке домашние сочинения не разрешается, а писать на машинке дневник вообще нельзя. Да и все эти затеи с дневником мне не по душе. Довериться обыкновенному листу бумаги, который не может даже воскликнуть «Вот как!» в ответ на твои излияния, – какой, собственно говоря, в этом смысл?! Мне хочется думать, что я беседую с живым существом… И я долгое время втихомолку мечтала обзавестись постоянной корреспонденткой, подругой по переписке, чтобы открывать ей своё сердце… Это будет совершенно незнакомая мне, терпеливая маленькая особа, которая слушает и отвечает.

У многих из школьной молодёжи – из тех, кого я знаю, – есть постоянные корреспонденты. А некоторые пишут даже тем, кто живёт в других странах. Мне нравится думать об этом. Обо всех письмах, что летают взад-вперёд и словно нитью связывают людей в разных местах и в разных странах между собой и делают их ближе друг другу.

И вот как-то раз, когда одна из девочек в нашем классе закричала: «Кто хочет написать письмо стокгольмской девочке по имени Кайса Хультин?» – то я поступила, как Густав Васа[3] в битве при Бреннчюрке[4], я вышла большими шагами вперёд и ответила:

– Это сделаю я!

И как только уроки кончились, я побежала домой и уселась за машинку. И вот что я написала.

Смостад, 1 сентября

Дорогая незнакомая подруга!

Если ты, разумеется, захочешь стать ею. Я имею в виду – захочешь переписываться со мной. Надеюсь, что ты не против. По-моему, не совсем нормально, если у тебя нет корреспондентки. У всех девочек в классе есть один или несколько таких, как у нас говорят, «предметов первой необходимости». Только у меня до сих пор такой подруги не было. И тогда тебе легко понять, почему, когда вчера Марианн Удде́н перед уроком географии поднялась на парту и, выкрикнув твоё имя, спросила, не хочет ли кто-нибудь написать тебе, я тотчас согласилась. Она сказала, что узнала твоё имя и адрес от одной из подруг, с которой переписывается.

И вот теперь у тебя есть я! Но, быть может, мне следовало сначала представиться: меня зовут Бритт Мари Хагстрём, мне 15 лет. Я учусь в Смостаде, в шестом классе школы для девочек. Ты спрашиваешь, как я выгляжу? (Мой брат Сванте считает, что это первый вопрос, который задают девочки.) Дорогая моя, я хороша, словно ведьма, у меня чёрные как смоль волосы, тёмные сверкающие глаза, персиковый цвет лица: «Mein Liebchen, was willst du noch mehr?»[5]

И ты поверила? В таком случае ты, возможно, разочаруешься, когда я сообщу тебе: когда я ложусь спать по вечерам, то пытаюсь внушить себе, что именно так и выгляжу. Реальность, к сожалению, не столь блестяща. Откровенно говоря, внешность у меня очень обыкновенная: обычные голубые глаза, обычные светлые волосы и обычный маленький вздёрнутый нос. У меня, насколько я сама могу судить, ну ничегошеньки необыкновенного нет. Хотя, возможно, печалиться об этом не стоит. Подумай только, если бы у меня на самом деле была необычная внешность, и единственно необычной была бы необычайно большая бородавка на носу, или я была бы необычайно кривоногая…

Что касается моей семьи… но вообще-то об этом ты узнаешь в следующий раз.

Какой смысл выбалтывать тебе абсолютно всё, прежде чем я узнаю, вправду ли ты хочешь переписываться со мной? Итак: я жду! Жду с огромным нетерпением. Тебе следует знать, что я ужасная графоманка, к тому же мама была так мила, что позволила взять её старую пишущую машинку, когда купила себе новую. Поэтому теперь, пожалуй, я утоплю тебя в более или менее гениальных посланиях. Так интересно переписываться с кем-то, кто живёт в Стокгольме! Понимаешь, я надеюсь услышать шум большого города в твоих письмах. Маленький город, такой, как наш, шуметь не может, самое большее, на что он способен, – это журчать как ручеёк. Но если ты поспешишь и примешься шуметь, я стану журчать, это я тебе обещаю! Журчать вверх и вниз по странице…

Привет, дорогая незнакомая Кайса!

Дай о себе знать, и как можно скорее!

Бритт Мари

8 сентября

Ты хочешь переписываться, Кайса, ты хочешь! Ура! Я так рада, что мои пальцы, делая ложные шаги по клавишам, допускают ошибки.

Ты написала невероятно длинное и приятное письмо. Теперь я уже многое знаю о тебе и твоих сёстрах, о твоих маме и папе.

Интересно ли тебе узнать что-нибудь о моей семье? Она довольно большая и довольно разнообразная, так что, если я стану описывать её подробно, это займёт, вероятно, много времени. Если устанешь читать, кричи!

Начну с главы семьи. Мой папа – ректор учебного заведения для мальчиков в нашем городе. Я люблю его. Он самый чудесный папа во всём мире. Да, это абсолютно так! У него серебристо-седые волосы и молодое лицо. Я думаю, он знает всё на свете. Он – спокойный. У него есть чувство юмора. Он почти всегда сидит в своём кабинете и читает. Хотя он, разумеется, много времени уделяет и нам, детям. Он не любит жаркое из баранины, да, да, я вовсе не утверждаю, что это возвышает его над всем остальным человечеством, но, во всяком случае, он жаркое из баранины не любит. Ещё он не любит, когда врут и когда сплетничают, и всякие там кофепития. И я не знаю ни одного человека такого рассеянного, как папа. Если бы такой нашёлся, это была бы наша мама. С такими родителями – просто чудо, что мы, дети, не стали профессорами уже с того самого дня, когда появились на свет… По крайней мере, во всём, что касается рассеянности. Но, как ни странно, мы, кажется, вполне нормальные.

Мама тоже почти целыми днями сидит в своей комнате и стучит на машинке так, словно у неё пальцы горят. А вообще-то она переводит на шведский язык книги.

Время от времени она вспоминает, что произвела на свет пятерых детей, и в избытке материнских чувств выскакивает из своей комнаты и начинает воспитывать нас направо и налево. Строгой она никогда не бывает, потому что смеётся над всем на этой грешной земле, над чем только вообще можно смеяться, и ещё немножко в придачу. Она ни капельки не сердится, если мы являемся к ней в комнату и мешаем работать. Она бы даже не заметила, если бы целый железнодорожный состав внезапно промчался через её комнату. На днях у нас в доме были двое слесарей-водопроводчиков, которые ремонтировали ванную, и там стоял жуткий шум-грохот. Алида пылесосила, малышка орала, будто её резали, а мой братец Сванте делал всё, что в его силах, наигрывая на гармонике «Шум водопада в Авесте»[6]. И тогда моя взрослая сестра Майкен, сунув голову в дверь маминой комнаты, спросила, может ли мама работать, несмотря на такой шум и кавардак.

– Конечно могу, – сказала мама, улыбаясь своей самой лучезарной, обезоруживающей улыбкой. – Такие шарманщики мне ничуть не мешают.

Ты, должно быть, думаешь, что в доме с такой хозяйкой царит дикий беспорядок. Нет, тут ты ошибаешься. Здесь есть управляющая рука и бдительное око, и обе эти драгоценные части тела принадлежат моей взрослой сестре Майкен. Этой особе всего лишь девятнадцать лет, и всё-таки Майкен абсолютно независима, когда речь идёт о том, чтобы заботиться обо всей этой трудноуправляемой семейке. Она обращается с нами, включая маму, с материнской снисходительностью. Она так спокойна, и решительна, и деятельна, что все мы безоговорочно склоняемся перед её мудрыми решениями, по крайней мере, когда речь идёт о житейских вопросах. Возможно, старшая дочь в семье и должна стать такой, если наша ненормальная мамочка только и делает, что смеётся и стучит на машинке.

В то время, когда Майкен ходила в школу, у мамы, конечно, было не очень много времени заниматься переводами. Тогда ей приходилось самой быть хозяйкой. Она и была ею – всегда в хорошем настроении и с довольно плохими результатами.

Она весело смеялась, когда жаркое подгорало, а выпечка не удавалась. Рассказывают, что Майкен уже в десятилетнем возрасте ходила вокруг мамы и напоминала ей о том, что надо сделать.

А когда Майкен закончила восемь классов, то, само собой разумеется, она абсолютно естественно впряглась в ярмо и заняла мамино место хозяйки дома. Мама весело щебетала, направляясь к своей пишущей машинке. И, как уже сказано, Майкен – независима. Но она также и мила, ужасно мила, и потому-то мы живём в постоянном страхе, что кто-нибудь из всех этих молодых людей, которые бегают и увиваются за ней, похитит наше сокровище. В настоящее время некий нотариус нашего судебного округа слишком часто стал у нас околачиваться.

– У Майкен опять объявился новый шейх, – говорит Сванте, огорчённо качая головой. – Когда ты, Майкен, собираешься пролепетать ему сладостное слово «да», чтобы услышать звон свадебных колоколов? – спрашивает он за завтраком.

Но Майкен величественно-спокойно продолжает сидеть за столом и не отвечает на его слова.

– Через мой труп поведёт он её к алтарю, – говорю я. – Уж если ей, в конце концов, обязательно надо выйти замуж, то пусть выходит по крайней мере за адмирала или за графа, а не за такого вот ничтожного нотариуса.

Тут Майкен открывает наконец рот и с мягкой иронией произносит:

– Милые вы мои, никогда я замуж не выйду! Я буду обретаться здесь до конца своей жизни, штопать ваши чулки и носки, вытирать вам носы и напоминать о ваших уроках. Вот весело-то будет!

Тут мы сразу чувствуем себя совершенно уничтоженными и усердно пытаемся выдать Майкен замуж чуть ли не завтра, даже если это приведёт к распаду семьи и к подгоревшему жаркому на веки вечные в будущем.

– Однако же, – говорит Майкен, – если это может вернуть вам душевный покой, то могу сказать, что мне этот нотариус даже за пять эре[7] ни к чему!

Думаю, так оно и есть. Надеюсь, на этот раз опасность миновала.

В состоянии ли ты слушать ещё о семействе Хагстрём? Потому что в таком случае я могу рассказать о той, что в толпе сестёр и братьев следует как нижеподписавшаяся номер два. Что можно сказать о себе самой, как ты думаешь? Что я люблю книги, что ненавижу ложиться спать по вечерам, что люблю до умопомешательства своё семейство (хотя иногда оно меня раздражает), что презираю завитые волосы и никогда не захочу, чтобы у меня был перманент, что люблю природу, когда могу самостоятельно ковыряться в саду, но ненавижу убирать там, что люблю голубые вёсны, и тёплые лета, и прозрачные осени, и снежные зимы, когда могу кататься на лыжах, и что я, короче говоря, по-настоящему люблю жить на свете. Кроме того, я люблю писать сочинения, и нет конца насмешкам, которые я вынуждена терпеть из-за этого от Сванте.

– Не могу спать по ночам, – говорит он, – я бодрствую и только и думаю о том, что мы станем делать со всеми деньгами, когда Бритт Мари получит Нобелевскую премию. Обещай, что подаришь мне тогда клюшку для игры в хоккей с мячом!

– Ты сейчас же получишь, если не замолчишь, – отвечаю я, – но только не клюшку, а клюшкой по башке!

Из вышеизложенного ты, вероятно, уже можешь сделать некоторые выводы о том, что представляет собой Сванте! Я хочу только добавить: этому юнцу четырнадцать лет, и он самое ленивое из всех Божьих созданий, когда дело касается школьных уроков. Но весьма прилежный и упорный, когда речь идёт об игре на гармонике или в футбол, о чтении приключенческих романов, о том, чтобы дразнить сестёр и увиливать от встречи с зубной щёткой. Но у него есть чувство юмора, и я думаю, из всех моих братьев и сестёр я чаще всего дралась с ним и любила его больше всех, потому что мы почти ровесники. Правда, про драку, быть может, я немного похвасталась.

Последние десять лет нашей жизни Сванте, к сожалению, был сильнее меня. Но ты ведь знаешь, стараешься делать всё, что в твоих силах, и бессчётны все те сражения, которые мы выдержали друг с другом. Когда же дело касалось других негодных мальчишек, мы, во всяком случае, всегда держались вместе. И было время, когда Орлиный Глаз и Соколиный Глаз[8] из овеянных славой племён индейцев сиу[9] наводили настоящий ужас на других индейцев в этой части города.

Когда мы выкапывали боевые секиры, наши враги, такие, например, как Крадущееся Дерьмо и Брат Селёдочных Молок, трепетали от страха. Между нами говоря, я по-прежнему необыкновенно привязана к Сванте, хотя нельзя слишком явно давать ему это заметить. У него может развиться чересчур высокое мнение о собственной персоне, а это ему пользы не принесёт.

Я считаю, что Сванте и я, вместе взятые, представляли собой во времена нашего нежного младенчества такое испытание для наших родителей, что они решили: малышей на некоторое время с них довольно! Во всяком случае, прошло целых семь лет после рождения Сванте, прежде чем на свет появился Йеркер. Сейчас ему, стало быть, семь лет, и как раз на днях он пошёл в школу. Ещё совсем недавно они со Сванте жили в одной комнате, но, когда Сванте нашёл однажды дохлую крысу в своей кровати, он начал медленное отступление. Крыса была, так сказать, той каплей, которая переполнила чашу. Потому что, видишь ли, Йеркер страдает манией коллекционирования и заполонил их общую комнату своеобразными камнями, каталогами, рыболовными крючками, головастиками, корой, из которой вырезают берестяные лодочки, почтовыми марками и, как уже сказано, той или иной дохлой крысой. В результате ему досталась – не хочу зайти так далеко, чтобы сказать – отдельная комната, но, во всяком случае, собственная берлога. Его поселили в маленькой-премаленькой комнатушке, служившей прежде складом для всякого хлама, и можно, пожалуй, сказать, что складом служит она и теперь, так как Йеркер хранит в ней все свои сокровища и абсолютно счастлив. Хочу сказать: счастлив до тех пор, пока там никто не убирает. Уборку Йеркер терпеть не может. Он повесил на двери объявление, которое гласит: «ДИРЖИТЕСЬ ПАДАЛЬШЕ, А НЕ ТО БУДУ СТРИЛЯТЬ. МСТИТЕЛЬ». (На дверях комнаты Сванте тоже висит объявление: «Предупреждение негодяям».)

Понимаешь, способный маленький ребёнок Йеркер выучился читать и писать самостоятельно. И на старом ящике из-под сахара, переделанном в книжную полку, он держит свои драгоценные книжки: «Приключения малыша в черничном лесу»[10], «Путешествие верхом на кошке»[11] и многие другие, в том числе и самую первую и самую последнюю любимую книгу Йеркера «Винни-Пух и все, все, все…» – одну из книг, специально избранных и приобретённых семейством Хагстрём для чтения вслух.

А вообще о Йеркере можно сказать, что он именно сейчас очаровательно беззубый. Как я уже писала, на днях он пошёл в первый класс. Видела бы ты его, когда он отправился в школу! Я думаю, что абсолютно невозможно устоять против усердия, ожидания и задора, которые обуревают маленьких мальчишек, когда они впервые идут в школу! Бедные дети, ведь они не понимают, что отныне и до тех пор, пока они не выйдут на пенсию, у них не будет ни единого свободного часа!

Ну, совсем скоро, Кайса, ты вздохнёшь с облегчением, потому что теперь мне осталось представить тебе только одно совсем маленькое бесполезное существо. Оно родилось три с половиной года назад и зовётся Моника. Малышкой она практически кричала не переставая, так что Сванте счёл, что самое время повесить на двери объявление для аиста[12]: «Все места братьев и сестёр в семье укомплектованы». Теперь Моника больше не кричит, но она просто сказочно избалованна. Обводит всю семью вокруг маленького мизинчика, сладчайшего из всех, которые ты когда-либо видела. Так, разумеется, кажется мне! Но я начинаю думать, что мне не хватает критического взгляда на собственную семью.

Остаётся только добавить, что мы живём на вилле, не новой и не роскошной, но по-настоящему, по-домашнему уютной. И ещё у нас есть большой старый сад – просто чудесный. Только бы не заставляли очищать его от сорняков! Но от этого никак не увильнёшь! Ну, пока…

Да, да, я заканчиваю письмо! До свидания, Кайса!.. Ой, ой, ой, забыла самое главное. Забыла Алиду, милая моя, Алиду! Что было бы с семейством Хагстрём без Алиды? Она жила в нашем доме с тех пор, как родилась Майкен, и в том, что мы, несмотря ни на что, вкусно ели даже тогда, когда Майкен ещё не взяла в свои руки бразды правления, пожалуй, тоже заслуга Алиды. По меньшей мере раз в месяц она разражается безумным плачем и говорит, что первого числа следующего месяца уходит. Мол, сердце её больше не выдерживает жизни в зверинце. Но обычно это продолжается не более получаса, получаса, в течение которого мама и Майкен непрерывно молят и просят её не уходить и лебезят перед нею. И как только эти полчаса проходят, снова слышится её «весёлая» любовная песенка:

Цветочек малый вырос

На могилке Олеанны.

Тот цветочек означает,

Что Олеанна была верна…

И Алида тоже верна, верна нам, уж это точно.

Есть на свете три человека, которых мне жаль, – себя самоё, которой нужно заплатить за пересылку этого письма, почтальона, которому придётся тащить такое длинное письмо к тебе домой, и тебя, несчастную, которой придётся его читать.

Попытайся, однако, это пережить и напиши.

Бритт Мари

20 сентября

Дорогая Кайса, снова здравствуй!

Отгадай, который теперь час? Именно теперь? Половина седьмого утра! А какое утро! Сверкающее, ясное и сияющее, как в первый день творения. Весь дом спит, но я проснулась уже в пять часов утра. Я пишу тебе, сидя у стола под липой в нашем саду. Вокруг меня в сумасшедшем изобилии цветут флоксы и поздние розы. Эта роскошь красок почти беззащитна, и душа моя наполняется восторгом, когда я отрываю взгляд от бумаги, чтобы осмотреться. Знаешь ли ты, что, по-моему, поразительно? Случалось ли тебе, когда ты была совсем маленькой, проснуться таким вот осенним утром самой первой в доме и выйти в сад, чтобы посмотреть, не упало ли ночью на землю несколько яблок? Мне так случалось просыпаться часто, и я ещё помню все свои ощущения. Радость, испытанная Колумбом при виде Америки, – лишь слабый отсвет счастья, которое пронзило мою детскую душу, когда однажды, таким же чудным утром, я нашла созревшее яблоко в мокрой траве!

Я по-прежнему испытываю почти те же самые чувства, как тогда, словно обнаружила что-то, сравнимое по своей ценности разве что с золотым слитком. И хотя сейчас нам разрешают собирать фрукты прямо с деревьев, ни одно яблоко в мире не было так сладко, как то, что упало в то утро и валялось под моей собственной яблоней.

Тебе не кажется, что вообще-то сентябрь – фантастический месяц? Последняя лихорадочная вспышка лета перед тем, как исчезнуть с лица земли!

И ещё я люблю сентябрь потому, что сейчас так много прекрасной полезной еды. Ходить на рынок в это время года – настоящее приключение. Мои глаза чуть не вылезают из орбит, когда я вижу лотки, переполненные яблоками, грушами, сливами, помидорами, ягодами, грибами, дынями, горохом, фасолью и капустой.

В воскресенье мы совершили нашу традиционную ежегодную вылазку за брусникой. Мы едем в шарабане, запряжённом парой лошадей. В нашем городе есть возница, который сдаёт этот прекрасный экипаж напрокат, и когда мы, дребезжа, проезжаем по ухабистой булыжной мостовой Стургатан[13], люди знают, что наконец-то брусника созрела!

– Я люблю сидеть так высоко над головами людей, и чувствовать, что пахнет лошадьми, и знать, что целый день проведу в лесу, – говорит Сванте.

И мы понимающе киваем друг другу.

На этот раз Сванте взял с собой свою гармонику, и, как только мы выезжаем за заставу, он начинает играть Архольмский вальс[14]. Но лошади были, верно, из музыкальных. Они пугливо прянули в сторону, и вознице потребовалась вся его сила, чтобы их удержать. Так что Архольмский вальс быстро прекратился. И я сказала:

– Кое-кто вечно жалуется, когда я играю на пианино, но должна сказать, я-то, во всяком случае, играю не так, чтобы до смерти напугать лошадей.

– Меня это удивляет, – произнёс Сванте. – Если бы пианино было здесь с тобой в экипаже и ты вместо Архольмского сыграла, как обычно, вальс «Дунайские волны», тогда, мне кажется, лошади помчались бы и неслись до тех пор, пока не сдохли. Когда играю на гармонике я, лошадей всё-таки ещё можно придержать, и я считаю это довольно высокой оценкой моего искусства.

Мы ездим всегда в одно и то же место. Это крестьянская усадьба, расположенная на расстоянии одной мили[15] от города. Один из прежних папиных учеников – владелец тамошней усадьбы, и мы заполняем наши корзинки в его лесу. А одновременно и наши желудки – взятыми из дома завтраками. Собственно говоря, это последнее писать не следовало бы. Ведь папа утверждает, что, когда школьникам велят написать сочинение о какой-нибудь экскурсии, оно бывает главным образом посвящено взятым из дома бутербродам. Поэтому, прежде чем дети начинают писать сочинение, папа на всякий случай громко кричит:

– Съешьте бутерброды перед уходом из дому!

Ну а мы этого не сделали, и я уверена в том, что бутерброды, положенные на мшистый камень, окружённый высокими елями и поросшими брусникой кочками, показались всем нам гораздо вкуснее, чем дома.

Брусники в лесу много, и через несколько часов мы собрали по-настоящему солидный запас ягод на зиму. Папа нам нисколько не помогал. Он больше расхаживал вокруг, и собирал гербарий, и смотрел на дятла, сидевшего на дереве. Моника искала хижину лесного гнома[16], Йеркер вырезал луки и стрелы, а у Сванте обнаружилась явная склонность растянуться во всю длину среди кочек и ничего не делать. Скромность не позволяет мне назвать некоторые имена, но ты, быть может, сама вычислишь, кто, собственно говоря, собирал бруснику!

Я слышу, как Алида бренчит посудой на кухне, так что мне надо выждать удобную минутку и выпить стакан чаю с поджаренным хлебом, прежде чем идти в школу. Будь добра, держи за меня большой палец![17] У нас контрольная по биологии.

«Погашена лампа, а ночь тиха и ясна…» И, собственно говоря, бедной школьнице, которой завтра снова вставать в восемь часов утра, пора ложиться спать. Но мне кажется, я, прежде чем заснуть, должна ещё немного поболтать с тобой.

Сегодня в школе было довольно тоскливо. Сочинение по биологии, по-моему, получилось классное, хотя я никак не могла вспомнить, что насекомые дышат с помощью тонких дыхательных трубок. Но затем у меня было два урока математики подряд, а этот предмет всегда пробуждает во мне желание быть дочерью маленького честного негра из племени банту, который не требовал бы от меня умения считать больше чем до трёх. А тут ещё Марианн Удден была по-дурацки смешна. Надо сказать, Марианн Удден задаёт тон в нашем классе, а что это значит, ты наверняка понимаешь. Это значит, что все девочки или почти все девочки думают, как она, и поступают, как она, и говорят так же, как она. И постепенно это становится по-настоящему утомительно. Ведь в каждом классе всегда кто-то задаёт тон, и, по правде говоря, нужно, чтобы он обладал хоть каплей разума. Мне кажется, что наш класс был гораздо приятнее и уютнее до того дня, когда в прошлом году там вынырнула Марианн. Её отец – управляющий большим поместьем не так далеко отсюда, и первые школьные годы она занималась дома с гувернанткой. Быть может, оттого, что у Марианн никогда прежде не было школьных товарищей, она попросту не успела научиться настоящему товариществу. И ещё у неё нет ни братьев, ни сестёр, и, по рассказам, Марианн жутко избалованна. Поверь, мы все просто растерялись, когда она впервые объявилась в классе в сказочных итальянских туфлях и с эмалевой пудреницей. И даже издали было видно, как дороги её платья, хотя на вид они казались совершенно простыми.

По правде говоря, должна признаться, что я довольно быстро оправилась от лихорадки, именуемой «Марианн», но для большинства наших одноклассниц она по-прежнему стоит на недосягаемой высоте. Она – та, кому ежедневно нужно приносить жертвы в благодарность за то, что имеешь счастье принадлежать к узкому кругу её друзей. Разумеется, ты сочтёшь меня после этих слов завистливой. На всякий случай сижу сейчас и проверяю себя, испытываю ли я это чувство. И думаю, что смею утверждать: я не завистлива. По мне, так пусть она будет какой угодно раскрасавицей, пусть разряжена в пух и прах, мне лишь приятно смотреть на неё. Но мне не нравится её манера использовать товарищей и заставлять их плясать под её дудку, натравливая друг на друга. Один день её водой не разольёшь с Лисой, чтобы подразнить Грету, а назавтра – наоборот. А сегодняшняя выдумка Марианн кажется мне самой что ни на есть дурацкой. Понимаешь, случилось так, что она на днях получила небольшое и справедливое предупреждение от нашей преподавательницы французского языка фрёкен[18] Хедберг, и, поскольку мы все небрежно отнеслись к переводу, нам задали в наказание ещё одну страницу французского текста. Но тут последовал приказ Марианн: никому штрафной текст не переводить. Мы все должны были стоять молча, как стадо овец, если нас вызовут. Я сказала Марианн, что, по-моему, она поступает глупо и что я, со своей стороны, намереваюсь читать эту страницу до тех пор, пока это меня забавляет (что, право, в общем и целом не так уж и плохо). Но у нас в классе есть девочка, Бритта Свенсон, одна из тех, ну, ты знаешь, таких, которых никогда никуда не приглашают, ни на какие посиделки, и которых никогда не посвящают ни в какие тайны. В каждом классе всегда найдётся парочка таких несчастных, и ты даже не поверишь, до чего мне их жалко! У Бритты Свенсон нелады с французским языком, и призрак ВС[19] всегда витает над её головой. Вероятно, она не посмела не прочитать текст, и в трудном выборе между немилостью фрёкен Хедберг и немилостью Марианн она, очевидно, решила не в пользу последней. Кроме того, Бритта знала, что её непременно спросят. Её и в самом деле вызвали самой первой, и она представила вполне приличный перевод. Марианн, которую вызвали следом за ней, лишь что-то глухо бормотала себе под нос, а что касается того, чтобы стоять как глупая овца, Марианн вела себя так, что ничего лучшего и не пожелаешь! Ну да ладно; так как перевода не было, Марианн сделали замечание, а потом фрёкен Хедберг перешла к какому-то другому вопросу, и отвечать нам больше не надо было. На перемене Марианн созвала военный совет и – внимание! – вот теперь-то самое дурацкое и началось – постановила, чтобы никто целых две недели ни единого слова не говорил Бритте Свенсон. Никто не должен гулять с ней на переменах, а если она обратится с прямым вопросом, не должен отвечать!

– А не повесить ли ей на шею маленький колокольчик, чтобы мы услышали, когда она приближается? – как можно язвительнее спросила я. Ведь так поступали в старину с прокажёнными, а с тех пор культура не очень-то продвинулась вперёд!

Но все остальные послушно и услужливо мяукнули в ответ: да, никто, мол, не станет разговаривать с Бриттой целых две недели.

– К слову, о пытках, – сказала я. – Я слышала, будто японцы мучили своих пленников, заставляя овец лизать им подошвы ног до тех пор, пока пленники не сходили с ума. Не стоит ли подумать о чём-нибудь таком и в нашем случае? Кажется, недостатка в глупых овцах в этом классе нет, так что никаких препятствий у нас не будет.

Выпалив эту убийственную реплику, которой сама осталась необычайно довольна, я удалилась.

– Ты куда? – послышалось мне вслед.

– Пойду, хочу часок мило и уютно поболтать с Бриттой Свенсон, – ответила я.

Но поверь мне, как чудесно было в половине четвёртого повернуться спиной к школе. Идя домой со школьным ранцем, бьющим по ногам, я искренне кляла в душе всех школьных подруг вообще и Марианн в особенности. На улице, перед калиткой нашего дома, я обнаружила Йеркера в компании трёх парнишек его возраста. Он не видел, как я подошла, и мелкие, застенчивые ругательства, которые я шептала про себя, померкли и превратились в ничто, когда я услышала воистину крепкие словечки, которые извергал беззубый ротик моего братца.

– Как тебе не стыдно! – сказала я, схватив его за шиворот.

– Да, но на улице ведь можно ругаться, – с большим удивлением произнёс маленький язычник.

Мы вошли в дом и пообедали; чудесно было сознавать, что ты снова среди разумных людей. Кроме того, мы ели пюре из брюквы с картофелем и свинину, а ведь такие блюда могут примирить человека почти со всем на свете. Мы, как обычно, подняли стол. Милая моя, возможно, я тебе об этом не рассказывала, так что я должна, вероятно, всё объяснить. Да, видишь ли… В нашей семье существует маленький идиотский обычай: когда мы вместе в мире и счастье сидим за обеденным столом, мы общими усилиями чуточку приподнимаем стол над полом, только на несколько дюймов или что-то в этом роде, и всего на миг. Собственно говоря, я не знаю зачем, вероятно, лишь как своего рода знак нашей общности, удовлетворённости, что нас так много и мы можем сидя приподнять стол. Майкен, правда, постановила не поднимать стол, когда у нас на обед суп. Но брюквенно-картофельное пюре и свинина – солидные блюда, которые можно приподнимать практически на любую высоту. Алида же никогда не одобряла наш обычай приподнимать стол.

– И кто подумает, что вы в своём уме, – говорит она, – нет, право, никто в это не поверит.

Глаза у меня скоро вылезут на лоб, так что на сегодня поставим точку.

Бритт Мари

28 сентября

Дорогая Кайса!

Интересно, видела ли ты вчера вечером, как светит луна? Быть может, большая жёлтая луна висела над королевским замком, отражаясь в водах Стрёммена[20]? Странно даже думать, что это была та же самая луна, на которую я смотрела во время прогулки. Я видела её не одна. Со мною был кто-то. Но нет, не скажу кто!

Побыла я недолго и у Аннастины. Она живёт неподалёку от нас. Мы старые подруги, нам было не больше четырёх лет, когда мы впервые подрались из-за куклы, да так, что клочья волос просто дымились. И у нас, и у куклы. Я ушла от неё вчера как раз около девяти и тут столкнулась с Ним. Чисто случайно. Иногда я внушаю себе… я имею в виду, что… я надеюсь… это не случайность, что мы встречаемся. Надеюсь, Он, возможно, предпринимает известные усилия, чтобы мы встретились. Но это, естественно, лишь мои собственные фантазии. Хотя вообще-то…

Мы пошли по набережной Опроменад[21]. Понимаешь, у нас есть довольно славная река, которая течёт, извиваясь, через наш маленький городок. Не знаю, что это был бы за городок без реки. Думаю, что-то совершенно лишённое шарма. Я вообще не знаю, зачем нужен был бы лунный свет, если бы он не отражался в нашей маленькой реке. А где бы мы собирали первоцветы по весне, если не в роще у излучины реки сразу же за городом? А не сиди я светлым летним вечером на скамье у реки и не чувствуй, как благоухает белая сирень, я даже не поверила бы, что вообще-то настало лето. Мы гуляем по улице Стургатан только зимой. Но как только снег растает, ты найдёшь нас на Опроменаде, где мы месим ногами глиняную кашу, утопая в ней до самых лодыжек. Никакой мостовой, как ты понимаешь, там нет, и я думаю, что на совести этой набережной, пожалуй, довольно много изношенной обуви.

Туда-то мы и пошли вчера вечером, Бертиль и я. Ой, вот и вырвалось у меня Его имя! Ну а почему бы тебе его и не узнать? Точно так же тебе можно узнать, что ему шестнадцать лет и что он занимается на втором курсе гимназии и, как говорит папа, порядочный мальчик. А я говорю, что таких красивых зубов, как у него, нет вообще, уверяю тебя.

О чём мы говорили, не знаю! Мне кажется, мы были довольно молчаливы. Река текла внизу такая тёмная, а месяц так изумительно отражался в ней, и ивы так грациозно склонялись над водой. Было настолько красиво, что это почти причиняло боль. Я вдруг почувствовала сильную грусть, сама не знаю почему. Такое случается со мной довольно часто. Грусть – быть может, оттого, что я очень молода. И потому, что я ещё не моложе. Потому что, когда ты моложе, всё так просто. А может, всё снова станет проще, когда ты по-настоящему вырастешь. Но именно тогда – когда серёдка на половинку – порой бывает по-настоящему тяжко, так мне кажется. Интересно, Кайса, чувствуешь ли ты когда-нибудь такое, или только я, глупая. Ведь, собственно говоря, мы мало знаем о Жизни, о Жизни с большой буквы. Но иногда меня одолевает предчувствие, что Жизнь – это, с одной стороны, нечто необыкновенно сладостное, а с другой – необыкновенно ужасное. И тогда снова приходит грусть. Иногда меня охватывает подлинное отчаяние.

Я опасаюсь, что мне не удастся создать что-нибудь по-настоящему хорошее из моей жизни. Мама обычно говорит, что жизнь подобна тесту. Каждый человек получает свой кусок теста и придаёт ему форму какую хочет. От самого человека зависит, выйдет ли из этого теста ровный и красивый, сдобренный сливками каравай или кривая и косая маленькая булочка, подгоревшая по краям. А так как кусок теста получаешь всего один-единственный раз, то, если оно один раз подгорело, сделанного уже не воротишь. Многие молодые люди не понимают, как важно придать куску теста нужную форму уже с самого начала. Так говорит мама, она охотно употребляет в своей речи сравнения и иносказания. Иногда она называет вещи своими именами и тогда говорит так:

– Что бы ты ни делала, Бритт Мари, не будь небрежна. На свете так много маленьких глупых девочек, которые думают, что можно быть сколько угодно неряшливой и что вовсе не надо быть такой уж аккуратной, лишь бы было весело. Но это неверно.

Мама, очевидно, считает, что если ты неряшлив, то это всё равно что придать своему куску теста кривую и косую форму. А на днях мы шли с мамой по улице и встретили одну девушку… не скажу, как её зовут. Она и мила, и добра, и всегда живая и весёлая, однако же молва о ней идёт не очень хорошая; и люди как-то по-особому смеются, когда называют её имя. И мама сказала:

– Хотелось бы знать, уж не она ли лепит свой кусок теста чуточку кривым.

Всё. На сегодня с выпечкой покончено. Но хочу сказать тебе, что уж если есть на свете кто-нибудь, кто станет ровным и красивым и хорошо сдобренным сливками караваем, так это Бертиль! Он слишком хорош для того, чтобы поверить: так и надо жить!

В десять часов мне необходимо мчаться домой, потому что если у папы, у мамы и у Майкен существует общее мнение о чём-то, так это о том, что мы – Сванте и я – должны быть дома в указанное время. Ноги у меня промокли насквозь, и я утешала себя тем, что, возможно, моя грусть зависит чуточку и от этого.

Вообще-то в следующую субботу в учебном заведении, где папа ректор, будут танцы, и это великое событие нынешней осени. То есть с точки зрения школьников. Собственная школьная капелла, где Сванте занимает почётное место, играя на гармонике, отвечает за музыкальную часть праздника. Значит, нельзя утверждать, что в скромном жилище семейства Хагстрём ныне царят мир и покой. Потому что оркестр «The Playing Fools»[22] обычно репетирует у нас дома.

Слушай! Мне подарили новое платье, которое я надену на танцы. Оно: 1) тёмно-синее; 2) снизу доверху плиссированное; 3) с белым воротничком и с белыми манжетами; 4) по-моему, очень миленькое. Глупо, что платье так много значит для человека. Но это факт, что я могу проснуться среди ночи и с лёгким трепетом удовольствия вспомнить про новое платье. Затем я поворачиваюсь на другой бок и снова засыпаю с придурковатой улыбкой на губах. Моими туалетами занимается Майкен, а у неё хороший вкус, что прекрасно. Мама даже не заметила бы, если бы я появилась облачённая в юбку из полос лыка, готовая танцевать хула-хула[23]. Но Майкен строга.

– Никаких побрякушек на этой девочке не будет, – отрезает она, когда я смотрю исподтишка на более модные, экстравагантные ткани и модели.

И после короткой, но бурной душевной борьбы я вынуждена признать, что Майкен права.

Болтовни на сегодня довольно!

Бритт Мари

7 октября

Дорогая Кайса!

Как весело танцевать! Я уже сейчас прыгаю от радости, когда думаю о танцах в субботу. Я могу танцевать сколько угодно, но папа-ректор решительно заявил, что всё кончится в одиннадцать часов.

А теперь ты услышишь, как всё было от начала до конца с той самой минуты, как я впрыгнула в тёмно-синее, снизу доверху плиссированное платье, и до того момента, как вылезла из него вечером.

Братья могут раздражать, а среди всех вызывающих раздражение братьев Сванте – номер раз! Он ведь в числе устроителей вечера, так что отправился из отчего дома с гармоникой уже около семи часов. Но ещё до этого успел высказать мне немало самых разнообразных истин. Ты ведь знаешь, что на танцах хочется выглядеть как можно красивее, но Сванте этого не понять.

– Да охранят святые угодники всех парней, – сказал он. – Сдаётся, девчонка сделала укладку. Вероятно, собирается крушить сердца по-крупному.

А когда я нанесла самую маленькую щепотку пудры, взятой у Майкен, он стал принюхиваться, как охотничий пёс, и сказал:

– Здесь пахнет румянами, пудрой и преступной любовью.

– Убирайся! – вспылила я. – А не то расскажу Аннастине, что ты стащил её фотографию из моего альбома и держишь под подушкой, когда спишь.

Все воровские и бандитские уловки дозволены, когда надо обуздать дерзких братьев. Я думала, что выиграла бой по очкам, но, прежде чем убраться, он сунул голову в дверь и спросил:

– А ты не собираешься ещё покрасить губы и появиться, словно сполох пламени ночью? Чтобы Бертиль не заблудился в тумане?

И прежде чем я успела придумать какой-либо воистину уничтожающий ответ, он исчез со своей гармоникой и всем прочим.

Перед моим уходом Майкен внимательно оглядела меня. Она поправила мне волосы и посмотрела, чтобы швы на чулках сзади были бы как раз посередине[24].

– Да, – сказала она, – пожалуйста, не беспокойся – вид у тебя классный!

И я буквально впитала её слова, так как мне время от времени требуется нечто, укрепляющее веру в собственные силы. Внешне я, видимо, выгляжу как нельзя более самоуверенной, но внутренне я всегда сомневаюсь в том, что Бритт Мари Хагстрём что-то собой представляет. Разве это не у римских императоров всегда стоял рядом раб, которому было приказано время от времени напоминать своему властителю: «Помни, ты смертен!» Мне бы нужен был раб, который с равными промежутками времени шептал мне: «Помни, ты бессмертна!» Тогда бы я, вероятно, не думала так много о том, как выгляжу, и о том, что платья мои – такие, как и должны быть, и о том, не замечает ли кто-нибудь, как вообще-то я не уверена в самой себе. Мама всегда говорит, что если интересуешься другими людьми и ласков с ними, то забываешь о себе самой, и тогда люди считают тебя обаятельной. Потому что больше всего на свете людям нравится, когда кто-то желает слушать болтовню об их детях, об их болезнях, об их работе и обо всём прочем. Думаю, в этом что-то есть. Подумай, например, о тебе и обо мне. Вот я болтаю о Себе, о Себе и всё о Себе, но, уверяю, я в самом деле считаю тебя обаятельной личностью, которая так мило выслушивает мою болтовню.

Что, если нам вернуться к тому, с чего я начала письмо? Почему так трудно придерживаться одной темы? Думаю, если я не остановлюсь, то могу сбиться и зайти слишком далеко, закончив письмо несколькими решительными высказываниями о разведении племенных овец в Австралии или об искусстве катания на роликовых коньках.

Итак, речь шла о танцевальном вечере в учебном заведении. Мы пошли туда вместе с папой. Как ректор, он, разумеется, должен был присутствовать. Он говорит, что ему нравится смотреть, как молодёжь веселится. Мне пришлось всего два раза вернуться домой: один раз принести папины очки, а второй раз – его зонтик. По дороге мы встретили Аннастину, и так чудесно было держать её под руку, входя в гимнастический зал. Бертиль был уже там, и, когда я увидела его, я, как обычно, почувствовала, что у меня словно ком в горле застрял. Как по-твоему – это любовь? Мы очень хорошо танцевали – Бертиль и я, так что, когда я порхала с ним в первом вальсе, я думала только, как это весело. Мне не нужно было, как это часто бывает, когда я танцую с другими, концентрироваться на мысли о том, что «сейчас он повернёт налево» или «теперь он думает провести меня как можно быстрее мимо учителей».

Кстати… Рассказать об ужасном происшествии на этом вечере? Или промолчать, надеясь, что это мне просто приснилось? Но я сочла, что при всех обстоятельствах лучше смотреть правде в глаза, и поэтому ты узнаешь всё о моей горькой судьбе, даже если я буду краснеть, когда пишу.

Говорила ли я тебе когда-нибудь об Óке? Если нет, то сейчас самое время сделать это. Ты не сможешь жить, не зная, что на свете существует такой экземпляр, как он. Оке – самый добрый, самый порядочный, самый застенчивый и самый толстый гимназист в мире, который когда-либо являлся домой каждую весну с плохими отметками почти по всем предметам. Уже очень давно он проявлял большое дружеское внимание ко мне, услужливо носил мой школьный ранец, когда появлялась такая возможность, регулярно посылал рождественские и пасхальные поздравительные открытки и учтиво приглашал меня на все школьные танцы. Да, именно так оно и было! Он то и дело приглашал меня. А Оке – он такой человек, которого хотелось бы держать за руку, когда умираешь, но танцевать с ним всю жизнь… О нет! У него так отчаянно много рук и ног, которые торчат отовсюду и мешают, и он – если употребить выражение, которое я где-то слышала, – не мог бы пройти даже через безлюдную пустыню Гоби, не опрокинув на пути кого-нибудь, кто бы тут же и упал.

Ты правильно отгадала, дорогая Кайса! Совершенно верно, мы танцевали буквально «до упаду». Теперь всё сказано. Не спрашивай меня, как это было. Знаю лишь, что внезапно я очутилась на полу, и мне было жутко любопытно, много ли смертельных жертв потребовало это землетрясение? Если тебе когда-нибудь захочется почувствовать себя выброшенной из общества, то позволь мне дать тебе, Кайса, добрый совет: пожалуйста, танцуй «до упаду» на танцевальном вечере, на глазах у всей публики. Когда ты увидишь, как все весёлые лица обращены к тебе, тогда узнаешь, что значит быть изгоем общества, несчастливицей.

Мало-помалу я всё же разобралась, во всяком случае, в том, какие ноги, собственно говоря, мои, и встала. Моим первым горячим желанием было либо кинуться к дверям, либо пнуть Оке своей тонкой ножкой, но, когда я увидела его багровое, несчастное лицо, меня охватило сострадание, и я почувствовала себя почти его мамой.

– Хотела бы я увидеть следующий тур танца. Интересно, кто станет нам подражать, – сказала я как можно невозмутимее и воинственно огляделась. И мы снова стали танцевать. Но я уверена, что, когда мне исполнится восемьдесят лет и я буду сидеть в кресле в окружении детей и внуков и попытаюсь вызвать в памяти переживания юности, я скажу:

– Подождите-ка! Это случилось в тот самый год, когда ваша бабушка танцевала до упаду на балу.

Потому как, что ни говори о таких вот катастрофах, всё же они – опора памяти. Да, это так.

Я имела также удовольствие танцевать со Стигом Хеннингсоном. Он новенький в нашем городе. Из Стокгольма. Как знать! Ты, может, когда-нибудь встречала его на Страндвеген[25]. Но если вид у него был такой, словно он совершенно не думает, будто он – Центр Вселенной и Венец Творения, то, должно быть, это был кто-то другой. Утверждают, будто его исключили из школы в Стокгольме. Не знаю, правда ли это?! Папа никогда ничего такого не рассказывает. Но однажды, когда я гуляла с ним, мы встретили Хеннингсона, и папино бормотание было абсолютно неодобрительным. Я вообще не терплю людей, которые являются сюда с таким видом, словно размышляют, как им купить весь город. Кроме того, мальчишкам не очень к лицу, когда они слишком высокого мнения о своей внешности. Даже если их угораздило заполучить вполне приличный нос посреди лица. Время от времени я танцевала и с ним. Мы беседовали, и знаешь, что он сказал? Нет, это такая глупость, что нельзя повторять. Впрочем, не повредит, если ты услышишь, какой может быть наиболее «изысканный» тон беседы современных юноши и девушки.

Он: «Надо же, какой симпомпончик. Так и хочется пригласить тебя на прогулку, когда весь этот цирк кончится».

Я: «Предложить прогуляться всегда можно. Но такая безгранично высокая честь может внушить мне манию величия, так что, пожалуй, я отвечу: спасибо, нет!»

Он: «Не будь такой язвой! Твои тёмно-голубые глаза – самое изумительное на свете, что я знаю».

Я: «В самом деле? А мне больше нравится брюквенно-картофельное пюре со свининой».

Он: «Как можно говорить такие ужасные вещи этим милым маленьким ротиком?»

Я: «Пустая болтовня, утомительная болтовня, пустая утомительная болтовня!»

Он был заметно оскорблён моими словами, и мы перестали танцевать в установившейся благотворной тишине. Затем он всей душой посвятил себя Марианн Удден, и я слышала, как он говорил, что её карие глаза – самое изумительное на свете, что он знает. Сама я довольно преданно держалась Бертиля, и нам было очень хорошо вместе. Он предложил мне лимонаду. Но чуточку неприятно, когда у тебя брат в оркестре, и этот брат внезапно, когда ты вовсю охмуряешь молодого человека, прерывает тебя звучным театральным шёпотом:

– Не кривляйся!

Бертиль провожал меня домой. Однако Сванте всё время шёл за нами на расстоянии двадцати пяти метров и многозначительно покашливал. Время от времени он для разнообразия мяукал немного на своей гармонике. Так что все глубокие и значительные слова, которые я собиралась сказать Бертилю, замерзали у меня на устах. Но само собой разумеется, довольно многое из того великого, о чём я думала, я, вместо Бертиля, высказала Сванте, когда мы пришли домой.

Несмотря на всё, несмотря на Сванте и несмотря на то, что я шлёпнулась на балу, я осталась довольна этим вечером. Не понимаю, как это некоторые люди не считают, что танцевать – весело. Я хочу танцевать, пока жива. И даже когда мне стукнет сто лет и я, трясясь от старости, буду ковылять на костылях и едва смогу вспомнить, как меня зовут, всё равно при звуках танцевальной музыки и при виде того, как мои потомки в третьем и четвёртом поколении кружатся в танце, мои дряхлые ноги начнут дёргаться. Хотя я, конечно, неодобрительно отнесусь к тем танцам, которые будут тогда в моде. И, сердито качая своей поседевшей головой, скажу:

– И это называется танец? Благодарение судьбе, я знаю, что такое старая честная самба, которую мы танцевали в дни моей молодости! Это был красивый, стильный и классный танец!

Прежде чем лечь, я слегка шлёпнула своё тёмно-синее снизу доверху плиссированное платье за то, что оно так хорошо вело себя и помогало мне веселиться. Потом я… бух в кровать… и мигом заснула. И мне приснилось, что я танцую на балу у короля. Его величество пригласил меня на танец, и мы порхали в колоссальном зале, где вдоль стен стояли толпы людей. Мы потанцевали немного, и, так как ничего не случилось, я спросила:

– Ваше величество, господин король, разве не время нам потанцевать до упаду? Я считаю, что тогда дело будет сделано!

И подставила ему ножку.

Велико ли наказание за преступление против короля?

Это очень интересует твою неугомонную

Бритт Мари

19 октября

Моя шлавная подруга, не проштужена ли ты, нет ли у тебя нашморка? У меня лёгкая проштуда. И ещё у меня чуть повышена температура. Так что пушть их долбят в зубрильне швои шильные глаголы, у кого ешть охота. Потому что я, во вшяком шлучае, лежу здешь, и меня решительно ничего ни капли не интерешует. Мне никогда не живётся так хорошо, как во время лёгкой проштуды. Как правильно поётшя:

Я так простужена, измучена, нервна,

что это грустно, и жалость к себе меня взяла,

и я так хвораю, как никто до меня…

с тех пор, как я когда-то больна была.

И я лежу в кровати и думаю лишь о том,

что мне так отвратительно худо,

и я так несчастна и так страдаю, о,

что это, в сущности, приятно, ну просто чудо!

Вот именно! Ведь на самом деле это так приятно! Особенно потому, что все в нашей семье стараются превзойти друг друга в нежных заботах обо мне. Например, Сванте здорово скрывает своё сочувствие под личиной невероятнейшей надменности:

– Ага, лежишь тут и прикидываешься больной. У вас сегодня, случайно, не контрольная по математике?

– Дечего тут быштупать с тазными подлыми идсидуациями[26], – говорю я.

И тут, бросив мне яблоко, Сванте исчезает, nonchalant[27] насвистывая «La Paloma»[28].

Стоит кому-нибудь в семье хоть капельку заболеть, как мама ужасно возбуждается. Так бывает всегда. Она летает по всему дому и бьёт крылами, как боязливая птичья мамаша. И если температура у заболевшего приближается к 38 градусам, то выражение лица у неё такое, словно нет ни малейшей надежды пережить этот день. Она назойливо требует, чтобы заболевший непрерывно ел и пил что-нибудь тёплое, а сегодня в полдень она вбежала на кухню, чтобы испечь в мою честь, как она выразилась, «отменно вкусный торт» к одиннадцатичасовому кофе, который все будут пить в моей комнате.

Этот «отменно вкусный торт» превратился в мрачную и плоскую маленькую булку, но мы всё же храбро макали ломтики в кофе и ели. Мама сказала, что, должно быть, дрожжи были не очень свежие, а Майкен, деликатная, как всегда, сказала, что любит торты именно такой консистенции. Но завтра, когда мама успеет забыть обо всех тортах на свете, Майкен наверняка испечёт золотисто-жёлтый и пышный торт, который сделал бы честь любому кондитеру.

Йеркеру и Монике строго запрещено входить в мою комнату, чтобы не заразиться, но Моника, стоя на пороге, озабоченно качает своей кудрявой головкой и повторяет:

– Блитт Мали больна, Блитт Мали оцень стлашно больна!

А Йеркер благосклонно даёт мне почитать одну из своих любимых еженедельных газет, на которые разоряется ради печатающихся там серий[29]. Он ревностно искушает меня почитать эти серии.

– Поверь, они мировые, – соблазняет меня брат.

Но я-то думаю, что лучше вместо серий прочитаю одну на редкость идиотскую новеллу.

Вообще-то никакого недостатка в чтении я как раз не испытываю. На стене прямо над моей кроватью висит книжная полка, и там – все мои любимые книги начиная со времён раннего детства – от книжек «Хижина детей Домового» и «Домик-шляпка»[30], потом «Алисы в Стране чудес» и до произведений для детей постарше: «Анна из Грёнкуллы»[31], «Уллабелла»[32], «Рассказы фельдшера»[33], «Гекльберри Финн», «Остров Сокровищ» и многие-многие другие. На день рождения я получила в подарок книги Диккенса «Дэвид Копперфилд» и «Записки Пиквикского клуба» в очаровательных тёмно-зелёных переплётах, а также роман Цвейга «Мария Стюарт»[34] (потому что, между прочим, история – один из моих любимых предметов). А теперь и эти книги стоят на моей книжной полке, куда я могу добраться, стоит мне лишь протянуть руку. Свои учебники я держу на почтительном расстоянии, на книжной полке у окна. Вообще-то…

Можно я расскажу тебе, как выглядит моя комната? Майкен недавно помогла мне придать ей классный модерно́вый вид, и я тащу сюда за волосы друзей и знакомых, чтобы они смотрели и восхищались.

Прежде у меня были довольно скучные стены, но мы с Майкен объединёнными усилиями перекрасили их в очень светлый голубой цвет. Сванте услужливо предложил нарисовать среди всей этой яркой голубизны несколько мелких красных дьяволят. И только с помощью угрозы разрисовать в голубой цвет и самого Сванте нам удалось выставить его за дверь.

Затем моя ангельской доброты сестра сшила на окно необычайно прелестные белые тюлевые гардины с оборками вместо прежних унылых бежевых, которые страшно меня раздражали. На полу лежит ярко-голубой ковёр – «вырви глаз», который я получила в подарок перед Рождеством. А весной я поднялась на чердак и вытащила оттуда старинное кресло с высокой спинкой, которое Майкен прикрыла ярко-красной махровой тканью для купальных халатов. Это те усовершенствования, которые были сделаны, и я считаю, что мне подарили новую комнату. И всё-таки здесь – тот же старый письменный стол прямо у окна, та же старая печь в углу, где я холодными зимними вечерами грею пальцы окоченевших ног, а над кроватью – та же старая книжная полка с теми же дорогими моему сердцу старыми книгами… Но это правда! К стене под книжной полкой мне прикрепили новую лампу.

– И если ты после этого не станешь лежать по вечерам в постели и не зачитаешься до смерти, то тут уж ничего не поделаешь, мне тебе не помочь, – сказала Майкен, прибивая к стене крючок, на котором должна была висеть лампа.

Да, риск известный был, это точно. Надеюсь, Кайса, ради тебя самой, что ты любишь книги не меньше меня. Я люблю их не только читать, но и трогать, ощущать их, знать, что они мне принадлежат. Мама и папа считают, что есть такие книги, которые должны иметь все дети. Думаю, было бы счастье, если бы все родители придерживались таких взглядов, потому что… ой, сколько радостей выпало на нашу долю благодаря книгам, они у нас никогда не считались каким-то предметом роскоши, кучи книг всегда лежали в наших корзинках с рождественскими подарками и на столах с подарками в дни рождения. А тот, кто когда-нибудь женится на мне, должен отвечать двум условиям: любить книги и любить детей. А в остальном – как он будет выглядеть – мне практически безразлично, как угодно! Хотя не помешает, если у него будут ещё и красивые зубы… Как ты считаешь?

Вот идёт Майкен, несёт мне тёплую воду с лимоном, а мои ноги затекают под тяжестью пишущей машинки, так что я позволю себе сделать небольшой перерыв. Привет, пока!

Если бы ты знала, до чего мне хорошо! Бледное октябрьское солнце светит в окно. Алида разожгла дрова в печке, а мама с папой пили чай у меня в комнате. В школе у нас как раз сейчас – урок математики. Будь уверена, одна лишь мысль об этом в значительной степени улучшает моё состояние. На несколько градусов.

Когда папа вошёл ко мне, я читала газету, которую принёс Йеркер. Папа с чуть ироническим видом сказал:

– Правильно делаешь! Читай еженедельные газеты, если хочешь знать, чего абсолютно не бывает в реальном мире.

Когда папа ушёл, я всё думала, как глубоко он прав. Вряд ли можно рассчитывать устроиться в этой жизни так комфортно, как героиня еженедельной газеты. Если только у неё обворожительная улыбка и пара красивых ножек, всё будет в порядке. Красавец главный врач в больнице, где она работает медсестрой, бросает скальпель и всё, что только держит в руках, и клянётся ей в любви, к великому огорчению остальных медсестёр, которые всего лишь умело-профессиональны, но совершенно не отличаются хоть мало-мальски красивыми ножками. А если героиня получает место в конторе, то ей нужно только смотреть на своего шефа влажными от слёз глазами поверх блокнота со стенограммами, и он тотчас поймёт, что она создана именно для того, чтобы стать матерью его детей и властительницей его миллионов. Последнее – самое важное.

Если верить еженедельным газетам, то девушка должна как можно скорее дерзко умыкнуть себе парня. И вокруг бедных парней ведётся такая изнурительная работа, словно дело идёт о жизни и смерти. Стоит мне только подумать об этом, как я сразу же устаю.

Я открою тебе одну важную тайну, Кайса. Я ужасно хочу выйти замуж, когда стану взрослой. Хочу иметь собственный дом и целую кучу таких маленьких мягких детёнышей, как Моника. Но сначала я хочу чему-нибудь научиться. Я хочу уметь делать что-то очень нужное и хочу попытаться стать настоящим человеком, который чего-то стоит сам по себе, а не только как приложение к мужу. Я думаю приобрести хорошую специальность. Запиши это, чтобы не забыть. Ведь надеяться только на пару красивых ножек – большой риск. Тем более что, опять-таки если верить еженедельным газетам, удержать парня ещё труднее, чем дерзко умыкнуть его с самого начала. Ведь может случиться, что внезапно вынырнет ещё какая-нибудь девица с более красивыми ножками, и тогда ты останешься с носом.

Если будет хоть малейшая возможность, я попытаюсь стать журналисткой. Я мечтаю работать, работать и работать, чтобы достигнуть цели, и будет ужасно, если этого не произойдёт. Журналисту, надеюсь, не нужно уметь решать, какой степени – первой или второй – то или иное уравнение. Вообще-то я считаю, что все уравнения – «третьей степени», но это к делу не относится.

Не стану больше мучить тебя философскими рассуждениями. Да и сама я довольно сильно устала, поверь мне. Сейчас я буду только лежать и тупо глазеть на огонь, пока опускаются сумерки, а перед моим окном шелестят деревья… Из соседней комнаты слышится, как Моника поёт: «Калменсита, длужок, есть у тебя какая-нибудь селсть?» А Йеркер явно зубрит уроки: «Бабушка – милая. Бабушка – мамина мама. Роза бабушки».

От огня в печке осталась лишь кучка пламенеющих углей. А теперь мама играет на пианино Ständchen[35]. А я пью тёплую воду с лимоном и жутко простужена. В сущности, это так приятно.

Твоя очень преданная и очень сопливая

Бритт Мари

10 ноября

Дорогая Кайса!

Как ты думаешь, кого я встретила, возвращаясь сегодня из школы? Не более и не менее как Стига Хеннингсона собственной персоной. Вид у него был по-прежнему такой, словно он владел по крайней мере половиной города.

– Ого! – воскликнул он. – А вот и равнодушная и холодная Бритт Мари Хагстрём!

– Именно, – сказала я. – Позвольте спросить, какого цвета должны быть сегодня мои глаза, чтобы мне сказали: они самые изумительные на свете?

– По-прежнему такая же ехидина, – ответил он. – Интересно, может, небольшое пирожное принесёт пользу как противовес всей этой иронии и мелкой злобе?

Мы как раз стояли перед кондитерской Юхансона, где, если только тебе известно, выпекают дивные кофейные пирожные. Только мой ужасающий аппетит и неуёмная любовь к сластям могут объяснить, зачем я последовала за Стигом в кондитерскую. И можешь представить себе, вскоре я уже проглотила не менее трёх пирожных. Но буквально тут же началось бледное, болезненное раскаяние в соединении с лёгкими коликами в желудке. Всё это переросло в подлинное отчаяние, когда в кондитерскую – купить коробочку драже – вошёл Бертиль и увидел, что мы там сидим. Хотя мы не договаривались не есть пирожные с кем-то другим, но всё-таки… Мне бы это не понравилось. Не похоже, чтобы и Бертилю это пришлось по вкусу. Когда он выходил на улицу, взгляд его был довольно мрачен. И меня это очень огорчило. Я почувствовала вдруг, как, честно говоря, глубоко моё отвращение к Стигу Хеннингсону, и я прокляла свой зверский аппетит, заставивший меня пойти с ним в кондитерскую.

Но нашла время для терзаний! Сидишь тут, налопавшись как удав пирожных, за которые Стиг должен расплатиться. Вообще-то он не производит впечатления человека, нуждающегося в деньгах. Он, по-видимому, избалованный сынок богатого папеньки. Любой другой мальчик, который трясётся над своими скудными карманными деньгами, выданными на неделю, деньгами, которых должно хватить на все соблазны на этой земле, мог бы просто позавидовать Стигу, видя, как тот небрежно швыряется кронами[36]. А ещё он, не скрываясь, нагло курил, невзирая на то, что я дочь ректора его школы и, возможно, наябедничаю. И между затяжками он рассказывал, на какую первобытно-вялую вечеринку был приглашён одним здешним семейством. Там вообще не было ни малейшего движения, никакого темпа, и, подумать только, даже родители присутствовали!

– Ну нет, – сказала я, – здесь, в нашем городе, мы этого не понимаем и считаем: родители – тоже люди.

В ответ на это он лишь презрительно улыбнулся, и из его рассказа я поняла, что в Стокгольме, когда молодые люди встречаются, всё происходит совершенно иначе. Если то, что он говорит, правда, то я отныне в своей вечерней молитве буду особо – немного – молиться и за тебя, дорогая Кайса. Но ради тебя самой надеюсь, что ты и твои друзья вращаетесь совсем в других кругах, нежели Стиг Хеннингсон.

В конце концов я, шатаясь, побрела домой, битком набитая пирожными и угрызениями совести. Я надеялась, что спокойная атмосфера нашего дома благотворно повлияет на меня. Но, увы, никакой спокойной атмосферы не было, напротив, она была чрезвычайно накалена. Дело в том, что у папы в школе работала коллегия по предупредительным мерам. Придя домой, папа рассказал, что Сванте, горе наше, получил предупреждения по трём предметам плюс предупреждение по дисциплине. Рассерженный папа метал громы и молнии, мама была огорчена, а Сванте сокрушён и полон раскаяния. Когда мы сели за стол, воцарилась мрачная тишина. Алида, войдя со свиной колбасой на подносе, боязливо покосилась на нас, а Моника явно подумала, что всё очень грустно, и сказала:

– Пусть все говолят, все – слазу!

Но в комнате по-прежнему стояла мёртвая тишина. А прервал её сам юный грешник, процитировав в утешение небольшую фразу из книжки Милна «Винни-Пух и все, все, все…»:

– «Что бы ни случилось, землетрясения у нас в последнее время всё же не было!»

Тут мама слегка хихикнула. Тогда и папе пришлось усмехнуться. Затем мы все вместе приподняли стол. А потом уже, когда мы ели свиную колбасу, стало чуточку легче, даже несмотря на то, что я, съев три кофейных пирожных, не могла полностью воздать должное колбасе. После еды мы так оживились, что, когда младшие легли спать, папа пригласил всех старших в кино. Он, разумеется, утверждал, что пригласить Сванте – это против всех законов человеческих, но бедняга был так преисполнен раскаяния. И когда он пообещал исправиться, ему разрешили пойти вместе с нами.

– Я справлюсь со всеми предметами, – клянётся Сванте, этот неизлечимый оптимист.

Но папа говорит, что Сванте принадлежит к ордену Святых Последних Дней, члены которого считают, что достаточно начать учиться и читать запоем в мае.

– Э нет, милая фру[37] ректорша, – сказала Майкен, когда мама надела шляпу задом наперёд и приготовилась идти, – такого развлечения нам, во всяком случае, не нужно.

– Ах эти модные шляпы! – вздохнула мама. – Не так уж, право, легко вспомнить, где у них зад, а где перёд.

Потом мы наконец пошли, а недавно вернулись домой. Мы смотрели американский фарс. И к моей искренней радости, там был один пожилой господин, которому не меньше трёх раз швырнули в лицо торт со взбитыми сливками. Такое теперь редко увидишь в фильмах. Я просто зашлась в жутком хохоте. Не знаю, почему мне кажется, что, когда торт со взбитыми сливками швыряют в лицо, – это страшно весело. Но факт остаётся фактом: если какая-нибудь еженедельная газета захочет взять у меня интервью под рубрикой «Назови свою тайную мечту», я отвечу:

– Бросить кому-нибудь в лицо настоящий торт со взбитыми сливками.

Я считаю: после таких слов нечего удивляться, что возникают войны. Если есть ещё на свете такие люди, как я.

Но я – девочка с амбициями. Помалкивай и не говори, что это не так. Раз ты мне не веришь, скажу лишь: на днях я искала себе вакантное место. Сверхурочную работу. Понятно?! В газете было объявление, что искусная машинистка может получить сверхурочную работу по вечерам. Объявление поместило вновь открытое в нашем городе машинописное бюро.

Я не люблю быть бедной. А ты ведь понимаешь: когда в семье пятеро детей, то каждому достаётся не так уж жутко много карманных денег на целую неделю. Не думай, что я неблагодарная. Я часто думаю о том, что тысячи беспризорных детей, нуждающихся в помощи, бродят по улицам Лондона. Но это не мешает мне желать множество вещей. Мама, конечно, говорит, что нет худшей болезни на свете, чем жажда иметь, и что человек бывает счастливее, если не стремится к тому, чего нельзя получить. Я изо всех сил пытаюсь научиться избегать подобных желаний и не роптать; большей частью мне это удаётся. Но, когда я увидела в газете объявление о том, что требуется машинистка, в моей душе пышным цветом расцвела жажда иметь.

Я ведь фактически прошла курс машинописи, а теперь у меня появился шанс получить валюту на оплату курсов и деньги, чтобы купить светло-голубую блузку, которая, как я думаю, мне нужна.

Никому ничего не сказав о своих планах, я отправилась в полдень в это самое «Бюро переписки начисто» и была принята дамой с поросшей волосами бородавкой на подбородке и с выражением лица словно у полководца.

– Вы искусная машинистка, фрёкен? – спросила она, глядя на меня с величайшим сомнением во взгляде.

– О да, чрезвычайно искусная, – жизнерадостно ответила я, стараясь выглядеть гораздо искусней, чем большинство других машинисток.

– Напечатайте тогда пробный текст, – сказала дама с бородавкой и посадила меня возле пишущей машинки, после чего сама вышла в соседнюю комнату. Я подошла к машинке. Ты знаешь, что, когда печатаешь на машинке, пальцы покоятся в среднем ряду клавиатуры и делают оттуда небольшие вылазки туда-сюда вокруг. Глаза не отрываешь от текста, а не от клавиатуры, ведь пальцы сами должны знать, куда им надо. Я между тем умудрилась, сама не заметив этого, уже с самого начала неловко задержать пальцы в верхнем ряду. И вот я начала печатать изо всех сил, надеясь, что тётка в соседней комнате оценит моё старание, когда я, дребезжа, застрочила, словно пулемёт, на машинке. Через некоторое время я взглянула на то, что написала. И увидела на красивой белой бумаге следующий душераздирающий текст:

Кв Вх 48 фг укви 8–6 04 Зу уи94 койв5 в9у и71ф34 окхт.

Или некое подобие этого. Однако никто не сможет сказать над урной с моим прахом, что я не знаю, когда битва проиграна. Я сочла, что настал момент для организованного отступления, и выскользнула за дверь, не теряя драгоценного времени на то, чтобы попрощаться. Но теперь я уже по-настоящему горюю, что не увидела выражения лица дамы с бородавкой, когда она вернулась и узрела моё произведение:

Кв Вх 48 фг укви 8–6 04 Зу уи94 койв5 в9у и71ф34 окхт.

И вот я решила отказаться от мысли о сверхурочной работе: отчасти потому, что светло-голубая блузка была мне абсолютно не нужна, а отчасти потому, что полным идиотством было бы даже пытаться успеть ещё с какой-то дополнительной работой, когда наши милые учительницы и без того заботятся о том, как бы мы не сидели праздно по вечерам. Кроме того, у меня есть всё-таки дополнительная машинописная работа. Благодаря Алиде. Алида интересуется брачными объявлениями и отвечает на них. И когда однажды вечером она потела над ответом на письмо и не могла выжать из себя больше ничего, кроме: «Я жуть какая толстая и интирисуюсь всем, что угодно…» – она в своей беде обратилась ко мне. Сначала мне пришлось самым серьёзным образом поклясться, что я ничего не скажу всему остальному семейству. А когда я поклялась, она раскрыла мне свои карты. Бедная Алида – ей скоро исполнится сорок лет, она весёлая и по-матерински добрая женщина, которой следовало бы иметь свой дом вместо того, чтобы надрываться здесь у нас. И теперь она, очевидно, решила – чего бы это ни стоило – раздобыть мужа. Мы аккуратно отвечаем на письма. В настоящее время мы ведём переговоры с «верующим мужчиной, имеющим собственное постельное бельё», и с «человеком, испытавшим, что такое жизнь». Мне нравится тот, у кого собственное постельное бельё, но, по-моему, тот, испытавший, что такое жизнь, произвёл самое глубокое впечатление на Алиду. Он пишет: «В год, что минул, я тосковал по милой маленькой женщине, чирикающей на моём домашнем очаге». И Алида горит желанием заняться чириканьем. Между тем, судя по некоторым признакам, «испытавший, что такое жизнь» сделал это настолько основательно, что судьба не будет благосклонна к той, которая станет чирикать ему в дальнейшем. Я делаю всё, что в моих силах, стараясь заставить Алиду изменить своё мнение и обратить свои мысли к «верующему».

Всего тебе хорошего и продолжай цвести!

Бритт Мари

17 ноября

Милая Кайса!

Хотела бы я знать, как выглядит Стокгольм в такой вот вечер. Мерцающие световые рекламы, люди, льющиеся стремительным потоком в кинотеатры, рестораны и выходящие оттуда, освещённые витрины со всевозможной мыслимой и немыслимой поверхностной роскошью, разве не так?

А знаешь, как всё выглядит здесь у нас? На этот вопрос можно ответить одним-единственным словом: грустно. Даже супергрустно.

После обеда я вышла на улицу, облачённая в дождевой плащ и резиновые сапоги. Капал дождь, и уличные фонари уныло светились в ноябрьской мгле. Сначала я пошла к Аннастине немного поболтать по душам, но она ушла к своей тёте. Крайне раздражённая этим её дурацким поступком, я снова отправилась в непогоду.

О, самый страшный мрак на свете – это и есть Стургатан в дождливую погоду. Никого не видать, даже кошек. Если, разумеется, не причислять полицейского Андерссона к кошачьему племени. Он расхаживал там в своём дождевике с капюшоном, и вид у него был почти чахоточный. Все витрины тёмные, если не считать магазина текстильных товаров Магнуссона. Там стояло в витрине несколько манекенов с ослепительными улыбками, считавших, конечно, что они неотразимы в осенних туалетах, в которые их облачил Магнуссон, – последний крик моды… Но я в этом не уверена. Во всяком случае, понимание господина Магнуссона о том, что такое настоящий шик, не совпадает с моим.

После того как я огорчённо констатировала этот факт, я шмыгнула в кондитерскую Юхансона в надежде найти понимающего человека, который помог бы мне мгновенно, пока не пройдёт дождь, решить загадки Вселенной. Если быть честной до конца, то мой ястребиный глаз высматривал Бертиля. Я не встречала его уже некоторое время, а у меня было такое огромное желание сказать ему, что, собственно говоря, я вообще терпеть не могу кофейные пирожные. Но, к сожалению, его там не было. Зато там в крайне высшей степени обретались Стиг Хеннингсон и Марианн Удден. И, увидев их, я не могла не подумать об известных словах одного старого датчанина, сказанных о молодой парочке из круга его знакомых:

– Kønne er de ikke, men de klær hinanden![38]

Потому что фактически они и были два сапога пара, Стиг и Марианн, они сидели там оба – одетые нарочито небрежно, но прекрасно и оба одинаково самоуверенные. Я кивнула им, проходя мимо, и заспешила дальше. Но потом, не в силах больше переносить осеннее ненастье, решилась наконец и пошла домой.

О, самое великое счастье на свете – вся семья собралась перед огнём в гостиной! Майкен предложила нам чай с бутербродами, а папа читал вслух из книги Фальстафа Факира[39]. А потом мы затеяли многоголосное пение:

– Хочешь ли ты, хочешь ли ты, хочешь-хочешьхочешьлиты пойти с нами в лес, да-но, нет-но, да-но, нет-но, да-но, я хочу пойти в лес!

– Но не в такую погоду, – сказал Йеркер, когда мы кончили петь.

И по-моему, все были абсолютно уверены в том, что прекраснее всего там, где мы находимся.

Затем мы все помогали друг другу уложить Монику. Сначала она немного протестовала и хотела, чтобы мы «пели естё».

Но довольно скоро она уже сидела в своей белой кроватке, похожая на ангела, читала вечернюю молитву и просила Бога защитить и охранить «маму, и папу, и Майкен, и Блитт Мали, и Сванте, и Йелкела, хотя он ланьсе дёлнул меня за волосы, и меня тозе».

– Спи спокойно, и пусть тебе приснятся сладкие сны, – сказала мама, прежде чем нам всем уйти.

– Да, мама, – сказала малышка, – вцела ноцью мне снился сладкий сон, но я его не поняла, потому сто детям до сестнадцати лет он заплестён.

Моника была очень оскорблена, когда мы все расхохотались.

Мы снова сидели все вместе, и мама была такая весёлая и оживлённая, какой бывает только она одна. Хотелось бы, чтобы ты увидела её, когда она выступает перед папой и поёт песню на самую весёлую мелодию:

Зачем, зачем просил отдать тебе моё младое сердце,

Зачем заставил полюбить себя,

Зачем, зачем меня не любишь боле,

Зачем, зачем покинул ты меня?

– Старая ты дурочка, – говорит папа и смотрит на неё тем особым взглядом, которым смотрит только на неё, взглядом очень нежным и вместе с тем чуть-чуть снисходительным.

Потом мама стала рассказывать о своей юности. Она, не беспокойся, и сейчас ещё не древняя старуха, но я имею в виду её самую раннюю, зелёную юность, когда она была молодой девушкой, ещё до того времени, как встретила папу. Её истории – самые весёлые, какие мы только знаем, потому что сумасбродств, которые она творила и здесь дома, и за границей… нет, я не знаю никого, кто бы такое пережил.

Среди прочих историй она рассказала о том, как была в Англии и ехала поездом в Оксфорд с подругой из Швеции. Ей было лет двадцать. Против молодых дам сидел какой-то джентльмен и читал «Таймс».

– Этот малый выглядит поистине очень неплохо, – сказала мама, непосредственная, как всегда, и твёрдо уверенная в том, что никто в купе шведского языка не понимает. – Но какая самоуверенность! – продолжала она. – Перед тобой типичный англичанин, который не думает, что на свете есть ещё какая-то другая страна, кроме Англии.

– Не смотри ему прямо в лицо, – предупредила её подруга, – он поймёт, что мы говорим о нём.

– Конечно, – согласилась мама, – я смотрю на него так скромно и редко, да и вообще он читает газету, так что ничего не слышит и не видит.

После чего мама с подругой детально прошлись насчёт его внешности и его душевных качеств.

Уезжая в Англию, мама взяла с собой меховое боа, которое ненавидела больше всего в жизни. Оно было старое, уродливое и потёртое; мама называла боа Драконом, уверяя, что оно обвивает её шею, как дракон, стерегущий пленённую принцессу. Бабушка – мамина мама – упорно настаивала, чтобы дочь взяла боа с собой, так как с её чувствительным горлом, право, нельзя шутить с английским климатом.

Всё-таки с самых первых дней пребывания на английской земле мама предпринимала энергичные попытки забыть где-нибудь Дракона. Она оставляла его в гостиницах и ресторанах, она уронила боа однажды на улице и позволила соскользнуть со своей шеи в такси, но было совершенно невозможно избавиться от него. В последнюю минуту всегда поспешно появлялась какая-нибудь услужливая душа с боа в руках. И маме приходилось благодарить и давать, как полагается, мелкую монету за труды.

Когда поезд прибыл на станцию в Оксфорде, мама сказала:

– Пусть матушка говорит что угодно, но я так долго мучилась с Драконом, что с ним надо покончить.

Взяв боа, она положила его в багажную сетку.

– Лежи здесь и с места не двигайся! Мир твоей памяти! – сказала мама и быстро вышла из вагона.

Подруге надо было выполнить какое-то поручение, и мама в ожидании её стояла одна на улице.

И вот тут… Кто шёл ей навстречу, если не читавший газету англичанин из их купе? В руках он держал мамино меховое боа. Учтиво поклонившись, он улыбнулся и на чистейшем шведском языке произнёс:

– Мне кажется, вам всё же необходимо взять боа. Не исключено, что в это время года вечера будут прохладные.

Отгадай, кто это был? Это был папа. И мама говорит, что весны, подобной той, в Оксфорде, ей никогда в жизни больше переживать не приходилось. И прежде чем весна сменилась летом, мама и папа были уже помолвлены.

Разумеется, мама ещё раньше много раз рассказывала нам об этом, но мы никогда не уставали слушать эту историю. Я только не могу понять, как наша мама могла сидеть там, в поезде, прямо против папы и не знать, что это – наш папа?!

– Зато я сразу же понял, что это – мама и что я её нашёл, – с довольным видом говорит папа.

– Да, яснее ясного, что ты сразу узнал маму, – вступает в разговор Йеркер. – Кто угодно бы это сделал. Хотел бы я, мама, тоже быть с тобой в поезде, я бы уж хорошенько застегнул на твоей шее Дракона.

Как ты думаешь, что вообще произошло с Драконом в дальнейшем? Думаешь, вероятно, что он одиноко пошёл навстречу горькой судьбе и был брошен где-нибудь в английской провинции? Ни в коем случае! Для Дракона началась новая эпоха, эпоха величия. Мама надела боа на шею в день своей помолвки, а затем Дракона торжественно повезли домой в Швецию. Теперь он, щедро посыпанный перцем от моли, хранится в коробке на чердаке. Но каждый год пятого мая, когда мама с папой празднуют день своей помолвки, его вынимают, и он красуется у мамы на шее, когда она выходит с папой из дома и они вместе обедают в ресторане в честь помолвки.

Пока мы болтали, время шло, и было уже довольно поздно. Под конец мама сыграла нам на пианино, играет она потрясающе. Моя заветная мечта – играть когда-нибудь так же хорошо, как и она, но я знаю, что это мне никогда не удастся. Сванте изо всех сил старается укрепить меня в этой мысли. Я обычно играю по нотам, которые называются «Pianoboken» – «Для фортепиано»; Сванте жирным красным карандашом перечеркнул букву «а» в слове «Piano».

– «Pinoboken» – «Книга страданий»[40] – гораздо ближе к истине, – говорит мой любезный братец.

Возможно, он и прав.

А сейчас я лягу и почитаю главу из книги «Дэвид Копперфилд», если только Йон Блунд[41] не имеет ничего против. Но я уже зеваю, так что интересно знать, что будет дальше. Вообще-то читать по вечерам лёжа – дурная привычка. Но это так чудесно, чудесно, чудесно!

Спокойной ночи, Кайса, спи сладко и не смотри, как Моника, сны, которые детям до шестнадцати лет смотреть запрещается.

Этого желает тебе

Друг порядка

28 ноября

Дорогая Кайса!

Слава Богу, ноябрь скоро кончится! Я люблю почти все месяцы, но ноябрь, верно, тот, с которым я больше всего на ножах. В английских книгах юные девушки всегда гуляют в самую скверную ненастную погоду, позволяя дождю ополаскивать их лица, и здорово наслаждаются. Зато у них у всех прекрасная кожа, но, должно быть, в Англии совсем другие дожди. Когда я ходила в школу по утрам и дождь лил как из ведра, я несколько раз честно пыталась чувствовать себя англичанкой и позволяла дождю плескаться на моём лице. Но всё это насчёт прекрасной кожи – враньё. Вместо лица, похожего на яблоневый цвет, который я надеялась увидеть, когда, придя домой и дрожа от ожидания, смотрелась в карманное зеркальце, на меня глядела изрядно посиневшая от холода физиономия. И я приняла решение не становиться красивой. Так что теперь я – та, что, съёжившись под зонтиком, пускается в путь и бежит по улицам, словно маленькая серая водяная крыса.

В школе в это время года тоже не особенно весело: целые дни горит электричество, да и глядя в окно, решительно ничего интересного не увидишь. Мне так трудно собраться с мыслями. Как раз в тот момент, когда мы изучаем притоки Волги, взгляд мой блуждает по карте мира и останавливается на каком-нибудь маленьком, забытом Богом островке в южном море. Как бы ты посмотрела на то, чтобы жить, например, на острове Диана-Банк в Коралловом море[42] Тихого океана именно сейчас, в ноябре? И бродить там в одном маленьком саронге[43], прикрывающем живот? Оглядываясь в классе на своих соучениц, я пытаюсь вообразить, как бы они выглядели в саронге, если его наденут на них вместо великолепных школьных платьев, в которые они облачены сейчас. Марианн наверняка станет выпендриваться и устроит жуткую шумиху среди несчастных мальчишек на острове Диана-Банк. Однако же маленькую пухленькую Бритту Свенсон я могу скорее представить в одежде баварской служанки, Лиса же Энглунд создана именно для того, чтобы мчаться по сибирской тундре одетой в шубу из волчьего меха и огромные сапоги, в санях, запряжённых собаками. Она принадлежит к типу мужеподобных девушек.

Ах, что только не придёт в голову на уроке географии – лишь бы не слушать о притоках Волги. Но, как известно, грех наказуем, и, когда потом задают вопрос, не можешь выжать из себя название даже самого маленького притока.

Ведь нельзя, как хочется, сказать фрёкен Лундстрём прямо в лицо, что тебя, собственно говоря, никогда так уж безумно не интересовали эти притоки, и попросить разрешения рассказать о чём-нибудь более весёлом, например об острове Диана-Банк. Тогда, пожалуй, её честное, курносое, как у мопсика, лицо исказит гримаса огорчения. Она в самом деле так смехотворно похожа на мопса, что меня удивляет, как она до сих пор не начала лаять. То есть время от времени она лается достаточно, но мне хотелось бы услышать от неё: «Гав, гав!»

На переменах мы теснимся в коридорах, если погода не настолько тёплая, чтобы мы, дрожа от холода, не могли ринуться во двор. Марианн, выказывая заметную благосклонность, льнёт ко мне и разыскивает меня на всех переменах.

Может, ей нравится дружить с кем-то, кто по крайней мере хоть иногда придерживается иных взглядов, нежели она сама. Из её выдумки в тот раз, ну, ты помнишь, чтобы мы две недели не разговаривали с Бриттой Свенсон, ничего не вышло. Я даже чуточку горжусь этим.

Вообще-то мне начинает казаться, что в самой глубине души Марианн, возможно, добрый человек. На днях она подошла ко мне и дала книгу «Паломничество и годы странствий»[44] в очень красивом переплёте. Я по меньшей мере удивлена. Но ты знаешь, книги – лучшая приманка, если меня хотят поймать в сети. Если я когда-нибудь обрету настоящую власть, такую, что никто не осмелится и близко подойти ко мне, то понадобится лишь сунуть мне под нос книгу, и я стану такой смирной, что и ребёнок сможет поговорить со мной.

Вообще-то у Марианн скоро день рождения. Хозяйка её частного пансиона в милости своей обещала Марианн устроить небольшой званый вечер. Нас будет там несколько человек, мальчиков и девочек. Да, да, Бертиль тоже придёт! Мы гуляли с ним как-то вечером, так что эта история с кофейными пирожными уже выяснена и улажена.

– Но если мы будем дружить, то по-настоящему, – сказал Бертиль.

И я с ним согласна. Он самый честный и откровенный мальчик, какого я только знаю. И когда я с ним, то чувствую, что тоже хочу быть честной, порядочной и правдивой. Он серьёзнее, чем большинство мальчиков его возраста. Может быть, это оттого, что, когда он рос, у него было довольно много неприятностей. Родители его в разводе, и, когда ему исполнилось десять лет, он переехал сюда с матерью и маленькой сестрой. Отец вскоре женился.

– Мои дети, если они у меня будут, на всю жизнь сохранят обоих родителей, по крайней мере, если я смогу что-нибудь для этого сделать, – говорит он, и взгляд его голубых глаз становится таким решительным и серьёзным, что меня это до глубины души трогает. – Быть верным – самое важное на свете, – говорит он, и я чувствую тогда: это так и есть!

Пожалуй, не так уж удивительно, что Бертиль производит впечатление более зрелого человека, чем его сверстники. Ведь ему так долго пришлось быть главой семьи. У него по-настоящему уютный маленький дом, можешь мне поверить, и я редко встречала кого-либо столь внимательного к своим матери и сестре. Папа всегда говорит:

– Этот Бертиль Видгрен – хороший мальчик.

И тогда я почему-то испытываю своеобразное чувство гордости, хотя ведь, собственно говоря, никакой причины для этого у меня нет. «Не гордись славой Бертиля, у каждого она только своя»[45], ну, ты знаешь…

А ещё у Бертиля такое свойство: у него всегда есть о чём поговорить, о чём-то стоящем. И говорит он не только на жаргоне. Не знаю, как там у вас в Стокгольме, но здесь в городе… ой, сколько чепухи мы болтаем, когда собирается хотя бы несколько молодых ребят и девочек. Мы и ржём, и шумим, и весело треплемся, что, право, по-настоящему забавно. Но, как бы там ни было, иногда стремишься поговорить о чём-то важном, а не только пытаешься быть всё время на вершине шуток и веселья.

– Искусство оживлённой трепотни чуточку чрезмерно высоко развито в этой компании, – говорит Бертиль. – А вот искусство держать язык за зубами абсолютно отсутствует.

Когда мы вместе гуляем, Бертиль и я, мы можем долгими часами ходить молча, и я не замечала, чтобы от этого нам становилось хуже. Да и так весело бродить с Бертилем, потому что его живому взгляду ничто в природе не чуждо. Он знает столько названий птиц и растений, о которых у меня нет ни малейшего представления, он находит птичьи гнёзда там, где я не вижу ничего, кроме небольшого пучка увядшей травы. Он всегда находит первую фиалку весной, а когда я внезапно замечу несколько маленьких круглых коричневых комочков в полях, он говорит, что это – визитная карточка зайца.

Ага, ну теперь, думается, ты, верно, по горло сыта Бертилем, так что я избавлю тебя от дальнейших рассказов и закончу лишь тёплым приветом от

Бритт Мари

Первое воскресенье адвента

[46]

Дорогая Кайса!

Какая погода во время адвента в Стокгольме? Надеюсь, снега нет, потому что тогда я позеленела бы от зависти. Хотя не беспокойся, на нашу погоду сейчас особо жаловаться не приходится.

Разумеется, снега у нас нет, но деревья подёрнуты инеем, и маленький багряный луч зимнего солнца энергично силится пробиться сквозь туман. Ему как следует это не удаётся, но во всяком случае радостно смотреть, как он пытается…

Всё наше семейство поднялось сегодня рано утром и зажгло первую свечу адвента. Мама играла, а мы пели «Приготовьте путь Господу…»[47]. И внезапно мы почувствовали, что Рождество близко. В первое воскресенье адвента словно видишь на расстоянии факел, а потом всё ближе и ближе с каждым днём подходишь к нему, пока в сочельник он не начнёт светить тебе и согревать до самой глубины сердца.

После завтрака Сванте, я и Йеркер бодро отправились на прогулку. Мы шли лесом к Шерсхульту. Как бы ни пыталась, я не смогу описать тебе, как там было красиво. Можно, конечно, вспомнить бриллианты, но видела бы ты деревья, покрытые инеем!

Йеркер рыскал в кустах туда-сюда, словно гончий пёс, так что я подсчитала: он прошёл вдвое большее расстояние, чем мы со Сванте.

В Шерсхульте есть старый заброшенный торп[48]. Туда мы и отправились. Летом, когда цветут сирень и старые яблони с шишковатыми ветвями, там потрясающе красиво. По-моему, тяжко думать о том, что здесь некогда жили люди, посадившие эти яблони, и обитавшие в этой лачуге, и возделывавшие землю. И о том, что нынче здесь так пустынно и всё пришло в упадок.

Быть может, торпарь, привезя сюда яблони и посадив их в землю, надеялся, что его дети, и внуки, и правнуки будут веки вечные жить на этом торпе и выращивать новые деревья, когда старые погибнут… Как ты думаешь?

Замка на дверях не было, и мы вошли. В углах висела паутина, оконных рам тоже не было. Сразу бросалось в глаза, что половицы истёрты множеством ног. Горница и кухня – вот и всё жильё. В горнице находился огромный открытый очаг. Кто знает, сколько сопливых торпарских ребятишек, сидя здесь, грели ножки у огня, пока матушка варила на кухне кашу на ужин, а тьма стеною стояла за окном. Йеркер сновал вокруг и заглядывал повсюду и вдруг, откуда ни возьмись, предстал перед нами с целой пачкой старых писем, которые нашёл в шкафу. Все письма были из Америки, из Дулута, что в северном штате Миннесота, и датированы 1855 годом. Так что я не думаю, что мы совершили великий грех, прочитав их. Писались они отцу и матери домой в Шерсхульт некоей Хильмой Карлсон. «Вообще-то в Штатах всё очень хорошо, – писала она, – хотя работать приходится тяжело, a money[49] даром не платят». Ещё она жутко тосковала по материнской колбасе, фаршированной кашей. Да, дорогая Хильма, ну что тебе было делать в Америке? Сидела бы дома в мире и покое и ела бы колбасу, фаршированную кашей, пока не лопнула бы. А твоим отцу с матерью не пришлось бы умирать в одиночестве, а Шерсхульт не был бы теперь пустынным торпом. Но может, Хильма была такая бедная, что Америка показалась ей единственным выходом из положения.

Потом мы отправились домой, и прямо в полдень Йеркер рухнул в ванну, когда пускал там в плавание берестяную лодочку, и сильно поранился над ухом, так что Майкен пришлось пойти с ним в больницу, где рану зашили. Он явился домой с небольшой хорошенькой повязкой, прикреплённой липким пластырем, чувствуя себя героем дня. Но заявил, что в ближайшую неделю не станет выходить на перемены.

– Ради Бога, почему? – спросила я. – Рана тебе наверняка не повредит!

– Ты так думаешь? – возмущённо спросил Йеркер. – Где тебе знать, что творится в нашей школе. Если я стану выходить утром на перемену, то вернусь домой с целиком оторванным ухом.

И это сказал маленький драчунишка! Ну да, я знаю, что среди малышей случаются жестокие схватки. Не так давно я проходила мимо народной школы и видела, как забияка Йеркер, издав боевой клич «Битва и победа!», ринулся сломя голову прямо в кучу из пяти-шести отчаянно, изо всех сил дравшихся сорванцов. Так что, может, и в самом деле ему надёжнее оставаться на переменах в классе.

А вообще никаких новостей на горизонте Смостада нет.

Да, правда, мы были у Марианн на дне рождения, если тебе интересно слышать об этом. Содержанием вечера были чай, бутерброды и небольшая, корректная перепалка со Стигом Хеннингсоном. Перепалку начал Бертиль, а происходило это примерно так.

Стиг без всякой в том нужды долго болтался перед зеркалом в прихожей, поправлял галстук, причёсывался и, казалось, был безмерно доволен своим отражением, так что один из мальчиков чуть презрительно сказал:

– Чёрт побери, как упорно ты смотришься в зеркало!

Стиг тут же парировал:

– Я, как полевые цветы, радуюсь своей красоте.

Следующая реплика принадлежала Бертилю. Он очень сухо произнёс:

– Как приятно, когда люди радуются такой малости!

Вероятно, были сказаны ещё большие колкости, не стану этого отрицать. Но Стига, во всяком случае, по-настоящему припечатали, и это ему так полезно, так полезно! Он живёт на полном пансионе у той же хозяйки, что и Марианн, поэтому он как бы имеет на неё бесспорное, неотъемлемое право, иначе, пожалуй, ей можно было бы найти более приятного кавалера.

Неплохие подарки достались Марианн. Мама и папа – управляющий имением – наверняка сделали всё, чтобы достойно отпраздновать пятнадцатилетие дочери. Ты только послушай. Маленькая дорожная сумка из свиной кожи, две пижамы из чудеснейшего мокрого шёлка, красный футляр с маникюрным набором, по-настоящему очаровательный серебряный браслет, двадцать пять крон наличными и три пары нейлоновых чулок. Но ни единой книги. Мне, пожалуй, пришлось бы справить пять дней рождения, чтобы получить столько подарков, сколько Марианн получила за один, но, во всяком случае… Если бы у меня был день рождения и мне бы не досталось ни одной книги, я бы серьёзно начала сомневаться: не нарушен ли порядок мироздания?

Вообще-то было так весело и шумно, как никогда. Сначала мы танцевали, однако всё кончилось тем, что мы словно превратились в детей и играли в жмурки и «сватались в шутку»…

Ты слышала о таких играх? Ещё у нас был клуб неподготовившихся ораторов, и Бертиль произнёс весёлую краткую речь на тему: «Сравнение духовной жизни пингвинов с Кальмарской унией»[50]. Мне самой досталось задание произнести речь «О свином окороке». Не стану утверждать, что я хоть сколько-нибудь испугалась. Но тебе не кажется, что это, пожалуй, тоже необычайно идиотская тема? Однако в свою защиту скажу: я придерживалась исключительно и строго темы «Рождественский окорок».

А теперь, моя девочка, я заканчиваю письмо с серьёзнейшими пожеланиями тебе поскорее начать готовить рождественские подарки: вязать прихватки для горшков с кашейи вышивать маленькие никому не нужные скатёрки, так чтобы быть уверенной: здесь, на Севере, в самом деле наступит Рождество.

Бритт Мари

14 декабря

Подруга-корреспондентка, ого-го!

И даже в этом году тебе не удалось стать Люсией[51] города Стокгольма? Кайса, ой-ой-ой, как же ты ведёшь себя! Судя по фотографии, которую ты мне прислала, ты в аккурат такая же милая и славная, какой должна быть свечная королева. Ты пишешь, что не захотела выставлять себя на конкурс. Ну, вини тогда самоё себя, раз не стала той, кому выпала честь ехать вчера вечером через весь город с подвесками на цепочке и в кроличьей шубке.

У нас в доме мы праздновали День святой Люсии так впечатляюще-убедительно. Нашей Люсией-невестой была Алида[52], облачённая в свою лучшую ночную сорочку с вышивкой. Правда, я, пожалуй, представляла себе, что Люсия должна быть чуточку более хрупкой и по крайней мере весить не больше девяноста килограммов, но ведь это, возможно, некоторое старое извращённое представление, с которым, пожалуй, я попытаюсь распрощаться. Как бы там ни было, я почувствовала себя по-настоящему, по-домашнему уютно, когда меня разбудили глубокие, хотя и несколько фальшивые звуки грудного голоса Алиды, она пела: «Санта-Люсия, светлое, ясное видение…» – таким громовым голосом, что потолок начал подниматься ввысь, а в постель нам подали крепкий кофе, свежие шафрановые булочки и перцовое печенье. Вслед за Алидой, совершенно заслонённый её могучей фигурой, появился маленький звёздный мальчик[53] Йеркер в шляпе в виде конусообразной сахарной головы. И более беззубого звёздного мальчика, верно, никогда в Северном полушарии не наблюдалось. С тех пор как я видела его в последний раз, Йеркеру удалось расстаться ещё с двумя зубами. Я не знала, что у детей может выпадать столько зубов сразу, но Йеркер, могу поклясться, обделывает все свои делишки основательно.

Когда я выпила кофе, я прокралась за Алидой в спальню: мне очень хотелось посмотреть, какую мину скорчит Моника, когда увидит Люсию. Я думала, она словно свалится с небес, но представь себе – ничего подобного! Она уселась в кроватке, задумчиво глядя на Алиду, а потом совершенно спокойно сказала:

– Я думаю, у тебя в волосах – свеци.

И всё.

Когда Алида раз пять выдавила из себя «Санта-Люсия…», нам уже окончательно надоела эта ария. Вместо неё мы запели: «Был Стаффан конюхом лихим…» А потом настало время тащиться в школу. Было темно, но почти во всех окнах горел свет. Многие высыпали на улицу и шли, зажав в руках корзинки, где были термосы с кофе и бутерброды. Молчи и не говори, что жители Смостада пренебрежительно относятся к празднику Люсии, нет, вовсе нет!

Я вышла поздно, так что последний отрезок пути в школу пришлось бежать. Но мне удалось прошмыгнуть через ворота как раз в тот момент, когда ударил школьный колокол, возвестив восемь часов утра. Наша фру ректор читала утреннюю молитву. Это она почти всегда делает сама. Если читает кто-то другой, мне кажется, что день не заладился. Мне нравится слушать её спокойный голос и видеть её умные глаза, когда она смотрит на нас всех сразу. Я постоянно испытываю ужасное желание попытаться быть такой же милой, какой я ей кажусь, когда она думает, что я и есть такая на самом деле.

Она хорошая учительница, но как человек ещё лучше. И, как говорит папа: «Если мне надо выбирать между плохим учителем, но хорошим человеком или между хорошим учителем, но человеком плохим, то я без всяких колебаний выбираю первого».

Нам, вероятно, посчастливилось, что наш ректор – хорошая учительница и хороший человек, и я знаю: если я когда-нибудь окажусь в каком-либо затруднении и не встречу понимания у мамы и у папы, то отправлюсь на негнущихся ногах прямо к ней.

Молитвенный зал был украшен свечами, и в нашей классной комнате тоже горели свечи. День, таким образом, начался празднично и, собственно говоря, так и закончился. Общество Красного Креста устроило званый вечер в актовом зале нашей школы. Среди прочих увеселений мы повторили и маленькую пьесу, что играли в День детей весной. У Сванте и у меня, у каждого из нас была своя роль. По ходу пьесы мне в одном случае надо было как следует отлупить Сванте, и, поверь, я чрезвычайно усердно и с огромной радостью приступила к делу. Потому что мой братец всё время корчил отвратительные гримасы, стоя так, чтобы публика их не видела. Он пытался таким образом заставить меня сбиться с роли и расхохотаться. Да и его сдержанное хихиканье… когда я признала тот горестный факт, что «её милость будет похоронена в четверг». Вот я и думаю, что наш режиссёр был прав, когда потом похвалил меня: дескать, я весьма реалистично провела сцену драки.

Но потом несчастье постигло и Сванте. А именно – ему следовало сказать: «Опасности встречают тебя на твоём пути». Но, очевидно, он так усердно гримасничал, что язык сыграл с ним дурную шутку, потому что он изрёк не более и не менее как: «Встречи опасаются на твоём пути».

Тут мне пришлось чуточку отвернуться и подумать о чём-то по-настоящему печальном, чтобы не возник явный скандал.

Но теперь я знаю, что скажу Сванте, когда он явится вновь и захочет меня поддразнить. Я лишь угрожающе подниму кулак и заявлю:

– Встречи опасаются на твоём пути.

После пьесы зазвенели песни. Их исполняли две дамы, которые наверняка охотно вцепились бы друг другу в волосы. Одна – учительница музыки, она преподаёт и в школе для девочек, и в учебном заведении для мальчиков. Голос у неё красивый.

Чего как раз даже при большом желании не скажешь о другой певице, невероятно волевой даме, которая замужем за учителем рисования в учебном заведении для мальчиков. Фру Альберг имеет решающий голос в семейных делах, и, будь уверена, она всё время поднимает его. Господину Альбергу – самому покладистому на свете из всех учителей рисования, ноги которых когда-либо ступали по этой земле, остаётся лишь покоряться. Фру Альберг живёт в абсолютном заблуждении, что она умеет петь (и когда она берётся за это дело, то поёт до тех пор, пока у слушателей не появляется желание умереть). Когда же комитет по проведению праздника рекомендовал вместо неё фрёкен Андерссон – учительницу музыки, – то начались ужасные жалобы и стенания. Фру Альберг примчалась во весь опор к нам домой, к нашей маме, важной «шишке» в Красном Кресте. И с глазами раненой лани просидела у нас всё послеобеденное время, которое главным образом потратила на то, чтобы очернить фрёкен Андерссон.

Но явиться с клеветой к маме – это примерно то же самое, что попытаться накормить бенгальского тигра сухими корками. Я считаю это абсолютно невозможным. Как только фру Альберг произносила какую-то колкость не в пользу фрёкен Андерссон, мама выдвигала, в свою очередь, некую чрезвычайно высокопарную тему. Сидя в соседней комнате, я слушала их беседу и развлекалась вовсю. Что бы ни говорила фру Альберг, маме всегда удавалось найти возможность переключиться на рассуждения об этике и морали современного человека или на нечто в этом же роде. Но фру Альберг не сдавалась, и в конце концов мама сказала:

– А не могли бы вы спеть дуэтом? Какую-нибудь небольшую вещь?

Меня удивило, что фру Альберг не подняла крик. Но была так угрюма и сурова – это просто бросилось в глаза, когда она ответила:

– Вы, фру Хагстрём, любите шутить!

Потом она ушла, а мама, вытянув ноги, выдохнула:

– Ух! Благородные чувства рождает пение, это уж точно.

Но, как бы там ни было, мама, вероятно, пожалела фру Альберг, и в результате ей тоже разрешили спеть.

– Вероятно, всё обойдётся, если дать ей спеть, – заметила мама. – Трудность лишь в том, чтобы заставить её когда-нибудь прекратить пение.

Среди прочих фру Альберг исполнила с дрожью в голосе песню… ну, ты знаешь, на музыку Мериканто[54], «Там, где шумят берёзы», так прочувствованно, как никогда прежде. И ещё «Сделать жизнь сладостной друг для друга». Среди публики сидел и господин Альберг. Интересно, о чём он думал?

– Она, верно, имеет в виду сделать жизнь дьявольской друг для друга, – пробормотал Сванте, слушавший пение за занавесом.

Подумать только, скоро конец семестра! Как прекрасно будет хоть ненадолго избавиться от школьных занятий и посвятить себя домашним заботам. Майкен уже начала уборку и перевернула с помощью Алиды весь дом вверх дном. Она считает, что никакого истинно христианского Рождества не может быть, если каждое окно не вымыто, пол в каждой комнате не натёрт, а каждый серебряный нож не вычищен так, что в него можно смотреться, как в зеркало.

Ха-ха! Всего тебе хорошего! Надеюсь, мы успеем ещё разок написать друг другу до Рождества.

Бритт Мари

22 декабря

Дорогая Кайса!

Возьми один литр молока, две столовые ложки сахарного песка, три столовые ложки маисовой муки и три яйца и сбей всё вместе. И как ты думаешь, что из всего этого получится? Согласно поваренной книге, должен получиться маисовый крем, но у меня ничего не вышло.

По-моему, получилось нечто более близкое к клейстеру. Во всяком случае, моё семейство отказалось принять это блюдо за десерт, отказались абсолютно все, кроме Йеркера; он всеядный, как поросёнок.

Не скрою, это обидно! Приходишь домой после окончания семестра и, засучив рукава, бросаешься в порыве энтузиазма на домашнюю работу. А в результате… клейстер! И ещё презрение и поношение со стороны твоих ближайших родственников, особенно Сванте.

– Где ты взяла этот рецепт? – спросил он, попробовав клейстер.

– В поваренной книге, если хочешь знать! – злобно ответила я.

– Хорошо, что ты взяла его оттуда. Лучше бы ему никогда там не быть, – сказал Сванте.

И когда я после этого вызвалась помогать Майкен печь перцовые пряники, он заявил:

– Не рискуй так, Майкен! Посади её лучше драить медную посуду или пошли носить дрова, а не то она подсластит пряники мышьяком!

– Вот как, ты думаешь, что такие «встречи опасаются на твоём пути»? – спросила я. – Будь спок! Я не стану тратить на тебя какой-то там мышьяк. Дешевле будет просто убить тебя.

И я обрушила на него свой прославленный правый свинг[55], который, как я полагала, хоть ненадолго оглушит его, но ничего подобного… Он только расхохотался. И тогда я подумала: лучше и мне поступить точно так же.

– Прекратите драться, дети, – говорит Майкен.

Она расхаживает вокруг нас, как генерал во время великой битвы, и не успеваем мы и глазом моргнуть, как впрягает нас в работу. Сванте и Йеркер носят дрова, чтобы их хватило на весь праздник, а я пеку перцовые пряники. Монике выделено немного теста, из которого она, причмокивая, лепит чудовищнейшей формы изделия. Алида печёт пшеничный и шафрановый хлеб, а также огромное количество мелкого печенья и пряников. Майкен составляет меню к празднику и закупает провизию в таком количестве, что можно подумать, будто она собирается накормить весь уезд. Мама покупает рождественские подарки, которые уже назавтра обменивает на другие, а папа читает. С генеральной уборкой покончено, и нам предстоит лишь немного принарядить дом перед сочельником. Рождественская колбаса готова, прозрачный студень тоже. Ветчина доставлена нам домой от мясника. Так что теперь можно праздновать когда угодно. Рождественские конфеты из патоки мы сварили как-то на днях вечером, и, по-моему, это – самое весёлое из всех рождественских приготовлений. Тогда мы все вместе собираемся на кухне, даже папа. В его обязанности входит развлекать нас чтением вслух. Обязанность Моники – путаться у нас под ногами, так что всякий раз, когда она оказывается поблизости от плиты, душа у всех уходит в пятки. Обязанность же Йеркера – пробовать конфеты ещё до того, как они остынут. Он регулярно занимается этим каждый год, и каждый раз поднимается один и тот же дикий крик. А ещё говорят: «Обжёгшись на молоке, дуешь на воду». Во всяком случае, могу заверить, что это дитя, обжёгшись на горячих конфетах, ничуть их не боится и на воду не дует.

Как бы мне хотелось, чтобы ты была здесь сегодня вечером! Я угостила бы тебя кофе, и ты попробовала бы рождественскую выпечку на нашей кухне. Она как раз сейчас так по-домашнему уютна с ковриками из лоскутов, с начищенной до блеска медной посудой на полках, с красной клетчатой скатертью на большом столе с откидными краями и с бахромой из шёлковой бумаги вокруг печной трубы. Я чувствую себя такой зажиточной и «богатой, как тролль»[56], лицезрея нашу кладовую, битком набитую рождественскими припасами, и банки с печеньем, которые вот-вот треснут от избытка.

Подумать только! Всего через два дня наступит Рождество! И только подумать, что можно с таким нетерпением ожидать его каждый год! В тот день, когда я больше не почувствую, что у меня щекочет в животе при мысли о Рождестве, в тот самый день я пойму: я стала старухой.

Завтра мы со Сванте пойдём покупать рождественские подарки. Разумеется, разумеется, это дурная привычка – так долго откладывать покупку подарков, но что поделаешь, если ты так создан! Майкен приобрела их уже несколько недель назад, но всё равно пойдёт с нами – помочь Йеркеру и Монике. Так что завтра в поход за подарками выступит довольно внушительный караван. А я некоторым образом даже люблю покупать рождественские подарки в последние минуты перед праздниками, когда магазины готовы взорваться от набившихся в них толп народа. Конечно, приходится ждать вдвое дольше, но зато всегда встречаешь знакомых, с которыми можно поболтать, давая добрые советы – какие рождественские подарки купить. Я всегда бываю так польщена, если кто-нибудь желает узнать моё мнение о качестве кальсон и фуфаек. Когда покупаешь рождественские подарки, в магазинах должно быть тесно: таково моё мнение, а те, кто думает иначе, пусть покупают подарки сразу же после Дня святого Михаила, если им это по душе.

Нет, Кайса, этого не может быть. Падает снег. Падает снег. Да, в самом деле падает снег! А я сидела тут и писала и ничего не заметила. Когда же я поднимаю глаза и смотрю в окно, то вся рама занесена снегом, который всё падает и падает. За два дня до сочельника – это, пожалуй, идеально! Завтра вечером Сванте, Йеркеру и мне предстоит пойти за рождественской ёлкой к нашему постоянному поставщику в Смедбакке. И тогда, я думаю, мы можем считать, что все наши обязанности выполнены и надо только отнести ёлку домой. Представляешь ли ты, как мы идём по узкой лесной тропинке, окаймлённой окутанными снегом елями, а вокруг тишина и звёзды над головами? Если это не рождественская открытка, то я ничего не смыслю в искусстве Йенни Нюстрём[57].

А теперь, милая Кайса, хочу от всего сердца пожелать тебе настоящего доброго старинного Рождества в мире и радости и всего самого доброго, чего ты только пожелаешь!

Твоя Бритт Мари

На следующий день после Рождества

Дорогая Кайса!

Не кажется ли тебе, что вся эта шумиха с рождественской ёлкой, с рождественским угощением и с рождественскими подарками немножко слишком разрекламирована? Я в самом деле склонна так думать. Я каждый год думаю так на другой день, когда сижу, бух-бам, тихо как мышка, и перевариваю рождественскую еду. Горе тому, кто явится сейчас и предложит мне ломтик колбасы или ветчины. Протестовать, рукоприкладствуя, я, разумеется, не в силах, но всегда могу одарить этого человека надлежащим взглядом, так что он тут же поймёт: он поступил опрометчиво. Но не буду неблагодарной. Рождество у меня было дивное, и я не стану этого отрицать даже в минуты пресыщения. Хочешь послушать, как мы праздновали Рождество? Поскольку ты не можешь в данный момент сказать «нет», воспользуюсь твоей беззащитностью и начну.

Когда мы проснулись, да, вот тогда-то и наступило настоящее Рождество. Пока мы спали, мама и Майкен вытащили все причиндалы, необходимые в сочельник и употребляемые каждый год: красные подсвечники, соломенных козликов, кошмарного домового из папье-маше, привезённого из папиного родительского дома, рождественских ангелов, голубку, которая висит на люстре, ясли с младенцем Иисусом, короче говоря, всё, что я помню со времён сочельников моего раннего детства. Моника совершенно обезумела при виде всего этого, особенно яслей с младенцем Иисусом.

– Милый, милый маленький Иисус, – сказала она, захлопав в ладошки.

Мы облачились как можно быстрее, лучше сказать, впрыгнули в нашу одежду. Алида разожгла огонь в гостиной, и мы, как всегда утром рождественского дня, пили там кофе из медного кофейника, которым пользуются лишь раз в году, на Рождество. На круглом столе стояла самая разная выпечка: перцовые пряники, мелкое печенье на коньяке, миндальные ракушки, кренделя, посыпанные сахаром, и шафранные булочки такой формы, которая повторяется из года в год. Однажды Алида пустила в ход новую форму, но к этим булочкам отнеслись с глубоким недоверием, так что уже много лет она их не печёт.

Между тем успело взойти солнце, и, когда в окно гостиной мы выглянули в сад, Сванте сказал:

– Враньё! Этого не может быть!

И в самом деле, невозможно было поверить, что это правда, что сочельник может быть так прекрасен. Мне кажется, что в такие дни чаще бывает бесснежная, чёрная зима или талый снег.

В полдень мы всегда ходим на кладбище, где похоронены папины родители, наши бабушка и дедушка. Там, наверху, среди всех этих старых могил было так тихо, так чисто и бело, так мирно! Я почти уверена, теперь я знаю смысл выражения: «Мир, который выше всякого понимания».

Когда вы наряжаете ёлку? Мы никогда не наряжаем нашу в сочельник раньше полудня, и это было первым, что мы сделали, вернувшись домой. Мы повесили на ёлку наши всегдашние рождественские украшения, среди которых самые главные драгоценности – стеклянная трясогузка, которая висела на ёлке, ещё когда мама была маленькой, и несколько ангелов из ваты, видавших значительно лучшие дни и наверняка созревших для получения медали Pro Patrias[58] – за долгосрочную и верную службу.

Я охотно рассказала бы тебе о том, как мы ели рождественский обед за столом с откидными краями в кухне и макали хлеб в котелок у плиты, а вечером ели вяленую треску, и кашу, и ветчину. Но отчасти ты, пожалуй, очень кстати интеллигентна, так что сама вычислила всё это, а отчасти я, к сожалению, не в таком состоянии, чтобы вообще восторгаться нашим рождественским угощением. Я могу только торжественно и свято заверить тебя, что мы и вправду ели без конца и вправду глупейшим образом рифмовали стихи, посвящённые каше. Что ты, например, скажешь об этом стишке, который высидел Сванте и сам считает его выдающимся литературным творением:

Гораздо больше молока

люблю я эту ка –

шу, что сварила в ка –

шнике красавица служанка.

«Красавица служанка» – это Алида, и вид у неё был такой, будто она не знает, как ей воспринимать эту хвалебную эпическую песню. В конце концов она решила считать себя польщённой, и мы завершили трапезу в наилучшем расположении духа.

Так мало-помалу, к великому удивлению Йеркера, настал вечер. Братец всё время сомневался, что это произойдёт.

Мы помогли вымыть посуду, а потом собрались в гостиной. Мы зажгли все свечи на ёлке, на круглом столе и на краю вытяжного колпака над очагом. Мама села за пианино, а мы встали вокруг неё. И запели, о, как мы пели и как весело было петь все эти старинные рождественские песни! Затем на некоторое время настала тишина, и папа открыл Библию. Не думаю, что захочу пережить тот сочельник, когда не услышу, как папа читает рождественское Евангелие. Оглядываясь назад, на все сочельники моего детства (теперь, верно, я уже больше не ребёнок?), я прежде всего вспоминаю это, вспоминаю гораздо чаще, чем все рождественские подарки, никогда не казавшиеся мне такими чудесными, как чтение папы:

– «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле»[59].

Блаженная дрожь охватывает меня всякий раз, когда я слышу это вступление. Не знаю ни единого поэтического произведения, которое было бы прекраснее и совершеннее, чем рождественское Евангелие.

– «В той стране были на поле пастухи, которые содержали ночную стражу у стада своего»[60].

Кайса, когда ты слышишь эти слова, не чувствуешь ли ты себя перенесённой в маленькую страну Иудейскую на несколько тысячелетий назад? Мне кажется, в них заключена вся мистика Востока.

Затем Майкен и я спели дуэтом «Сияние над морем и берегами» и «Мерцай, мерцай, звезда ясная…». Как обычно, Алида плакала так, что только брызги летели, это её всегдашнее занятие.

– Если бы ангелы пели, и то не могло бы быть красивее, – вздыхала она.

Не думаешь ли ты, Кайса, что в её суждении есть некоторое преувеличение?

Ещё не успели высохнуть слёзы Алиды, как в дверь постучали, и Моника в напряжённом ожидании намочила брючки.

Вошёл Сванте, удачно загримированный Рождественским Домовым.

– Есть тут послушные дети? – совершенно традиционно спросил он.

– Да, я, – дрожащим голоском ответила Моника. – А Йелкел иногда бывает узасно глупым, – добавила эта маленькая мартышка.

– Сомневаюсь, с такой-то младшей сестрёнкой, – сказал Домовой. – Вот тебе подарок!

Однако мы все, хорошие мы дети или плохие, получили рождественские подарки. Вот что получила я: серые лыжные брюки – специальную модель для слалома, красный шерстяной свитер, связанный Майкен, четыре книги, а именно: «Шведы и их вожди»[61], «Сага о Йёсте Берлинге»[62], «Длинноногий дядюшка»[63] и антологию шведской художественной литературы.

Ещё я получила портмоне из мягкой коричневой кожи, домашней вязки варежки, гарнитур нижнего белья, бумагу для писем, ну и, в общем, всё. Да, правда, я получила от Моники марципанового поросёнка и хорошенький маленький флакончик духов от Йеркера.

Мне кажется, содержимое флакончика может одурманить весь город, так жутко оно пахнет, и я сказала Йеркеру, что решусь подушиться из этого флакончика только тогда, когда нужно быть особо изысканной. Но он настойчиво желал, чтобы я немедленно капнула немного на себя, поскольку ведь сочельник. И у меня не хватило духу отказать мальчику.

– Прекрасно, – изрёк Сванте, – потому что, если в рождественские дни тебя угораздит заблудиться и на тебя объявят розыск, мы тотчас же найдём тебя по этому запаху.

Потом мы танцевали вокруг ёлки, чтобы Моника стала точь-в-точь такой блаженно счастливой, как и должно быть в её возрасте в сочельник. И она сделала несколько слабых попыток впихнуть в нас немного орехов и миндаля, но как будто ничего не получилось. Мама сказала, что Моника может не ложиться спать, пока не захочет. В половине девятого она уселась в уголок и стала играть со своей новой куклой. Она была похожа на маленького сонного херувима. И мы услышали, как она тихонько говорит самой себе:

– Я бы хотела лець спать, но мне не лазлешат.

Однако ей разрешили. И вообще мы все рано легли спать с мыслью о рождественской заутрене.

Интересно, как это – идти к рождественской заутрене в соответствующем настроении в Стокгольме? По крайней мере не так, как у нас, я в этом уверена. Лучше всего, разумеется, идти к рождественской заутрене по настоящей земле, а ещё лучше ехать в санях при свете факелов. Но прокладывать себе путь по свежевыпавшему снегу на наших узких улочках и видеть повсюду в окнах свет, а потом пытаться протиснуться в битком набитую церковь и слышать, как гремит под сводами «Приветствую вас!» – ведь это тоже связано с рождественской заутреней.

После службы я обычно иду к Аннастине и пью кофе. Так было и вчера.

К обеду у нас гости, множество незнакомых людей. Мама феноменально умеет отыскивать людей, о которых надо так или иначе позаботиться. Если на расстоянии мили во всей округе есть какой-то несчастный, или больной, или одинокий человек, бух, мама наверняка явится с ним, как на крыльях, к нам домой! И на Рождество дом у нас всегда полон гостей. Прежде всего – Тётушка Зелёная, Тётушка Коричневая и Тётушка Лиловая[64].

Разумеется, их зовут иначе, но в детстве я была абсолютно уверена, что это они героини книжки Эльсе Бесков. Во всяком случае, это три очень милые старые девы, даже если учесть, что темы их бесед касаются исключительно болезней и семейных новостей. Им известны симптомы всех болезней, какие только существуют на свете. Через некоторое время после того, как они начинают болтать, я абсолютно уверена в том, что у меня пять или шесть заболеваний, из которых по крайней мере два – смертельные.

Я в самом деле сижу и горюю оттого, что вынуждена покинуть этот мир в столь юные годы. А если тебя вдруг в самом деле угораздило заболеть, а они пришли в гости, то их морщинистые лица прорезают глубокие горестные складки, и они печально качают головами. Никакого легкомысленного оптимизма! Особенно вспоминаю я один случай, когда Йеркер серьёзно заболел ангиной.

– Я всегда говорила, что этот мальчик слишком хорош для нашего мира, – плача, заявила, едва войдя в дом, Тётушка Лиловая.

И мама, которая так легко может взволноваться, чуть не упала в обморок. Но тут вспылила Майкен:

– Нечего болтать вздор! Ребёнок получит столовую ложку касторки, и утром температура у него спадёт.

Сегодня в полдень я каталась на лыжах с Бертилем. Он получил в подарок на Рождество пару новых, действительно прекрасных лыж и, мне кажется, хотел их продемонстрировать. Мы доехали до Шерсхульта. Есть ли на свете что-нибудь лучше, чем бежать по лесу на лыжах? Да ещё с Бертилем?!

Когда мы расставались, он мимоходом сунул мне в руки рождественский подарок. Это был сборник стихотворений «Голос Севера», который ты, возможно, знаешь. Я давно мечтала о нём, так что можешь представить себе, как я обрадовалась. Но в то же время и огорчилась, потому что ведь сама я, дура этакая, не подумала о рождественском подарке для него.

Сняв лыжи, я почувствовала себя так дивно – насквозь проветренной, и выносливой, и полной сил. Но неужели ты думаешь, что ветчина, и студень, и колбаса, и вся прочая снедь не стояли снова на столе, когда я вошла в дом?! Так что вскоре я снова оказалась в состоянии объевшегося удава-боа. Но завтра я буду сидеть на поджаренном хлебе и чае. Так я полагаю.

Да, представь себе, вчера в самый разгар сочельника я получила письмо от Марианн, в котором она просила приехать к ней в гости. В конверте лежала отдельная записка от её мамы к моей с вопросом: «Не пожелает ли Ваша дочь Бритт Мари доставить нам радость быть на неделю гостьей Марианн?»

Боже мой, конечно же Бритт Мари доставит им эту радость! Я чувствую, что на меня прямо-таки появился спрос. Мы с Марианн, по-видимому, всерьёз становимся друзьями. Аннастина уезжает сегодня вечером к бабушке в Далекарлию[65], а Бертиль со своей семьей тоже на некоторое время исчезает из города, так что, собственно говоря, нет никаких причин оставаться здесь и для меня. Почему бы и мне не расправить крылья для полёта?

– Поезжай! – в высшей степени любезно говорит Сванте. – Мы попытаемся как-нибудь справиться и без тебя. Но нам трудно придётся, ведь ты перестанешь готовить нам еду.

Он ещё не забыл маисовый крем.

Поэтому вполне вероятно, что в следующий раз я напишу тебе из усадьбы горнозаводчика в Снеттринге.

Но сначала ты должна написать мне и рассказать, как провела сочельник.

Пока! Всего доброго!

Бритт Мари

Снеттринге, новогодний вечер

Дорогая Кайса!

Счастливого Нового года! Пусть будет хотя бы такой же, как старый, если не лучше!

Интересно, как это – чувствовать себя последним днём года? По всей вероятности, 31 декабря ощущает, что занимает чрезвычайно важную позицию в календаре. Но, собственно говоря, это подло и несправедливо! Например, 13 октября никогда не будет ничем иным, кроме как обычным рабочим днём – из года в год. Иногда, правда, он плюет на всё это и становится воскресеньем. Между тем как другие, наоборот, упрямятся и хотят навсегда остаться днём летнего солнцестояния[66], или сочельником, или Первым мая, или Новым годом, то есть такими праздничными днями, о которых все мечтают и радуются. А весельчак, что зовётся 1 апреля! Подумать только! Я абсолютно уверена, что день 9 февраля преисполнен комплексов – чувства собственной неполноценности и жуткой зависти к 30 апреля, которое навсегда останется вечером святой Вальборг[67]. Разве не так? А вообще-то разве с людьми происходит не то же самое? Каждый олицетворяет какой-то день. Некоторые люди никогда не становятся ничем, кроме 13 октября. Как они переносят всё это, бедняги?! Моя мама – абсолютный вечер дня летнего солнцестояния, я в этом уверена. А Майкен – преисполненный покоя содержательный июльский день. Интересно, какой день олицетворяю я? Быть может, какую-нибудь небольшую честную дату, какой-нибудь денёк в конце марта, с лёгким уклоном к дню розыгрышей, 1 апреля.

Уж не думаешь ли ты, что у меня – воспаление мозга, и почему я пишу обо всём об этом? Я думаю, не иначе меня вдохновил славный новенький календарь, купленный в книжном магазине в Снеттринге. Сейчас он как раз раскрыт предо мной на столе, а я всегда становлюсь философичной при виде календарей. Не кажется ли тебе странным, что ты знаешь дату своего рождения, но не дату смерти? Во всяком случае, каждый год приходится миновать именно тот день, который однажды будет стоять на твоей могильной плите с маленьким крестом перед датой. Мне кажется, именно в этот день должно чувствовать нечто особенное, своего рода тишину в душе, чувство какой-то грусти и невозвратимости. А если когда-нибудь в будущем случится выйти замуж, то ведь тоже должна быть дата, что станет днём твоей свадьбы. А ведь ужасно даже подумать: быть может, именно в этот день у тебя контрольная по математике.

Нет, лучше мне кончить письмо, пока ты не впала в панику. Но скажу тебе, мне так жалко день 13 октября, что, если он не упустит шанс и будет вести себя порядочно, он станет днём моей свадьбы.

Ну, как, по-твоему, мне живётся в Снеттринге? Ты, ясное дело, думаешь, что я сплю в ящике комода и каждый день ем картошку с селёдкой? Ничего подобного! Как тебе могла взбрести в голову такая идиотская мысль? А правда заключается в том, что живу я точь-в-точь как голливудская кинозвезда. Кроме того, что ем гораздо больше. У меня восхитительная комната для гостей – только для меня одной. Никакой возни с раскладушками, которые таскают взад-вперёд из одной комнаты в другую, когда появляются чужие, здесь в доме нет. Ну уж нет, увольте! Ничего тут не поделаешь! Я сплю в кровати с белым тюлевым пологом, а на животе у меня шёлковое розовое одеяло. Каждый день в девять часов утра в комнату входит маленькое хорошенькое существо, которое зовётся «горничная», и подаёт мне прелестный поднос с чаем в постель. Если что-либо из сервировки меня не устроит, я должна лишь позвонить в колокольчик у кровати и облаять бедную горничную (я этого ещё не делала, но считаю, что именно для этого колокольчик и предназначен). Во время ланча на столе множество закусок и бутербродов, а также горячих блюд, на обед подают три блюда. Вчера, хотя был обычный будний день, мы ели телячье филе со спаржей.

Когда Алида вплывает, запыхавшись, с едой у нас дома, то это сопровождается приветливой улыбкой и часто приятной беседой. Горничная, которая подаёт на стол здесь, выглядит так, будто она не от мира сего. Она явно пребывает в состоянии какого-то транса и серьёзна, как покойница. Заподозрить, что в ней шевелятся какие-либо человеческие чувства, было бы жестоким оскорблением.

Да и стол, как у нас, здесь не поднимают. Во время первого обеда, в котором я принимала участие, я внезапно поймала себя на мысли о том, что мне надо предложить приподнять немного стол, а вместе с ним и настроение. И одна мысль об этом так рассмешила меня, что пришлось подумать об алгебре, чтобы остаться серьёзной.

Марианн так обслуживают, что нечего и удивляться, если она не может сама почистить туфли. Когда я вышла из поезда на станции близ Снеттринге со своей потёртой дорожной сумкой в руках, Марианн, конечно, уже стояла на перроне и встречала меня. Кроме того, ко мне подскочил шофёр в тёмно-синей ливрее и быстрее, чем я успеваю написать эти слова, освободил меня от дорожной сумки и, беспрестанно кланяясь, помог нам сесть в машину.

А когда позже мы покатили по великолепной липовой аллее и подъехали к величественной господской усадьбе, то я, сидя в «карете», задавала себе вопрос: в конце концов, уж не принцесса ли я, что инкогнито разъезжает по здешней округе. Но один лишь взгляд на мою дорожную сумку вернул меня к действительности. Такой изношенной сумки ни у одной принцессы не бывает, даже если она разъезжает инкогнито.

Столько же поклонов, не меньше, понадобилось, чтобы извлечь нас из автомобиля, а затем почтенный шофёр поднял сумку наверх в мою комнату, куда вошла вышеупомянутая горничная и спросила:

– Вы разрешите мне, фрёкен Хагстрём, помочь вам распаковать сумку?

– Это ещё что?! Зачем? – с идиотским видом спросила я.

Нет уж, мои немногие вещи я и сама могу вытащить из сумки.

Вероятно, она подумала, что я вовсе не какая-нибудь знатная гостья, но меня это совершенно не тронуло. Джемпер, юбку, платье и ещё кое-что я наверняка смогу развесить в шкафу сама, и это вовсе не высосет из меня все соки, и никто не заставит меня изменить моё решение.

Однако не стану, разумеется, отрицать, что некоторое время приятно вести такое шикарное существование. Не приносить ни малейшей пользы с утра до вечера, а лишь позволять обихаживать себя рабам и рабыням. Хотя мне кажется, будь я рабыней в этом доме, в одно прекрасное утро я, утратившая разум и готовая действовать, ринулась бы на господ со знаменем мятежа и запела бы «Интернационал». Не пойми это так, что фру Удден каким-то образом мучает своих верных слуг. Ни в коем случае. Она неизменно учтива и любезна с ними. Да и как может быть иначе, когда в наше время так трудно с прислугой. Всё дело в том, что она наверняка не считает их людьми, созданными по тому же образу и подобию, что и она сама, с теми же самыми горестями и радостями. Кто знает, может, горничная, которая накрывает на стол с таким застывшим лицом, ходит по дому, горюя об утраченной любви, или тревожась за свою старую больную мать, или за что-нибудь другое, мне неизвестное. Может, она нуждается в море человеческого тепла и понимания, а получает лишь распоряжения:

– Лиса, будьте столь добры подать кофе в гостиную!

Или:

– Повесьте смокинг господина управляющего и почистите его.

Я всё время думаю о словах папы: «Будь человечна со своими ближними, кто бы они ни были – графы или развозчики пива, и там, где ты идёшь, вырастут розы».

Если ты не считаешь меня подлой девицей, которая критикует своих гостеприимных хозяев, я скажу тебе: в здешнем доме с розами – небольшая напряжёнка. Здесь так нарядно, так удобно и так благоустроенно во всех отношениях… и всё-таки я сижу и думаю: «Чего здесь, собственно говоря, не хватает?» Пожалуй, чего-то в самой атмосфере, непохожей на ту, к которой я привыкла у себя дома.

Когда мы сидим здесь вокруг обеденного стола – тётя Эллен (так я теперь называю маму подруги), красивая, прекрасно одетая, но абсолютно безликая, дядя Эрик, чуточку рассеянный и задёрганный, Марианн, немного взвинченная и нервная, и я сама, которая смертельно презрительно, демонстрируя свою «привычку» к светской жизни, болтает о том о сём, я всё время думаю:

«Боже мой, какое счастье, что у нас дома не так! Даже если нам приходится самим чистить башмаки и не есть телячье филе в будни».

Вчера вечером, когда я уже засыпала, ко мне в комнату вошла Марианн и села на край кровати. Должна сказать, она была достойным украшением этой кровати – в розовом пеньюаре и с огромными карими глазами. Сначала мы поболтали немного о том о сём, а потом мало-помалу начали говорить серьёзно. Неправда, что девочки всегда болтают только о платьях и о том, «что он сказал». Внезапно Марианн почему-то зарыдала. Она плакала так беспомощно, что я не знала, как её успокоить. Я не могла выжать из неё, из-за чего она плачет, но между всхлипываниями она выдавила сквозь зубы:

– Нам нужно быть друзьями – ты такая сильная, я хотела бы быть похожей на тебя.

Неужели кому-то хочется быть похожей на меня? Для меня это загадка, и я высказала ей своё удивление. Вообще-то я сидела в полной беспомощности и лишь неловко похлопывала её по плечу, как старая тётушка. И думала про себя, что она, вероятно, и есть та самая «poor little rich girl»[68].

Как бы там ни было, я очень хочу быть другом Марианн.

Если я и говорила о ней прежде что-то унизительное, ты должна обещать мне забыть об этом. А лучше всего, если ты забудешь всё, написанное мной о семействе Удден; я и сама не думаю, что это признак истинного благородства – критиковать людей, у которых гостишь. Но никто, кроме тебя, не должен это слышать.

Марианн и я целыми днями бегаем на лыжах и на коньках. До сих пор было довольно холодно, но сегодня вечером начнёт, по-моему, таять, потому что телефонные провода под моим окном поют так, словно оттаивают. Этот звук всегда навевает на меня меланхолию. От него веет таким одиночеством и заброшенностью, что я, кажется, начинаю тосковать по дому и маме.

Ну а здесь сегодня вечером ожидается званый обед с танцами и ночным новогодним бдением. Марианн и мне тоже разрешено присутствовать, хотя нам только по пятнадцать лет. Я надену тёмно-синее плиссированное платье, ну, ты знаешь какое, а Марианн – шёлковое матово-золотистое, о каком можно только мечтать.

Сейчас я побегу на почту с этим письмом, а потом домой и переоденусь. Надеюсь, ты вспомнишь обо мне, когда часы пробьют двенадцать ночи. Я тоже буду думать о тебе и посылать тебе привет через леса, моря, горы и долины от

Бритт Мари

29 января

Ты жива ещё, дорогая старушка Кайса? Довольно много времени прошло с тех пор, как я писала тебе в последний раз. Но видишь ли, я выздоравливала после тяжёлой злостной ангины с того самого момента, как вернулась домой от Марианн, и благодаря этому избежала вчера начала учебы в школе.

Я, пожалуй, могла бы всё-таки попытаться написать раньше, но я была такая усталая, что едва могла приподнять веки.

Самое лучшее, когда уезжаешь, – возвращаться домой. Мне не оказали бы более тёплого приема, вернись я обратно после двадцатипятилетнего пребывания в Америке. И это благотворно повлияло на моё алчущее любви сердце. Папа погладил меня по голове, мама обняла, а Майкен сказала: «Слава богу, ты снова дома!» Йеркер и Моника состязались между собой, кто будет сидеть рядом со мной, и даже Сванте показался мне приободрившимся, когда мы встретились. Хотя и высказался, разумеется, довольно ядовито:

– Смотрите, вот она, наша героиня! А у нас – никакого хора роговой музыки, чтобы принять её, это просто ужасно!

Чтобы ты поняла его высказывание, необходимо рассказать о событии, которое произошло сразу же перед тем, как я покинула Снеттринге. Останови меня, если покажется, что я хвастаюсь.

В первый и, надеюсь, в последний раз мне представился случай проявить себя спасительницей. В мечтах я проделывала это бесчисленное множество раз. Я врывалась в горящие дома и с опасностью для собственной жизни спасала старых безумно богатых тётенек, которые позднее завещали мне всё своё состояние. Я прыгала в море с высокого скалистого уступа и спасала тонущих малышей, меж тем как толпы народа на берегу, затаив дыхание от ужаса и молясь, отходили в сторону, когда я после этого, промокшая до нитки, гордо и одиноко удалялась прочь, не ожидая хотя бы слова благодарности. Я жертвовала своей жизнью ради колонии прокажённых на острове в Тихом океане и, подобно Флоренс Найтингейл[69], брела по полю битвы под ужасающим градом пуль только ради того, чтобы подать глоток воды умирающему солдату. Да и всех моих подвигов спасения жизни просто не перечислить. Разумеется, в фантазии. Но на этот раз для разнообразия я свершила один из них в действительности. Причём абсолютно мимоходом.

А именно… Случилось так, что мы с Марианн катались на коньках на маленьком озерце, прилегающем к их поместью. Оно оттаивало много дней подряд, и кто-то вскрыл лёд. Затем однажды ночью озеро замёрзло, но сама понимаешь, что как раз над прорубью лёд был вовсе не крепкий. Она была отмечена вехами. Но можешь себе представить, что Марианн всё-таки непременно нужно было покатить туда. И свалиться в прорубь по-настоящему. Она звала на помощь и кричала, как резаный поросёнок. О спасении утопающих приходилось читать немало, и знаешь, что надо делать. Выскочив на берег, я схватилась за багор, съехала к проруби, легла на живот и подвинула багор прямо к Марианн. Всё произошло так быстро и было ничуть не удивительно. Естественно, лёд треснул и подо мной, так что я упала в воду, но мне удалось подползти к самому краю проруби и подняться. Вскоре я вытащила из проруби и Марианн.

И вот тут-то начался настоящий спектакль. Народу набежало со всех сторон. Тётя Эллен с совершенно побелевшим лицом сначала без конца целовала и обнимала Марианн, а потом меня, говоря, что я спасла жизнь её единственному ребёнку. Вообще началось такое страшное светопреставление и вокруг меня подняли такой шум, что я по-настоящему смутилась.

И ещё скажу тебе: когда ты сам видишь, как незначителен поступок, который ты совершил, то стать объектом всеобщего внимания не очень-то весело. Тётя Эллен поспешно позвонила ко мне домой в Смостад и возвестила о моём подвиге, а когда пришла вечером местная газета, то там большими буквами было написано:

РЕШИТЕЛЬНАЯ ЮНАЯ ЛЕДИ СПАСАЕТ ПОДРУГУ ИЗ ПРОРУБИ!

Нас уложили в постель, напоили тёплым молоком и целебным настоем, и мы не вставали до самого обеда, во время которого дядя Эрик произнёс речь в мою честь. А на следующий день я уехала домой. И, несмотря на тёплое молоко, свалилась с ангиной. Тётя Эллен всё время посылала мне большие коробки конфет, и книги, и цветы, чтобы подсластить моё существование, а Марианн присылала наитрогательнейшие письма. Многие приходили к нам, только чтобы поприветствовать меня, и все они возносили меня до небес за то, что я вытащила из проруби девчонку. В конце концов я почти сама поверила в то, что свершила нечто примечательное. Откровенно говоря, мне хотелось быть в центре внимания, и лишь только речь заходила о спасении жизни и о медалях Карнеги[70], я начинала мяукать, как кошка.

Но однажды вечером, когда я в первый раз встала с постели и, шатаясь, побрела в кабинет к папе, чтобы немного побеседовать с ним, я застала его за чтением книги Эпиктета «Справочник по искусству жизни»[71].

– Вот послушай-ка, Бритт Мари, – сказал он и начал читать: – «Если тебе случится когда-нибудь оглянуться в окружающем тебя мире, дабы посмотреть, возбуждаешь ли ты чьё-либо восхищение, знай, ты утратил всё, что выиграл доныне. Довольствуйся тем, что ты – философ. Если тебя, кроме того, почитают таковым, почитай себя таковым и сам, и пусть этого будет тебе достаточно». О тебе следовало бы сказать почти то же самое, – произнёс папа. – Довольствуйся тем, что ты – выдающаяся спасительница жизни. Если ты к тому же хочешь, чтобы тебя почитали таковой, то почитай себя таковой сама, и пусть тебе будет этого достаточно.

Я чувствовала, что меня видят насквозь, и, если бы папа крепко и ласково не обхватил в тот же миг мой затылок, я бы кинулась бежать из кабинета, чтобы мирно предаться стыду наедине с собой. Но тут папа начал рассказывать об Эпиктете, философе, который был рабом у фаворитов императора Нерона. Хозяин же Эпиктета, будучи в то время ещё ребёнком, развлекался, подвергая пыткам своего маленького раба и вбивая заострённые куски дерева в его ногу. Тогда Эпиктет тихо и спокойно сказал:

– Нога вот-вот сломается.

Спустя мгновение нога сломалась, и Эпиктет по-прежнему совершенно спокойно произнёс:

– Ну, что я говорил?

Я твёрдо решила стать таким же стоиком, как Эпиктет, да, я тоже. Посмотрю, что из этого выйдет. Но если кто-нибудь начнёт вбивать клин мне в ногу, то, думаю, я закричу.

С папой, во всяком случае, всё как-то странно. Он такой рассеянный и всё на свете забывает, но когда дело идёт о его собственных детях и учениках гимназии, то ушки у него на макушке. Он наблюдает за нами, когда мы меньше всего подозреваем это, и, если видит нечто, не вызывающее одобрения, всегда находит какой-нибудь способ дать это понять.

Так что я больше уже не выдающаяся спасительница. Но всё равно я обрадовалась, получив открытку от Бертиля в самый разгар ужаснейшей лихорадки и беспамятства. Потому что там было написано: «You are а good sport»[72].

Надеюсь, даже Эпиктет не может ничего возразить против этого.

Твой друг Бритт Мари

10 февраля

Дорогая Кайса!

Слышу, ты ведёшь разгульный образ жизни и много дней в неделю бегаешь по театрам. Мне, вероятно, следовало бы преподать тебе небольшую мораль, подчеркнуть необходимость заниматься уроками, заботиться о своём здоровье и всё такое прочее. Но предполагаю, что у тебя найдётся какая-нибудь старая тётушка, чтобы вмешаться в твои дела, если ты почувствуешь необходимость в мудром поучении. Так что я отступаюсь. Вообще-то я, вероятно, не создана, чтобы поучать других, потому как всю эту неделю сама воистину кружилась в вихре удовольствий, да, и я тоже. В моём карманном дневничке есть запись о посещении кино вместе с Бертилем и двух пиршествах – кофепитиях у одноклассников, а также в первую очередь – о мамином дне рождения. И то, что дом наш ещё не обрушился, – просто чудо! Хочу сказать: мамин день рождения мы празднуем, быть может, ещё интенсивнее, чем любое другое торжество в году. А мы вообще-то не из тех, кто упускает случай что-либо попраздновать.

Папа отрепетировал хвалебный гимн, преподнесённый маме под аккомпанемент губной гармоники ранним утром вместе с подарками на подносе. Вообще-то папа выглядел чрезвычайно мило в своей длинной белой ночной сорочке, несмотря на то что, желая обставить всё как нельзя более торжественно, он надел на голову и высокий цилиндр.

О длительных восхвалениях не могло быть и речи, поскольку бо́льшая часть семьи торопилась в школу. Зато мы гораздо более основательно проделали всё вечером. Программа к маминому дню рождения у нас каждый год разная. В этом году был костюмированный бал. Правда, назвать это балом, возможно, слишком претенциозно, но танцевать мы танцевали, да и вырядились тоже.

Мама задолго до дня рождения отказалась от того, чтобы мы все вместе изображали какие-то исторические персонажи либо героев какой-нибудь книги. Несмотря на глубокие размышления и многочасовые дискуссии с Майкен, так и осталось неясно, какая роль мне больше подходит – колдуньи Помперипоссы[73] или императрицы Клеопатры. Мне очень хотелось быть Клеопатрой, но Сванте сказал, что в таком случае есть непременное условие: два солидных ужа должны висеть у меня на шее. Лучше бы, понятно, если бы это были ядовитые змеи, но в случае необходимости и ужи сойдут. Кем будет он, Сванте и сам не знал, и я предложила ему выступить в роли Винни-Пуха:

– «Медвежонок с опилками в голове» – ты ведь словно создан для этого!

После этих слов мне пришлось немного поспешно присесть на корточки, потому что толстый том немецкой грамматики Юрта пролетел в воздухе.

Целую неделю перед маминым днём рождения мы каждую свободную минуту посвящали нашим костюмам. Условие было такое: все, разумеется кроме Моники, должны справляться с этим самостоятельно, без всякой посторонней помощи. У нас на чердаке есть большой сундук, битком набитый старинным платьем. И всякий раз, когда хотелось подняться туда, раздобыть для себя какую-нибудь тряпицу, в сундуке вечно и обязательно кто-то рылся.

Чем ближе был мамин день рождения, тем таинственней мы становились, и, когда после праздничного обеда мы вернулись в наши комнаты, от напряжения и ожидания дрожал воздух. Существовала договорённость, что в восемь часов вечера Алида ударит в гонг. Тогда все должны быть готовы выступить во всём своём блеске и великолепии.

Я сильно нервничала и едва-едва смогла влезть в бархатные брюки. Взвесив все за и против, я после зрелого размышления приняла решение стать маленьким лордом Фаунтлероем[74] и по этому случаю всё послеполуденное время расхаживала с папильотками в волосах. Брюки я сама сварганила из старого чёрного бархатного платья, правда, Алида помогала мне их примерить. К брюкам у меня была белая шёлковая блуза с кружевным воротником и манжетами. И когда я сняла с головы папильотки и уложила волосы красивыми локонами в виде штопоров, я сама осталась чрезвычайно довольна результатом своих трудов.

В восемь часов вечера Алида ударила в гонг, да так, что можно было подумать, будто настал Рагнарёк[75]. И тут же на лестнице послышались слабые шаги, а спустя мгновение громкий воинственный клич индейца прорезал тишину. То был Ситтинг Булл[76], издававший воинственный клич своего племени. Йеркер очень просто справился с проблемой маскарадного костюма, облачившись лишь в одежду индейца и разрисовав физиономию красной, цвета содранной кожи, краской. Одновременно из комнаты Майкен мелкими шажками вышла малютка Красная Шапочка.

То была Моника с лучезарным солнечным взглядом. На руке она несла корзинку. Папа с помощью пары простыней превратился в Сократа[77]. Мама предложила ему рюмочку домашнего вишнёвого ликёра, чтобы он не замёрз. Но папа не любит ликёр и, отвергая его, заявил:

– Надеюсь, здесь не имелось в виду, чтобы я мгновенно осушил чашу с ядом?!

Сванте как раз недавно прочитал книгу о докторе Джекиле и мистере Хайде[78], и вот, когда мерзкий плод этого чтения объявился в дверях гостиной, малютка Красная Шапочка от ужаса заорала как безумная. С помощью чёрного развевающегося плаща, цилиндра, липкого пластыря и какого-то весьма своеобразного клыка, торчащего у него прямо изо рта, Сванте изобразил столь достоверного мистера Хайда, что я решительно отказалась признать его своим братом. Сам же Сванте считал, что его переодевание – чрезвычайно практично.

– Когда будем есть мороженое, я только вытащу клык изо рта и снова превращусь на некоторое время в доктора Джекила.

Я умоляла его весь вечер быть доктором Джекилом, хотя бы ради Красной Шапочки, но он не захотел.

Папа заявил, что вообще-то долг мамы состоял в том, чтобы переодеться Ксантиппой. Она же этого не сделала. Она напялила на себя старинное платье восьмидесятых годов прошлого века, принадлежавшее некогда бабушке, и уверяла, что изображает Нору из пьесы Ибсена[79] «Кукольный дом». Но если нам больше хочется, чтобы она была Кристиной Нильссон[80] или королевой Софией[81], то пожалуйста, она может быть также и ими…

Майкен знала, что делала, отложив своё появление, пока все не соберутся. Только мы начали удивляться, где она, собственно говоря, пребывает, как Алида, сунув голову в дверь, доложила:

– Её величество королева Мария Антуанетта Французская[82]!

Мгновение, и в дверном проёме уже стояла Майкен, а мы от удивления и восхищения в состоянии были лишь поднять дикий шум.

Я прекрасно знала, какая замечательная рукодельница Майкен, но всё равно не могла поверить, что она в состоянии создать такое очаровательное одеяние XVIII века из пары старых простынь и мотка кружев. Волосы она собрала в высокую причёску и припудрила. И я никогда не поверю, что подлинная Мария Антуанетта была так же мила, как моя сестра, иначе ни у кого не поднялась бы рука её обезглавить.

– Когда начнём отрубать голову? – деловито, с надеждой в голосе осведомился этот дьявол мистер Хайд.

– О, по-моему, ты, как всегда, можешь довольствоваться тем, что тебе отрубят язык, – ответила Мария Антуанетта и плавно заскользила по комнате, чтобы мы вдоволь повосхищались ею.

Вскоре прибыли наши гости: папин коллега, переодетый Дядюшкой Брэсигом, Аннастина, облачившаяся во фрак своего папы (она изображала «Девушку во фраке»[83]), а также мама и папа Аннастины, наши старинные друзья. Мама Аннастины утверждала, что она – Ма Chère Mère[84]. Дядя Юхан, папа Аннастины, не смог переодеться, но сказал, что он сам собирается написать книгу под названием «Господин Медельсвенсон[85] пускается в разгул» и теперь изображает главный персонаж именно этой книги.

– Посмотрите только, как я шевелю ушами, – сказал он, шевеля ушами.

Этим искусством он владеет в совершенстве. Йеркер тут же страшно позавидовал ему и всё время упорно тренировался до тех пор, пока не настала пора ему ложиться спать.

Угощение состояло из мороженого, торта, вина, кофе, печенья и вишнёвого ликёра для взрослых.

Потом мы танцевали, хотя с кавалерами было туго, в особенности после того, как Сократ, Дядюшка Брэсиг и Господин Медельсвенсон сели играть в карты. Сократ один раз ошибся и пустился в долгие объяснения, почему так получилось, но тут Дядюшка Брэсиг сказал:

– Эта защитная речь совершенно недостойна Сократа.

И тогда папа заявил, что Дядюшка Брэсиг – богохульник, раз он говорит о защитной речи Сократа в такой связи. Вообще-то Сократ мёрз в своих двух простынях, и поскольку он немного страдает ревматизмом, то вскоре пошёл и переоделся в свой более тёплый обычный костюм.

Сванте счёл большим упущением то, что широкая общественность не увидит нас в маскарадных костюмах, и сказал Майкен:

– Заработаешь крону, если прошвырнёшься по Стургатан вместе со мной.

– Блестящее предложение, – ответила Майкен. – Но думается, не слишком ли это низкая цена за воспаление лёгких?!

– Ты трусиха, – презрительно возразил Сванте, – боишься встретить людей. Но ты, верно, знаешь, что в это время дня ни одной живой души на Стургатан не встретить.

Было около одиннадцати вечера, а в нашем городе спать ложатся рано.

Майкен продолжала отказываться, но Сванте упрямо стоял на своём. Он просил, он угрожал, он презирал… Он прибег даже к вымогательству:

– Если не пойдёшь со мной, я покажу всем на свете твою лучшую грибницу, где растёт целая колония лисичек.

Сам Сванте не любит лисички, но для Майкен это было смертельной угрозой, пронзившей её сердце. Разумеется, пройдёт немало месяцев, пока вырастут лисички, но одна лишь мысль о том, что кто-то узнает о великой грибнице, где растёт целая колония лисичек в орешнике на коровьем выгоне в Смедбакке, заставляла Майкен дрожать.

Не знаю, угроза ли подействовала на нашу сестру, а может, сама Майкен в глубине души была польщена этим предложением? Достаточно того, что она согласилась. Мистер Хайд, надев на голову цилиндр, взял её под руку, и они вышли в ночь. Об этом знали лишь Аннастина и я. Йеркер и Моника уже спали, а взрослых мы не позаботились посвятить в эту историю.

О том, что случилось после, я только слышала, но это был рассказ очевидца. Мистеру Хайду и прекрасной королеве Франции так и не удалось дойти до улицы Стургатан. Ведь чтобы попасть туда, нужно миновать нашу личную маленькую улочку, окаймлённую с обеих сторон виллами и садами. Не успела сладкая парочка пройти примерно сто метров, как вдруг дверь одной из вилл отворилась и оттуда вышел мужчина, двинувшийся быстрыми шагами на улицу. Воистину мерзопакостный мистер Хайд кинулся бежать и спрятался за живой изгородью, а Мария Антуанетта осталась на дороге одна, безуспешно высматривая, кто бы мог ей помочь. Она быстро повернулась, чтобы убежать, но, если ты не привыкла носить широкие колышущиеся юбки, это не так-то легко. Неосторожно шагнув, она подвернула ногу, и, если бы незнакомец не подхватил её в свои объятия (разве это не звучит как строки из романа?), она бы грохнулась на землю.

– О, каков шалопай! – стонала Майкен.

Сванте, лёжа за живой изгородью, всё слышал. Он очень хорошо понял, кто такой шалопай, но этого не понял незнакомец.

– Вы имеете в виду меня? – спросил он.

– Нет, конечно нет… извините… отпустите меня, – в замешательстве сказала Майкен.

Незнакомец сделал то, что она просила, но в результате она снова начала падать. Она не могла ступить на ногу. И согласно версии события в изложении Сванте, она кинулась на шею незнакомцу.

– Вечное вранье, – комментирует Майкен.

Не знаю, кому верить, но думаю, что правда, как обычно, лежит где-то посередине.

– Вы – сновидение или привидение? – спросил незнакомец.

– Я – несчастная сестра мальчишки, которого следует пристрелить, – стонала Майкен.

Вся эта история кончилась тем, что когда Мария Антуанетта вернулась в отчий дом, то через порог дома её перенёс незнакомец, который, сдав свою прелестную ношу домочадцам, учтиво представился обществу. С одной стороны, он, оказывается, носил фамилию Альмквист[86], с другой – был новым старшим лесничим в лесничестве. Ничто не могло быть естественнее, чем пригласить его принять участие в праздновании дня рождения. Остаток вечера Майкен пролежала на диване, а он всё время преданно сидел рядом.

Мистер Хайд также вернулся домой. Осторожности ради он проскользнул чёрным ходом, но прошло совсем немного времени, прежде чем он снова непринуждённо смешался с толпой домочадцев и гостей, абсолютно игнорируя гневные взгляды Майкен.

– Если зрение мне не изменяет, – заметил Сванте, – к нам прибыл его величество король Людовик XVI[87].

И на самом деле, мне кажется, Сванте был прав. Трезвая, рассудительная Майкен после празднования дня рождения стала совершенно не похожа на себя. Она ходит по дому чуть прихрамывая, но с таким мечтательным видом, что я опасаюсь худшего. Назавтра после дня рождения она получила гигантский букет тюльпанов от своего спасителя. Кроме того, он ежедневно звонит и осведомляется о состоянии её здоровья, потому что, как только она сможет хоть сколько-нибудь свободно ходить, он настоятельно желает с ней встретиться. Если тут не разыгрывается настоящий роман, то я абсолютно добровольно готова проглотить собственную шляпу.

Прежде чем день рождения подошёл к концу, случилось ещё одно происшествие, и, как обычно, виновником сенсации оказался Сванте. Химия – единственный предмет, которым по-настоящему увлекается этот мальчик. И вот, когда мы все вместе сидели рядышком в гостиной и в воздухе уже витало ощущение того, что гости вот-вот начнут расходиться, в дверях внезапно появился Сванте и громко воскликнул:

– Что такое день рождения без салюта?!

Через секунду грянул салют, и какой салют! Думаю, Сванте переоценил свои знания по химии и недооценил действие той небольшой бомбы, которую изготовил. Когда смолкли женские крики, а дым рассеялся, Сванте уже стоял в дверях среди кучи частично свалившейся с потолка штукатурки и удивлённо моргал. На правой руке у него была большая рана, а мистера Хайда сменил некто, гораздо более похожий на трубочиста Фредрикссона. Клык, разумеется, ещё торчал у него изо рта, но уже боязливо колыхался то туда, то сюда на ветру.

– Что будем делать? – спросил Сванте, когда после получасовой напряжённой работы мы наконец немного прибрались и перевязали его раны.

Но тут Майкен сказала:

– Дорогой Сванте, ты уже достаточно потрудился сегодня!

Мы были бы так благодарны тебе, если бы ты прекратил свою кипучую деятельность, пока дом ещё цел и пока ещё остались те, кто в состоянии ходить на собственных ногах.

После чего старший лесничий Альмквист, окинув долгим взглядом Майкен, сказал:

– Я не нахожу, что его кипучая деятельность принесла один лишь вред.

Да, вот это был день рождения так день рождения! А теперь я ненадолго прекращаю свою деятельность, да, я тоже.

Привет, привет!

Бритт Мари

15 февраля

Дорогая Кайса!

Вчера у нас – и в школе для девочек, и в учебном заведении для мальчиков – было состязание по лыжам. Лыжня могла бы быть получше, но если как следует смазать лыжи, то бежать можно было вполне прилично. Да и чудесно хотя бы недолго прогуляться в лесу.

Я чувствовала себя очень красивой в брюках для слалома (подарок на Рождество), свежевыглаженных после купания в озере, и в красном свитере. Я не решалась даже застегнуть куртку, потому что никто не увидел бы тогда мой свитер, а ведь только им я могла похвастаться. Моя лыжная куртка с накрепко пришитым капюшоном – светло-голубая. Ты говоришь, что тебя это не интересует? Пожалуйста, я охотно поговорю о чём-нибудь другом.

У родителей Аннастины есть домик примерно в полумиле от города, где их семья проводит воскресенья: туда-то мы и отправились. Нас было несколько человек – Аннастина, и Марианн, и я, и Бертиль, и Оке, и ещё кое-кто, кого ты не знаешь. А в последнюю минуту явился, разумеется, Стиг Хеннингсон и увязался за нами. Я его не выношу, да и Бертилю он противен. Это последнее обстоятельство доставляет мне известное удовлетворение. Но на лыжах он, я имею в виду Стига, катается отменно. Вообще удивляться этому не приходится, ведь у него есть папа, который каждый год позволяет ему ездить в горы. Стиг использует любую возможность выказать свою великолепную технику. Мы бежали наискосок по пересечённой местности, окружавшей город, и, естественно, недостатка в холмах, крутых обрывах и оврагах, откуда Стиг мог скатываться, не было. Я видела, что Бертиль чуточку раздражён, вовсе не потому, что завидовал Стигу… разумеется, он не такой, а кроме того, он и сам неплохо бегает на лыжах. Но у кого угодно может разлиться желчь при виде самодовольной физиономии Стига, когда он делает какой-то особо элегантный слаломный вираж. Я безумно, от всего сердца желала, чтобы он хоть разок немного споткнулся. И говори после этого, что мысли не имеют силы! Я глубоко уверена в том, что моё страстное желание, разумеется в сочетании с коварным корнем дерева, стало причиной его падения. Потому что он упал. И не особенно элегантно. Он просто бухнулся и растянулся во всю длину. И не думаю, что нашёлся хоть кто-нибудь, кто не обрадовался бы в глубине души и сердца, когда Стиг с трудом поднялся и стал стряхивать с себя снег, произнося множество суровых слов в адрес корня. Зато я почувствовала настоящую нежность к этому корешку, который так удачно высунулся наружу.

Мы подъехали к домику Аннастины в очень хорошем настроении, которое ничуть не стало хуже после того, как мы зажгли огонь в открытом очаге и выложили на стол наши бутерброды и термосы с горячим какао. Разумеется, было в меру, чуточку дымно, настолько, чтобы почувствовать себя как настоящая салака горячего копчения, но вскоре это ощущение прошло.

Ох, какой аппетит нагуливаешь, катаясь на лыжах! Мы ели, как хищные звери. Когда я буквально всадила в себя два огромных бутерброда с ветчиной, один с икрой, а один с сыром и выпила к тому же гигантскую чашку какао, я обратила свои жадные взгляды на блюдо с бутербродами и ухитрилась в последний момент спасти чёрствый бутерброд с сельдью и холодным картофелем сверху. Мне повезло, потому что в противном случае я, кажется, умерла бы голодной смертью.

Должна сказать, что домик Аннастины в самом деле уютен. Наевшись, мы только и делали, что сидели там и наслаждались вовсю. Там был граммофон, и мы немного потанцевали под музыку. Танцевали мы неплохо, несмотря на то что были обуты в пьексы[88], а пластинки, похоже, были второй половины XIX века или что-то в этом роде. Если бы ты знала, какой красивый голос у Бертиля! Когда мы танцевали с ним и он пел: «Закружимся в бурном вальсе, своей округлою рукой обхвати мою шею в лёгком трансе…», то я чуть было не поймала его на слове.

Потом, подложив побольше дров в огонь, мы уселись и начали болтать. Сначала то были обычные тары-бары-растабары и более или менее остроумные реплики, которыми мы перебрасывались, и они летали от одного к другому. Мы болтали о школе, об учителях и мало-помалу перешли к планам на будущее.

– Я не стану студенткой, – заявила Аннастина, – в любом случае я собираюсь только выйти замуж.

– Дело не только в этом… – заметила Марианн.

Я-то думаю – эта бедняжка вообще-то мечтает о Стиге.

Так постепенно мы заговорили о браке.

– Скажите мне, – задала вопрос Аннастина, – какие качества вы считаете совершенно необходимыми для вашей будущей жены и соответственно для будущего мужа?

Все немного подумали. Бертиль же мигом ответил:

– Она должна быть верной и преданной.

– Она должна уметь хорошо готовить, – заявил Оке, обжора номер раз.

– Он должен любить детей и книги, – сказала я.

– Он должен любить меня вечно, аминь, – изрекла Марианн.

– У него должен быть в здоровом теле здоровый дух, и желательно немного денег в банке, – ответила на собственный вопрос Аннастина.

Стиг сидел, раскачиваясь взад-вперёд на стуле, на губах его играла обычная усмешка превосходства, и, когда все высказали своё мнение, он заявил:

– Она должна уметь танцевать и флиртовать и не поднимать шума, если я немного поразвлекаюсь с другими.

– Чёрт побери, – побледнев, тут же отреагировал Бертиль. – Если у тебя такие взгляды в семнадцать лет, каков ты будешь, когда станешь старше?

– Разумеется, ещё более циничным и неприятным, – сказала я.

Мы все были единодушны в том, что Стиг избрал себе жалкий идеал. В особенности Марианн приняла его высказывание близко к сердцу. По-моему, она почувствовала себя в какой-то степени оскорблённой.

– Вся беда в том, что вы отчаянно провинциальны, – начал разглагольствовать Стиг. – И ребячливы. Надо принимать жизнь такой, какая она есть. Жизнь – это не воскресная школа, уж поверьте мне.

– Возможно, ты и прав, – ответствовал Бертиль, – но она и не станет иной, если мы – молодёжь – станем рассуждать так, как ты.

Бертиль, казалось, был задет по-настоящему. Я знаю, что эта тема особенно болезненна для него.

Настроение у нас так и не поднялось, и мы решили отправиться по домам. Вообще-то солнце стояло уже так низко, что, видимо, было пора. Едкий привкус, оставленный высказыванием Стига, быстро исчез, когда мы снова встали на лыжи. Солнце село, окрасив снег в абсолютно розовый цвет. И все деревья и кусты отбрасывали голубые тени. Мы сразу развили бешеную скорость. Бертиль и я с самого начала бежали рядом, не произнеся ни слова. Только когда расставались у ворот моего дома, Бертиль сказал:

– Я люблю книги. И детей тоже.

Затем, круто повернувшись на лыжах, исчез на бешеной скорости внизу на улице, а я застыла на месте, словно круглая дура, глядя ему вслед до тех пор, пока Сванте не высунул голову в окно и не сказал:

– Ты уже всё равно обратила парня в бегство, так что с таким же успехом можешь войти в дом.

Он сидел в кухне, расшнуровывая свои промокшие пьексы, а я вошла и сделала то же самое, Йеркер стоял рядом, злясь, что в Народной школе не было спортивных каникул.

К обеду Майкен пригласила старшего лесничего Альмквиста. Вернее, я думаю, он сам напросился. Их любовная сага развивается вполне успешно. Он, кажется, загорелся сразу. И, насколько я могу судить, старший лесничий пребывает в той стадии влюблённости, когда думает, что столь совершенное существо, как Майкен, должно быть, явилось сюда, в юдоль земную, по чистой случайности и по-настоящему ей должно пребывать в ангельских сферах. А взгляд Майкен, когда она смотрит на него, не предвещает в будущем ничего хорошего для хозяйства Хагстрёмов.

Мы приятно обедали, но самое приятное было впереди, когда Моника, неожиданно открыв ротик, спросила Альмквиста:

– Сванте говолит, сто ты влюблён в Майкен, это плавда?

Майкен так восхитительно покраснела, а у Сванте и у старшего лесничего был примерно одинаково несчастный вид. Мама спасла положение, быстро переведя разговор на совершенно новую тему, а мы все притворились, будто ничего не слышали.

– Никто ницего не отвецает, когда я спласываю, – оскорблённо пробормотала себе под нос Моника.

Когда мы почти справились с обедом, Сванте взглянул на Монику и громко расхохотался, несмотря на то что рот его был набит крем-брюле. Нетрудно было разгадать его мысли. Он никак не мог прекратить хихиканье, он хихикал без конца, ну, ты знаешь, как это иногда бывает. Это было свыше моих сил, и я тоже начала хихикать, хотя и щипала себя за ноги, чтобы сдержать смех. Папа строго посмотрел на нас, но это не помогло. А Моника, которая всегда смеётся, когда смеются другие, широко улыбнулась, продемонстрировав все свои крохотные зубки-рисинки, и, захохотав, тоже вступила в общий хор. В разгар смеха, хохоча как безумная, я подумала:

«Интересно, долго ли сможет удержаться от смеха мама?»

Не успела я додумать эту мысль до конца, как фру ректорша залилась самым что ни на есть серебристым смехом. А потом уже никаких тормозов не было. Мы все хохотали просто до слёз.

В конце концов папа, вытерев слёзы, сказал:

– Неужели у кого-нибудь на свете есть такие дурно воспитанные детёныши, как у нас?

– Не думаю, – ответила мама. – Но мне кажется, что для таких дурно воспитанных детей, как они, они удивительно хорошо воспитанны.

Интересно, о чём думал старший лесничий, придя в себя дома, в своей комнате. Когда он ушёл, Майкен сказала:

– Всё, что произошло, выглядит так, как будто я решилась подняться на Хрустальную гору[89]. Во всяком случае, ни один нормальный человек никогда не захочет взять в жены девушку из такой семьи.

После чего Моника, ничего не ведающая и преисполненная невинности, как маленький ангел Божий, взобравшись к ней на колени, спросила:

– А тот дяденька, сто был здесь ланьсе и стал таким класным, он влюблён в тебя? Так говолит Сванте.

Тут Майкен вскочила, словно ужаленная скорпионом.

И Сванте понял, что пора укрыться в безопасном месте. Он ворвался в каморку, где жил Йеркер, и успел запереть за собой дверь, прежде чем Майкен сунула туда ногу, чтобы удержать дверь.

– Выходи, маленький трусливый негодник! – кричала Майкен. – И я откушу тебе нос!

– Я, пожалуй, не укротитель львиц, – ответствовал Сванте. – Я подожду до лучших времён.

Тут Майкен сдалась. Но когда Сванте около девяти часов вечера, усталый после спортивного дня и трудов праведных, шлёпнулся в постель, кто-то постелил ему мешок[90]. Войдя ко мне, он спросил, не я ли это сделала. Я ответила (и это было чистейшей правдой), что, если с ним обращаться так, как того заслуживает его поведение, я бы стелила ему мешок ежедневно… Но, к сожалению, сегодня я об этом не подумала.

– Тогда это Майкен, а она в нынешнем состоянии невменяема, так что я прощаю её, – благородно заявил Сванте и исчез.

А теперь и грамматика английского языка, и география Карлссона лежат у меня на столе и с таким упрёком смотрят на меня, что я думаю: нам пора расстаться.

С самыми сердечными приветами от

Бритт Мари

3 марта

Дорогая Кайса!

Не думаешь ли ты, что тебе пришлось долго ждать письма? Ты права… Не без того. В своё оправдание могу лишь сказать, что нам пришлось неслыханно много заниматься в школе, а ещё в доме у нас всю последнюю неделю жили чужеземцы: четверо перелётных птиц опустились в наше гнездо, чтобы немного передохнуть, иными словами – четверо беженцев-евреев, которых мама взяла на своё попечение.

Они приехали в воскресенье вечером, мать и трое маленьких детей. Мне кажется, моя подушка всё ещё мокрая от слёз, которые я выплакала в тот вечер, когда легла спать.

Ни у одного человека на свете не должно быть таких смертельно печальных глаз, как у этой мамы. Ни у одного ребёнка – такого бледного, преждевременно состарившегося личика, как у этих троих детей. Обе девочки спят в моей комнате, и даже во сне они не знают покоя. Я прихожу в полное отчаяние, видя, как они лежат, словно в напряжённом ожидании, готовые проснуться при малейшем шорохе. Их мать, фру Хольт, – мужественный человек. Она пытается не впадать в отчаяние, хотя не имеет ни малейшего понятия о том, где находится её муж, и маловероятно, что она когда-нибудь увидит его в этой жизни. Иногда она даже пытается улыбнуться, но глаза её не улыбаются никогда. Думаю, они видели слишком много.

Её сынок Микаэль – ровесник Йеркера и живёт в его комнатке. Тяжёлые переживания меньше всего отразились на нём, и я слышу, как они с Йеркером весело хохочут. Но Микаэлю не хватает ощущения безопасности и искренности, присущих Йеркеру. Кайса, как по-твоему, будет ли когда-нибудь в мире так, что все дети смогут жить в безопасности? Мы обязаны надеяться на это, мы обязаны все вместе попытаться трудиться ради этого… Разве можно выдержать другую жизнь?

Письмо моё получается грустное, но оно всё-таки и наполовину не такое грустное, как чувства, которые я испытываю. Прости меня, будь добра!

Вчера вечером у нас был небольшой музыкальный вечер, чтобы наши гости хоть немного развеялись. Мама играла, и маленькие дочки фру Хольт тоже играли в четыре руки. А позже мы, как обычно, пели. Мама, я и Йеркер исполняли партию первого голоса, Сванте и Майкен – второго, а папа – третьего. Среди прочих песен мы спели ту самую, ну, ты знаешь:

Freut euch des Lebens,

weil noch das Lämpchen glüht,

pflücket die Rose,

ehe sie verblüht[91].

Когда мы закончили, на некоторое время воцарилась тишина. Тишина, прерываемая лишь всхлипываниями фру Хольт. Кайса, я никогда не слышала, чтобы человек так плакал. Я буду слышать её плач, покуда я жива. И я горячо желаю, чтобы жизнь ещё когда-нибудь подарила ей возможность сорвать несколько роз.

Завтра они уезжают отсюда в другое место, где смогут остаться ненадолго. Но только совсем ненадолго. Не иметь дома, самого крошечного, самого маленького дома, – не могу представить себе судьбы горше.

И когда я оглядываюсь в собственном уютном, тёплом доме, то чувствую такую огромную нежность… до боли душевной. Мебель потёртая, да и элегантностью обстановки не похвастаешься, но это, во всяком случае, дом. Дом, живущий полноценной жизнью, и надёжное прибежище нашего существования.

А теперь спокойной ночи, Кайса, сейчас я заползу под одеяло и выплачусь как следует, потому что мне это необходимо.

Преданная тебе

Бритт Мари

16 марта

Привет, Кайса!

Пришла ли в Стокгольм весна? Я не собираюсь зайти так далеко, чтобы утверждать: к нам пришла весна, но началась слякоть, а это всегда шаг в нужном направлении. А иногда небо расстилает целую узорную карту – гамму красок, которая уверяет тебя: да-да, весна придёт и в этом году, не бойся! Весна! Весна! Весна! Я написала это слово несколько раз только потому, что оно так симпатично выглядит. И лучше мне поспешить, ведь завтра, быть может, налетит снежная буря, всем бурям нашего столетия буря, поставив новый рекорд мартовского холода.

Жизнь полна разных потрясений, это точно. Вчера, когда мы собирались садиться обедать, обнаружилось, что в нашей весёлой компании не хватает Йеркера. Вообще-то ничего неожиданного в этом нет. Если какой-нибудь детёныш и жил такой дикой и счастливой жизнью, часов не наблюдая, в календарь не заглядывая и абсолютно независимо, то это он, Йеркер. Однако когда стрелки часов приблизились к семи, мама начала беспокоиться – Сванте и меня послали на поиски. Но нет, ни единого беззубого мальчонки, который попался бы на глаза, ни в городе, ни в его окрестностях не обнаружилось. Мы были вынуждены пойти домой и рассказать об этом маме, которая тотчас впала в отчаяние и начала плакать. Майкен сказала ей как можно строже:

– Хватит реветь! Ребёнок скоро явится, жив и невредим, как всегда. Надеюсь, у меня хватит сил отколотить его как следует, хотя я пекла сегодня и целый день простояла у плиты.

Когда же часы пробили девять, я тоже почувствовала, что во мне нарастает лёгкий страх. Папа и я снова отправились на поиски; Сванте надо было готовить уроки, так что у него не было времени. Мы ходили почти целый час по городу, расспрашивая всех встречных. В конце концов у меня так заболели колени, что я едва шла. И вот тогда-то встретили мы одного из папиных коллег, и он совершенно случайно заметил:

– Говорят, в город пришли цыгане.

Я почувствовала величайшее облегчение.

– Всё ясно, – сказала я. – Пойдём, папа, и заберём его.

Цыганский табор расположился внизу, у южной таможни.

Его было слышно на расстоянии многих сотен метров. Лошади ржали, мужчины ругались, женщины спорили, а дети кричали. Повсюду кишмя кишели маленькие черноволосые детишки. Папа заглядывал во все шатры подряд, и в одном из них мы увидели сидевшего там Йеркера. Глаза его блестели от восторга. Он явно подружился по крайней мере с полудюжиной цыганят. Больно было смотреть, как при виде нас его восторг словно рукой сняло. Он выбежал из шатра, и на личике его написан был страх.

– Вы уже обедали? – испуганно спросил он.

– Да, – ответила я. – Мы обедаем в десять часов вечера только в самых исключительных случаях.

– А мама расстроилась? – огорчённо спросил он.

– А как ты думаешь? – спросил папа. – Конечно…

И тут Йеркер помчался стрелой, и, когда мы вернулись, он уже лежал в объятиях своей плачущей мамы. Майкен очень хотелось немножко поколотить его. Но мама сочла его спасение от тысячи смертей столь удивительным и необъяснимым, что вместо порки пошла и принесла ему еду – телячье жаркое с соусом, картофель и солёный огурчик, а ещё бутерброд и кисель. Всё это мигом исчезло в его беззубом ротике с достойной восхищения быстротой.

– Всё правильно, – заметил Сванте. – Блудного сына следует покормить жарким из откормленного телёнка. Таков обычай[92].

Да, жизнь полна разных потрясений. Наш старый Улле – он колол нам дрова – ушёл из жизни. Он был двоюродным братом Алиды – чуточку слабый, но сердечный и добрый старичок, который, несмотря на свою слабость, настроен был весьма философски. Я горюю о нём, как горюют о людях, окружавших тебя во все времена твоего детства. Как-то раз он выстругал для моей куклы деревянную кроватку, и я никогда этого не забуду.

Алида оплакала его от чистого сердца, частично потому, что была привязана к нему, а частично потому, что любит поплакать. И ещё она облачилась в глубокий траур. Но на днях ужасная мысль ударила ей в голову, и как раз в тот момент, когда она лепила фрикадельки, она разразилась целым потоком слов:

– С ума я, что ли, сошла, носить красные брюки, когда Улле взял да и помер.

Затем она ударилась в слёзы, да так горько плакала, что если бы Улле услышал её, он бы наверняка сказал то, что так часто говаривал при жизни:

– Всё правильно! Женщины должны плакать!

Потрясение номер три случилось сегодня, и это было так неприятно, что мне даже не хочется говорить об этом. Я выполняла поручение мамы и, проходя мимо дома, где живёт Марианн, увидела Стига Хеннингсона, стоявшего в воротах.

– К твоим услугам, – сказал он. – Послушай-ка, Марианн очень хочет поговорить с тобою.

«Странно, – подумала я, – ведь всего пару часов назад я встречалась с Марианн в школе». Но всё равно я потопала вверх по лестнице – узнать, что ей нужно. Стиг последовал за мной. Как тебе, возможно, известно, он живёт в том же пансионе, что и моя подруга.

Мы вошли, но никакой Марианн там не было, и вообще ни одной живой души.

– Она в моей комнате, – сказал Стиг.

Не знаю, поверила ли я ему, но, во всяком случае, вошла туда и посмотрела. Комната была пуста.

– Тогда, наверное, она вышла, – произнёс Стиг.

И захлопнул за собою дверь.

– Мне кажется, ты чертовски мила, Бритт Мари, – немного погодя сообщил он.

– А мне, чёрт побери, тысячу раз наплевать, что ты думаешь, – выругалась я. – Выпусти меня!

– Чего спешишь, – уговаривал он. – Мы ведь можем немножко побеседовать.

– Мне ведь не о чём с тобой говорить, – разозлилась я. – А теперь я пойду.

– Не верю, – подло улыбаясь, проговорил он и подошёл чуть поближе. – Не будь такой спесивой, Бритт Мари. Тебе никогда не завоевать любовь парня, если ты не станешь чуть помягче и не пойдёшь ему навстречу.

– Думаю, ты не способен судить, что любят и что не любят парни! – в ярости вскричала я. – Как ты можешь с высоты своего роста разговаривать, как сопливый щенок!

И я пошла прямо к двери. Он схватил меня, но Сванте и я, верно, не случайно тренировались, нанося удары джиу-джитсу[93] друг другу. А к тому же ты ведь знаешь доморощенные уловки негодяев. Я вырвалась и, злая, как паучиха, выскочила за дверь. Волосы у меня стояли дыбом. Почти в ту же самую минуту вернулся домой Оке, он тоже живёт здесь… Понимаешь, у фру Линдберг самый большой школьный пансион в нашем городе… У меня было большое желание попросить Оке помочь мне отколотить Стига. Но каким бы хорошим ни был маленький добрый Оке, он не борец. Так что я без единого слова рванула дальше.

Во мне всё кипело от бешенства, и я была вынуждена выпустить пар; поэтому, вернувшись домой, я рассказала обо всём Сванте.

– Выйди из дома и убей кошку! – сказал он, потому что увидел, как мне необходимо разрядиться и излить свой гнев. Но сам он был не менее зол, чем я, и это замечательно подействовало на меня.

– Как плохо, когда тебе всего лишь четырнадцать лет, – вздохнул он, – а иначе этому подлецу не поздоровилось бы, я быстро начистил бы ему морду.

– О, никаких хлопот из-за меня, – сказала я. – Раньше или позже я сведу с ним счёты сама.

Жизнь полна потрясений, Кайса. Можешь поверить словам твоей закалённой тяжкими испытаниями

Бритт Мари

2 апреля

Что я говорила, Кайса, что я говорила? Разве я не говорила, что жизнь полна потрясений, или, может, я этого не говорила? Я и сама не знала, насколько была права.

Можешь ли ты понять, почему нельзя быть счастливой? Ведь быть счастливой так весело и так скучно быть печальной. Вероятно, это для того, чтобы закалиться, так я думаю. А теперь я – закалённый человек.

Пожалуй, лучше мне объяснить чуть подробнее. Ты, вероятно, удивляешься, что же случилось? О, всего лишь то, что моя жизнь разбита. Только это, и ничего другого. А в остальном – ничего не случилось. Никаких стихийных бедствий или драматических происшествий с убийствами, насколько мне известно. Все остальные люди ходят вокруг, и вид у них такой, словно они думают, будто Земля – замечательно прекрасное место обитания. И только я знаю: жить здесь – невыносимо.

Ты отгадала верно. У меня муки неразделённой любви. Такое можно доверить только ровеснице.

Взрослые никогда в жизни не поймут, что, когда тебе пятнадцать лет, можно прийти в смертельное отчаяние из-за любви. Если б они только знали! Я имею в виду, знали бы, как болит моё сердце. Думаю, что мои страдания, если сравнить их со страданиями большинства прославленных жертв любви, достойны стать в один ряд с ними.

Бертиль не обращает на меня ни малейшего внимания. Да, так и запиши. Бертиль не обращает на меня ни малейшего внимания. Всего восемь слов, и всё же как тяжело их писать.

Как будто мы никогда вместе не смотрели на луну, не бродили вокруг по лесам и полям, не танцевали, не ходили в кино и не катались на лыжах. Неужели всё это мне только снилось?

Заползая по вечерам в постель, я мучаю себя вопросами: во имя Всех Святых, почему, почему, почему? Почему он больше не смотрит на меня? Я пыталась встретить его, чтобы спросить начистоту: почему? Но он целеустремлённо и сознательно избегает меня, а если мы когда-нибудь встречаемся, то он абсолютно холодно кивает и проходит мимо. А я иду домой и смотрюсь в зеркало: не появилось ли у меня несколько седых волос?

Если он нашёл другую девочку, которая нравится ему больше меня, то, мне кажется, он должен был бы об этом сказать. Он, девиз которого «Хранить верность», попросту не может вести себя так. И всё-таки он ведёт себя именно так. Меня удивляет, почему… ах, ну вот, я начинаю снова.

Иногда я резко говорю себе: «Разве у тебя нет гордости? Зачем ты горюешь о человеке, который так обращается с тобой?»

И смиренно отвечаю себе: «Нет, у меня вообще нет гордости, ни малейшей!»

Ну, довольно об этом! Ведь всё равно жить надо. Я брожу по дому и пытаюсь делать вид, будто ничего не произошло. Я даже более резва и шаловлива, чем обычно, чтобы никто в моей семье ничего не заподозрил. Но папа иногда так испытующе смотрит на меня, а сегодня, когда я особенно буйно и весело вела себя, мама огорчённо спросила меня:

– Бритт Мари, почему ты грустишь?

Так что, кажется, не такая уж я великая актриса, какой себя воображаю!

Я помчалась в свою комнату, чтобы чуточку всплакнуть. Потому что если есть на свете что-либо, чего я не выношу, так это жалости к себе. Отказываюсь от соболезнования моему горю, запомни это и ты, милая Кайса!

Но вчера ведь было 1 апреля, и невозможно бродить, словно какая-нибудь плакальщица, когда стайка прочих братьев и сестёр в такой степени оживлённа, весела и шумлива. Сванте, должно быть, не спал целую ночь, придумывая самые разнообразные первоапрельские шутки и проказы. Перед ланчем ему не надо было идти в школу, и он начал действовать уже с самого утра.

В доме у нас два телефонных аппарата. Один непременно нужен папе в его кабинете. В девять часов утра зазвонил второй телефон – в прихожей. Подошла к телефону Майкен.

– Алло, – ответил матёрый голос – явно голос человека с бородой. – Говорят с телефонной станции. Нужно проверить ваш телефон. Будьте добры, скажите в трубку: «Э-э».

Вероятно, Майкен забыла, какой сегодня день, потому что послушно сказала:

– Э-э.

– Громче! – произнесла Телефонная станция.

– Э-э! – громко сказала Майкен.

– Ещё громче! – приказала Телефонная станция.

– Э-э! – заорала Майкен таким голосом, словно отдавала войску команду броситься в атаку на врага.

– Хорошо! – похвалила её Телефонная станция. – Высуньте язык!

– Это ещё что? – ответила совершенно сбитая с толку Майкен. – Что за глупости?

Тут Телефонная станция прыснула со смеху и отвратительным голосом негодника Сванте запела:

– Апрель, апрель!

Майкен страшно разозлилась и поклялась отомстить. А вскоре настал и мой черёд взывать о мести.

Когда я после полудня вернулась домой и мирно и спокойно готовила уроки, в дверь позвонили. Я пошла и открыла дверь; снаружи стоял маленький мальчик по имени Фольке. Мама Фольке убирает квартиру ректора моей школы и живёт в одном доме с ней. И этот Фольке сказал мне, что «Бритт Мари должна сейчас же зайти к ректорше фрёкен Лунд домой».

Я подумала, что это, возможно, первоапрельский розыгрыш, и спросила:

– Почему она не позвонила, вместо того чтоб посылать тебя?

– Её телефон разбился, – сказал Фольке.

И тогда я, понятное дело, пошла. Слякотно и неуютно было на улицах, да и путь тоже совсем не близкий. Так я и шла, раздумывая, что дурного я натворила, если ректору так уж необходимо срочно поговорить со мной.

Я позвонила, и сама фрёкен Лунд отворила мне дверь. Я сделала изящный книксен[94] и вопрошающе посмотрела на неё. А она вопрошающе посмотрела на меня.

– Что у тебя на сердце, милая Бритт Мари? – спросила она.

– Я думала, вы, фрёкен Лунд, хотите поговорить со мной, – ответила я.

– Нет, я ничего об этом не знаю. Но ведь сегодня первое апреля, – улыбнувшись, сказала она.

«Горе тебе, Сванте, когда я схвачу тебя», – подумала я, так как ни минуты не сомневалась в том, кто был подстрекателем.

Перед фрёкен Лунд я, запинаясь, как можно любезнее извинилась.

В результате я была приглашена на чашку кофе с дивным бисквитом, так что эта первоапрельская шутка провалилась, поскольку мне всё время было приятно. Но отомстить я всё равно отомщу!

Я отправилась домой, и мы с Майкен соединили наши умные головы, но ничего путного так и не придумали.

Но вот случилось так, что после обеда мама послала Сванте отнести какую-то книгу Тётушке Лиловой. А с Тётушкой Лиловой дела обстоят так, что хотя она неслыханно очаровательна, но болтает так нудно, и ещё у неё множество семейных альбомов, которые она так охотно показывает! Я не раз попадалась на эту удочку и теперь уже точно знаю, что именно перитонит уложил её кузена Альберта на смертный одр и что именно ужасное воспаление лёгких унесло из жизни её тётушку Клару. Лица их обоих – и Клары, и Альберта – были многократно запечатлены на фотографиях в её альбоме, а вдобавок там были фотографии примерно ещё девяноста пяти родственников.

Когда Сванте ушёл (после разнообразного скулежа, потому что он, как и мы, боится болтовни Тётушки Лиловой), в моём мозгу вспыхнула молния гениальности, и я совершенно отчётливо узрела путь своих дальнейших действий. Ринувшись к телефону, я лихорадочно позвонила Тётушке Лиловой. И сказала, что Сванте уже пошёл к ней с книгой.

– Вы ведь, тётушка, знаете, какой Сванте стеснительный, – продолжала я. – А теперь есть кое-что, о чём он хотел бы попросить вас, тётушка, но, верно, не осмелится сказать вам об этом.

– Вот как, – закудахтала Тётушка Лиловая, – что бы это могло быть?

– Понимаете, тётушка, ему так безумно хочется заглянуть в ваш альбом с фотографиями, о котором он столько слышал от меня. У вас, тётушка, вероятно, не найдётся времени показать ему альбом?

– Конечно, конечно найдётся, – ответила Тётушка Лиловая. – Мне это доставит удовольствие!

– Спасибо, милая тётушка, – поблагодарила я. – Не обращайте внимания, если он начнёт протестовать. Он делает это только потому, что считает необходимым, из упрямства.

Затем Майкен и я набросили на себя плащи и ринулись на улицу. И мы веселились весь ближайший час так, как я не веселилась с тех пор, когда малышкой в первый раз попала в цирк. Я забыла и про своё разбитое сердце, и про всё на свете.

Тётушка Лиловая живёт в нижнем этаже и ещё не опустила шторы, так что у нас перед глазами был прекрасный вид на нашу несчастную жертву. Сванте сидел, корчась, словно уж, а Тётушка Лиловая расположилась рядом с пятью альбомами, которые листала от первой страницы до последней. Иногда она делала небольшой перерыв, и мы понимали, что она читает доклад о ком-то из множества наиболее примечательных родственников.

Примерно через час с небольшим Сванте, шатаясь, вышел из дома, и мы услышали, как Тётушка Лиловая, стоя в дверях, заверяла Сванте, что если бы кузен Альберт явился к врачу немного раньше, то был бы жив ещё и по сей день.

Когда Сванте прошёл примерно двадцать пять метров, мы с Майкен обхватили его с двух сторон.

– Милый малыш Сванте, – сказала Майкен, – подумать только, как ты интересуешься альбомами с фотографиями, а я и не знала!..

– А мне бы хотелось задать моему милому любимому братцу, – сказала я, свободно перефразируя Харриет Лёвенельм[95], – хорошую взбучку, настоящую трёпку!

И, подхватив Сванте под руки, мы, торжествуя, повели его домой. Он барахтался изо всех сил, но что он мог сделать против двух мужеподобных женщин!

А вернувшись домой, мы внесли Сванте в его комнату и сунули в постель, одетого и в башмаках. Затем довольно осторожно уселись на него и запели:

– Апрель, апрель!

Мы отомстили ему!

Но сегодня уже 2 апреля, и мне грустно, как никогда. В своей беде я совершила нечто такое, чего никогда раньше не делала. Обещай никому об этом не говорить, тогда я расскажу тебе обо всём!

Я побывала у гадалки. Ты ведь знаешь, когда над дорогой, по которой идёшь, сгущаются сумерки и звезда надежды больше не светит, тогда обращаются к сверхъестественным силам, чтобы обрести ясность.

Разумеется, не хочу утверждать, что Крёса Тильда прямо-таки сверхъестественное существо. Она сверхъестественно грязна, да, она такая, и это, пожалуй, единственное, что в ней сверхъестественного. «Всё-таки, – подумала я, – быть может, перст судьбы начертает кое-какие письмена на её грязнущих обрывках карт». И тогда я уговорила Аннастину пойти со мной. Вообще-то уговорить её было нетрудно.

Крёса Тильда живёт в маленькой-премаленькой лачуге, которая вот-вот рухнет. Она живёт на окраине города, в той его части, которая в повседневных разговорах называется «Горе Луковое». Это наш злачный квартал, и он почти столь же живописен, как «Старый город»[96] у вас в Стокгольме. Маленькие лачуги подпирают друг друга изо всех сил, а иначе они бы наверняка давно рухнули. И, как ты понимаешь, там живёт не самое высшее общество нашего городка.

Там обитает по-настоящему великолепное сборище живописных хулиганов, и наш городской прокурор говорит, что, не будь квартала «Горе Луковое», городу вообще не понадобился бы никакой полицейский корпус.

Когда спустилась темнота и зажглись фонари, мы с Аннастиной направили наши стопы к злачному кварталу. Но там освещение было плохое, и на душе у меня стало почти жутко. Я пошарила во внутреннем кармане плаща, нет ли у меня с собой денег.

– Тебя что, блохи кусают? – спросил какой-то парень, стоявший на углу улицы и заметивший мой манёвр.

Мы вздохнули с настоящим облегчением, когда наконец вошли в сени Крёсы Тильды, где можно было с грехом пополам выпрямиться, и постучали в дверь. Через некоторое время Крёса Тильда осторожно высунула голову, а я в ужасе отступила назад. Потому что если ты хочешь видеть подлинный, классический школьный экземпляр гадалки, то возьми в качестве образца Крёсу Тильду! Скрюченная и остроносая, испачканная табаком и грязная, да ещё с каркающим голосом – такова она. И все причиндалы, имеющие отношение к гаданию, у неё тоже есть: три чёрные кошки, и кофейник в очаге, и засаленная колода карт на столе, который вообще завален кофейными чашками, пивными бутылками, картофельными очистками и всякими штучками-дрючками, всем понемногу.

Мне гадали первой. Старуха очистила рукавом один из углов стола и разложила карты в виде звезды.

– Голубка, – сказала она с таким ударением, что это прозвучало как ругательство, – ты выйдешь замуж за богача.

«Ха-ха, – подумала я, – она не знает, что мне суждено умереть в расцвете юности от разрыва сердца».

– В твой дом явится один брюнет, – сказала Крёса Тильда.

«Это развозчик пива», – подумала я, но не произнесла ни слова.

– Между тобой и твоим любимым – большое недоразумение, – продолжала она.

– Это ещё что, какое такое недоразумение?! – закричала я.

– Голубка, – снова произнесла Крёса Тильда, да так резко, что я подскочила. – Не задавай вопросов! В своё время всё разъяснится.

Затем она немного поболтала о письме, которое, мол, приплывёт ко мне по воде, и о прекрасном пути, который мне предстоит, но меня заинтересовали лишь её слова о недоразумении.

На обратном пути я непрестанно размышляла об этом, и Аннастина была серьёзно задета тем, что я не разделила её радости: ей предстояло выйти замуж за очень высокопоставленного человека.

«Недоразумение» – как, по-твоему, может такое быть?

Об этом размышляет одна очень печальная голубка.

17 апреля

Дорогая Кайса!

Весна! Весна! Самая удивительная весна, которая только случалась в истории рода человеческого. В этом я уверена. Во всяком случае, желая избежать преувеличений, скажу: такой не случалось в жизни Бритт Мари Хагстрём.

Неужели это я собиралась умереть в столь юные годы от разрыва сердца? Дорогая, с этим придётся подождать. И подождать довольно долго. Моё сердце просто отказывается разорваться в это время года. Как можно умереть, когда скворцы на яблоне перед моим окном каждое утро выводят такие жизнерадостные трели, а повсюду на солнце – подснежники и крокусы высовывают свои головки из-под земли? Ну ладно, если быть честной до конца, я не могу обвинять во всём скворцов и крокусы. В том, что мне стало лучше, есть, вероятно, и небольшая доля заслуг Бертиля. Крёса Тильда была права. Тут таилось недоразумение. А может, следовало бы сказать: подлый поступок. Ты в состоянии выслушать меня?

Да, понимаешь, когда я дошла до такого предела, что раздумывала, какой способ покончить с собой лучше: прыгнуть ли в озеро или всадить в себя несколько сотен граммов первоклассного крысиного яда, ко мне в комнату ворвался Сванте. Это было вчера вечером. Он скрежетал зубами, подпрыгивал и шипел:

– Негодяй, скотина, мерзавец, мерзкий бандит!

– О ком ты? – спросила я.

– О Стиге Хеннингсоне, – ответил он.

– Что случилось, что такое? – повторяла я.

И тут я всё узнала. Надеюсь, мы с тобой такие друзья, что и у тебя по спине побегут мурашки, когда я расскажу всю историю. Оказывается, Стиг Хеннингсон пошёл к Бертилю и наболтал ему про меня всякие пакости. Помнишь, как он обманом заманил меня в тот раз в свою комнату? Бертилю же он сказал, что я пошла туда совершенно добровольно и что я не из тех, на кого можно положиться. Бертиль, естественно, ему не поверил, но тогда Стиг взял Оке в свидетели того, что я вышла из его комнаты. Когда я пишу эти строки, во мне всё кипит, как в жерле Везувия перед самым извержением этого вулкана. Я по-прежнему не могу понять, что подобная низость возможна.

Именно Оке и рассказал Сванте, как всё было на самом деле. Бедняга Оке! Он чувствовал себя бесконечно несчастным из-за всей этой истории.

После того как Сванте, сопровождая свои слова кошмарнейшими угрозами, выложил всё, что знал, я долго сидела молча, словно меня – бух! – ударили дубиной по голове. Но постепенно у меня начала болеть душа. Я была ранена, ранена до мозга костей, оскорблена тем, что Бертиль мог так дурно подумать обо мне. Неужели он мог так поступить? Почему он даже не поговорил со мной, а осудил, не выслушав?!

– И почему я не ел чуть побольше шпината на своём веку, – сокрушался Сванте, – чтобы стать таким же сильным, как Карл Альфред. Я не могу вздуть Стига, как бы мне этого ни хотелось. Но, – вдруг сказал он, – я сейчас же отправляюсь к Бертилю!

– Вот этого ты как раз и не сделаешь! – вскочив, закричала я, потому что была преисполнена горечью. И думала, что Бертилю было бы полезно узнать правду, когда бы я из-за своей юной любви лежала на смертном одре, бледная, прекрасная, как преждевременно сорванный цветок.

Но у Сванте были совсем другие планы. Схватив шапку, он ринулся в весенние сумерки, хотя я, стоя на крыльце, кричала ему до посинения, чтобы он вернулся.

Итак, это было вчера вечером. С тех пор разыгрались, как имеет обыкновение говорить Алида, великие «драмы». Эпилог появился совсем недавно на нашей собственной скамейке, именно там, у излучины реки. Но тогда виновника драмы, этого мерзавца Стига, с нами не было, тогда мы сидели там только вдвоём.

Вот как всё это произошло.

После того как я целый день ворчала на Сванте из-за того, что он вчера вечером помчался к Бертилю, я решила прогуляться.

Частично чтобы чуточку успокоить свои слабые нервы, а частично чтобы… Ну ладно, возможно, я надеялась встретить Одну Известную Личность. Кроме того, небо было зеленовато-яблочного цвета, а ивы внизу у реки стояли в нежнейше-призрачном убранстве.

Я встретила Бертиля у самой излучины реки. И ты наверняка никогда не видела человека столь несчастного, как он, когда он просил прощения за то, что усомнился во мне.

Он сказал: это случилось потому, что верность означает для него всё на свете, и он совершенно обезумел после рассказа Стига.

Я едва слышала его слова. Душа моя пела, и я простила бы его, если бы он даже думал, что это именно я была Мессалиной[97] или любой другой порочной и пользующейся дурной славой особой.

Он встретился со Стигом и расквитался с ним. И если судить по выражению его лица, то я не думаю, что сведение счетов было особенно приятным для Стига.

Потом мы сидели там, у излучины реки, на скамейке. Час, два часа. И болтали, ой, как мы болтали! В разгар нашей беседы мимо прошёл Сванте. Он так ухмылялся, что рот у него был почти до ушей. Высоко подняв шапку, Сванте сказал:

– Добрый вечер! Похоже, в этом году будет хороший урожай слив.

Сливы в апреле! «Дурак», – подумала я, но не произнесла это слово вслух. Ведь тогда, может, Бертиль не поверил бы, что я так прелестна, как на самом деле.

– Я думаю стать инженером. – заявил Бертиль, когда Сванте ушёл, и швырнул большой камень в озеро.

Он сделал это, только чтобы подчеркнуть: упомянул он о своих планах как бы случайно.

– Станешь инженером? – переспросила я. – Да, по-моему, инженер – хорошая профессия.

– Но до этого пройдёт немало времени, – сказал Бертиль.

– Да, – согласилась я, – до этого пройдёт немало времени.

И, произнеся эти слова, я почувствовала страшную радость, и мне было решительно всё равно, сколько лет понадобится на это. Потому что теперь, когда я не собираюсь вымереть в расцвете молодости, у меня, знаешь ли, так жутко много лет впереди. Да и у Бертиля тоже.

Я знаю, что ты подумаешь. Ты подумаешь: «Девчонка – законченный придурок. Ей всего пятнадцать лет, а она уже бредит, что будет ждать мальчишку, который станет инженером. Младенцы», – думаешь ты, да-да, не отрицай!

Но тогда я тебе ещё кое-что скажу. Во-первых, Бертиль не просил меня ждать, а во‑вторых, я не обещала его ждать. Уверяю тебя: никаких торжественных клятв друг другу мы не давали. И естественно, в глубине души я прекрасно знаю, что встречу множество молодых людей, а он – ничуть не меньше молодых девушек, прежде чем кто-либо из нас поймёт, кто наш избранник или избранница. Знаю, так оно будет, и так оно и должно быть.

Но всё-таки. Разве никогда не было примеров того, что двое людей полюбили друг друга ещё в школьные годы, а потом держались вместе всю жизнь? Милая Кайса, подумай хорошенько и скажи, что ты действительно слышала такие истории. Я не требую, чтобы ты знала такие случаи из круга твоих ближайших знакомых, но я думаю, что ты, возможно, слышала: такое случалось где-нибудь в Норботтене[98] в начале XX века или что-нибудь в этом роде.

И вообще. Почему нельзя внушить себе, хотя бы приблизительно, всё что угодно в такой сказочно тёплый и сладостный весенний вечер, когда тебе всего пятнадцать лет? Разве мечты – не одно из священнейших прав юности? Быть может, жизнь жесточайше разрушит мои мечты, это мне неведомо, да именно сейчас мне нет до этого дела. Потому что именно сейчас, понимаешь, Кайса, именно сейчас так чудесно жить. За моим окном простирается весенний вечер, самый синий из синих весенний вечер, какой только мне довелось пережить. Черёмуха покрылась крупными почками, яблони готовы распуститься и подарить свои розовые нежные букетики цветов. И если я высуну за окно нос, то почувствую, как сильно пахнет весной.

Весь дом спит, но милая, добрая, благословенная Майкен затопила печь в моей комнате. Правда, весна ещё не вторглась всерьёз в нашу старую деревянную лачугу. Всё так тихо, так мирно, так сладостно. Кайса, ты думала о том, сколько в мире удивительных ароматов и красок, форм и звуков и как чудесно, что у человека есть его пять чувств, чтобы, как сегодня вечером, впитывать все свои впечатления? Не помню, чтобы я когда-нибудь так отчётливо осознавала все свои чувства, как сегодня вечером. Подумай, если бы можно было взять благоухание первых фиалок весной, аромат затылка только что выкупанной Моники, запах свежеиспечённого хлеба, когда ты голодна, рождественской ёлки в сочельник и смешать всё это с потрескиванием огня в тихий осенний вечер, когда дождь ударяет по стеклу, с мимолётной лаской мамы, когда ты грустна, с «Менуэтом» Бетховена и «Ave Maria» Шуберта, с пением моря, с сиянием звёзд и тихим журчанием реки, с папиными деликатными лёгкими шутками, когда мы сидим вместе по вечерам… Да вообще, если взять чуточку всего прекрасного, красивого и весёлого, что есть в мире, не кажется ли тебе, что получилась бы смесь, которую можно применять как успокоительное средство в больницах? Ты думаешь, я сошла с ума, да? Нет, Кайса, я не сошла с ума, я только так нелепо, безумно, головокружительно рада, и так чудесно, чудесно. Чудесно жить на свете!

Когда я была в самом глубоком отчаянии, я пыталась утешить себя тем, что через много биллионов лет этот земной шар прекратит своё существование, и тогда не так уж много будет значить, что однажды весной Бритт Мари Хагстрём, когда ей было всего пятнадцать лет, бродила с сокрушённым сердцем. К тому же я пыталась внушить себе, что вообще ничто ничего не значит, но я всё это время знала: такая мысль ошибочна. Даже если моя жизнь – всего лишь самая-самая крохотная капля в бурлящем море времени, бесконечно важно, что я счастлива, бесконечно верна и честна, что я работаю и люблю жизнь. Не думаешь ли ты то же самое?

Твой живущий именно сейчас напряжённой жизнью друг

Бритт Мари

P.S. Когда я шла домой, я мельком видела Стига Хеннингсона. У него великолепный синяк под глазом, и поверь мне, этот фингал очень украшает его физиономию.

Сноски

1

Экелиден – поросший дубом склон (шв.). – Здесь и далее прим. пер.

2

Смостад – маленький город (шв.).

3

Основатель шведской королевской династии (1523–1654).

4

В 1518 г. датский король Кристиан II (1481–1559) высадился в Швеции, где и состоялась битва при Бреннчюрке. Победил Стен Стуре Старший, представитель шведского дворянского рода, регент и правитель страны долгие годы.

5

«Моя милочка, чего тебе больше желать?» (нем.) – рефрен стихотворения немецкого поэта Генриха Гейне (1797–1856) «Твои жемчуга и алмазы…» из сборника стихотворений «Книга песен».

6

Авеста – шведский курорт с целебными источниками.

7

Э́ре – шведская мелкая монета.

8

Возможно, эти прозвища и игры навеяны романами американского писателя Джеймса Фенимора Купера (1789–1851). Герой цикла из пяти книг – Натти Бумпо – выступал также под именем Соколиный Глаз («Пионеры», «Последний из могикан», «Прерия», «Зверобой», «Следопыт»).

9

Североамериканские племена индейцев, живущих ныне в резервациях Северной и Южной Дакоты.

10

Книжка-картинка шведской писательницы и художницы Эльзы Бесков (1874–1953).

11

Очень известная в Швеции книжка-картинка детского писателя Ивара Аросениуса (1878–1909).

12

Согласно народному поверью, аист приносит детей.

13

Большая улица (шв.).

14

Архольм – остров в Руслагене. Вальс написан в местном пансионате аптекарем Хэрманом Свенониусом (1879–1946).

15

Шведская миля равна 10 км.

16

Имеется в виду знаменитая книжка-картинка Эльзы Бесков «Дети лесного гнома» (1910).

17

Держать за кого-нибудь большой палец означает болеть за кого-нибудь (при этом большой палец зажимается в кулаке).

18

Барышня, девица, учительница; зд.: перед фамилией (шв.).

19

Оценка знаний, равная примерно 4. В настоящее время в шведских учебных заведениях – пятибалльная система.

20

Стрёммен – протока в скалистых островках у берегов Стокгольма.

21

Опроменад – прогулка, гулянье (фр.), разг., устаревшее, теперь ироническое. Зд.: берег реки (шв.), речной променад.

22

«Играющие дураки» (англ.).

23

Гавайский танец с волнообразными движениями. Иногда исполняется в кабаре разных стран.

24

В 1940–1950-х годах женщины носили чулки со швом.

25

Набережная, одна из центральных улиц Стокгольма.

26

Бритт Мари специально усиленно имитирует насморк: «Нечего тут выступать с разными подлыми инсинуациями».

27

Небрежно, непринуждённо (фр.).

28

Кубинская песня «О голубка моя» (исп.).

29

Рисунки и тексты с продолжениями, комиксы.

30

1 Очень популярная книжка-картинка Эльзы Бесков (1930).

31

2 Повесть канадской писательницы Люси Мод Монтгомери (1874–1942), принёсшая всемирную известность её автору; экранизирована в 1919, 1934 гг. В 1985 г. книгу поставили и на телевидении.

32

3 Книга для девочек крупной шведской писательницы Марики Шёрнстедт (1875–1954), посвящённая становлению характера главной героини повести – Уллабеллы.

33

Пять циклов любовно-исторических приключенческих романов (1857–1863) из времен Тридцатилетней войны (1618–1648) между испанскими и австрийскими Габсбургами (династия будущих императоров Австрии), классика финляндской литературы, писавшего на шведском языке, Сакариаса Топелиуса (1818–1898).

34

«Мария Стюарт» принадлежит перу австрийского писателя Стефана Цвейга (1881–1942). Мария Стюарт (1542–1587) – шотландская королева с 1561 (фактически) по 1567 г. Претендовала также на английский престол. Предана суду и казнена.

35

Серенада (нем.).

36

Денежная единица в Швеции и ряде других стран.

37

Госпожа (шв.).

38

Они хоть и не хороши собой, но зато – два сапога пара! (дат.) Это своего рода перефраз датского сказочника Х. К. Андерсена из сказки «Пастушка и трубочист» (1845): «Они были отличной парочкой».

39

Фальстаф Факир – псевдоним поэта и журналиста Акселя Валленгрена (1863–1896). Известен своими пародиями и юмористическими сказками («Помперипосса с длинным носом», переведена на русский язык).

40

Игра слов: в шведском языке слово «Piano» означает «рояль», a «Pino» – «мука, страдание».

41

Йон Блунд (blunde (шв.) – вздремнуть) – сказочное фантастическое существо шведского фольклора, навевающее детям волшебные сны.

42

Коралловое море – море у берегов Австралии, Новой Гвинеи, Новой Каледонии. Покрыто многочисленными коралловыми рифами и островами; Bank – подводная мель (нем.). Диана-Банк находится у Больших Антильских островов.

43

Мужская и женская одежда народов Юго-Восточной Азии и Океании: прямоугольный кусок хлопчатобумажной ткани, обёрнутый вокруг пояса в виде длинной (до щиколоток) юбки.

44

Сборник стихотворений шведского поэта и романиста, члена Шведской академии, лауреата Нобелевской премии Вернера фон Хейденстама (1859–1940).

45

Перефразированные слова замечательного шведского поэта-романтика Эсайаса Тегнера (1782–1846) из поэмы «Сага о Фритьофе» (1819–1825): «Не гордись славой предков, у каждого она только своя». В основу этих слов Тегнера положено изречение Высокого (бога Óдина) из литературного памятника Старшая Эдда (Исландия, XIII век):

Счастлив, кто славу и благо заслужит

Собственной силой себе.

Цит. по: Эдда. М., 1917. С. 288. Перевод С. Свириденко.

46

Время перед Рождеством. В Швеции – четыре недели.

47

Новый Завет. От Матфея, 3: 3. Исполняется псалом в первый день адвента.

48

Арендованный безземельным крестьянином – торпарем – участок земли (шв.).

49

Деньги (англ.).

50

Кальмарская уния (1397–1523) – объединение Дании, Норвегии (с Исландией) и Швеции (с Финляндией) под верховной властью датских королей. Оформлена в шведском городе Кальмаре. Распалась с выходом из неё Швеции. Датско-норвежская уния сохранялась до 1814 г.

51

13 декабря в Швеции торжественно празднуют День святой Люсии. Предварительно местная газета организует конкурс читателей, которые выбирают самую красивую девушку, и она с венцом из свечей на голове возглавляет торжественное шествие. Здесь описывается семейное празднование Дня святой Люсии.

52

2 В доме обычно бывает Люсией мать или старшая сестра, хозяйка дома.

53

1 Ребёнок, который во время празднования Дня святой Люсии или Рождества появляется в длинной белой рубашке и головном уборе, похожем на фунтик.

54

1 Мериканто Оскар – капельмейстер Финской оперы (1868–1924); текст Виктора Сунда (1891–1924).

55

Удар с помощью широкого размаха руки, применяемый в боксе (англ.).

56

Шведская поговорка.

57

Нюстрём Йенни – художница (1854–1946), издала и сама проиллюстрировала в 1882 г. первую чисто шведскую книжку для детей, сборник народных стишков «Книга для детской».

58

За Родину (лат.).

59

Новый Завет. От Луки, 2: 1.

60

Новый Завет. От Луки, 2: 8.

61

Историческое произведение (1905–1910) Вернера фон Хейденстама, написанное для школьников.

62

Лирический роман шведской писательницы, члена Шведской академии, лауреата Нобелевской премии Сельмы Лагерлёф (1858–1940).

63

Книга американской писательницы Джин Уэбстер (1876–1916).

64

Так зовут героинь одноимённой сказочной книжки-картинки Эльзы Бесков «Тётушка Зелёная, Тётушка Коричневая и Тётушка Лиловая» (1918).

65

Одна из исторических областей Швеции.

66

Конец июня.

67

Канун 1 мая, Дня святой Вальборг.

68

Бедная маленькая богатая девочка (англ.).

69

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – медицинская сестра из Англии. Организовала отряд санитарок и руководила им во время Крымской войны 1853–1856 гг. Международным комитетом Красного Креста учреждена медаль имени Флоренс Найтингейл (1912).

70

Медаль Карнеги учреждена в Англии ещё до Второй мировой войны. Присуждается ежегодно автору выдающейся детской книги.

71

Возможно, это шведское название книги «Беседы Эпиктета», написанной римским философом-стоиком Эпиктетом (ок. 50 – ок. 140). Эпиктет был рабом, позднее вольноотпущенником, а книга его содержала моральную проповедь. Центральная тема учения Эпиктета – внутренняя свобода человека – освещена его учеником, древнегреческим историком и писателем Флавием Аррианом (между 95–175).

72

«Ты – молодчина» (англ.).

73

1 См. примеч. на с. 60.

74

Герой одноимённой повести (1886) американской писательницы Фрэнсис Бёрнетт (1849–1924).

75

Рагнарёк – в скандинавской мифологии – «сумерки богов», гибель богов.

76

Бык (англ.) (1831–1890) – знаменитый вождь племени сиу.

77

Сократ (470/469–369 до н. э.) – мудрый греческий философ, которому его жена Ксантиппа, согласно преданию, поднесла чашу с ядом, когда он был приговорён к смерти.

78

Роман английского писателя и поэта Р. Л. Стивенсона (1850–1894) «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886).

79

Ибсен Хенрик (1828–1906) – норвежский драматург XIX–XX вв. Его пьеса «Кукольный дом» («Нора», 1879) вместе с другими его драмами оказала большое влияние на развитие мировой драматургии и театр.

80

Кристина Нильссон (1843–1921) – известная шведская певица.

81

София – жена (1836–1913) короля Оскара II (1829–1907), правившего Швецией с 1872 по 1907 г. и Норвегией в 1872–1905 гг.

82

Мария Антуанетта (1755–1793) – жена французского короля Людовика XVI (с 1770). Казнена в 1793 г.

83

Героиня одноимённого произведения крупного шведского романиста и драматурга Яльмара Бергмана (1883–1931).

84

Моя дорогая матушка (фр.) – одна из героинь романа «Соседи» популярной шведской писательницы Фредрики Бремер (1801–1865).

85

Господин Средний Швед (шв.).

86

Альмквист Карл Юнас Луве (1793–1866) – шведский новеллист и лирик.

87

Людовик XVI (1754–1793) правил Францией с 1774 г. Свергнут народным восстанием и казнён.

88

1 Пьексы – специальная обувь для лыж с загнутыми кверху носками (фин.).

89

Имеется в виду сказка из сборника «Норвежские народные сказки» норвежских фольклористов Петера Кристена Асбьёрнсена (1812–1885) и Йёргена Ингебретсена Му (1813–1882) «Принцесса с Хрустальной горы». В этой сказке руку прекрасной принцессы получит тот, кто сумеет подняться на вершину скользкой Хрустальной горы.

90

«Постелить мешок» означает шуточную проделку, когда кому-нибудь стелют постель так, что пододеяльник образует короткий мешок.

91

Радуйтесь жизни, потому что огонь в душе ещё горит, сорвите розу, пока она ещё свежа на вид (нем.).

Это повторяющийся пять раз рефрен песни, опубликованной в 1793 г. в Швейцарии под названием «Застольная песня» и ставшей чрезвычайно популярной в Европе. Автор текста – Иоганн Мартин Устери; композитор – Ганс Георг Негели.

92

Имеется в виду притча о блудном сыне, вернувшемся в отчий дом. Новый Завет. От Луки, 15: 20–32.

93

Джиу-джитсу – японская система борьбы.

94

Книксен – поклон с приседанием.

95

Харриет Лёвенельм (1887–1918) – художница и лирическая поэтесса, многие стихотворения которой стали классическими песнями.

96

Так именуется старинный исторический центр Стокгольма, который носит также название «Город среди мостов».

97

Мессалина – жена римского императора Клавдия, известная своей жестокостью и недостойным поведением.

98

Норботтене – одна из северных провинций Швеции.

Content

Астрид Линдгрен
Бритт Мари изливает душу

Смостад, 1 сентября

8 сентября

20 сентября

28 сентября

7 октября

19 октября

10 ноября

17 ноября

28 ноября

Первое воскресенье адвента

14 декабря

22 декабря

На следующий день после Рождества

Снеттринге, новогодний вечер

29 января

10 февраля

15 февраля

3 марта

16 марта

2 апреля

17 апреля

Сноски