Майкл Грубер

День мертвых

© Женевский В., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается Э. У. Н.

На груди Мексики

скрижали начертанные солнцем

лестница столетий

спиральные террасы ветра

пляски забытых эпох

одышка жажда ярость

слепые бьются под полуденным солнцем

жажда одышка ярость

побивают друг друга камнями

слепцы побивают друг друга

люди раскалываются

камни раскалываются

внутри вода которую пьем

горькая вода

вода что усиливает жажду

Где же иная вода?

Октавио Пас. Из «Возвращения»

1

Мексика

О ней Мардер подумал первым делом, когда врач объяснил, что означает тень на экране и что показывают анализы. А Мексика подразумевала незаконченное дело, которое откладывалось годами и почти уже забылось, но теперь вдруг времени стало в обрез: сейчас или никогда. Это если про достойную часть; была и трусость – он страшился объяснений, боялся, что на лицах друзей и родных будет написано: «Ты умираешь, а я – нет, и как бы я тебя ни любил, ты для меня больше не настоящий человек». Сейчас он видел это выражение на лице врача – как предвестие всех грядущих. Герген был хорошим парнем и приличным терапевтом; Мардер наблюдался у него много лет, являясь на ежегодные осмотры. Даже немного смешно: он ведь был здоров, как медведь, артерии – как дуло «моссберга» двенадцатого калибра, все показатели – в норме, что для мужчины за пятьдесят редкость. Они хорошо ладили; может, и не дружили, но во время обследований всегда обменивались шутками, одними и теми же. Мардер всегда говорил: «Сперва скажи, что любишь меня», когда доктор натягивал перчатку и смазанный палец устремлялся навстречу прекрасно функционирующей простате.

И тому подобный юморок, как перед осмотром, так и во время него: толковали о текущих событиях, о спорте, но в основном о книгах. Мардер был довольно известным литературным редактором и одно время возглавлял крупное издательство, однако несколько лет назад пустился в свободное плавание. Герген считал себя знатоком литературы, поэтому Мардер обычно не забывал принести ему очередную книгу, над которой успел поработать, – историческую, биографическую; в сегодняшней разъяснялись причины финансового кризиса. На таких он и специализировался как редактор – на толстенных и вязких, как нуга, томищах, проливавших свет на ужасы нового мира.

Теперь Герген рассказывал Мардеру про его собственный новый мир. Та штука засела глубоко в мозгу, ее нельзя было убрать хирургическим путем, даже с помощью самых хитроумных методов – например, когда по артериальным каналам направляют специальную трубочку, чтобы удалить смертоносный сгусток. Когда Герген закончил, Мардер задал обычный вопрос и получил обычный ответ: ни за что не угадаешь. Рост может и прекратиться, иногда такое случается по неясным причинам; вероятнее же, она начнет подтекать и распространяться, здоровье станет резко ухудшаться, и это растянется на месяцы или годы; или же она просто лопнет, тогда сразу занавес – и здравствуй, мир иной. Мардер верил в этот мир всю свою жизнь – до известной степени – и не то чтобы боялся грядущего перехода, но долгое угасание – паралич, беспомощность, слабоумие – внушало ему ужас.

Мардер оделся, и они церемонно пожали друг другу руки. Герген сказал, что ему очень жаль. Он говорил искренне, но ему явно не терпелось распрощаться с пациентом. Врачей раздражают люди, которым они не способны помочь; Мардеру было знакомо это чувство: ему часто приходилось работать с авторами, не умевшими писать и не желавшими учиться. Смерть, бездарность – все это очень раздражает, таких неловких ситуаций принято избегать.

Покинув врача, Мардер двинулся по запруженным улицам в сторону Юнион-сквер, с ловкостью бывалого ньюйоркца пробираясь через толпы людей, которые его переживут, которые будут здесь, когда его не станет. Он осознал, что этот факт его не удручает. Поступь его была легка; он почти доброжелательно оглядывал проплывающие мимо лица, на многих из которых застыла мрачная маска ньюйоркца – всегда настороже, все мысли о следующем деле или месте назначения. Казалось, за несколько часов, которые он провел у врача, мир прибавил в резкости – как будто кто-то протер очки Мардера тряпочкой. На подходе к парку его осенило, что в последний раз он ощущал подобную неестественную ясность много лет назад, когда служил во Вьетнаме, в сумрачных лесах на границе с Лаосом. И это тоже было странно: Мардер практически не вспоминал о той войне.

Обычно он добирался до дома на метро, но сегодня решил пройтись. Погода выдалась хорошая, солнечная – свежий сентябрьский денек в Нью-Йорке; природа не скорбела по нему, никаких специальных представлений по его душу. В голове его бурлили планы, пустота принесла с собой свободу. Как неизменно говорится в книжках о достижении счастья, этот день – первый в твоей оставшейся жизни, хотя всегда есть шанс, что и последний. Дурацкая фраза неожиданно приобрела более новое, космическое звучание – это мудрые люди и называли «жить в настоящем».

Мардер был человеком осмотрительным и внимательным к деталям, он тщательно все обдумывал, но теперь, перед лицом смерти, его разум работал с непривычной скоростью. Погруженный в раздумья, он чуть не угодил под такси на Хьюстон-стрит. Да, это все решило бы: мысль о суициде проплыла через сознание черным пузырьком, который тут же лопнул. Даже если отставить в сторону религиозные соображения, Мардер ни за что бы не поступил подобным образом со своими детьми: нельзя им было потерять так обоих родителей. Но тут ему подумалось, что оказаться в ситуации, где его с большой долей вероятности могут убить, – это несколько иное дело, особенно если попутно он достигнет своих целей в Мексике. Его разум успокоился, планы стали потихоньку кристаллизоваться. Получится у него или нет, он не знал, но умереть при попытке казалось правильным.

На Принс-стрит ему попалась группа уличных музыкантов в тканых пончо и войлочных шляпах – южно-американские индейцы, судя по всему. Пара флейтистов, ударник и женщина с погремушкой из тыквы-горлянки, певшая высоким гнусавым голосом. Мардер свободно и почти без акцента говорил на мексиканском варианте испанского, но слова женщины разбирал с трудом – что-то про голубку и гибель любви. Когда песня закончилась, он бросил певице в шляпу двадцатку, разнообразив поток монет и долларовых купюр, и был вознагражден ослепительной белозубой улыбкой, в обсидиановых глазах светилась изумленная благодарность. Она по-испански благословила его именем Господним; он ответил благословением на том же языке и пошел дальше.

Его щедрость никак не была связана с последними известиями; он частенько давал людям неслыханные суммы, но в частном порядке и никак иначе. Пруст, как он читал, имел обыкновение оставлять на чай все 100 процентов от суммы заказа, и Мардер порой следовал его примеру. Сам он вырос в семье скромного достатка, но теперь был богат, причем втайне ото всех. И разбогател он благодаря такому нелепому стечению удачных обстоятельств, что так никогда и не принял свою обеспеченность как нечто должное и этим отличался почти от всех знакомых ему богачей: владеть состоянием, не чувствуя прав на него, – это, по опыту Мардера, было редкостью. Тот факт, что он продолжал работать, причем в должности, не предполагавшей чрезмерных доходов, был нехарактерной для него хитростью, прикрытием. Только его адвокат и бухгалтер знали, сколько он на самом деле стоит. При оглашении завещания его детей и нескольких других наследников ждал невероятный сюрприз.

Шагая на юг по Бродвею, он набрел на огромное промышленное здание с декоративным чугунным литьем на фасаде. На первом этаже располагался ряд элегантных ресторанчиков и бутиков, остальные были отданы под элитное жилье. Однако во времена его детства здесь находилась типография, в которой его отец тридцать лет проработал линотипистом. Каждый раз, когда Мардер проходил мимо, у него немножко щемило сердце. Возможно, дело в банальной ностальгии, но Мардер полагал, что с городом творится что-то неладное – по большому счету, Нью-Йорк превратился в место обитания очень богатых людей и тех, кто обслуживает их нужды. Он скучал по городу своего детства – крупнейшему порту, в который стекались грузы со всего мира. Тот город был волнующим и все же понятным, совсем не похожим на нынешний, – теперь сюда не доставляют ничего, кроме цифр, тут не производят ничего, кроме денег. Мардер полагал, что уж по этой стороне города он в отпущенное ему время скучать не станет.

Его квартира-лофт[1] в Трайбеке стоила сейчас за миллион, но все объяснялось просто: Мардер купил ее в начале восьмидесятых на страховку, полученную после смерти отца. «Повезло!» – говорили люди. Удачные вложения в недвижимость встречались не так уж редко, и никто особенно не удивлялся. И действительно, ему повезло, но при обстоятельствах весьма удивительных.

Поднявшись в лофт, Мардер прошел в зону, приспособленную под кабинет, сел за стол и принялся разбирать свою жизнь. Книгу, которая была у него в работе, он перепоручил другому редактору-фрилансеру, содержавшему беременную жену и двоих детей школьного возраста. Тот рассы́пался в благодарностях, но Мардер унял его; это еще было самое легкое. Затем он позвонил автору и разбил тому сердце, сославшись на неопределенные сложности со здоровьем, после чего заверил, что работа будет выполнена должным образом и что в качестве компенсации за отказ от проекта он понижает оговоренную в контракте сумму оплаты. Ему придется восполнить разницу подменяющему редактору (прекрасный человек, несколько книг в Списке[2], вы будете от него просто в восторге и так далее), но это не проблема.

Третий звонок: Берни Нейтан. Когда Мардер изложил свою просьбу, бухгалтер спросил, не попал ли он в беду. Нет, ничего подобного; не мог бы Берни подготовить наличные сегодня же? Четвертый звонок: Хэл Дэниелсон, адвокат. Несколько мелких поправок к завещанию. Тот же вопрос, тот же ответ: нет, у меня все нормально.

Пятый звонок: Х. Дж. Орнстайн. Тот ответил после первого гудка. Орнстайн выпускал журнальчик левого толка, и, очевидно, неотложных дел у него сейчас не имелось. После обмена любезностями и традиционных проклятий по поводу ситуации, до которой докатилась наша великая когда-то страна, Мардер спросил:

– Слушай, Орнстайн, ты все еще живешь с матерью?

Да, и это его с ума сводит; чудесная женщина, но постоянно находиться с ней под одной крышей уже не так чудесно. Промыкавшись с ним много лет в благородной бедности, жена Орнстайна разуверилась в неотвратимой победе народного дела и подала на развод. Орнстайн поступил как порядочный человек и разъехался с ней. Мардер тоже не верил в победу народного дела, но восхищался упорством и самоотверженностью в людях. Они познакомились в колледже, когда Орнстайн пробовал себя в качестве стендап-комика – в традициях Морта Сала и Джорджа Карлина, только злее и с левым уклоном. У него была идеальная мимика, но не хватало какой-то изюминки, так что он потерпел неудачу и здесь.

Когда Мардер сообщил, что ищет приятеля, который мог бы приглядеть за его квартирой, трубка добрых полминуты шипела тишиной, затем последовал еще один внезапный всплеск эмоций. Пришлось оборвать и его:

– Нет, не благодари, на самом деле это ты меня выручаешь. Я сегодня отправлю тебе ключи и документы по почте. Сможешь въехать в пятницу? Отлично.

Прикосновением пальца Мардер вызвал на мобильном список контактов, но задумался, какой номер набрать следующим. Можно немного потянуть время. Он направился в спальню и вынул из шкафа потрепанный кожаный саквояж мексиканского производства. Мардер давно им не пользовался – теперь он брал в путешествия черный чемодан на колесиках, как и все человечество, – но рассудил, что саквояж больше подходит для его внезапно укоротившейся жизни. В саквояж отправились несколько легких рубашек и брюк, необходимое нижнее белье и туалетные принадлежности, льняной и кожаный пиджаки, кожаные сандалии-гуарачи, стопка слегка поношенных бандан, а также настоящая панама – из тех, которые можно сворачивать. Мардер положил и свой лучший костюм в чехле – на случай каких-нибудь официальных мероприятий или похорон. Затем он поставил упакованный чемодан возле кровати и открыл высокий узкий стальной сейф.

Не то чтобы он был помешан на пушках. Ему претила политика Национальной стрелковой ассоциации, а широкая доступность полуавтоматического оружия в его родной стране казалась безумием, и все же оружие ему нравилось. Мардер любовался его зловещей красотой, как любовался тиграми и кобрами, и еще он был очень недурным стрелком. Он извлек из сейфа винтовку, два пистолета и все до одной коробки с патронами. Чисто иррациональный порыв, конечно, но ему не хотелось, чтобы его наследники ломали голову, как от всего этого избавляться. Кроме того, в той части Мексики, куда лежал его путь, никогда не мешало иметь при себе оружие в дороге. Он спросил себя, а не все ли ему равно, если за его жизнь теперь отвечает эта штука в голове – что выглядела как тень на экране. У мистера Тени, как он начал ее называть, были собственные планы. Этот господин может отнять у него жизнь без всякого предуп-реждения, но до той поры он останется Мардером – и не таким Мардером, что причиняет страдания своим близким.

С той же целью он уселся за компьютер и стал подбирать себе автомобиль, поскольку не хотел лететь самолетом – так его передвижения можно было отследить. Ему понадобилось всего полчаса, чтобы договориться о покупке «Форда F-250» в комплекте с капитальным автодомом «Нортстар». Модель называлась «Свобода», что показалось ему довольно забавным, учитывая обстоятельства. Фирма располагалась в Лонг-Айленд-сити, и Мардер условился забрать у них машину ближе к вечеру. Еще один звонок Берни: отправь с курьером чек в автосалон. На этот раз Берни вопросов не задавал.

Мардер развернулся в кресле и окинул взглядом свой кабинет, размышляя о том, какую же невероятную уйму времени провел в этих стенах. Две из них, примыкавшие к его столу, были выкрашены в бледно-желтый. В одну встроено промышленных размеров окно с видом на Уорт-стрит. Стена за его спиной, как и другая боковая, была кроваво-красной. Этот участок кабинета раньше принадлежал Чоле. Мардер обходился элегантным столом из стали и розового дерева и ортопедическим кожаным креслом, которое можно было как угодно подстраивать под себя при помощи маленьких колесиков и рычажков. Она же работала за антикварным столом со сдвижной крышкой и ячейками для бумаг, который Мардер подарил ей на пятую годовщину («деревянную» свадьбу). Сидела Чоле на старом офисном стуле, который нашла на тротуаре в дни их бедности; сиденье было обито цветастой тканью в стиле мексиканских серапе[3]. Часть стены над столом отводилась под толстые пробковые панели, к которым она крепила семейные фотографии, афиши, всяческие диковинки, найденные во время прогулок, комиксы, вырезки из мексиканских газет и журналов. Например, заметку об убийстве ее отца и матери. И снимок этого самого отца, Эстебана де Аро д’Арьеса, молодого и улыбчивого, с четырехлетней дочерью на руках.

Она занималась этим долгое время, и со временем пробковая доска стала палимпсестом ее жизни в изгнании. За три года, минувших со смерти Чоле, к этой поверхности никто не прикасался. Мардер давно уже не подходил к ней, но теперь решил хорошенько рассмотреть. С одной стороны панели висел блестящий плащ тореро, с другой – здоровенное распятие; серое, окровавленное, перекошенное, страдающее тело было приколочено к грубому деревянному кресту настоящими железными гвоздями. Казалось, его ваяли с натуры – а поскольку изготовили распятие в Мичоакане, это было вполне возможно. В ее родных краях случалось много странного.

Он снял с панели заметку об убийстве. Ее грубо вырвали прямо со страницы «Панорамы дель Пуэрто» – была в Ласаро-Карденасе такая газета; на том же клочке бумаги жена Мардера написала строчки из стихотворения Октавио Паса, посвященного расправе со студентами в 1968-м. Он перевел их про себя:

Вина – это гнев

обращенный на самое себя;

когда пристыжен целый народ —

это лев изготовившийся

к прыжку.

Быть может, «обезумевший от горя» – понятие устарелое, но Мардер видел его воплощение в этой самой квартире, в этой самой комнате. Наказания за эти убийства так никто и не понес – еще две из сорока тысяч жизней, загубленных narcoviolencia[4]. Все знали, кто за этим стоял, и все указывало на то, что этот человек и по сей день наслаждается жизнью, купаясь в океане долларов и упиваясь безнаказанностью. Мардер аккуратно сложил вырезку и убрал в отделение бумажника, как будто это была инструкция по пользованию неким сложным механизмом. Каким-нибудь капканом… Лев уже в засаде и готов к прыжку.

У Мардера вместо пробковой доски была обычная белая, исписанная маркером. Планы работ с книгами, схемы глав, заметки на будущее. Он взял тряпку и стер все подчистую: его жизнь закончена. Тут по телу прокатилась волна мимолетной слабости, и ему пришлось сесть в кресло, чтобы отдышаться. Затем он обратился к картотеке. У них было два одинаковых шкафа на четыре ящичка – для него и для нее. Ее пустовал: после смерти матери дети все забрали. В трех верхних ящиках его шкафа хранились деловые бумаги: редакторские заметки, договоры и так далее, в основном старые, составленные еще до цифровой эры. Немалая часть документов была на испанском: благодаря хорошему знанию языка Мардер уже лет десять помогал людям с публикацией английских переводов. Для многих крупных латиноамериканских медиакомпаний Мардер был одним из главных партнеров в Нью-Йорке. Очевидно, теперь это в прошлом.

Он принес с кухни мусорный мешок на сорок галлонов и выдвинул верхний ящик. Документация по прежним проектам, финансовая кухня, старые налоговые отчеты, деловые письма, полученные до появления электронной почты, – все с шуршанием отправилось в мешок. В нижнем ящике хранились бумаги более личного характера, в том числе старомодная красная папка из картона, подписанная старательным школьным почерком матери:

РИЧАРД.

Он открыл папку. Внутри лежали его свидетельства о рождении и крещении, табели успеваемости, школьные грамоты, стопка открыток ко Дню матери и на день рождения, которые он со все возраставшим мастерством рисовал вплоть до начальной школы, когда у него наконец появились деньги на магазинные. Далее шли письма, присланные им из армии, нацарапанные шариковой ручкой на дешевой бумаге из военного магазина; на некоторых осталась красная вьетнамская грязь. Он вспомнил, какие послания мать писала ему в ответ каждые несколько дней: дежурная жизнерадостность, подробный отчет о молитвах за его здоровье, с которыми она обращалась к святому Иерониму, и, разнообразия ради, рассуждения о католическом антивоенном движении, гордостью которого как раз и была Кэтрин Девлин Мардер. Он с сожалением понял, что не представляет, где теперь эти письма.

На более тонкой папке сам Мардер аккуратными печатными буквами когда-то вывел: ПАПА. В ней содержались документы, связанные со службой Оджи Мардера во времена Правильной войны[5]. Помимо прочего, здесь было свидетельство об увольнении с положительной характеристикой, в пожелтевшем рваном конверте с армейской печатью. В составе 6-й армии под командованием Макартура он воевал в Новой Гвинее и на Филиппинах – жестокая, бесславная кампания, о которой не снимали фильмов с голливудскими звездами и о которой отец почти не говорил. Всю войну он провел в пехоте и ушел в отставку капралом с двумя «Пурпурными сердцами» и «Бронзовой звездой»[6]. Когда его сын собирался на не столь уже правильную вой-ну, он дал всего два совета, и один был таким: держись подальше от чертовой пехоты. Мардер послушался и сам записался в ВВС, чтобы не угодить под призыв, но проигнорировал второй совет (никогда, ни за что не вызывайся добровольцем!) и в результате попал в ситуацию, по сравнению с которой пехотная служба в Новой Гвинее была прогулкой по пляжу.

Тут же были пенсионные и профсоюзные документы, аннулированные сберегательные книжки, пара пожелтевших фотографий с потрепанными углами: жилистый парень с голым торсом стоит перед гаубицей и улыбается на фоне джунглей; тот же парень, уже без улыбки, в компании двоих ровесников, все в штатском, на какой-то пыльной улице – трое из легиона подростков, уничтоживших Японскую империю. Страховой полис с перфорированной надписью: ВЫПЛАЧЕНО.

Отец Мардера был не дурак. Он знал, что бывает с людьми, которые всю жизнь отливают текстовые матрицы, сидя возле емкостей с расплавленным свинцом и дыша его парами. Линотиписты умирают с мозгами набекрень, говаривал он; даже шутил по этому поводу, пока ничего смешного не осталось, пока вспышки ярости и паранойи не добили этого честного работягу и он не скончался в шестьдесят лет, в бреду, в государственной больнице. Однако он воспользовался страховой программой, организованной его профсоюзом, и не пропустил ни единого платежа, так что после его смерти пришло письмо с чеком на пятьсот пятьдесят тысяч долларов, из которых полтораста предназначались Мардеру. Остальное причиталось матери, и этого как раз хватило на достойный уход за ней в следующем году, последнем в ее жизни.

Еще одна папка, потолще. На наклейке напечатано: «ЭППЛ». Внутри – брокерские отчеты за несколько десятилетий. Им было удобнее пересылать документы через Интернет, но Мардеру нравилось ощущение бумаги в руках. Он взглянул на последнюю выписку: сейчас баланс составлял колоссальную, невероятную сумму – в сорок раз больше той, что заработал его отец за все годы шумной, грязной, вредной работы. А Мардеру было достаточно всего-то зайти в один прекрасный день, в обеденный перерыв, в офис «Меррилл Линч» – в акциях он ничего не смыслил, но во время попойки по случаю Суперкубка увидел знаменитый ролик «1984»[7] – и приобрести на страховые деньги тридцать пять тысяч акций корпорации «Эппл» по три доллара двадцать два цента за штуку. И не выпускать их из рук, хотя на протяжении многих лет он чувствовал себя дураком, наблюдая, как котировки стоят без движения, падают, растут и снова падают в цене; и все же упрямо цеплялся за свою веру, пока в последние годы технологии не расцвели буйным цветом, курс не взлетел до финансовых небес, а сам он не стал мультимиллионером. Слепая удача, конечно, но для Мардера это была и свое-образная «Месть линотиписта».

Эппловская папка полетела в мусор, но «РИЧАРДА» и «ПАПУ» он оставил для детей. В его представлении, они стали частью семейной истории, и права что-либо уничтожать у него не было. Нашлись и папки с именами детей – Кармел и Питера. Впрочем, вторая оказалась пуста. После смерти матери Питер забрал из лофта все свое добро; обстоятельства ее гибели были таковы, что отец и сын отдалились друг от друга, и Мардер уже не надеялся когда-нибудь восстановить эту связь. На мгновение у него мелькнула мысль позвонить сыну и, если тот возьмет трубку, рассказать ему о своих медицинских делах, и… что дальше? Я умираю; ты должен простить меня за то, что случилось с матерью. Нет. Он напортачил, и от последствий не уйдешь. Кармел – другое дело. Ей позвонить он мог. Но не для того, чтобы открыть правду, само собой.

Пока трусость опять не одержала верх, он взял телефон и набрал номер дочери. Прозвучало несколько прерывистых гудков, затем включилась голосовая почта, и Мардер почувствовал постыдное облегчение. Он знал, что Кармел перезвонит, когда освободится от этих своих вечных дел, которые занимали ее и сейчас. В этом отношении она походила на мать. А Питер напоминал отца – хладнокровный, рациональный, не забывающий обид. Ожидая звонка, Мардер вернулся к компьютеру и зашел на сайт фирмы «Су Асьенда». Это было риелторское агентство, предлагавшее виллы и земельные владения состоятельным американцам, которые желали отдохнуть либо дожить остаток дней в Мексике, нежась на солнышке и не испытывая недостатка в дешевых слугах. Подобных агентств было немало, но для целей Мардера подходило лишь одно. Разыскав на сайте контакты, он набрал номер, по которому не звонил уже три года.

В трубке звучали гудки. Пот ручьями тек из-под мышек и по лбу Мардера.

– Добрый день, вы дозвонились в «Су Асьенда», у телефона Нина.

– Нина, это Рик.

Пауза; потрескивающее шипение эфира. Мардер представил маленький, на одного человека, кабинетик с обрамленными фотографиями домов и поместий. Представил и ее саму, хоть и помимо воли, потому что с ней была связана единственная жалкая измена за всю его супружескую жизнь, роман в шесть недель.

И в эту последнюю неделю его жена соорудила себе небывало мощный коктейль из прописанных ей лекарств и текилы, после которого ей показалось уместным вылезть на крышу этого самого здания, раздеться и устроить пляску на парапете – посреди сильнейшей метели. Она упала в вентиляционную шахту, и ее занесло сугробами. Бо́льшую часть недели она там и пролежала – а он все это время провел с Ниной на одной из ее вилл к югу от Акапулько, трахаясь до потери пульса.

Удивленный голос:

– Рик Мардер?

– Да, это я.

Смешок.

– Ну надо же. Вот уж кого не ожидала услышать. Сколько лет прошло.

– Ну да. Слушай, Нина, я хочу купить дом.

Снова пауза.

– Ах, Рик… если хочешь со мной увидеться, необязательно покупать дом. Вполне хватит и выпивки.

– Нет, тут не в этом дело, не в нас. Я действительно хочу купить дом – добротный, уединенный, где-нибудь на побережье. Чтобы отдыхать там иногда.

– Ты же не про тот дом, правда? Его давно купили и продавать уже не собираются, насколько я знаю.

– Нет, мне в районе Акапулько не надо. Нужен дом с хорошим участком в Плайя-Диаманте.

– Плайя?.. Ты про то место в Мичоакане?

– Да. Есть что-нибудь на примете? Это срочно.

Долгая тишина на линии. Мардер уже начал думать, что система сбросила звонок.

– Алло?

Когда она наконец заговорила, ее голос звучал холоднее и по-деловому:

– Извини… Просто вот так вот услышать тебя спустя все это время… Я немного ошарашена. Когда тебя бросают, а на прощанье отправляют лишь три строчки по электронке, это довольно жестоко.

– Наверное, это было ошибкой, Нина. Мне позвонить кому-нибудь другому?

– О нет, что ты. Если честно, мне сейчас комиссия не помешала бы. Вторичное жилье в Мексике… знаешь, рынок слегка усох из-за кризиса. И преступности. Не говоря уже о ситуации с ипотекой…

– Мне ипотека не нужна. Заплачу́ наличными.

– А, ну тогда вот что: давай я наведу справки, потом выпьем вместе где-нибудь – уверена, я для тебя что-нибудь подыщу.

– Не самая удачная мысль, Нина.

Еще одна пауза, покороче.

– Что ж… тогда сразу к делу. Вообще-то, мне сейчас кое-что пришло на ум. Ты за компьютером?

– Да, я у себя.

– Тогда взгляни-ка на дом Гусмана. Слыхал про Манни Гусмана?

– Имя как будто знакомое, но точно не припомню. Кто такой?

– Теперь уже никто. Он переехал сюда из Мичоакана в восьмидесятых, сколотил состояние на адвокатуре и строительстве. Пару лет назад вернулся на родину и возвел себе большой дом на побережье близ Плайя-Диаманте. Хотел организовать там курорт, даже фундаменты начал заливать для съемных домиков, но… вроде как пропал. С тех пор дом стоит пустым, хотя за ним, по-видимому, ухаживают. Сейчас вышлю тебе фото и подробности.

Мардер сидел перед монитором и ждал, а Нина тем временем щебетала и щебетала, без успеха пытаясь поддержать с ним разговор. Нина Ибанес, обаятельная и сексуальная женщина, очень даже ему нравилась, но видеться с ней он больше не хотел. Нахлынули непрошеные воспоминания о ее лице, теле, но дело не только в сексе. С ней не было всех этих сложностей, с ней можно было отдохнуть от того кошмара, в который превратилась их с Чоле жизнь, после того как некие люди вытащили его тестя прямо из машины, изрубили на куски и вышвырнули на обочину дороги в Плайя-Диаманте. Не забыв про свидетелей, они застрелили и ее мать.

И в конечном счете Мардер сам был виноват – это он когда-то увез Чоле из Мексики. И оказался не готов к тому, что его жена сойдет с ума, да и сам он немного сдал. Интрижка с Ниной Ибанес стала прямым следствием.

От этих мыслей его охватила дрожь, и тут пикнул сигнал электронной почты. Мардер открыл приложение к письму и просмотрел фотографии. На первой было с воздуха заснято что-то наподобие островка, соединенного с сушей короткой перемычкой. Площадь участка составляла 112 гектаров, то есть 277 акров. На прочих снимках был представлен интерьер и внешний вид здания. В описании говорилось, что это оштукатуренный двухэтажный дом из шлакоблоков, в комплекте – шесть спален, отдельный флигель для слуг, гараж на четыре автомобиля и бассейн. Ярдах в ста от дома, на изогнутом мысу с видом на море и широкий сверкающий пляж, располагались менее внушительные постройки на разных стадиях завершенности, а за ними – котлован для еще одного, куда более крупного бассейна. Согласно документам, в особняке имелись семь уборных, современная кухня, полноценная система кондиционирования, функционирующие опреснительные и водоочистительные установки, а также дизельный генератор в отдельной будке. Сам дом был квадратной формы и с плоской крышей, на каждом углу – по приземистой башенке. Он напоминал крепость времен испанской колонизации, что вполне устраивало Мардера. Цену просили разумную – 1,2 миллиона долларов.

– Его можно купить прямо сейчас?

– Да они тебе ручки будут целовать. Родные Манни, в смысле. После его исчезновения им пришлось платить за уход втридорога. Они до смерти боятся, что дом обчистят. Во флигеле живут какие-то люди и присматривают за хозяйством, но о них тебе думать необязательно. Налоги почти нулевые. Если я от твоего лица пообщаюсь с ними, то наверняка удастся немного сбить цену.

– Нет, возьму так, – произнес Мардер. – Мой бухгалтер вышлет тебе чек на запрошенную сумму.

Из трубки донесся вздох.

– Хорошо, наверное, когда у тебя есть деньги, – проговорила Нина Ибанес.

Несколько минут они обсуждали детали сделки, затем у Мардера зазвонил мобильный. Он коротко попрощался с Ниной и принял вызов.

– Здравствуй, малышка, – сказал он дочери. – Надеюсь, я тебя не отвлекаю ни от чего важного?

– Да нет, я просто была в технологической лаборатории, проводила кое-какие испытания. Что-то случилось?

Когда он звонил ей, она всегда задавала этот вопрос – непонятно почему. Вероятно, надо было звонить чаще. Некоторые родители поддерживают более тесные отношения с отпрысками, но Мардер всегда полагал, что слишком часто общаться со взрослыми детьми – значит навязывать себя. А может, причина была в его собственном отце: в припадках помешательства тот беспрестанно звонил Мардеру, засыпая его параноидальными жалобами и безум-ными проектами переустройства мира. Связь с детьми поддерживала Чоле, это она всегда звонила им.

И хотя на этот раз кое-что и вправду случилось, хотя Мардер старался никогда не лгать своим детям, он ответил бодрым тоном:

– Да ничего. Просто хотел узнать, как ты поживаешь, а заодно предупредить, что я уеду на какое-то время.

Из-за болезни и смерти матери они и так нахлебались горя, и он сказал себе, что так им же будет лучше.

– И куда ты едешь?

– Еще не решил. Возьму билет с открытой датой и чуток отдохну. В мире осталось много мест, которых я не видал, а я ведь не молодею.

– Но ты же ненавидишь путешествовать. Всегда жалуешься на аэропорты и кормежку.

– А я пересмотрел свое отношение. В общем, я уезжаю через день-другой и не хочу, чтобы ты беспокоилась.

– Но ты же будешь на связи?

– Само собой. Как работа?

– У нас проблемы с закаливанием. Когда работаешь со всякими художественными финтифлюшками и прототипами, 3D-печать – сущие пустяки, но вот когда пытаешься изготовить настоящую деталь, это совсем другое дело.

– Уверен, что ты со всем разберешься, милая, – сказал он. – С тебя еще начнется конец массового производства, как мы его знаем.

Она рассмеялась. Мардер до сих пор не мог надивиться, как это дети двоих литературных работников умудрились стать инженерами, причем блестящими. Кармел проходила магистратуру в МТИ; Питер преподавал в Калтехе[8] – подальше от отца и от Нью-Йорка.

– Плаванием по-прежнему занимаешься? – спросил он.

– Каждый день. А ты все стреляешь?

– Каждую неделю. Как результаты?

– Без изменений. Выкладываюсь, но не настолько. На Олимпийских играх меня не жди. Надеюсь, я не разбила тебе сердце?

– Лишь бы твое не разбивалось. Кстати говоря, что у нас на личном фронте?

– Все как обычно. Банкетный зал пока не заказывай.

– То есть внуков в ближайшее время ждать не стоит?

– Разве что если клонов научатся делать. Я бы взяла себе десятилетку с веснушками, и чтобы щербинка была между зубов, когда улыбается.

Он не нашелся с ответом, не смог придумать и отеческих слов любви или совета на прощание.

– Ну, тогда не держу больше. Ты же Питеру передашь?

– Ты и сам мог бы ему позвонить.

– Мог бы. Но если он не возьмет трубку…

Кармел вздохнула.

– Ладно. Хорошо тебе съездить. Не пропадай.

Он обещал звонить, сказал, что любит ее, попрощался и дал отбой. На мгновение у него возникло чувство, словно он сам себя выключил – как будто уже умер. Исчезнуть, оборвать связи – в том-то и весь смысл.

Как не раз уже случалось, когда Мардер был недоволен собой и миром, ему захотелось пострелять. Он уложил пистолеты и обоймы в сделанный под заказ алюминиевый кейс и взял такси до тира «Вестсайд» на Двадцатой. По пути он придумал, как можно избавить себя от лишних перемещений, позвонил бухгалтеру и попросил, чтобы тот подготовил деньги и ждал его у себя в офисе через час. Бухгалтер уточнил, в самом ли деле он намерен таскать с собой по Манхэттену сто пятьдесят тысяч наличными. Мардер ответил, что волноваться тут не о чем.

Он посещал «Вестсайд» уже много лет и каждый месяц вносил аванс, так что для него всегда находилась дорожка. На огневом рубеже упражнялись в стрельбе многочисленные новички, не переставая нервно тараторить; Мардер был рад, что надел наушники.

Он прикрепил к тросику круглую мишень и выставил ее на семиярдовую отметку, затем зарядил первый пистолет. Это был «кимбер 1911» сорок пятого калибра – осовремененная сверхточная вариация оружия, которым экипировали американских солдат бо́льшую часть двадцатого века. Мардер занял позицию и нажал на спуск. В «яблочке» появилось отверстие, окаймленное ядовито-желтой краской, которой пропитали картон. Он выстрелил снова. Никаких явных изменений; сделав еще пять выстрелов, он отложил пистолет на полочку и подогнал мишень к себе. Осмотр показал, что отверстие стало немного больше – значит, все шесть пуль прошли через дыру, оставшуюся от первой. Этот трюк удавался ему нередко. Он зарядил вторую обойму и расстрелял мишень с десяти ярдов, потом с двадцати – и всякий раз попадал в центр.

Тогда он достал из кейса старшего братца «кимбера», настоящий армейский пистолет, который отец привез из тихоокеанской кампании. Формально он все еще принадлежал Сухопутным войскам США, но Мардер полагал, что там пистолет не особенно рьяно разыскивают. Он и на этот раз расстрелял три обоймы – с меньшей, но все же достойной точностью: с семи ярдов все пули поразили цель.

А потом Мардер сделал кое-что, чего не делал прежде никогда: зарядив свежую обойму в отцовский сорок пятый, заткнул его за пояс. Плащ полностью скрыл пистолет, но тяжесть его ощущалась. Чувствуя себя немного глупо из-за подобных предосторожностей и к тому же осознавая, что нарушает городское законодательство, Мардер убрал второй пистолет в кейс и покинул тир – очевидно, в последний раз. Он пешком дошел до Шестой авеню, там купил в универмаге алюминиевый чемоданчик и взял такси до пригорода, где располагался офис его бухгалтера. Вручив таксисту полсотни, он попросил дождаться его, вышел и вернулся уже с деньгами. В новом чемодане эта масса наличных казалась увесистей, чем он ожидал.

Из такси он позвонил последнему человеку, с которым хотел поговорить перед отъездом. Патрика Френсиса Скелли не было дома. Включился старомодный автоответчик, и голос Скелли объявил: «Как видите, Скелли тут нет. Оставьте сообщение». По дороге в центр Мардер набирал номер еще несколько раз, но неизменно попадал на автоответчик. Дома он также сделал пару попыток, затем на время сдался. К врачу он ходил натощак, потом целый день ничего не ел – и сейчас обнаружил, что не потерял вкуса к еде, хотя вроде как и умирает. Готовить ему тоже нравилось. Мардер пожарил себе стейк и соорудил «Цезарь» с яйцами всмятку, не пожалев анчоусов, а потом съел все это, посматривая новости по телевизору и искренне радуясь, что теперь не надо притворяться, будто происходящее в мире ему хоть как-то интересно.

Он еще несколько раз набрал номер Скелли, потом связался с автосалоном и узнал, что чек там уже получили и машину можно забрать в любое время. Мардер расстелил на кухонном столе старое полотенце и принялся чистить пистолеты. Это занятие всегда его успокаивало, но сегодня эффекта не возымело. Наверное, из-за денег. Он убрал все в оружейный сейф, тщательно запер дверь квартиры, вышел на улицу и поймал такси.

Водитель не горел желанием ехать в Лонг-Айленд-сити, но Мардер помахал у него перед носом крупными купюрами, и дело наладилось. В салоне на невзрачной торговой улице его дожидались пикап с полуприцепом – иначе говоря, кемпер. Мардеру прежде не доводилось бывать в «домах на колесах», и теперь, переступив порог трейлера, он был приятно удивлен. Справа от входа располагалась хитроумно устроенная комбинация туалета и душа, слева – большой гардероб. С одной стороны была установлена газовая плитка на три конфорки и раковина, под ними – холодильник. С другой имелась обитая кушетка со столиком, который достаточно было отвернуть в сторону – и спальное место готово. В навесных шкафчиках под потолком уместилось бы множество вещей. По лесенке можно было подняться в спальный отсек с полноценной кроватью, располагавшийся уже над платформой пикапа. В трейлере все купалось в свете и еле заметно пахло пластиком.

Мардер почти всю жизнь провел в городе, водитель из него был так себе, а габариты новой машины несколько устрашали. Поначалу он еле-еле с ней управлялся и вел очень, очень осторожно, но постепенно привык к ровной мощи восьмицилиндрового двигателя и отсутствию нормального заднего вида. Ко времени, когда он выехал на скоростную магистраль «Бруклин – Квинс», вождение уже начало приносить ему удовольствие.

Вскоре он почувствовал себя настолько уверенно, что взялся за мобильный, но с прежним нулевым результатом. Из всех его совершеннолетних знакомых один Скелли не желал заводить сотовый телефон, так что выйти с ним на связь всегда было той еще морокой. Мардер свернул с магистрали на Бруклин-Хайтс и не спеша двинулся по ухоженным тенистым улочкам. В нарушение правил он припарковался перед небольшим зданием из бурого песчаника, вышел, отыскал табличку без имени и нажал кнопку звонка. Приветственного жужжания двери не последовало. Он поднял взгляд на верхний этаж, где и обитал Скелли. Уже смеркалось, но окна оставались темными.

В пикапе до него наконец дошло, что вчера было 19 сентября – естественно, Скелли не будет дома. Сегодня у него очередное поминальное путешествие в беспамятство по случаю годовщины событий в Лунной Речке. Мардер каждый раз про нее забывал, Скелли – никогда.

Вообще-то, Скелли регулярно совершал набеги в страну забвения. Иногда они занимались этим совместно, но в свой ежегодный загул Скелли выбирался строго в одиночку. Это был самый давний знакомый Мардера. Они знали друг друга сорок лет, но сторонний наблюдатель едва ли назвал бы их лучшими друзьями. Большую часть времени Скелли проводил в разъездах. Он именовал себя специалистом по безопасности, но о подробностях умалчивал, а Мардер считал за благо не спрашивать. Судя по всему, платили ему прилично, потому что квартиры в Бруклин-Хайтс стоили недешево, а за выпивку, еду и билеты он всегда вносил больше, чем полагалось. В кино и на спортивные мероприятия Скелли предпочитал выбираться в компании, и Мардер с удовольствием к нему присоединялся. Среди коллег у Мардера было не особенно много друзей, а какие были, те не стали бы ходить с ним на хоккей в Мэдисон-сквер-гарден, чтобы продолжить вечер рейдом по барам и закончить в каком-нибудь гнусном кабаке в Гринпойнте или Ред-Хуке, где Скелли частенько влезал в драки. Мужчины помоложе и посильнее обычно принимали вызов и в результате оказывались на полу, под градом ударов. Зачастую Мардеру приходилось оттаскивать товарища от его ошарашенных, окровавленных противников и оставлять несколько купюр, чтобы замять дело.

Он проследовал на юг по Четвертой авеню, проехал под магистралью «Гованус» и вывернул на Вторую. На пустыре близ сортировочной станции Мардер приметил кучку бездомных, сгрудившихся вокруг горящей бочки, – как водится, укутанных в несколько слоев одежды, с воспаленными глазами. В отсветах невысокого пламени их лица казались демоническими. Хохоча и обмениваясь шутками, они передавали по кругу бутылку. До драк и оскорблений дело пока не дошло. Скелли всегда привносил в эти сборища немного веселья, и Мардеру повезло, что вечер только начинался и что, насколько можно было судить, в ход пока не пошли трубки с крэком. Скелли под крэком – это уже совсем не весело.

Мардер направился прямо к ним, приветственно помахав рукой, и встал возле невысокого крепыша с бритой головой, частично скрытой под грязной бейсболкой с эмблемой «Ред Сокс».

– Привет, Скелли, – сказал Мардер. – Уже веселимся?

Скелли бросил на него воинственный взгляд; его глаза никак не могли сфокусироваться, и от него пахло персиковым шнапсом.

– Мардер. Если хочешь погулять с нами, выпей. Если нет, вали отсюда!

– Давай чуток пройдемся, Скелли. Хочу показать тебе свой кемпер.

С утрированной дикцией очень пьяного человека Скелли проговорил:

– Иди в жопу, Мардер, и кемпер этот свой запихни туда же. Я тут решил слегка дернуть со старыми армейскими дружками. Мы тут все большие кореша. Хинтон, это Мардер. Только он мне ни фига не кореш. Мардер у нас из ВВС. В тылу сидел, скотина.

Бомжи расхохотались, Скелли – громче всех. Если бы это празднование протекало по обычному сценарию, то через несколько суток, в три ночи, Мардеру позвонили бы с телефона-автомата, после чего ему пришлось бы брать напрокат автомобиль и ехать в какую-нибудь круглосуточную дыру, где его ждал бы Скелли – без кошелька, ковбойских сапог, часов, пальто и прочих вещей, зато с обильным урожаем синяков и ссадин. Пару раз он остался в одних шортах и футболке. Теперь у Мардера не было на это времени.

Он потянул Скелли за пальто.

– Ну пойдем. Мне нужно с тобой поговорить.

Тот вырвался с такой силой, что пошатнулся.

– Я занят. Отцепись, мать твою!

Остальные наблюдали за происходящим с интересом. Мардеру уже становилось тесновато. Хинтон, тот самый кореш, – здоровяк с буйной шевелюрой типа «афро», выбивавшейся из-под вязаной шапочки, и глазами, как тухлые яйца, – прорычал:

– Да оставь его в покое. Скелли наш друг. Мы тут хорошо оттягиваемся, и нам не нужны всякие тыловые крысы, усек?

Эта реплика тоже показалась им смешной. Мардер обратился к здоровяку:

– Да, понимаю. Слушайте. Мне надо поговорить с моим другом, и если вы дотащите его до машины – вон она стоит, – то каждый получит по полсотни. Что скажете?

Несколько купюр поменяли владельцев. Не обращая внимания на протесты Скелли, собравшиеся взяли его на руки и затолкали на пассажирское сиденье «Форда».

– Отличный кемпер, – сказал Скелли. – Теперь я могу идти?

– Погоди секунду. Тут вот в чем дело – я уезжаю, а ты бы потом начал звонить мне и не застал бы. Хотел, чтобы ты знал.

– Ну и что? Позвонил бы кому-нибудь другому. Черт, Мардер, ты же мне не мамочка.

– Другому? Кому? Хочешь сказать, у меня есть дублер? Бог ты мой, что ж я раньше-то не знал, а то ты мне уже – сколько там? – сорок лет очки втираешь. Я бы тогда тебе сказал: «Отвали, Скелли. Сейчас три утра, звони-ка номеру два».

Скелли с минуту помолчал, потом спросил:

– Ну так зачем тебе кемпер? Туристом решил заделаться?

Он как будто протрезвел усилием воли – знакомая картина.

– Да. Всю жизнь мечтал ездить по заповедным местам и встречаться с интересными людьми.

– Отлично, Мардер. Мне нравится, как ты потихоньку превращаешься в старого пердуна. Купи еще себе штаны без ремня, одежду поярче. И пластмассовую шляпу. Только ничего особо не изменится: ты и в молодости был как старый пердун.

– Рад, что ты одобряешь. Тебя домой подкинуть или до ближайшего салуна?

– До салуна, будь так добр. Махнешь вот отсюда по Сорок четвертой, а на Девятой авеню как раз «Махоуни».

Мардер последовал его указаниям. Немного спустя Скелли спросил:

– Ну и долго планируешь путешествовать?

– Не знаю, – ответил Мардер. – Какое-то время. Страна у нас большая.

Он остановился у бордюра перед тускло освещенным маленьким баром и протянул другу руку. Тот пожал ее.

– Пока, Патрик.

Скелли как-то странно, с чуть заметной улыбкой посмотрел на него.

– Ну да, увидимся еще. Счастливого пути, и будь любезен соблюдать ПДД.

Потом он выбрался из машины и перешел дорогу. И после этого прощания Мардер как никогда остро ощутил, что прежняя его жизнь и в самом деле закончилась, – острее, чем когда оставил свой дом и профессию, чем когда прощался с собственным ребенком. А может, и не закончилась. Это уже зависело от Скелли.

2

Утром Мардер приготовил яичницу с беконом, поджарил мягкий бублик и нацедил себе полный кофейник. Он всегда старался, чтобы его кухня была максимально удобной и чтобы в ней имелось все необходимое, и теперь торжественно пообещал себе, что не будет по ней скучать, хотя и знал – будет. Позавтракав и выпив пару чашек кофе, он слил остатки в термос. Мардер отправлялся в путь налегке, но ему все равно потребовалось несколько рейсов, чтобы перенести вещи в прицеп. Винтовку и кейс с пистолетами он убрал в гардероб в основном отсеке, сумку положил в верхний шкафчик, запер все и пошел за ноутбуком, деньгами и голубой керамической урной, в которой хранился прах Марии Соледад Беатрис де Аро д’Арьес-и-Касальс, или просто Чоле Мардер – под этим именем ее знали в Нью-Йорке. Урну он разместил в ящике комода и обложил полотенцами, чтобы не каталась. Постельные принадлежности отправились в спальный отсек. К этому времени начало светать: грохотали мусоровозы, где-то вдали завывала сирена, небо над манхэттенскими ущельями наливалось синевой. Хороший день для поездки.

И действительно, хороший: погода выдалась теплая, ясная, и машин на дороге было всего ничего, пока Мардер не добрался до Филадельфии, угодив на федеральную трассу в самый час пик. Да, есть в этом что-то замечательное – пускаться в долгое путешествие, выехав из города на рассвете. Маршрут он спланировал простой и быстрый: по 95-й автостраде проехать до Джексонвилля, далее по 10-й на запад, по южной части страны пройти до Таксона, там взять налево и пересечь мексиканскую границу в Ногалесе. На время отдыха надо будет съезжать с трассы и парковаться на безымянных стоянках для трейлеров, за площадку и питание платить наличными. Он вел себя как преступник в бегах, хотя и прекрасно знал, что не нарушал закона. И все же Мардер часто чувствовал себя беглецом – человеком, которого в конце концов разыщут и предадут суду. Это чувство было с ним уже давно – собственно, с войны. Ощущал ли он вину за то, что выжил? Да, как и за множество других вещей.

В Виргинии, севернее Ричмонда, он заскочил в придорожное кафе и заказал себе пакет бургеров и кофе в дорогу, нервно поглядывая на машину в окно. Вернувшись, он не обнаружил следов взлома, зато на пассажирском месте сидел Скелли. Мардер не удивился; вообще-то, он на это и рассчитывал, но все-таки сделал суровое лицо, уселся за руль и положил пакет на панель между сиденьями.

– О, блеск! Я как раз жрать хотел, – объявил Скелли и выудил из пакета бургер, завернутый в фольгу. – Так куда едем, шеф? – поинтересовался он, прожевывая первый кусок.

– В ближайший аэропорт, посадим тебя на самолет до Нью-Йорка.

– Неважный план, шеф. За тобой должен кто-нибудь присматривать.

– Это за мной-то? Насмешил. Слушай, Скелли, без обид, но эта поездка для одного. Начать хотя бы с того, что в прицепе всего одна кровать.

– Брехня! Он рассчитан на три спальных места. В основном отсеке есть мягкая кушетка, меня она вполне устроит.

– Смотрите-ка, спец по кемперам? Нет, извини, это исключено. Поездка не увеселительная.

– Да ты что. А какая же тогда? Кстати говоря, ты тут знатно упаковался. Тонна наличных. Арсенал – хоть вой-нушку устраивай. И еще я не мог не заметить, что и Чоле с тобой путешествует. Я поесть искал, вот и заглянул туда. Если, конечно, там не кто-нибудь другой.

Мардер завел пикап и вырулил на трассу. Пока что все идет как надо. В его замысел входило держать Скелли в неведении как можно дольше. Спрашивать, как тот сумел проникнуть в надежно запертую машину и ознакомиться с содержимым запертого кейса, смысла не было: Скелли бы сказал: «Эй, да я же эксперт по безопасности», вот и все.

Скелли отрегулировал наклон спинки и откинулся в кресле, потом закурил. Мардер опустил стекло.

– Теперь еще и вони напустишь в новую машину.

– Может, еще лекцию мне прочитаешь про пассивное курение? Не притворяйся большей бабой, чем ты есть, Мардер. Некрасиво. Смирись: ты едешь в Мексику, а я с тобой.

Мардер бросил на него ошарашенный взгляд.

– Как ты узнал, что я еду в Мексику?

– Проверил почту у тебя на ноутбуке. Вижу, ты опять ведешь дела с милашкой Ниной. Нам еще светит что-нибудь по этой части? Нет? Жаль, бабенка-то хорошая. Стало быть, ты намылился в Мичоакан с охапкой оружия и кучей бабла, но не желаешь говорить зачем. Совсем не похоже на моего приятеля Мардера. Естественно, я начинаю думать, что у тебя проблемы и кто-то должен прикрыть тебе тыл.

– Нет у меня никаких проблем, и не надо мне ничего прикрывать. Прикрыть тыл? По-военному заговорили, значит? Господи, да война закончилась сорок лет назад, и мы проиграли. Забудь про нее.

– Такое не забывается, а если ты считаешь, что сам забыл, то ты даже бо́льшая задница, чем был раньше. Может, обгонишь вон ту колымагу? Если, конечно, не хочешь еще сто миль дышать дизельным пердежом.

– В Ричмонде есть аэропорт.

– Не сомневаюсь, но мы туда не едем. Слушай, шеф, я ведь жизнь тебе спас. Мы с тобой навеки связаны. Почему, думаешь, я все эти годы позволял тебе торчать рядом, почему сделал для тебя столько всякой херни? Уж не потому, что ты такой обаяшка. Я в ответе за тебя, и точка. – Скелли зевнул, потянулся и продолжил: – А сейчас надо бы покемарить. Я тут в «Махоуни» разговорился с одной девицей – то-се, пятое-десятое, так что и поспать толком не удалось. Растолкай меня, как подъедем к какой-нибудь достопримечательности – исторической там или при-родной.

С этими словами он прижался щекой к стеклу и через полминуты заснул. Этому его таланту Мардер страшно завидовал. Скелли мог спать в вертолете под обстрелом – Мардер не раз это видел, однажды даже во время ракетного удара. Он мог спать в болоте, на бетоне, а уж на мягкой кушетке ему будет удобнее некуда. Его сон казался неподдельным и глубоким, но если что-то потребует внимания Скелли, он вмиг проснется – собранный, готовый воспринимать информацию, действовать или отдавать приказы.

Мимо выезда на Ричмонд Мардер промчался с ветерком. Разумеется, у него и в мыслях не было доставлять Скелли в аэропорт; он собирался взять его в свой дом в Мексике. Ну да, навеки связаны.

Столько времени на федеральных автострадах Мардер не проводил с тех давних пор, как расстался с первой женой и проехал на мотоцикле от Нью-Йорка до са́мой Мексики – судьбоносная поездка. Сейчас он опять направлялся туда. Разница между автокемпером и «Харлеем» с «шовелхедовским» движком, на котором он путешествовал тогда, уложив все свои пожитки в пару сумок, – плата за зрелость с ее унылым накопительством. О былой легкости Мардер вспоминал с неизменной теплотой и хотел бы почувствовать ее вновь. Он мог бы купить и мотоцикл, но образ пожилого мужика на байке оскорблял его представления о вкусе – как восьмидесятилетняя старуха в мини-юбке.

Он поймал себя на том, что за рулем мысли льются вольным потоком. Само по себе путешествие – не более чем переходная фаза, поэтому водители на автострадах погружаются в планы на будущее или воспоминания о прошлом. Планы Мардера еще не настолько оформились, чтобы обстоятельно их обдумывать, не считая разве что вероятности внезапной смерти, а вот прошлое у него было богатое, основательное и лежало перед ним как на ладони. Покосившись на спящего спутника, Мардер обратился мыслями к тому далекому дню, когда впервые увидел Патрика Френсиса Скелли и положил начало этой связи, – он до сих пор не знал, фарс это или трагедия.

Мардер записался в ВВС сразу после окончания школы. К 1968-му ребята из рабочих районов Нью-Йорка, с которыми он дружил и которые не раз сиживали у его мамы на кухне, вернулись домой в гробах или калеками, и она не вынесла бы мысли о том, что ее единственный сын таскается где-то там по джунглям. Вообще-то Мардер был не против изнурительных походов: несмотря на впечатления его отца от Новой Гвинеи, очевидно, что таскаться по джунглям – это самое подходящее дело для истинных мужчин; кроме того, он любил читать, и немалую часть его чтения составляли истории о приключениях и смелых людях – Киплинг, Хемингуэй и всяческие их подражатели. Не говоря уже о военных фильмах. Антивоенное движение, бурлившее тогда в американских СМИ, казалось причудой высших классов, вроде гольфа или парусного спорта.

Дела в армии у него пошли хорошо с самого начала. Ему понадобилось всего несколько дней, чтобы понять: служба – это игра, примерно как бейсбол, и с реальной жизнью она не связана. Нужно принимать ее всерьез, но не близко к сердцу – сопротивляться системе так же нелепо, как и брюзжать, что в бейсболе всего три страйка. Еще он выяснил, что ВВС США пользуются репутацией самого изнеженного вида войск, так что сержанты из кожи вон лезли, чтобы казаться крутыми и жесткими, но вся эта крутизна была насквозь искусственной и не имела ничего общего с крутизной, скажем, морских пехотинцев.

Пройдя базовую подготовку и квалификационные испытания, а затем выдержав крайне специфический курс по радиолокации и коммуникациям, он в конце концов оказался в Таиланде, в местечке Нахон-Фаном, на огромной авиабазе, которую все называли Нахрен-Фен. Его прикомандировали к одному из подразделений Центра сбора и обработки разведочных данных, известному как тактическая группа «Альфа».

Здесь находилось сердце грандиозного проекта под кодовым названием «Иглу Уайт». Его целью было пресечь на корню переброску грузов по так называемой Тропе Хо Ши Мина – обширной разветвленной сети автомобильных и пеших путей, протянувшейся от коммунистического Северного Вьетнама через Лаос и Камбоджу до вьетконговских пунктов снабжения на юге. В теории ликвидация снабженческой системы должна была привести к гибели коммунистического сопротивления.

Когда Мардер впервые оказался в Нахрен-Фене, масштаб операций поразил его. Здание, в котором располагался Центр, считалось самым крупным сооружением в Юго-Восточной Азии; здесь были задействованы сотни людей и десятки летательных аппаратов, расходовались миллиарды долларов. На инструктаже по прибытии он узнал, что основу «Иглу Уайт» составляют многочисленные электронные датчики, улавливающие звуки, вибрации от проходящего транспорта и человеческие выделения. Датчики отправляли сигналы на дежурившие поблизости самолеты, а те, в свою очередь, передавали их аналитикам группы «Альфа», в которую теперь входил и Мардер.

Все смены он проводил в полутемном помещении в компании десятков таких же специалистов, таращась на мониторы, подключенные к 360-м «ай-би-эмам», в которые и поступали данные с самолетов. Эти люди, прозванные пинбольщиками, отслеживали активность отдельных цепей, высматривая в сигналах датчиков модели, которые указывали на передвижения грузового транспорта или солдат. Бо́льшую часть времени ничего не происходило, но когда что-то все-таки всплывало, Мардер все фиксировал и передавал вышестоящим чинам. Там, наверху, офицеры разведки, которым платили столько, что ему и не снилось, сопоставляли данные, принимали решение и извещали воздушный пункт управления, после чего передовой авианаводчик наносил более или менее точный удар по указанному месту, и джунгли окутывало пламя. Мардер выполнял свою работу хорошо, со всем возможным тщанием, хотя ему и было скучно до чертиков.

Вздрогнув, Мардер заставил себя вернуться в настоящее. Он осознал вдруг, что неизвестно сколько времени пребывает мыслями в Таиланде сорокалетней давности и следит за зелеными цифирками на приборной панели, а не за огнями на темном шоссе. Мардер встряхнулся и ощутил вдруг, что ладони и лоб покрылись испариной. Странно. Он никогда не думал о войне; о той поре у него почти не осталось ярких воспоминаний. Вьетнамские события ему даже не снились, хотя порой казалось, что все это было сном; иногда чье-нибудь лицо на улице, или звук, или определенная ситуация волновали его, будили непонятные эмоции – как будто это уже случалось однажды, тогда, только вот никак не вспомнить, что именно. Скелли, напротив, служил ходячей энциклопедией индокитайской кампании; его проблема состояла в том, что он не забыл ничего.

Со времени последней остановки прошло пять часов. Мардеру подумалось, что все эти нежданные воспоминания подпитываются голодом и усталостью или же гипнотическим эффектом от проплывающих по автостраде огней, свечения приборной панели, спящего рядом человека; все вместе создает предпосылки для ностальгических раздумий. Ему это не нравилось. Мардер предпочитал сосредотачиваться на настоящем, на сиюминутном: потому-то он и показал себя отличным пинбольщиком в группе «Альфа», потому-то так хорошо стрелял.

Впереди загорелся зеленым светом дорожный указатель – городок, о котором Мардер и не слыхал; он притормозил перед съездом, стряхивая с себя гипноз бесконечной автострады, перенастраивая чувство скорости. Тридцать миль в час, а ощущение такое, будто он паркуется. Спуск выводил на внутриштатное двухполосное шоссе с обычным набором из заправки и фастфудовских забегаловок. Далее дорога исчезала в поросшей соснами сельской дали.

Скелли с привычной легкостью проснулся и принял настороженный вид, едва колеса машины коснулись съезда.

– Где мы?

– Где-то к югу от Южной Каролины. Мне нужно отлить, а пикап надо заправить. И еще я бы поел.

Мардер заехал на заправку и воспользовался туалетом. Когда он вернулся, Скелли заполнял бак.

– Вон там есть «Хардиз», – сообщил Мардер и показал пальцем.

– Ну да, но насколько я помню, бара у них не предусмотрено. А я бы выпил перед ужином, как принято у цивилизованных людей. Давай ключи.

На миг Мардера охватила безотчетная паника. Ситуация уплывала у него из рук вместе со всеми тщательно продуманными планами.

– Ну давай, Мардер. Я подыщу какое-нибудь местечко, перекусим, пропустим по парочке и снова в путь.

– Я думал переночевать на стоянке для трейлеров и стартовать утром.

– А смысл? Ну да, у тебя видок хреноватенький, но я-то свеженький как огурчик. Ты забываешь, что у нас два водителя и спальный прицеп. Пока один позади дрыхнет, другой ведет. Так мы будем в Мексике послезавтра.

У Мардера не осталось сил на споры. Скелли уселся за руль и погнал по шоссе, удаляясь от залитой светом автострады. Уж это точно что-то напоминает, утомленно думал Мардер, развалившись на сиденье: когда едешь по черной дороге и не знаешь куда.

Опять Таиланд. Он ехал в трехтонном грузовичке с двумя другими парнями из своего подразделения. Ни имен, ни лиц он вспомнить не мог; просто тройка пинбольщиков, взявших увольнение, уставших пялиться в экраны и желающих развлечься.

Посовещавшись, они проигнорировали район солдатских баров и борделей, облепивших потную тушу Нахрен-Фена, словно вошки, и двинули на юг, в тропическую ночь. Они отправились на поиски настоящего Таиланда, хотя молодого Мардера и поддельный приводил в трепет. Его взросление пришлось на конец пятидесятых и начало шестидесятых в одном из католических приходов Бруклина, и весь его подростковый сексуальный опыт сводился к возне с плохими девчонками из его же квартала, причем острота ощущений притуплялась ужасом перед беременностью и строгими заветами старой церкви, отнюдь не поощрявшей распущенность. И вдруг он перенесся в общество, где о половой воздержанности и не слышали. Даже окрестности авиабазы, сильно американизированные, будоражили кровь – ах, эти смуглые девушки, эти гибкие, податливые тела! Так что же ожидало его в глубине страны, где все должно быть по-настоящему? Они ехали и ехали, и внезапно наступила тропическая ночь, а они все ехали, то и дело сбиваясь с пути, а дорога становилась все хуже, приходилось переправляться через ручьи; ребяческая удаль гнала их все дальше в теплую бархатную тьму, и вот впереди показались огни.

Впереди показались огни. Скелли сбросил скорость, присматриваясь. Это был придорожный бар – неприглядная бетонная коробка. Крошечные окна освещались неоновой рекламой пива, на дворе перед зданием торчали волосатые мужики и их вовсю дымящие подруги с туповатыми лицами. Тут же рядком выстроились тюнингованные «Харлеи», отражая хромированными рамами цветные сполохи рекламы. Скелли проехал мимо, но тут же притормозил; Мардер сказал:

– Давай не здесь, Скелли.

Но тот, конечно, уже выруливал задним ходом на стоянку, стараясь встать подальше от мотоциклов. Мардер не стал даже утруждать себя пререканиями. Вместо этого он наведался в прицеп и вышел оттуда во фланелевой рубашке навыпуск.

– Знаешь, – проговорил Скелли, – тут у них вряд ли есть дресс-код.

– Я замерз, – отозвался Мардер, и его спутник походкой нахального коротышки двинулся по стоянке, махая рукой и покрикивая озадаченным байкерам: «Добрый вечер, добрый вечерочек, джентльмены». То же повторилось и внутри, в помещении с низким потолком, пропитанном табачной вонью и застарелым пивным духом. В задней части бара бильярдный стол, из музыкального автомата гремит песня Мерла Хаггарда, за стойкой – мужеподобная крашеная блондинка, вся в татуировках, а над ней – большой конфедератский флаг.

Заходя в незнакомый бар в незнакомом месте, чувствуешь себя не в своей тарелке… И вновь без спроса пробудилась память – воспоминание о том, как они впервые встретились со Скелли. Это случилось в баре, который они разыскали в городишке километрах в сорока от периметра авиабазы – большой открытой хибаре, возвышавшейся над землей на столбах. Ржавая жестяная крыша, разбитый бамбуковый пол, в воздухе – сладкий душок рисового вина и те характерные кухонные запахи, которые в этой части Азии были повсюду: древесного угля, рисового отвара, запеченного мяса, маслянистых приправ. Цветные фонари едва разгоняли мрак. Когда они трое вошли, на них посмотрели все присутствующие, и далеко не дружелюбно. Обстановка заведения состояла из стойки – точнее, тиковых досок, уложенных на бочки из-под нефтепродуктов, – пары круглых столов, переделанных из кабельных барабанов, и горстки разномастных ротанговых табуретов. За одним из столов сидели четверо мужчин, трое – щуплые, низкорослые, смуглые, коротко подстриженные. Одеты они были в поношенные клетчатые рубашки и шорты, сделанные из маскировочных костюмов.

Монтаньяры, подумал он. Вживую он их видел в первый раз, но кое-что слышал – это были представители горных племен, сражавшиеся под началом ЦРУ и спецвойск. Об этом красноречиво говорили латунные браслеты у них на запястьях. На рынках в Сайгоне продавались грубые копии, их носили многие американские солдаты, но эти браслеты походили на подлинные – тонкие, с затейливой гравировкой. Четвертый оказался американцем – низенький парень с толстым приплюснутым носом и внушительными мускулами, явно солдат, хотя он и отпустил волосы длиннее, чем принято в армии. На нем была форменная светло-зеленая рубашка, каких Мардеру еще не доводилось встречать, с обрезанными и уже расползающимися рукавами. У него тоже имелся браслет.

Незнакомец коротко взглянул на троих вошедших, в полной тишине произнес какую-то фразу на гнусавом щебечущем языке, и бар взорвался смехом. Смеялись две официантки, смеялась, разевая черную дыру рта, беззубая женщина за стойкой, смеялись монтаньяры и все прочие мужчины, и всем это казалось ну просто уморительным. Мардеру хотелось знать, в чем суть шутки, но он слишком смутился, чтобы спрашивать. Один из спутников, оценив ситуацию, потянул его за рукав. Может, не стоит…

Однако Мардер смело прошел к стойке, показал три пальца, сказал: «Бир хап», и женщина, хихикая в кулак, извлекла на свет три бутылки «Сингхи». Попивая пиво, Мардер то и дело посматривал на американца. Хотя тот не шумел и не буйствовал, все внимание в баре было сосредоточено на нем. Официантки ловили каждое его словечко; три монтаньяра со всей очевидностью считали его солнцем, вокруг которого вращаются они сами. Мардер никогда еще не сталкивался с подобным человеком, но читал о таких – прирожденных лидерах и бойцах, ничуть не похожих на его собственных начальников, которые больше напоминали мелких бюрократов. Лоуренс Аравийский из фильма привел его когда-то в восхищение – и вот он в реальной жизни.

Взглянув в очередной раз в сторону американца, Мардер обнаружил, что тот тоже смотрит на него. Голубые глаза, но взгляд блеклый, непроницаемый, как у его спутников; равнодушный, чуть враждебный, но только чуть, словно чтобы показать, что Мардер слишком незначительная фигура и не стоит тратить на него силы. Почувствовав, что краснеет, Мардер сосредоточился на пиве и тихой нервной болтовне своих приятелей. Быстро прикончив бутылку, он без труда убедил их поискать какое-нибудь более гостеприимное заведение.

Как выяснилось, из еды в байкерском баре подавали только фасованные шкварки и орешки, а также содержимое больших стеклянных емкостей, заполненных мутной жидкостью, в которой плавали маринованные яйца и свиные ножки. Скелли принялся восполнять потраченные калории пивом «Джекс» и стопками «Джима Бима». Мардер посасывал выпивку из собственной бутылки, в душе готовясь к неизбежному. Полдюжины байкеров играли в бильярд, еще с десяток сидели у стойки или за столами. Чужаков они игнорировали, но не выпускали из виду, поджидая подходящего случая. Громила в усеянной заклепками джинсовой жилетке, восседавший на соседнем табурете, то и дело подталкивал Мардера. То же самое, скорее всего, творилось и со стороны Скелли – там сидел косматый пузан с татуировкой в виде эсэсовского черепа на загривке. Перейти к активным действия будет совсем не сложно.

– Мадам, а что это у вас за флаг такой? Что он символизирует?

Скелли указывал на знамя конфедератов; говорил он громко и с рафинированными интонациями выпускника элитной школы с Восточного побережья – как ни удивительно, он и в самом деле им был.

– Это флаг повстанцев. – Стих перестук бильярдных шаров; начали подтягиваться люди из задней части помещения, так что аудитория у Скелли набралась солидная.

Мардер достал из кармана сотенную купюру, сложил ее, подсунул под пивную бутылку и потихоньку двинулся к выходу.

Скелли изволил полюбопытствовать, с чего бы это приличному питейному заведению выставлять напоказ символ ужасной измены, более того – символ богатеев, считавших себя вправе трахать беспомощных рабынь, пускай кожа у многих из них была белее, чем у людей в этом баре, а потом продавать прижитых дочерей в бордели – хотя нет, сначала они давали попользоваться сводными сестрами своим сыновьям. Да, пусть же гордо реет славное знамя – символ права трахать собственных сестер, – напоминая о том, что бедных идиотов обманом заставили проливать кровь за это право; по мнению Скелли, Бобби Ли[9] и всех прочих предателей в чине выше майора следовало бы вздернуть на самом высоком…

Первым замахнулся мистер Череп. Мардер не раз видел Скелли в деле и всегда поражался, насколько же тот быстр – он и сейчас оставался идеальной машиной для причинения боли. Просто для Скелли время бежало чуть стремительней, чем для всех остальных, и – до определенных пределов – алкоголь его не замедлял.

Удар пришелся в воздух, потому что Скелли уже пригнулся и вогнал кулак байкеру в пах. Тот с воплем повалился набок, эпично извергая содержимое желудка. Мистер Жилет попытался вцепиться Скелли в шею, но вместо этого загадочным образом оказался в воздухе и обрушился на соседний стол. К этому моменту барменша вытащила из-под стойки обрезанную бейсбольную биту и нацелилась на голову Скелли. Тот отвел удар левой рукой, тут же перехватил биту и рванул женщину на себя. Ее лицо с ужасным хрустом впечаталось в стойку, брызнула кровь, окропив оставленную Мардером сотню, а у Скелли теперь была бита.

Он просто пошел с ней на толпу – то есть навстречу гибели, потому что там было не меньше дюжины людей, вооружившихся киями, стульями, бутылками, в одном случае даже толстой велосипедной цепью, но тут Мардер достал из-за пояса свой навороченный пистолет и пальнул в потолок.

Все застыли, и на секунду в баре стало тише, чем в музее изящных искусств. Скелли обернулся и вопросительно посмотрел на друга, слегка нахмурясь, – как ребенок в песочнице, которого позвали домой. Мардер подскочил к нему, обхватил свободной рукой и крикнул:

– Простите моего друга, у него до сих пор башку клинит после Вьетнама. Вьетнама, мать его! На стойке деньги, мы угощаем. Извините за неудобства.

Он потащил Скелли к двери. Люди на стоянке попятились, увидев пистолет, но Мардер был уверен, что хотя бы у одного тоже найдется пушка и воспользуется он ею с минуты на минуту.

Раздался первый выстрел, мимо прожужжала пуля. Мардер в ответ разнес обе неоновые вывески. Байкеры бросились врассыпную. Он отпустил Скелли, они вместе добрались до кемпера и укрылись за ним от толпы.

– Давай ключи, – сказал Мардер.

– Я тебя умоляю! – откликнулся Скелли, после чего нырнул в кабину с пассажирской стороны, перебрался на водительское сиденье и завел мотор. Мардер шмыгнул следом, и машина сорвалась с места. Послышались новые выстрелы, в бока и зад кемпера заколотили пули.

Потом Скелли дал по тормозам и с силой крутанул руль, заставив «Форд» одним махом развернуться. На кошмарное мгновение автомобиль завис в неустойчивости, затем все четыре колеса врезались в асфальт, и они снова рванули в сторону бара, набирая скорость. Ветровое стекло пробила пуля, но Скелли протаранил защитной решеткой шеренгу «Харлеев», и те повалились, как костяшки домино, – одни отбросило прочь, другие угодили под увесистые колеса пикапа. Стрельба возобновилась: Мардер слышал, как пули стучат по его новенькому кемперу.

Скелли сделал еще один разворот, вылетев на шоссе и попутно сбив дорожный знак. Мардер сполз на коврик и закрыл голову руками. Снизу – жуткий металлический скрежет, сверху – пальба. Мардер в буквальном смысле начал молиться, одновременно смеясь – про себя – над абсурдом происходящего.

Теперь они мчались в направлении автострады. В зеркале заднего вида полыхало пламя – вероятно, рванул бензобак у одного из мотоциклов. Поразительно, но никому не удалось продырявить им шины, никто не угодил в них самих, в бензобак или баллон с пропаном. Мардер принял нормальную позу. Скелли сказал:

– Черт, а знаешь что? Жрать хочется. Я бы заглянул в «Хардиз». Что думаешь?

– «Хардиз» был бы самое то, – ответил Мардер. – Я не против.

Его разбудило солнце, бьющее в глаза. Точнее, луч – яркий и тонкий, как лазер, он проникал в прицеп через пулевое отверстие. Мардеру не сразу удалось вспомнить, где он и как тут очутился. Машина не двигалась. Слышно было только завывание ветра и, где-то вдалеке, бренькающее кантри. Он слез с кровати и спустился в основной отсек. Ну что ж, вот тебе и покупка – хорошо же он вложил четырнадцать тысяч. Почти все окна оказались разбиты, мебель – в выбоинах от пуль. Пол был усеян осколками стекла, щепками и розовыми клочками изоляции. Если же забыть про косметический ущерб, то функциональных повреждений трейлер не понес: освещение работало, холодильник холодил, унитаз поглощал мочу, душ давал воду. Мардер скинул одежду и сполоснулся.

Облачившись в чистую футболку, джинсы и потертые кожаные гуарачи, он вышел на улицу. Оказалось, что кемпер припаркован на небольшой стоянке с видом на общественный пляж или что-то подобное. Должно быть, маслянистая зеленоватая зыбь волн, накатывающих на берег, – это Мексиканский залив. Вдоль горизонта серой кляксой полз большой военный корабль. Скелли было не видать.

Мардер достал «Айфон», чтобы определить свое местоположение. Проигнорировав многочисленные поступившие сообщения, он сверился с мобильной картой и обнаружил, что находится близ 90-й автострады, в парке недалеко от Паскагулы, штат Миссисипи. За ночь и утро Скелли проехал больше семисот миль. Сейчас, наверное, выжат как лимон – и где он, интересно?

Поскольку трейлер теперь не запирался, а оставлять деньги и оружие без присмотра было нельзя, Мардер занялся легкой уборкой. Он зарядил телефон. Вооружившись метелкой и совком, которые шли в комплекте с прицепом, очистил пол и прочие поверхности от стекла и другого мусора, приготовил себе кружку растворимого кофе на плитке и съел упаковку холодной жирной картошки фри, оставшейся с предыдущей ночи. Подкрепив таким образом силы, он разместился на пассажирском сиденье, включил радио и начал ждать.

Ждать Мардер умел. Собственно, этому он научился у Скелли, давным-давно. Скелли говорил, что выживание в бою во многом зависит от того, знаешь ли ты, когда можно двигаться, а когда нет. И не двигаться – то есть замирать и будто бы исчезать – было очень сложно, особенно крупным, беспокойным, пугливым американцам. Однако Скелли выработал в себе это умение, а вслед за ним и Мардер – под его усердным руководством.

Он ждал в грузовике. Жара еще только набирала силу – было рано, едва-едва забрезжила заря. Мардер получил приказ явиться к командиру части, подполковнику Хонусу Фолджеру по прозвищу «Хани». Фолджер практиковался на стрельбище Нахон-Фанома. Он придерживался установки, что каждый человек под его командованием должен хорошо стрелять и при исполнении служебных обязанностей всегда иметь при себе личное оружие, хотя вероятность того, что авиационщикам доведется отражать атаку на базу, была невелика – более того, смехотворна. Так или иначе, все пинбольщики служили под его началом, и всем им приходилось практиковаться, не исключая и самого командира. Вот и сейчас он стоял в стандартной позиции и палил из сорок пятого, а его порученцы благоговеющей кучкой выстроились позади огневого рубежа.

Когда он закончил, разрядил оружие и убрал его в изящную плечевую кобуру, адъютант властным жестом поманил Мардера; тот выскочил из машины, бодрым шагом подошел к офицеру, отдал честь и доложил о прибытии.

Смерив его взглядом, подполковник указал на кобуру с армейским сорок пятым у него на бедре.

– Умеешь стрелять из этой штуки, сынок?

– Так точно, сэр, – ответил Мардер.

– Тогда давай.

Техники установили на десятиметровой отметке новую мишень в форме человеческого силуэта, и после семи выстрелов Мардера в ее голове осталась единственная рваная дыра.

Мясистое красное лицо Хани озарилось улыбкой.

– Видите? Вот чего можно достичь, если потренироваться чуток, – с издевкой бросил он своим адъютантам, затем, понизив голос, обратился к Мардеру: – Ты же не в долбаных ВВС научился так стрелять, правда?

– Никак нет, сэр. Я в детстве стрелял. Много.

– Ты ведь из сельской местности?

– Никак нет, сэр. Из Бруклина.

Подполковник удивленно крякнул.

– Иди-ка сюда, мне надо с тобой поговорить.

Они прошли туда, где под полосатым зонтиком, явно не из военных запасов, стоял стол и нескольку стульев, и присели.

– Мардер, я уже давно поглядываю на тебя, – сказал Хани. – Ты парень смышленый и вроде бы не робкого десятка. У меня на такие вещи чутье. Ты не для того создан, чтоб всю войну протаращиться в экран. Я прав?

– Так точно, сэр.

– Тогда скажи мне, что ты думаешь, сынок. Имеется в виду, про «Иглу Уайт» и «Альфу». У нас в ВВС полагают, что это отличная программа, что она изменит ход войны. Чтобы вести бои на юге, чарли[10] требуется по триста тонн в день, и если мы задушим каналы поставки, то Вьетконг зачахнет и распадется. И нам это по силам, по силам! Если на какой-то точке Тропы пернет мышка, то я хочу об этом знать, и если это мышка-коммуняка, хочу сбросить на нее бомбу – и не куда-нибудь рядом, заметь, а прямо на нее. Так скажи мне, сынок, почему я до сих пор не могу этого сделать? Почему, черт побери, эти грузы до сих пор просачиваются к ним?

– Не могу знать, сэр. У нас в разведке я на самом конце пищевой цепи.

– Потому я тебя и спрашиваю, рядовой. Я хочу знать, как это выглядит из окопов.

– Что ж, сэр, – проговорил Мардер после некоторых раздумий, – первая проблема – это сама идея Тропы. Это ведь не тропа никакая, а целая сеть дорожных путей, которая постоянно расширяется и совершенствуется стараниями армии рабочих. Тут достаточно посмотреть на карты, сэр. Плюс датчики разбрасываются с самолетов – вроде бы над дорогами, но только приблизительно. Какие-то, теоретически, уходят в землю, как дротики; другие зацепляются парашютами за деревья и остаются там висеть. Но точно мы этого не знаем. Тут дело случая. А вторая проблема в том, что вьетконговцы не дураки. Они наверняка знают про датчики; может быть, даже разобрали их на части и выяснили, как они работают. Насколько можно судить, они нашли уже целую кучу и перенесли туда, где пользы от датчиков никакой. Ну и вообще, вы вот сказали «задушить». По сути, у нас тут наставлено компьютеров на миллионы долларов, и авиатехники не меньше, и все ради того, чтобы можно было сбросить бомбу на какой-нибудь русский грузовик времен Второй мировой и подорвать партию риса, которой цена тысяча долларов. Я что хочу сказать – а вдруг у нас кончатся деньги раньше, чем у них рис?

Подполковник нахмурился.

– А тебе не кажется, что это немножко выходит за рамки твоей компетенции, рядовой Мардер?

– Так точно, сэр. Как я и говорил, но вы сами попросили меня…

– Да, да, но в остальном ты, пожалуй, прав. Очень проницательно, Мардер. Вижу, я не ошибся на твой счет. А теперь позволь спросить вот что: как это исправить? Как добиться, чтобы мы знали положение каждой единицы техники в этой твоей сети? Что нам для этого нужно?

– Не знаю, сэр. Ежедневно обновляемый график поставок и маршрутную карту Центрального управления по делам Южного Вьетнама?

Фолджер расхохотался.

– Да, это все бы решило. Но раз уж так не получается, – сынок, сейчас я скажу тебе одну вещь, о которой в этих краях знает от силы человек десять, – есть у нас на уме кое-что не хуже этого. Наши разработали новый тип датчика, не больше стандартного софтбольного мяча. Его закладывают в землю прямо возле Тропы, и когда по ней проходит техника или живая сила, датчик отправляет данные о скорости и векторе движения. То есть точное местоположение объекта. Что думаешь об этом, Мардер?

– Звучит здорово, сэр. И кто же их будет закладывать?

– КОВПВ[11] поручило это группе спецназначения – ты же слышал про так называемых «зеленых беретов» и их союзничков из джунглей? Я настаивал, что ВВС и сами способны проникнуть куда надо и разместить датчики, но мне, увы, отказали. В сущности, войну ведут наземные войска, и им позволяют поступать как им заблагорассудится. И все-таки в одном пункте мы добились своего. КОВПВ уполномочило группы связи ВВС США действовать совместно со спецназом – проверять аппаратуру по размещении и обслуживать ретрансляторы.

– Ретрансляторы, сэр?

– Да, это нечто вроде усилителей сети. У мячиков не особо большой диапазон, и по техническим причинам, в которые я не буду вдаваться, их сигнал необходимо переправлять на стационарные установки, а с них уже на EC-121[12]. Установки эти переносные, их нужно будет закапывать в строго определенных точках дорожной сети, и эта задача естественным образом ложится на наши плечи. Строго говоря, на техников-добровольцев, которые проникнут в джунгли вместе со спецназовцами и их друзьями-монтаньярами и сделают что положено. Ты же понимаешь, что это означает? У нас наконец-то появится настоящая электронная сеть из датчиков, расположенных по всей протяженности сети в определенных позициях. И ничто уже не просочится на юг без нашего ведома. По сравнению с тем, что мы имеем сейчас, точность вырастет на порядок. Расколошматим этих сволочей к чертовой матери. И еще кое-что: техник обязан будет следить, чтобы установка МОТСов производилась должным образом.

– Мопсов, сэр?

– Модулей обнаружения транспортных средств. Мячиков. Нам ведь не надо, чтобы наши маленькие друзья разбрасывали их как попало?

– Никак нет, сэр. Так, поправьте меня, если я чего-то не понял. От этих техников-добровольцев требуется безо всякой поддержки отправиться в самое враждебное нам место на земле в компании самых опасных людей, какие у нас только есть, и внедрять там не опробованные толком технологии. Если технология сработает, то на этих добровольцах сосредоточится внимание всей Вьетнамской народной армии, и, кроме того, данным добровольцам будет поручено шпионить за самыми опасными людьми, какими мы располагаем, а эти самые люди будут защищать их от ВНА. Я нигде не ошибся, сэр?

Полковник смерил его долгим взглядом. Мардер ответил тем же.

– А ты, я вижу, откровенный сукин сын, Мардер.

– Так точно, сэр. Стараюсь. Это экономит время, и вообще, если б вам было надо, чтобы вам задницу лизали, то на это у вас есть вон те парни.

Он широким жестом обвел поджидавших статистов.

– И недалекий от наглости, что уже чревато.

– Так точно, сэр, но я пытаюсь не переступать этой грани. Вы мне показались прямым человеком, с которым можно поговорить начистоту. И вы, и я знаем, что это задание не сильно отличается от самоубийства. Если же о положительных моментах, то добровольцы, естественно, будут повышены в звании и получат надбавку за особо опасные условия службы.

– Естественно. Но еще прошу учесть, что если кто-то из этих добровольцев попадет в беду, на эвакуацию будут брошены все силы Седьмой воздушной армии.

– Отрадно слышать, сэр. В таком случае с радостью записался бы в добровольцы. Кстати говоря, у этой миссии есть название, сэр?

– Да, мы называем ее «Железный тунец», – сказал Хани Фолджер. Он встал; встал и Мардер. – Начальству немедленно докладываешь, что у тебя новый приказ, – добавил он, напряженно всматриваясь в горизонт, словно мог бы разглядеть ту самую Тропу, если б как следует постарался. – И вот еще что, Мардер. Чтобы, мать твою, никому ни слова.

Мардер воспроизвел этот разговор в памяти и остался приятно удивлен тем, что ему это еще по силам. Так ли все происходило на самом деле, он не смог бы сказать. Он помнил, как ощущались в руке те маленькие устройства, которые они сразу же окрестили «мопсами», помнил этот сизифов труд, тяжесть ретрансляторов на своей спине. Образ Хани Фолджера слился с другими: все в том же чине подполковника он уволился из ВВС в 1971-м и ушел в военную промышленность; устроившись в «Рейтеон»[13], сколотил состояние, баллотировался в конгресс от Аризоны, победил, а потом, как и многие сенаторы, пошел на дно из-за ссудосберегательного скандала[14]. Мардеру вспомнилось, какое выражение – испуганного оленя в свете фар, как и у всех остальных, – было на его лице, заметно прибавившем в мясистости, когда он выходил из зала суда после оглашения обвинительного акта. Этот кадр врезался в память сильнее, чем встреча под полосатым зонтиком на стрельбище в Нахрен-Фене, которая изменила его жизнь.

На стоянке был припаркован еще один автомобиль – большой «дом на колесах», из которого чуть ранее и доносилась музыка. Постепенно прибывали другие машины, легковушки и кемперы. Мардер пытался вспомнить имена остальных добровольцев из своей группы – высокого бледного парня из Теннесси и итальянца из Провиденса, которого они звали Землекопом. Землекоп и?..

Пока он предавался размышлениям, распахнулась задняя дверь «дома на колесах», и на пороге возник Скелли, а вслед за ним – блондинка средних лет со взъерошенными волосами и загорелым лицом. Она нежно обняла Скелли, и над стоянкой разнесся ее звонкий смех, заглушив крики чаек. Затем вышла еще одна женщина – с такой же соломенной шевелюрой, но уже не похожая на хорька, даже хорошенькая, и немного моложе первой. Сестры, судя по всему.

Скелли помахал им на прощанье, сестры послали ему по воздушному поцелую и помахали в ответ. Усевшись на водительское место, он вставил ключ зажигания и поинтересовался:

– Как насчет завтрака, шеф? Я голодный, как лошадь.

– А что, завтрак не входил в пакет услуг?

Пикап взревел и пришел в движение.

– Нет, у нас нашлись другие занятия, – сказал Скелли. – Кстати говоря, это были сестры Кроумер из Амарилло. Санни и Банни. Тоже путешествуют по этому славному краю, совсем как мы с тобой.

– Так зрелые же не в твоем вкусе, разве нет?

– Вкус тут ни при чем, шеф. Тут скорее было одно из «деяний милосердных»[15], как говорите вы, католики. Думаю, эти леди уже какое-то время не имели удовольствия пребывать в обществе серьезного джентльмена. А еще они добрые христианки. Сколь же часто взывали они к имени Господню во время наших совместных трудов! Знаешь, надо было и тебя позвать. Отзывчивость этих дам растопила бы твое холодное-холодное сердце. Ого, а вот и «Панкейк-Хаус».

– Сильно же им приспичило, если согласились на старикашку, – заметил Мардер, когда они парковались на стоянке перед рестораном.

– Знаешь, Мардер, такое жестокосердие тебе не к лицу. По правде сказать, у них имелись все необходимые вспомогательные устройства и препараты; некоторые из них оскорбили бы чувства такого унылого консерватора и католика, как ты, так что лучше умолчу о них.

Они вышли из машины, и Мардер сразу направился к столику, с которого хорошо просматривалась стоянка. Усевшись, он заговорил:

– Кстати, о Санни и Банни. Я тут думал о старине Хани Фолджере. Помнишь такого?

Скелли наморщил нос.

– А, этот дурила. С чего ты вспомнил-то о нем? Ты же никогда не думаешь о войне.

– Не знаю. Может, из-за общения с тобой открылись шлюзы памяти. Только в ней полно всяких дырок. Взять вот тех двух ребят, с которыми я проходил подготовку. У одного была кличка Землекоп…

– Свинокоп Ласкалья. Эдвард Дж. Другой – Хейден, Форд Т. Его звали то Пеструшкой, то Пегим – из-за той белой фигни в волосах.

– А мне ведь кличку так и не дали, да? Ты вот вроде был Череп…

– Нет, кажется, не дали. Мы тебя звали просто Мардером. Ты для клички был слишком пресный, прятал все под пончо, если мне память не изменяет. Человек-загадка. И сейчас таким остался.

– В отличие от тебя – весь нараспашку, как южное небо.

– Именно так, – кивнул Скелли, а потом с ослепительной улыбкой обратился к официантке: – Да, мисс, мне черный кофе и стопку блинов – высотой с тебя, красавица.

3

Кармел Мардер рассекала воды бассейна имени Зесигеров при МТИ; ее длинные руки отмахивали метр за метром, а мыслями овладело зудящее беспокойство. Она понимала, что это все из-за недостатка сосредоточенности, что настоящие чемпионы во время тренировок думают только о совершенствовании своих движений, однако Кармел была не из таких. Она готовилась к соревнованиям по вольному плаванию на восьмисотметровой дистанции, дававшейся ей лучше всего, – а значит, должна была каждый день наведываться в этот прекрасный, олимпийского класса, бассейн и проходить эту дистанцию не менее десяти раз. Будучи ответственной до неприличия, она редко пропускала тренировки, но отдавала себе отчет в том, что у нее нет воли к победе, отличающей истинного чемпиона; когда ты просто не можешь думать ни о чем другом, кроме (как сказал один чемпион, и сказал правильно) питания, сна и плавания.

Она же, напротив, думала о массе всяческих вещей, думала о них и тогда, когда заканчивала четырнадцатую пятидесятиметровку, – увеличивая, вероятно, свое время на несколько лишних долей секунды, создавая обратную психическую тягу, неуловимо тормозившую движение тела сквозь воду. Работу тоже как-то надо было уместить сюда – между плаванием и перекусами. Она входила в группу, трудившуюся над будущим промышленного производства – в форме 3D-принтера, или робота, умеющего воспроизводить самого себя. Теоретически достаточно оставить такого малютку в открытом поле, снабдив его источником питания и сырьем, и спустя какое-то время у вас будет комплекс, способный изготовлять все, что только можно изготовить из металла и пластика, и практически в любых масштабах, если запрограммировать исходные машины так, чтобы они производили увеличенные копии самих себя. Конечно, 3D-принтеры существовали уже много лет, но, по сути, это были игрушки для создания прототипов и художественных изделий. Ее группа работала над производством реальных предметов, начиная с самих машин. Проект назвали «Эшер» в честь знаменитого рисунка Маурица Эшера, на котором рука художника рисует саму себя, рисующую руку.

Работа никогда не отпускала ее, преследовала во снах, вмешивалась в нечастые романтические отношения. («О чем ты думаешь?» – спрашивали ее с улыбкой, и она отвечала: «Ни о чем». Но думала о работе – то есть обо всем.) Теперь, однако, ее осаждали беспокойные мысли, никак не связанные с работой: где папа? И чем он занят?

Шестнадцать кругов. Она в одно движение, как выдра на камень, выскользнула на кромку бассейна и проверила время финального круга по наручным часам. 8:29:12. Лучше, чем почти у всех прочих женщин на планете Земля, не считая примерно сотни особ, которые выступали на международных соревнованиях и практически все без исключения могли проплыть восьмисотметровку менее чем за 8 минут 20 секунд. Кармел вздохнула и дала телу почувствовать боль, а мышцам наполниться молочной кислотой, позволила дыханию вернуться к нормальному ритму.

Потом она встала, поправила купальник, прикрыв оголившийся полумесяц ягодицы, и стянула очки с купальной шапочкой, явив миру бледно-зеленые глаза и темно-рыжие волосы с пробором посредине, торчавшие короткими космами. Она подхватила полотенце и журнал тренировок и двинулась к раздевалке; сведущий в профессиональном плавании человек без труда разглядел бы, что у нее идеальное для пловчихи тело: небольшая голова, широкие плечи, скромные грудь и бедра, руки как лопаты, ноги как плавники. И еще это лицо.

– Приветик, Стата, – окликнул ее молодой человек в коридоре, еще один завсегдатай бассейна, тоже направлявшийся к раздевалке. Она помахала ему, но поболтать не остановилась. Когда люди спрашивали, откуда у нее такое странное прозвище, она отвечала уклончиво – семейное, мол, и, в общем-то, не кривила душой, поскольку кличку придумал ее старший брат. Но позже, если человек ей нравился и они оставались наедине, Кармел принимала позу: на голове зеленая поролоновая корона с зубцами, в поднятой правой руке – фонарик, на сгибе левой – толстая книга, а на лице суровое выражение.

В ответ обычно доносилось «Мать твою» или изумленный хохот, поскольку Кармел Беатрис Мария Мардер-и-д’Арьес, с ее широким лбом, массивным и прямым как стрела носом с толстой переносицей, с глубоко посаженными глазами и тяжелыми веками, с пышными лепестками губ, выглядела в точности (за вычетом цвета лица – розовато-золотистого, а не зеленого от патины) как статуя Свободы. Ее внешность одновременно завораживала типичных обитателей инженерных лабораторий МТИ и приводила их в ужас, что вполне устраивало Кармел: она предпочитала воспринимать своих коллег-мужчин бесполыми, как будто они были грубоватыми, но все равно милыми младшими братьями. Преподаватели и заезжие гении ее тоже не интересовали. Когда ей хотелось отношений, то проблем с этим не возникало, но счастливчиков она выбирала там, куда эти чудики не заглядывали, подальше от университетских районов Кембриджа.

Она сменила купальник на джинсы, высокие кеды «Конверс» и рубашку-сафари – цвета хаки, со множеством карманов, забитых разнообразными вещами, без которых Кармел чувствовала себя голой: нож, инструменты, ручка «Ротринг», блокноты, сотовый, всяческие гаджеты. Она перешла Масс-авеню и направилась к третьему корпусу, где делила крошечный кабинет с аспиранткой китайско-вьетнамского происхождения по имени Карен Лю и где базировался проект «Эшер». Лю, как и всегда, была на месте, в ушах – наушники-капельки, все внимание приковано к модели руки-манипулятора на экране. Стата уселась за собственный компьютер и взялась за дело, прерванное ради тренировки: разработку руки-манипулятора с тремя пальцами, предназначением которой было извлекать детали из емкости для спекания, подставлять их под воздушную струю, чтобы сдуть стальную пыль, далее перемещать в печь, доставать оттуда по мере готовности и передавать на сборочное устройство. Как и с прочими узлами «Эшера», основная проблема сводилась к следующему: все части машины должны изготавливаться самой машиной в рамках того же самого трехмерного производственного процесса. Все обязано быть простым и при этом – работать. По отдельности достичь этих целей не составляло труда; добиться обеих сразу – это уже инженерия с большой буквы. Пример того, что в лаборатории называли «афоризмами доктора Шу».

Она включила монитор, вызвала таблицы, в которых сопоставлялись прочность, вес и стоимость различных материалов, а также их пригодность для 3D-процессов, и стала делать заметки, затем запустила проектировочную программу и опробовала эти комбинации в своих наработках. Но ни одна из них не подошла, а значит, ей придется переделывать проект с нуля, и никакого прототипа у нее к понедельнику не будет. Доктор Шумахер одарит ее печальным, разочарованным взглядом и ничего не скажет, что в каком-то смысле даже хуже, чем длинная отповедь, а затем обратится к следующему члену группы – возможно, Лю, – чей проект будет безупречным.

Лю издала вопль, сорвала наушники и проговорила что-то по-китайски – судя по тону, ее мама таких выражений не одобрила бы.

– Что это означает? – спросила Стата.

Покраснев, Лю закатила глаза.

– Это означает «кто-то подмешал лобковых волос в ростки фасоли». Знаешь, когда что-то не складывается из-за единственной мелочи. Как говорят американцы?

– Муха в сиропе? В чем проблема?

– В том, что пространство, отведенное для этого манипулятора, слишком мало́. Я могла бы использовать составной рычаг, но тогда деталь получится чересчур сложной, собирать такую – зубная боль, да?

– Головная боль, – машинально поправила Стата. Она уставилась через плечо Лю на огромный экран. Минуту спустя ее осенило.

– Можно использовать два манипулятора поменьше, сверху и снизу. Это подойдет.

– Два манипулятора? А так получится?

– Конечно. Это же 3D-печать, материал – не главный ограничитель. Они должны зеркалить друг друга, но это уже раз плюнуть.

– Раз плюнуть, – повторила Лю. – Да, вижу. Спасибо, Стата!

Она водрузила наушники на место и вновь сконцентрировала свой сверхчеловеческий интеллект на экране. Мыслить вне рамок у Лю получалось так себе, но в их пределах ей не было равных.

– Не за что, – сказала Стата и обратила взгляд к собственному экрану. Проблемы других людей она решала с легкостью, в отличие от своих, так уж сложилось. Но нет, это глупо, ни к чему впадать в отчаяние, жалеть себя – это для дураков, соберись и двигайся дальше. Одна из любимых фраз ее отца. И еще одна: если застрял – не бейся лбом о стену; устрой перерыв, займись любимым делом и предоставь подсознанию искать разгадку. Кармел пыталась проделать подобное с плаванием, но на самом деле спорт был такой же трудной работой – это не какой-нибудь дешевый романчик и не прогулка в лесу.

Она нажала клавишу. С мелодичным звуком открылось новое окно.

– Вызов – папа, – распорядилась Кармел.

Пауза, дрожащие гудки – и голос робота сообщил ей, что абонент в данное время недоступен. Она дождалась сигнала голосовой почты и попросила отца перезвонить ей. И едва не добавила, что беспокоится, но удержалась. Хотя так оно и было. Она пыталась дозвониться до него уже три дня, и без всякого успеха. Разумеется, Кармел знала, как отследить местоположение мобильного телефона, и воспользовалась этим знанием, однако в последний раз телефон Ричарда Мардера появлялся в сети в Паскагуле, штат Миссисипи, и с тех пор либо оставался на том же месте, либо был выключен. Стата понятия не имела, чем ее отец мог бы заниматься в городе на Заливе и почему не выходил на связь.

Она решила, что настало время прибегнуть к программе, о которой ее отец не знал – и которая была не совсем легальной. Впрочем, как и все технически продвинутые люди ее поколения, Кармел придерживалась довольно широких взглядов на законность и тайну частной жизни. Программа использовала брешь в системе регистрации операций по кредитным картам одного крупного банка. Кармел подключилась к личному компьютеру, запустила программу и выяснила, что на этой неделе отец кредиткой не пользовался. Более того, не обнаружилось никаких расходов, связанных с поездкой, – ни авиабилетов, ни брони в гостиницах, ни наземного транспорта. Она знала, что Ричард Мардер никогда не возил с собой больших сумм наличными – а значит, либо у него имелась другая карточка, о которой Кармел не было известно, либо он изменил своим привычкам, либо же (что невозможно) путешествовал без всяких трат. Проверить другие карты, оформленные на его имя, оказалось несложно и не так уж незаконно, и результат был тот же – ничего.

Это не на шутку ее встревожило. Такую вот ненавязчивую и доброжелательную слежку за отцом она вела уже несколько лет, особенно – последние три года, со смерти матери. Ей доводилось слышать о людях, свихнувшихся после кончины супруга или супруги: они спускали деньги на самые странные вещи, связывались с дурными типами. Поэтому Кармел хотела знать, что у ее отца на уме, – учитывая, что он уже водил знакомство по меньшей мере с одним дурным человеком. Конечно же, она пыталась следить и за Патриком Френсисом Скелли, но все без толку. Согласно всеведущему Интернету, такого человека не существовало: ни кредитных карточек, ни банковского счета, ни даже электронной почты.

Вдруг ей подумалось, что отец мог уехать вместе со Скелли. Раньше он так не поступал, так с чего бы начинать теперь? Скелли был рядом все ее детство – приезжал на праздники, дарил ей большие и в основном неуместные подарки. Родные, особенно мать, относились к Скелли как к непослушному, но все же любимому псу; его всегда встречали радушно, но всерьез не воспринимали. Для детей Мардеров он был союзником в стане взрослых – тем, кто всегда поможет с запретными удовольствиями: фильм с недетским рейтингом, первый глоток бурбона, честный разговор о сексе и о прочих нехороших вещах, о которых детям знать не положено, секретный урок вождения в десять лет. Дядюшек у них не имелось: Мардер был единственным ребенком в семье, а их мать сильно отдалилась от мексиканских родственников, так что вакантное место занял Скелли. Дети знали, что во Вьетнаме он спас их отцу жизнь и потому был ответственен за их существование; это вызывало некое безотчетное восхищение, но кое-что передалось им и от отца – легкая робость, неясная скука. Стата сомневалась, что он по собственной воле остался бы с Патриком Скелли дольше чем на один долгий вечер. Так где же он тогда?

Выругавшись под нос, она закрыла шпионскую программу и стерла все следы ее использования из университетской сети. Затем отправила на свой ноутбук последнюю версию проекта – этакое обязательство для себя самой. Возможно, она поработает над проектом позже, когда… когда – что? Когда избавится от этого нервозного чувства, от томления в мыслях и конечностях, когда выяснит, где ее отец и чем он занят.

И тут же ей подумалось, что один-единственный звонок может разрешить проблему и с отцом, и с напряжением – которое, как она понимала теперь, имело сексуальную природу, по крайней мере, отчасти. Как и многие женщины ее поколения и склада ума, Стата относилась к своему телу и его потребностям с инженерной точки зрения. Она знала, что ей нравится и как это заполучить; единственная сложность – заполучить это без лишних проблем, то есть с минимальными эмоциональными затратами. Когда-нибудь она перезапустит программу, чтобы обзавестись супругом и детьми, но не сейчас. Ее озадачивали разговоры о том, что достойных мужчин уже не осталось, потому что сама находила их в избытке. Когда женщины из образованной прослойки говорили такое, они скорее имели в виду, что не осталось достойных мужчин из высшего среднего класса с заработком, выражающимся в шестизначных цифрах, которые не были бы при этом слизняками-метросексуалами, придурочными трудоголиками или геями. Может, и так, но Стате не требовалось от ее любовников ни диплома достойного колледжа (или даже школьного аттестата), ни престижной, доходной работы. Ей достаточно было чувства юмора, хорошего тела, оригинальности, практической сметки и того факта, что она им нравится. Среди последних ее парней были повар, автогонщик, главный механик этого автогонщика, детектив бостонской полиции и судостроитель.

Она скомандовала компьютеру:

– Вызов – Мик.

Это был коп.

Мардер решил сделать остановку в Батон-Руж, полагая, что в столице Луизианы отыщутся мастера, способные залатать пулевые отверстия в автомобиле. Так оно и оказалось. В «Кузовах Боба» на автостраде «Эйрлайн», в грязном маленьком офисе, достаточно было помахать пачкой купюр, чтобы упомянутый Боб уяснил суть: никакой страховки, никаких записей, никаких налогов, двойная плата за однодневную работу, начиная с этой самой минуты.

Договорившись обо всем, он переместился в «Макдоналдс» через дорогу. День выдался жаркий и обещал стать еще жарче – насыщенный, липкий зной при выцветшем ясном небе, характерный для штатов у Залива; как раз тот климат, который Мардер очень и очень не любил. Он ничего не имел против жары, пока было сухо, ему нравилось попечься на солнышке, а вот вариться заживо – нет. За свою жизнь он уже вдосталь поварился – и во Вьетнаме, и летом в Нью-Йорке.

Перед рестораном он помедлил и заглянул в окно. В общественных местах Скелли всегда занимал стратегически выгодную позицию; на этот раз он выбрал кабинку в углу – с хорошим обзором улицы, впритык к стене и с запасным выходом неподалеку. Мардер задержался на миг, стараясь не попасть в поле зрения товарища, и понаблюдал за ним – глупо, конечно, но в обществе Скелли легко было заразиться паранойей.

Скелли попивал чай со льдом и царапал что-то дешевой шариковой ручкой в маленьком блокноте. Несмотря на жару, на нем была бежевая хлопчатобумажная куртка поверх футболки, на голове – старая бейсболка с эмблемой «Ред Сокс», надвинутая по самые глаза, скрытые за солнцезащитными очками «Вьярне». Зажав блокнотик в руке, Скелли запустил другую во внутренний карман и, к удивлению Мардера, достал оттуда телефон – толстую черную штуковину с антенной величиной с карандаш. Мардер вошел. С тех пор как выросли дети и вплоть до этой поездки, ему ни разу еще не доводилось бывать в фастфудовских забегаловках, и теперь, попав в здешний кондиционированный холод, вдыхая знакомый, слегка тошнотворный запах дешевой еды, он поклялся себе не возвращаться сюда и впредь. Он прошмыгнул на сиденье, прежде чем Скелли успел убрать телефон.

– А я думал, у тебя нет сотового, Скелли.

– Его и нет.

– А что за штуку ты только что засунул в карман – бублик? Или это твой персональный вибратор?

– Это спутниковый телефон.

– Да ну. И с кем же ты разговаривал?

– С одним парнем. Ну так что с этим Бобом? Починит он твой фургон? Не то чтобы я приветствую этот ремонт. По-моему, с дырками от пуль кемпер выглядел не таким старперским – матерая такая городская колымага.

– Там, куда мы едем, нам матерость ни к чему. Нам надо стать невидимками.

– Ну да, это я вроде как уяснил. Не объяснишь ли, для чего?

– И это спрашивает главный невидимка Америки. Все просто. Я не желаю, чтобы меня тревожили. И хочу, чтобы у меня было время спокойно поразмыслить в моем мексиканском убежище. Почему это так сложно понять?

– Потому что это хрень полная. Ты вооружен до зубов, платишь только наличными и не включаешь мобильник. Отсюда вывод: ты от чего-то убегаешь. Если б я знал, от чего, то наверняка смог бы помочь.

– Очень ценю это, Патрик, и позволь со всей серьезностью заверить тебя: ни от чего я не убегаю, не прячусь. Как и ты, я старею и склонен к чудачествам. Эта поездка – одно из них. Я тебя не приглашал, но раз уж ты здесь, уважай мое стремление к анонимности. Ты вот что скажи: как у тебя этим прекрасным утром обстоят дела с огневой мощью?

– Ты про пушку, что ли? Да ну, ни фига у меня нет! – И, после короткой паузы: – Только «зиг»[16], и все.

– О, превосходно. Больше всего на свете мне хотелось бы провести свой… свой отпуск в какой-нибудь тюрьме на юге.

Мардер чуть не сказал «остаток дней», но вовремя одумался.

– Угу, так вот почему ты мне и десяти слов не сказал с тех пор, как те ребята напали на нас в Жопе, штат Джорджия? Чтоб я не отрывал тебя от твоих сраных размышлений?

– Напали на нас? Напали? Ты вломился в байкерский бар и спровоцировал драку, да такую, что мне пришлось выручать тебя при помощи огнестрельного оружия, а потом разгромил на четверть миллиона…

– Во-первых, ты с кем вообще разговариваешь? С бабулей своей? «Выручил», мой друг, неподходящее слово. «Вмешался» – тут не поспорю, «раззадорил» – да. Если б ты придержал свою пушечку в штанах, через три минуты все эти конфедератские засранцы были бы в отрубе. Ты же меня видел в деле.

– Видел. Когда тебе было двадцать три, тридцать…

– Ты на что намекаешь? Что меня списывать пора? Что все, кранты мне?

Голос Скелли достиг боевого диапазона громкости, пригодного для общения на фоне пальбы из мелкокалиберного оружия, и обычные посетители «Макдака» уже таращились на них, одни с жадным интересом, другие со страхом. Пухлый юнец в белой рубашке с бейджиком на груди достал мобильник.

Мардер резко встал.

– Да, ты старпер и пустобрех. Чтобы убедиться в этом, мы сейчас поймаем такси, разыщем бильярдный клуб, и я порву тебя в «девятку», пока Боб будет чинить мою пролетарскую колымагу.

– Размечтался, – сказал Скелли.

Вообще-то, Мардер лучше играл в пул, но за минувшие годы Скелли выходил победителем в большинстве случаев просто потому, что сильнее его хотел победить. Они условились сыграть одиннадцать партий, перевес в две победы – выигрыш, и Мардер затянул матч до двадцати трех партий, наслаждаясь все возрастающим беспокойством друга, но на последней расслабился и дал себя обыграть, получая не меньшее удовольствие от мальчишеского триумфа на лице Скелли. Сам он не отличался азартностью, хотя теперь подумывал временами, а не предстоит ли ему в оставшиеся дни схватка, ради победы в которой стоит отдать все, что у него есть. Было бы интересно.

В ресторанчике чуть дальше по шоссе подавали блюда из морепродуктов. Туда они и отправились и побаловали себя дарами моря, приготовленными по каджунским[17] рецептам, то есть сытно и со специями. Когда с этим было покончено, Мардер сказал:

– А почему бы тебе не позвонить Бобу и не спросить насчет грузовика? Он обещал в половине шестого.

Скелли покорно извлек свою дорогостоящую кирпичину и связался с мастером, потом вызвал такси. Боб оказался настоящим художником по части шпатлевки и краски. Все дыры были аккуратно заделаны, стеклянные секции либо заложены, либо заменены. Происхождение пулевых отверстий Боба не интересовало. Когда Скелли при нем поменял номера «Форда» на луизианские, он также не произнес ни слова.

В отличие от Мардера.

– Что за херня, позволь спросить?

– Небольшая подстраховка, так сказать. Как ты сам заметил, существует вероятность, что мы повредили кое-какое имущество этих фашистов, устроили пожар и так далее. Я подумал, что слушок мог дойти и до полиции.

– Где ты раздобыл номера?

– У одного знакомого.

– У знакомого? У какого еще?

– У того, который торгует поддельными номерами. Большего тебе знать не надо, Мардер. Выкинь из головы. Все документы в бардачке, оформлены на твое имя и так далее. Ну что, мы едем – или как?

После этого – бесконечные просторы Техаса. Мардер ехал всю ночь, периодически сворачивая с магистрали, чтобы перекусить в каком-нибудь местечке подальше от ресторанных сетей. Иногда попадались уютные заведеньица – например, китайский ресторанчик, в котором, удивительное дело, с нуля готовили вкуснейшие яичные роллы, а еще в одной забегаловке – божественные булочки. К западу от Сан-Антонио еда все более походила на мексиканскую, но все-таки не превращалась в нее. Мардер понял, что изголодался по блюдам, которые готовила когда-то его жена, – по кухне ее родной земли, куда он сейчас и направлялся.

Со времени его предыдущей поездки страна изменилась. Многие городки, которые в семидесятые выглядели процветающими и довольными собой, заметно истощали: витрины опустели, экономику душили отток населения, банкротство мелких фермеров и гипермаркеты. Общественная жизнь замыкалась в основном на футбольных командах из местных школ – на водонапорных башнях, на кирпичных стенах невысоких зданий, опаленных солнцем, висели большие щиты: ВПЕРЕД, «ПУМЫ»!», «ВПЕРЕД, «ЯСТРЕБЫ»!», «ВПЕРЕД, «БУНТАРИ!». На пыльных улочках городов, названных в честь пионеров и скотоводов девятнадцатого столетия, в честь героев Гражданской войны, теперь можно было встретить лишь немногих потомков этих мужей, куда больше попадалось смуглых людей и вывесок на испанском. Индейцы потихоньку возвращали свою землю, потому что у белых было все, кроме детей, а те, что были, хотели жить так, как показывают по телевизору, а не так, как живут в маленьких американских городках.

Мардер считал себя патриотом, но, как и у многих мужчин его возраста, его патриотизм относился к нации, которой как бы уже и не существовало. Очевидно, проект современности провалился; сейчас Мардер ехал в страну, где он провалился с особенным треском, – все эти великолепные идеи о пересадке религии, экономики, об импорте революции, индустриализации, образования, даже свободы, все они потерпели крах, либо же их пытались реализовать так коряво, что они и не могли сработать, не могли ничего изменить в древней натуре этого края и населяющего его народа. В итоге осталась причудливая, непостижимая страна, которую Мардер не понимал, но любил – как любил свою жену, не понимая ее.

Местность поднималась. Мардер покинул магистраль и по внутриштатной дороге углубился в горы Дейвиса. Он и забыл, что в Техасе есть горы, – но вот они: влажно, прохладно, всюду зелень и струящиеся ручьи, запах сосны и шалфея. Когда шоссе завело их в лесной парк, Мардер остановился на обзорной площадке.

– Славный уголок, – сказал Скелли. Вопреки обыкновению, он сидел на пассажирском месте: как правило, дневное время он проводил в фургоне, отсыпаясь и выполняя разнообразную работу, для которой требовались его навороченный ноутбук и телефон. Еще он утверждал, что стиль вождения Мардера его удручает. – Только Техас его не заслужил, конечно, – добавил Скелли. Он закурил новую сигарету и между затяжками стряхивал пепел за окно – для него верх уважительности. На пачке значилось «Мальборо», но сигареты в ней были без фильтра, скрученные вручную и пропитанные гашишным маслом.

– Не любишь Техас?

– Ага. Но я и другие штаты не люблю. Правда, я не бывал в Северной Дакоте, так что, может быть, она исключение, и там не кишат повсюду тупые, жирные, наглые, неразвитые, жадные, хнычущие, лицемерные уроды-американцы.

– Да ладно тебе, Скелли, не такие уж мы плохие.

– Нет, такие: жирные, удолбанные и опасные. Видел один постер? Фотография какого-то симпатичного пейзажа вроде этого и подпись: «Америка – это не только бомбы и жирдяи!» Неверная подпись.

– Мы уже говорили на эту тему.

– Да, говорили, и ты каждый раз мне продувал. Я вый-ду на пробежку. Хочешь со мной, толстопуз?

– У меня нормальный вес для моего возраста и роста.

– Да ты нежнее, чем творожный сыр. И не надейся меня тут бросить – ключи я возьму с собой.

Мардер смотрел, как он легкой трусцой удаляется по тропинке – как и всегда, без видимых усилий.

Ему вспомнилось, как он впервые столкнулся с этой легкостью и как возненавидел тогда Скелли. Одним утром 1969-го, в сухой сезон, их троица – Мардер, Хейден и Ласкалья – отправилась в путь на вертолете, несущем на борту всю необходимую аппаратуру и надежды на «Железного тунца». Таких маленьких бригад, составленных из техников ВВС, было с дюжину. Три недели они осваивались с оборудованием, теперь направлялись в базовый лагерь «зеленых беретов» для обучения действиям в джунглях. Прежде никто из них не бывал ни в джунглях, ни в вертолете. База назначения называлась «Бронко-1».

Вертолет приземлился на поляну, с него сгрузили тяжелые контейнеры с ретрансляторами и «мопсами» плюс их личное снаряжение и оружие, после чего машина взмыла в небо, оставив их одних посреди Вьетнама или, возможно, Королевства Лаос. Подробностей Мардер не помнил – только чувство абсолютной незащищенности, колыхавшуюся траву и темную опушку, от которой веяло угрозой. Воспроизвести в памяти лица двоих других он не сумел и на этот раз. Ласкалья был неспокойный, дерганый парень то ли из Провиденса, то ли из Бостона, Хейден – с Аппалач, даже более сдержанный, чем его апатичные земляки; молчаливый, чуть ли не инертный человек.

Из-за деревьев выступила группа невысоких смуглых мужчин в разной форме, на головах у одних были тропические шляпы с полями, у других – матерчатые повязки. Ласкалья с руганью схватился за «М16», но Мардер осадил его:

– Расслабься, чувак, это монтаньяры. Они на нашей стороне.

Или что-то вроде этого. Так или иначе, горцы помогли им перенести оборудование: каждый взвалил на крохотные плечи по тяжеленному зеленому футляру с такой легкостью, будто это были пуховые подушки. Потом они прошли по лесной тропе километр или два – хотя казалось, что мили и мили. Мардер раздобыл в Нахоне англо-хмонгский разговорник и ко всем проходившим обращался с фразой «Ньоб зонг», но его приветствия игнорировались. Впрочем, он кое-что читал и сознавал, что выучить хмонгский по книжке невозможно, поскольку каждый слог мог обозначать самые разные вещи в зависимости от того, с каким из семи тонов его произносили, и потому не особо переживал. С восприятием на слух у него было хорошо – так говорили монашки на уроках испанского и латыни, – так что со временем все начнет усваиваться само собой. Во всех приключенческих романах, на которых он вырос, подчеркивалось, как легко имперские вояки выучивали местные языки в заморских странах. Он помнил, с какой радостью шагал по той тропе, и никакого страха не было: все как у Киплинга, только в жизни.

Глупости, разумеется – но это с высоты прожитых лет, а тогда Мардер не видел еще ни одной смерти на поле боя, ему было девятнадцать, и в глубине души он знал – так же твердо, как то, что дышит воздухом, – что ничего плохого с ним не случится и он вернется к матери. Он это знал, знала мать, знал Бог. Дело было решенное.

«Бронко-1» располагалась близ деревушки, название которой звучало как «Шлик-Ли»; первый слог следовало шипеть уголками рта, второй – высоким нисходящим тоном. Это означало «река Мун», что казалось ребятам из ВВС довольно забавным – из-за песни[18]. Как обнаружилось, иначе как «Лунной речкой» американцы поселок и не называли. Этими и прочими сведениями с ними поделился сержант-координатор, когда они сбросили снаряжение в доме, отведенном для американцев. На базе находилось около дюжины офицеров спецназа, лейтенант и несколько сержантов, которые, как вскоре узнали новоприбывшие, входили в подразделение, на военном жаргоне уклончиво именуемое «группой разведки и наблюдения». Группа отвечала за операции, которые считались слишком неординарными для обычного спецназа – такие, как «Железный тунец». Тут же располагался и взвод ЛЛДБ, то есть Войск специального назначения Южного Вьетнама, в задачи которого входило обеспечивать взаимодействие между войсками и оказывать переводческие услуги, а также платить монтаньярам, что удавалось им далеко не всегда. Аббревиатура расшифровывалась как «Лык Лыонг Дак Бьет», но американцы предпочитали вариант «Лентяи, Лопухи, Дуралеи и Балбесы», и монтаньяры были согласны с таким определением, только с бо́льшим на то основанием. Мардер выяснил это в первый же свой день на базе и счел недобрым знаком.

Еще одна неприятность приключилась, когда они познакомились со своим координатором, сержантом 1-го класса П. Ф. Скелли. Мардер сразу же припомнил американца из тайского бара, но Скелли либо не узнал его, либо умело притворялся, и Мардер никогда не заговаривал об этой встрече. Может, ее и не было вовсе. Он вдруг понял, что в голове у него скопилось неведомо сколько ложных воспоминаний. Так же, несомненно, обстояло дело и со Скелли. Это одна из особенностей войны: пространство и время спутываются, мозг от напряжения дает сбой, и бессознательно солдаты признавали это, когда говорили о каком-нибудь грандиозном событии, которое пережили на собственной шкуре: «Это было как в кино!» Нет, совсем не как.

Во время этой первой беседы, или лекции, сержант Скелли высказал несколько примечательных соображений.

Во-первых, поскольку они всего лишь тошнотики из ВВС, способные только жрать бургеры да наращивать жирок на задницах, у них и мысли не должно возникнуть, что они настоящие солдаты.

Во-вторых, в нынешнем состоянии они представляют угрозу не только для самих себя, на что лично ему глубоко плевать, но также для него и его «яров», а волосок с лобка слабейшего из них стоит больше, чем эти трое, вместе взятые.

В-третьих, все вышеупомянутое его бесит, и он намерен срывать злость на них, а потому постарается прикончить их во время подготовки или, как минимум, добьется того, чтобы они сами всей душой возжелали смерти.

В-четвертых, они, без всяких сомнений, передо́хнут на этом задании, ибо слишком изнеженны и тупы, чтобы выжить, а потому пускай и думать забудут о том, чтобы вернуться в мир и вновь увидеть родных.

В-пятых, если им вздумается обидеть кого-нибудь из монтаньяров или спутаться с их женщинами, то он лично усадит их на муравейник, не пожалев несколько банок клубничного джема из собственного пайка, которым по такому случаю обмажет голых тошнотиков из ВВС.

В-шестых, подготовка начнется завтра в пять ноль-ноль.

Он поинтересовался, есть ли вопросы. Вопросов не было. Трое тошнотиков вернулись в свою казарму, съели паек и со страхом стали ждать рассвета.

Поначалу подготовка сводилась в основном к бегу. Они преодолевали холмы и ручьи, заросли зубчатой осоки и на редкость кусачих колючек, неся на себе груз, с которым им предстояло отправиться на задание, – не только оружие, провиант, боеприпасы, воду и постельные принадлежности, но также переноски с ретрансляторами, «мопсами» и диагностическим оборудованием, необходимым для организации сетей передачи данных. По прикидкам Мардера, на каждого из них приходилось никак не меньше восьмидесяти фунтов[19]. Ласкалья и Хейден несколько раз падали и принимались хныкать, но вопли Скелли и уколы бамбуковым колышком, который он всегда имел при себе, приводили их в чувство. Мардер не плакал, но дважды терял сознание. Скелли был ниже их всех, нес на себе такой же груз плюс дополнительные боеприпасы и при этом нарезал – буквально – круги возле них и словно бы парил над тропой, в то время как рядовые страдали от ужасающей силы тяжести, которая выворачивала им конечности, безжалостно вдавливая экипировку в плоть.

Это было по утрам. Днем и в начале вечера они практиковались в стрельбе. Из всех троих только Хейдену случалось держать в руках винтовку, так что мучения ждали их и здесь. Они палили из обрезанных карабинов «CAR-16» и захваченных у противника «АК-47». Роль мишеней исполняли игральные карты, которые Скелли развешивал вдоль маршрута. (Казалось, у него был неограниченный запас этих карт; рядовые подозревали, что сержант стянул их из какого-то тылового магазина. Уже сейчас они понимали, что спецназ во многом удовлетворяет свои потребности за счет мелких хищений из армейских запасов, а то и откровенного воровства.) Во время этих занятий они двигались по тропе все с тем же грузом на плечах, сжимая в руках непривычное оружие, глаза заливал пот, их осаждали мошки; если им случалось пройти мимо карты, то Скелли, идущий следом, тыкал их колышком под ребра и вопил прямо в уши: «Ты сдох, жопа!»

После стрельбы они играли в прятки. Рядовые удалялись в джунгли, и через какое-то время сержант Скелли шел их искать. А когда находил, колол своей палочкой и в грязных выражениях отзывался об их уровне интеллекта и родословной.

Правда, во время одной из таких тирад Мардер сорвался и выпалил что-то в духе: если сержант еще хотя бы раз ткнет его этой палочкой, то он, Мардер, прострелит ему оба колена и будет каждый день смеяться, вспоминая об этом в военной тюрьме.

Скелли смерил его продолжительным взглядом, затем ухмыльнулся и сказал:

– Ты из Бруклина, да?

– Точняк, сержант, – ответил Мардер.

– И ты считаешь себя охренеть каким умником. Но уясни-ка вот что, рядовой: я прошел хорошую выучку и превосхожу тебя в любом военном искусстве; кроме того, я стою выше тебя в любом мыслимом виде человеческой деятельности – что умственной, что физической. Так что не смей мне больше угрожать, потому что, если еще хоть раз вякнешь, я вырву оружие из твоих дрожащих ручонок и загоню дуло тебе в задницу.

– Позволю себе не согласиться с вами, сержант, – проговорил Мардер. – С пистолетом я вас уделаю на любой дистанции и с любыми мишенями.

После этого, как Мардер и ожидал, Скелли был просто обязан доказать свое превосходство, и они организовали закрытое состязание Лунной Речки по стрельбе, которое вошло в анналы спецсил и с которого начался отсчет их долгой дружбы.

Едва Скелли скрылся из виду, Мардер залез в фургон и принялся за обыск. Он нашел спутниковый телефон Скелли, осмотрел его, включил. На маленьком желтом экранчике появился запрос пароля, так что пришлось его сразу и выключить. В багажном отделении обнаружились тонкий «дипломат» из магниево-титанового сплава и пластиковый футляр под оружие. В футляре хранилась форма из пенопласта, очертания которой примерно соответствовали пистолету «ЗИГ-зауэр P226» калибра 9 мм. Форма пустовала, но тут же лежала коробка пуль со срезанными головками, три обоймы, коробка с патронами для дробовика 410-го калибра, а также матово-черный цилиндр – глушитель «Джемтек Тундра». Мардер убрал футляр на место и тут заметил в дальней части отделения еще один, длинный и очень тяжелый. Достал его, увидел замок и положил обратно. Должно быть, это был дробовик – или сразу несколько.

А вот титановый «дипломат» он все-таки открыл. Там обнаружились ударопрочный ноутбук «Джетак B300» и спутниковый модем «Трейн», подсоединенный к антенне, оба аккуратно уложенные в пенопластовую форму. Мардер извлек и включил компьютер. Тот также запросил пароль. Мардер попробовал «Шлик Ли» и не угадал. Подумав немного, он набрал «Жонг Манг».

На мгновение экран погас, затем на нем возникла фотография. Снимок был темный и зернистый, как будто его сделали на камеру мобильника и увеличили. Обстановка намекала на номер в дешевой гостинице. В кадре виднелся угол кровати, умывальник и светлый прямоугольник – очевидно, окно. Сбоку на столе стоял ноутбук, похожий на «Джетак», – возможно, этот самый. В центре кадра находился смуглый мужчина в белой рубашке, распростершийся на полу рядом с опрокинутым стулом. Огнестрельная рана в голове не оставляла сомнений, что он мертв. Черты лица было не разобрать из-за крови.

Подпись к изображению гласила: «Он пытался сделать то же, что и ты». Пока Мардер таращился на нее, на экране заплясали синие буквы – как бегущая строка в выпуске новостей: «Мардер, засранец! Не ройся в моем барахле!»

Мардер выключил ноутбук и вернул все на место. Судя по всему, чем бы там ни занимался Скелли, в своей работе он пользовался какой-то секретной частью Интернета, и если фотография была не поддельной, то в этом бизнесе не останавливались и перед убийством. Ничего удивительного, подумал Мардер. Он взял из холодильника пива и вернулся в кабину, ожидая возвращения друга.

4

– Хорошо выглядишь, – сказал коп, Мик Кэвэна, когда Стата села в его машину, зеленовато-голубой кабриолет «Кадиллак Эльдорадо» – не самое подходящее авто для Бостона, где бензин стоит под четыре бакса за галлон, но Мик привлекал ее в том числе и этой неполиткорректной расточительностью. Она же и в самом деле хорошо выглядела, поскольку сознательно потрудилась над своим обликом: на ней была кожаная байкерская куртка (со множеством карманов) поверх красной просвечивающей рубашки с крошечными пуговицами, черная обтягивающая юбка по самые икры и затейливо отделанные ковбойские сапоги с посеребренными носами. Также она надела ожерелье из серебра и нефрита, тяжелое и очень старое, которое унаследовала от матери, и пояс с серебряной пряжкой, тоже мамин. Завершали образ круглые очки в толстой красной пластмассовой оправе. Волосы, уложенные при помощи геля, придавали ей вид дружелюбной горгоны. Насколько она знала, с позиций стиля сочетание заучки, панка и ковбоя в одном лице было уникальным. Это отпугивало тех мужчин, которые ей не нравились, и привлекало тех, кому она симпатизировала. Мнение женщин ее не особенно заботило.

Машина тронулась, и Кэвэна спросил:

– Ну так чем бы ты хотела заняться? Во «Флит-центре» сегодня хорошая программа – если что, будешь болеть за мексиканских борцов, а я за ирландских. Развеемся. Или можно сходить в киношку. Весь город к нашим услугам.

– Нет, давай просто заглянем в «Монахэн», накачаемся с твоими дружками-копами, а потом поедем домой и пошалим.

Он даже отвлекся от дороги, чтобы взглянуть на нее. Для него каждый раз было загадкой, серьезно она говорит или нет. Оказалось, серьезно.

– Хорошо, возражений особых нет. Слушай, а сейчас всех студенток так легко завоевать?

– Точно не скажу. Просто я всегда стараюсь действовать оптимально: максимальный результат при минимальных затратах сил. Чем меньше издержек, тем лучше.

– В смысле?

– Ну, если по-простому, надо быстрее переходить к конечному продукту, в нашем случае – взаимному сексуальному удовлетворению и множеству оргазмов.

– А тебе не кажется, что это немножко, э-э-э, цинично?

– То есть не романтично. Нет, не кажется. Вот мои родители были романтичнее некуда. В Мичоакане у них завязался бурный роман, потом они бежали из Мексики, спасаясь от гангстеров. И всю жизнь сходили с ума друг по другу – стихи писали, переглядывались исподтишка. Оба пошли по литературной части. – Она помолчала, уставившись в окно. – И закончилось все нехорошо. А может, это просто реакция. У нас с братом было хреново с английским, зато отлично с математикой, и в итоге мы оба стали инженерами. Наверное, это неизбежно – все стесняются своих родителей. Если они у тебя хиппи, то становишься банкиром, и наоборот.

– Необязательно, – сказал Кэвэна. – У меня отец был копом. Я его считал величайшим человеком на земле.

– Тебе виднее. А чего мы вообще разговариваем о родителях?

Она снова выглянула из окна. Одна из проблем с Кэвэной заключалась в том, что любой разговор превращался в допрос, в перетряхивание прошлого. А ее интересовало не старое, а новое. Был час пик, и они еле ползли по мосту Масс-авеню в сторону Бостона.

– А почему бы тебе не включить сирену с мигалкой? Так мы до бара целый час будем ехать.

– Только если сейчас совершается преступление. Есть хоть одно на примете? Тогда придется общаться. Как работа?

– Ужасно. Полный тупик, никаких идей. А у тебя?

– Преступность еле дышит. Сидим весь день, лопаем пончики, отпускаем сексистские шуточки, поливаем грязью либералов и цветных.

Тут Стата едва не выложила, что у нее на уме, отчего она так раздражена, угрюма и сама на себя не похожа, но все-таки сдержалась. Пожалуй, с ее щекотливой просьбой лучше обратиться позже, после выпивки и уже упомянутых оргазмов. Она понимала, что большинство людей выманивает у других обещания перед сексом, но считала это недостойным.

В отношениях с женщинами Кэвэна был не новичок, но эта отличалась от всех прочих. Не сказать, что он жаловался: в сексе для нее не существовало ограничений – энергичная, едва ли не буйная и отнюдь не тихоня, восхитительная до безумия, просто-таки рог изобилия; мысль о том, что трахаешься с национальным символом, лишь усиливала эротические ощущения. Но потом он всегда чувствовал себя так, будто на нем только что поездили, как на лошадке: сделай то, сделай это, сожми здесь, погладь тут, быстрее, медленнее, немного выше, да, нашел, только сильней, сильней! После вечеров в компании Ла Мардер у него всегда оставались синяки. Не то чтобы Кэвэна возражал, но он был немного романтичней, чем она – и чем показывал сам. А еще он был копом и привык просчитывать людей; с ней ничего не выходило, и от этого ему становилось не по себе.

Теперь они в обнимку лежали на огромной кровати в спальне на втором этаже его домика в Дорчестер-Хайтс. Окно было приоткрыто, и вечерний воздух охлаждал их разгоряченную плоть.

– Кэвэна, можно тебя спросить кое о чем? Как копа?

– Валяй, – небрежно бросил Кэвэна, но в душе содрогнулся. Вряд ли это будет вопрос о том, как в полиции делают то-то и то-то; нет, это будет вопрос типа «кто-то в беде, как мне быть».

Так и оказалось.

– Это насчет моего папы, – сказала она. – Он… кажется, он пропал. Боже, как-то слишком драматично звучит, не думала даже. Просто он ведет себя немножко странно с тех пор, как умерла моя мать.

Кэвэна мог понять его, поскольку видел, что́ стало с его собственным отцом после смерти жены, с которой тот прожил сорок два года.

– Да, это всегда тяжело. Странно – это как?

– Ну, ничего определенного. По сути, он винит себя в ее гибели. Не буду вдаваться в подробности, только он нехорошо себя повел, а она не то чтобы покончила с собой, но вроде того. Скверная история. И вот на днях он позвонил мне и сказал, что отправляется в поездку, а куда именно – не уточнил. И с тех пор я не могу с ним связаться. Звонки переводятся на голосовую почту, на сообщения он не отвечает. Последний раз его телефон был активен в Миссисипи, и тут надо пояснить, что папа вряд ли стал бы отдыхать в тех краях. И вот я подумала, неплохо бы узнать, кому он звонил перед отъездом, – может, что-то прояснится насчет его планов.

– Ну и как бы ты хотела это узнать? – спросил Кэвэна, предвидя ответ.

– Ты мог бы просмотреть список его телефонных разговоров.

– Ага, мог бы. Если б речь шла об опасном преступнике, а у меня был бы судебный ордер.

– А если он в беде? Например, его похитили.

– У тебя есть какие-то доказательства? Твой отец водится с криминальными элементами? Или он сказочно богат?

– Нет, ни то, ни другое. Просто я знаю – что-то тут не так. Он всегда старается быть на связи и очень аккуратен в этом смысле. И никогда не срывается вот так вот просто. Он любит все планировать до последней мелочи. И, кстати, он водится с одним криминальным элементом – точнее, сомнительным типом.

– Правда? И с кем же?

– С человеком по имени Патрик Френсис Скелли. Он служил во Вьетнаме в спецназе, вместе с отцом. После войны он стал заниматься какими-то странными делами – «вопросами безопасности», только в кавычках. Он слегка с прибабахом, и лично я бы не удивилась, если б он оказался наркобароном или торговцем оружием. С него станется впутать папу во что-нибудь. Больше мне ничего в голову не приходит. Его тоже нет дома, на звонки не отвечает.

– Ну, они оба взрослые. И могут уехать куда хотят, никого не извещая.

– Да понимаю я все, Кэвэна! Я и так себя дурой чувствую, что беспокоюсь. Плюс, если верить отцу, Скелли как раз такой человек, которого хорошо иметь рядом в случае опасности. Только я все равно беспокоюсь. Можно что-нибудь сделать, оставаясь в рамках закона?

– Позвони ему сейчас.

– Я же сказала, я уже несколько дней ему звоню каждые два-три часа.

– Ну попробуй, ради меня. Позвони еще разок.

Стата выскользнула из постели, взяла сумку со стула, достала свой «Айфон» и набрала номер отца. На самом деле Кэвэна ничего не ожидал от этого звонка, но так он получал возможность полюбоваться, как его девушка расхаживает по комнате голышом, – а зрелище того стоило.

– Алло? – сказала она, затем последовал короткий разговор на испанском, из которого Кэвэна не понял ни слова – зато догадался, почему Стата кричит в трубку, хотя собеседник уже явно дал отбой.

Наконец она посмотрела на Кэвэну. Лицо ее заметно помрачнело.

– Какой-то пацан. Уверяет, что нашел телефон в мусорном баке в Охинаге. Кто его выбросил, он не видел.

– Что еще за Охинага?

– Уже ищу, – ответила она, копаясь в миниатюрном устройстве. – Это на границе, в штате Чиуауа. Господи, он в Мексику уехал!

– Иди-ка сюда, – поманил он. После недолгих уговоров она снова улеглась рядом с ним и позволила себя обнять.

– А что там с Мексикой?

– Я до конца не уверена. Это романтическая история. Моя мать была красоткой, к тому же высокообразованной, и за ней многие ухаживали. На нее положил глаз сын какого-то важного политикана, и ее отцу пришлось согласиться на брак, иначе… Так уж делали дела в той части Мексики и до сих пор делают, наверное. А тут объявился мой отец, увел маму у того богатея, и они вместе сбежали. Дед очень обиделся и не отвечал потом на мамины письма, а бабушке приходилось тайком выбираться из дома, чтобы поговорить с ней по телефону. Мы никогда не ездили в Мексику, мама больше не видела своих родных, и у меня создалось впечатление, что если отец опять туда сунется, то у него будут серьезные проблемы. Что ему там понадобилось? Я не понимаю.

Какое-то время Кэвэна изучал потолок, поглаживая подвернувшийся под руку участок теплого девичьего тела. Потом он заговорил:

– Ну ладно, есть у меня один знакомый, за ним как раз должок. Работает в телекоммуникационной фирме – пусть она останется безымянной. Иногда он проглядывает для меня списки телефонных переговоров. Я могу попросить его, чтобы проверил твоего папу и этого Скелли. Только серьезно, Стата, – никому ни слова, никогда. И если меня кто-то спросит, то я буду все отрицать; скажу, что соврал, чтобы затащить тебя в постель.

– Но ты не врешь.

– В жизни бы не стал.

– Да, и я же не расплачиваюсь сексом за помощь, правда?

– Я так не думаю, нет.

Она заворочалась, перекинула через него ногу и уселась в позе наездницы.

– Тогда не будешь ли ты так любезен оттрахать меня до беспамятства? Хочу забыть обо всей этой хрени и не вспоминать как можно дольше.

Скелли вернулся с пробежки не особенно потный, но весь в пыли. Мардер поинтересовался, всегда ли он бегает с оружием. Скелли ухмыльнулся, стягивая футболку.

– Так ты все-таки порылся в моем барахле, Мардер. Полагаю, ты забрался достаточно глубоко, чтобы понять, что глубже лезть не стоит.

Он снял с пояса нейлоновую борсетку и положил на стол. Послышался глухой лязг пистолета.

– А то что? – спросил Мардер. – Убьешь меня, что ли?

– Нет, а вот другие могут. В сфере безопасности большая конкуренция. Когда здесь говорят об устранении конкурентов, то это не всегда метафора. Не хочу тебя постоянно спасать.

– Да, мне бы тоже не хотелось так тебя утруждать, – сказал Мардер после паузы, но Скелли уже разделся и залез в крошечную душевую кабину. У Мардера не было желания заводить разговор о том, кто кого спас, поскольку им никак не удавалось согласовать свои воспоминания о тех событиях, и он предпочитал избегать этой темы, даже когда Скелли был трезв.

Когда тот вышел из душа, Мардер сказал:

– Кстати, о пистолетах, я тут думал о нашем состязании в Лунной Речке…

– Неужели? С чего бы это?

– Как я уже говорил, в твоей компании развязываются тайные узлы памяти…

– И еще потому, что ты тогда в первый и последний раз меня хоть в чем-то обставил. Я бы тебя догнал на четвертой колоде, если б Усатый все не остановил.

Мардер считал иначе, но промолчал.

Вообще-то, тот день он помнил довольно ясно. Усатым звался лейтенант, под командованием которого находилось подразделение «зеленых беретов» и их союзников-монтаньяров. Свое прозвище он получил за незаурядные усы, которые отрастил для того, как подозревал Мардер, чтобы в барах его не принимали за несовершеннолетнего. Среди солдат он слыл неплохим офицером – насколько офицер может быть неплохим – и приветствовал любые инициативы, способные укрепить боевой дух. Когда ему рассказали о состязании, он распорядился установить два ряда бамбуковых столбиков на расчищенном участке возле деревни. Между столбиками протянули веревки, а на веревках развесили на проволочных крючках по колоде игральных карт. Мардеру и Скелли предстояло из пистолетов прострелить с десяти метров значки мастей на всех числовых картах, а затем головы у всех картинок. Итого, получалось по 244 мишени на колоду. По правилам стрелок не имел права переходить к следующей карте, пока не поразил все значки (или головы) на текущей. Побеждал тот, кто закончит первым; впрочем, Скелли настоял, что для победы нужно оторваться от противника как минимум на четыре карты. Мардер опережал его на две или три на протяжении четырех колод.

Поглазеть на них собралась вся деревня – и солдаты, и местные. Солдаты потягивали пиво «33», хмонги попивали через соломинку свою ужасную рисовую бражку, рнум. По-тропически быстро стемнело – как будто выключили свет, и лейтенант Усатый прервал состязания, объявив победителем Мардера; Скелли стал требовать, чтобы все продолжилось при факелах, но лейтенант заплетающимся языком возразил, что так они очень кстати подсветят все население базы для вьетконговцев, которые и без того уже стекаются на шум стрельбы, надо думать. Другие сержанты хохотали как сумасшедшие, но Скелли им пришлось сгрести в охапку и утащить прочь. Вьетконговцы и в самом деле подтянулись, и по базе некоторое время лупили ракетами, затем состоялась славная небольшая перестрелка, но так обычно и проходили вечера в Лунной Речке.

Мардер думал, что теперь он в полном дерьме и Скелли насядет на него по-настоящему, но ошибся. Если уж на то пошло, сержант вел себя почти дружелюбно, никаких больше воплей и подколок, ну или в разы меньше. Так или иначе, но подготовка завершилась. Теперь рядовым ВВС пришлось отрабатывать свою надбавку за опасные условия, выбираясь на вертолетах в различные области Лаоса и Вьетнама и закапывая в землю ретрансляторы, чтобы в итоге покрыть всю широкую дельту маршрутов снабжения, из которых и состояла Тропа. Длинные антенны ретрансляторов маскировались под лианы при помощи тканевых чехлов, которые солдаты прозвали «свитерами», и без затей развешивались на ближайших деревьях. После этого они заложили несколько «мопсов» непосредственно на Тропе, чтобы оценить, как работает система.

Разобравшись с этим и вернувшись в деревню, техники удостоверились, что их машины функционируют и передают данные и что с «мопсов» поступает сигнал. И действительно, «мопсы» связывались с ретрансляторами, а ретрансляторы – с самолетами в небе. Теперь оставалось только разместить все эти маленькие шары плотной сетью вдоль Тропы Хо Ши Мина по всей ее протяженности – или хотя бы той части, которая приходилась на их район. Это была самая сложная часть задания, и никто из техников не задумывался о ней в период подготовки, но теперь настало время. Мардер был искренне впечатлен сноровкой Скелли и его товарищей-спецназовцев, мастерством вертолетчиков из 21-й спецэскадрильи и огромными усилиями, прилагаемыми для успеха их миссии. ВВС устраивали отвлекающие налеты; в небе постоянно дежурили тяжеловооруженные «спектры»; каждая вылазка сопровождалась шквалом огня, взрывами и треском «миниганов» – таким образом вокруг их рабочих зон создавалась зона отчуждения.

Несколько раз их обстреливали с земли – или так запомнилось Мардеру. У него в памяти сохранился образ пылающих зеленых шаров, взмывавших над темными джунглями и проплывавших мимо, и лязг металла по алюминиевой обшивке вертолетов. Страха он не помнил, но это могло быть и спасительным забвением.

А вот что он помнил с поразительной ясностью, так это разговор, что состоялся у них со Скелли вечером перед первым вылетом на задание. Сержант заглянул в дом, в котором квартировали рядовые ВВС. У Мардера не сохранилось в памяти, где в тот вечер пропадали Хейден и Ласкалья, но осталось впечатление, что он и сержант были одни. Скелли бросил на пол вещмешок.

– Твоя форма на завтра. Вроде бы у тебя большой размер.

Мардер вытряхнул содержимое мешка на койку. Светло-зеленая рубашка и нейлоновые брюки того же цвета, мягкая шляпа с полями, пара сандалий из каучука и «разгрузка»[20] непривычного фасона.

– Что это? – спросил Мардер, взяв рубашку.

– Это форма южнокорейских мусорщиков.

– А разве нам можно носить такое?

– Ну, по правилам нам запрещено одеваться в гражданское и в форму противника, а это ни то и ни другое. В ней прохладно, и она не бросается в глаза, особенно если запачкать. Обувь вьетнамская, чарли носят такую же – если вдруг кому захочется пойти по следам. У нас ребята разгуливали в этом под самым носом у патрулей. Даже если те что-то заподозрят, то мы выиграем пару секунд, а иногда большего и не надо.

Мардер подождал, пока Скелли уйдет, но тот уходить и не думал.

Вместо этого он плюхнулся на койку Ласкальи и закурил. Странное зрелище: с самого прибытия Мардер ни разу, насколько мог припомнить, не видел сержанта иначе как на ногах, и обычно тот куда-нибудь спешил.

– Ну что, Мардер, где ты так выучился стрелять из пистолета? Не в сраных же ВВС.

– Нет. Я стреляю с семи или восьми лет. У моего папы был «кольт-вудсмен» двадцать второго калибра, и еще он привез с Тихого океана сорок пятый. Обычно мы практиковались с «кольтом» в подвале ветеранского центра неподалеку от дома. Наверное, это было ужас как незаконно, но в те времена никто особо не возражал. Еще отец знал одного мужика на Кони-Айленде, хозяина старой такой спортивной арены, где проводились мотогонки и бои. Так вот, прямо за ней он оборудовал настоящее стрельбище, и пару раз в неделю мы ездили туда на метро, чтобы пострелять из сорок пятого. У хозяина было что-то около тонны списанных патронов, и он разрешал нам палить сколько душе угодно; взамен папа печатал для него афиши и прочую лабуду – то есть для арены его. Пять лет назад он умер, так что мы перестали тренироваться.

– Отец твой умер?

– Да нет, мужик этот. Хозяин. Его звали О’Фаррелл. Так что потом я уже просто стрелял из «кольта».

Повисла тишина. Скелли молча смотрел на дым от сигареты.

– А ты где научился стрелять? – спросил Мардер, чтобы поддержать беседу. – Тоже с отцом стрелял?

– Нет, единственное, чему меня научил отец, – это врать. Похоже, он предвидел эту войну. И если бы в его присутствии мне попала в руки пушка, то я б его застрелил, скорее всего.

– Не ладили, да?

– Можно сказать и так. А чем занимается твой отец?

Мардер все ему выложил, с удовольствием и легкостью рассказывая об отце, а потом, вдохновленный интересом Скелли – как будто бы искренним, – заговорил о матери, о прочих родных и о своем районе. И лишь позже понял, что сержант интересовался им не из банальной вежливости: интерес был почти антропологического свойства.

Нормальная жизнь в городской американской семье, привычная Мардеру, казалась Скелли такой же чуждой, как обычаи хмонгов, среди которых они находились сейчас, – а то и более чуждой, потому что Скелли, как выяснилось, знал о хмонгах довольно много.

Спустя какое-то время Мардеру стало немного не по себе, словно он попал в комнатушку для допросов, в руки опытного следователя, и скромные обстоятельства его жизни представляют на самом деле огромную ценность. Так что он полюбопытствовал насчет биографии самого Скелли, но тот ответил вопросом:

– А ты читал когда-нибудь книжку «Над пропастью во ржи»?

– Ну вообще-то да. Купил на Четвертой авеню. Мы с мамой там часто бывали. В начале авеню много букинистических магазинчиков, так что мы ехали на метро из самого Бруклина. С тех пор как мне стукнуло шесть и до тех, когда… наверно, когда я уже стал слишком большим, чтобы ездить с мамой за покупками. Эту книжку я купил из-за названия и красной обложки.

– Ну и как тебе?

– Не знаю. Я так и не понял, чего маялся этот парень. Он ведь в частную школу ходил – значит, был при деньгах, ну или его родители были. Так на что тут жаловаться-то? Но он всю книгу ноет, какие все вокруг притворщики и как все на свете не устраивает замечательного, как его там, Кэнфилда…

– Колфилда. Холдена Колфилда.

– Точно. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что я Холден Колфилд, только выросший. – Расхохотавшись, он покачал головой. – Знаешь, Мардер, не исключено, что мы единственные люди в северном Лаосе, способные обсуждать «Над пропастью во ржи». Пожалуй, не дам тебе убиться.

– Спасибо, сержант. Так тебя выперли из частной школы?

– Ага. Я думал, все они притворщики. А тебе никогда не казалось, что твои родители – дерьмо?

– Нет, я всегда считал их порядочными и честными людьми. Я же сказал, отец у меня печатник и член профсоюза. Он гордится своей работой; верит, что стоит на защите печатного слова, а это хребет цивилизации. И всегда называет печатников аристократами рабочего движения, авангардом. А мама… через дорогу жил один нищий старикан, и часто бывало, что вот я возвращаюсь из школы, а она кормит его супом. В продуктовом, да и в других местах ко мне подходили женщины и говорили: «Мама у тебя святая». А у меня-то и в мыслях такого не было. И еще она любит книги; сколько себя помню, всегда читала для меня и не давала монашкам заморочить мне голову. Когда мы втроем шли по нашему району, я всегда улыбался, так мне хорошо было с ними. Так что нет. Может, армия – дерьмо, мир – дерьмо, только не Мардеры. А за что тебя выперли?

– Я напился и навалил большую кучу на школьную печать. Была такая мраморная мозаика в Байрон-холле – это главное здание в Частной школе имени Вона. Тогда отец устроил меня в школу Братьев христианских[21], куда когда-то ходил и сам. Как он выразился, хотел проверить – может, у них получится выбить из меня дурь.

Скелли закурил еще одну сигарету и умолк, глядя, как дым поднимается к тростниковой крыше и змейкой обвивается вокруг тонких лучей света, проникавших сквозь прорехи.

– Получилось?

– О, били меня исправно, этого не отнять. Уж их-то в притворстве не обвинишь. Когда требовалось выпороть мальчишек, они были сама искренность. Я считал их психами и забил на всю эту божественную хренотень – то есть не молился и даже не пытался делать вид, что верю в нее. За это меня и били, а я все равно не подчинялся. Месяц продержался, а потом взял и свалил. Залез в учительскую и вычистил всю наличку, которую ученикам выдавали на карманные расходы, – баксов двести, наверное. И сорвался на юг. Доехал до Флориды, устроился в Орландо в один ресторанчик, ночевал на вписке с такими же беглыми. Хорошее было время, да, пока копы меня не загребли и не отправили обратно к папаше.

– Он, наверное, был в бешенстве.

– Да не особо. Скорее поставил на мне крест. И разбираться со мной поручил своей секретарше, миссис Тейтем. Вообще, из всех взрослых только она принимала меня всерьез. Ну то есть как человека с собственным мнением.

– А как же твоя мама?

– А, милашка Кларисса? После того как я испортил ей фигуру, милашка Кларисса смылась и вышла за аргентинского спортсмена. На Рождество и день рождения присылает мне чек и открытку. Короче, миссис Тейтем сработала четко – спросила, где бы я хотел учиться, если есть вообще такое желание. Я сказал, что в обычной средней школе. Она устроила меня в Хэнкокскую общеобразовательную, и там мне понравилось. Взять хотя бы девочек: раньше у меня не было возможности видеть их каждый день. И ребят тоже – обычных засранцев, а не богатых. Богатые – это совсем другая категория засранцев, и мне гораздо сложнее их переваривать, потому что отец у меня классический богатый засранец. Ну и в Хэнкоке была вся эта фигня, которую показывают в фильмах про обычные школы. Единственное, что всех волнует, – это кто крутой, а кто нет, и как бы потрахаться, поржать и словить кайф, а самой учебой заниматься как можно меньше. И никто меня не бил и не говорил, что я позор для школы, потому что в таких школах, если тебя не арестовывают за убийство, то ты уже образцовый ученик.

Когда я перешел в выпускной класс, миссис Тейтем спросила, хочу ли я поступить в колледж. И я понял, что не хочу – никакого желания торчать за партой, ходить в библиотеку и строчить всякую херню. И вот гулял я как-то раз с корешами по центру, заметил призывной пункт и решил зайти – чисто из любопытства. А там стоял мастер-сержант – здоровенный негр с кучей наградных лент, ну и что тут скажешь? Чуть он меня заметил, сразу просек, кто я такой и для чего создан. Конечно, он делал свою работу, выполнял норму по призыву, но и вправду ведь хотел видеть меня в армии. А раньше я никогда никому не был нужен. Я был для всех как заноза в заднице, и даже если в армии требовалось просто подохнуть, то меня это устраивало. Мне исполнилось всего семнадцать, так что заявление шло за подписью отца. Миссис Т. не стала даже к нему с этим лезть. Просто сделала факсимиле – и вот я оказался там, где должен был либо умереть, либо убивать. Ничто другое меня тогда не интересовало.

Мардер очень хорошо помнил эту последнюю фразу. Остальное могло прозвучать и позже, не в первый вечер. А таких вечеров было много. Сидя в пикапе и предаваясь воспоминаниям, наблюдая за солнцем, встающим над горными вершинами, чтобы нести миру тепло, Мардер подумал, какими же молодыми, изумительно молодыми они были тогда. Ему самому едва стукнуло восемнадцать, сержант его обогнал года на два-три. Скелли оказался первым сверстником Мардера, с которым он мог обсуждать книги, который верил, так же как и он, что книги способны влиять на жизнь человека. Это будоражило, едва ли не пугало, и это почти так же врезалось в память, как стройные, умелые тайские девушки.

Они въехали в Мексику через Пресидио, погранпереход в горах Чинати. За рулем на этот раз был Мардер. Передавая паспорта мексиканскому пограничнику, он невольно отметил, что документы Скелли оформлены на чужое имя. По двухполосному шоссе друзья двинулись на юг, в Охинагу – типичный мексиканский пограничный городок, в котором кипела жизнь и который был похож на американские, но только внешне. Там они заправились и перекусили в близлежащей taqueria[22].

– Ну вот мы и в Мексике, – объявил Скелли.

– Как догадался?

– Ну знаешь – парни в серапе, сеньориты со сверкающими глазами. Я это к чему: ты куда-то конкретно собрался?

– Да, я хочу пожить у себя в доме. Это в Плайя-Диаманте, на побережье Тихого. В Мичоакане.

– Оттуда родом Чоле.

– Точно. Я планирую поместить ее прах в фамильный склеп.

– И?..

– И я ненавижу эти фастфудовские тортильи из пшеничной муки. Поскорей бы найти домашние, из куку-рузной.

– Опять тумана напускаешь, Мардер. Тебе не идет. Это я тут человек-загадка. А ты почтенный семьянин с обычной работой и любящими родными-близкими. Стате давно звонил?

– Не так давно.

– Сомневаюсь. У тебя телефон отключен с самой Паскагулы. И хоть бы раз пискнул. Ни сообщений, ни мейлов, ни звонков.

– Не вполне понимаю, с чего это ты озаботился состоянием моего телефона.

Скелли пожал плечами.

– Как хочешь, шеф. Только если ты не намерен использовать мобильник, то я бы советовал его выкинуть. Во включенном состоянии их можно отслеживать, а поскольку ты ведешь себя как человек, которому слежка ни к чему, то это был бы разумный поступок. А я говорю как человек, который кое-что смыслит в заметании следов.

Скелли допил пиво и вышел. Мардер достал «Айфон» и какое-то время на него смотрел. Его кольнуло чувство сожаления. Дурацкий гаджет сросся с ним, практически стал частью его мозга, новым органом. Да, мозга: он будет хранить память о семье и друзьях своего хозяина, о его пристрастиях и причудах еще долго после того, как Мардера не станет. При этой мысли вид экрана, когда-то такого родного, стал ему невыносим. На выходе он завернул телефон в бумажную салфетку и выбросил в мусорный бак.

Они продолжили путь на юго-запад по 16-й магистрали – мимо немногочисленных городков, разбросанных по иссушенным просторам штата Чиуауа, по сиреневым холмам, обсиженным ящерицами, над редкими травянисто-зелеными речками. Говорили нечасто, после чего надолго замолкали, как бывает с людьми, которые хорошо друг друга знают, но ведут слишком разную жизнь. Скелли курил, иногда – марихуану, и Мардер заметил, что он, должно быть, первый человек за всю историю, который додумался ввозить траву в Мексиканскую Республику. Скелли ответил, что совершенству нет предела.

Мардер нашел, что Мексика не так уж сильно изменилась с тех пор, как он проезжал тем же маршрутом тридцать с лишним лет назад. Города, лежавшие у них на пути, немного заметнее американизировались, на улицах прибавилось автомобилей, общественные территории выглядели ухоженнее, чем прежде, но вся эта внешняя модернизация казалась ему маскировочной сеткой, наброшенной на истинную Мексику, которая нисколько не изменилась, которую ничто не могло изменить – и не изменило.

– Ты читал «Пернатого змея»? – поинтересовался он у Скелли где-то к западу от Дуранго.

– Лоуренса? Нет, не припомню. А там есть похабные сцены?[23]

– Нет, она про Мексику, про Мичоакан – только не про побережье, куда мы едем, а про северные районы, возле озер.

– Хорошая?

– Ну, устарела слегка – много этой расистской чуши, которая была популярна в ту эпоху. Он считал, что на западе люди растеряли мужество из-за христианства, зато мексиканцы знаются с темными плодородными силами, поэтому они такие грязные, ленивые и порочные. Чоле эту книжку возненавидела. Всю эту писанину о тоске по Кетцалькоатлю и возвращении могущественных темных богов. Там рассказывается про англичанку, которая презирает представителей собственной культуры и поддается чарам мексиканского мачо. Множество пышных пассажей про мужское и женское начало и про то, что материализм и реформы отравили Мексику и что худший яд – это христианство. Чоле говорила, что это типичный образец колониального мышления гринго: мол, для людей с темной кожей естественно быть бедными, тупыми и похожими на зверей, потому что у них есть нечто, чего белый человек давно лишился, – животная сила. Они погружены в природу и полны изначальной жизненной силы, их души открыты древним богам Мексики.

– А это не так?

– А ты как считаешь?

– По-моему, все логично. И будет еще логичней, когда я докурю этот толстый косяк. Так вот почему ты туда едешь – не только из-за урны, ты еще хочешь наладить контакт с древними богами, прикоснуться к жизненной силе?

– Нет, и чтобы объяснить, почему это все чепуха, мне придется заговорить о моей религии, и тогда мы в три тысячи четыреста двадцать седьмой раз поцапаемся на эту тему. Но помнится, ты когда-то отпускал похожие замечания по поводу хмонгов.

– Нет больше хмонгов, – сказал Скелли. – Закончилось все.

Он сделал глубокую затяжку и закрыл глаза. Это была одна из многочисленных тем, которые Скелли обсуждать не любил.

Небо за окном темнело и ближе к горизонту наливалось румянцем, готовясь к очередному роскошному закату в пустыне. Желтоватая земля насыщалась в ответ лиловым, а разрозненные кусты юкки уже приступили к ежевечерней метаморфозе, обращающей их в тени мифологических чудищ. Мардер не принимал теорий Лоуренса полностью, но осознавал, что в его собственной культуре есть нечто болезненное и что даже если Мексика тоже больна и стоит на пороге смерти, в самой своей болезни она несет возможность исцеления.

По крайней мере, он надеялся на это теперь, когда близился неведомый час его собственной смерти. Мардер поймал себя на том, что представляет мистера Тень мексиканцем с непроницаемым лицом и равнодушными, жестокими черными глазами – возможно, то был один из богов Лоуренса, безразличный к смерти, но исполненный некой безрассудной, необузданной, яростной жизни. На мистере Тени было широкое сомбреро в духе мексиканских революционеров и патронташи, крест-накрест накинутые на грудь, а за пояс штанов он заткнул большой револьвер; пока что он пьет и думает думы у себя в кантине[24], но вскоре встанет из-за стола и сделает то, что задумал. Мардер про себя улыбнулся мистеру Тени, также известному как сэр Тенинг и дон Теньядо, и ему почудилось, что тот улыбнулся в ответ. Они наконец достигли взаимопонимания.

Он включил радио и мучил кнопку поиска, пока не наткнулся на музыку, которая ему понравилась – мексиканский аналог ретроволны, где крутили классическую ranchera, а не назойливую cumbia[25], мексиканские разновидности рока, а то и хуже – убогие вариации на тему рэпа.

Он взглянул на Скелли. Тот сидел без движения с потухшим косяком в руке, на лице застыла глупая улыбка. Вообще-то, Скелли больше нравился Мардеру, когда был под легким кайфом, когда на месте мужчины появлялся печальный мальчик с загубленным детством. В такие моменты его лицо менялось, разглаживались суровые морщины, оставленные войной и тем, что хуже всяких войн.

Какое-то время они молча слушали; солнце село, окрасив все во фламинговые тона; дорога пошла вверх и превратилась в серпантин – начинались предгорья Западной Сьерра-Мадре.

– О чем он поет? – спросил Скелли.

– Я думал, ты знаешь испанский – не разбираешь слов, что ли?

– Да я и в английских-то песнях слов не разбираю. Мой испанский заточен исключительно под заколачивание бабла, еду и трах.

– Ну хорошо, это знаменитая песня Куко Санчеса. Называется «Ложе из камня». Там поется: «Пусть мое ложе и изголовье будут из камня. Если женщина меня любит, то пусть любит всем сердцем. Я пошел в суд и спросил, преступление ли любить тебя. Суд приговорил меня к смерти. Когда меня поведут на казнь, пусть всадят пять пуль, и я буду рядом с тобой, чтобы умереть на твоих руках. Дайте мне серапе вместо гроба, патронташи вместо креста, выпустите на прощанье тысячу пуль в мой надгробный камень». И припев…

– Да-да, – перебил Скелли. – Эту часть я уловил. «Ай-ай-ай, любовь моя, почему ты меня не любишь?» Отличная песня. Такие ребята мне по душе.

Rancheras звучали одна за другой, и автомобиль забирался все выше в горный мрак. У Мардера стало светлее на душе. Он словно бы свысока, на спутниковой GPS-карте, увидел точку, ползущую по мексиканским горам, и впервые за много лет подумал: «Я там, где должен быть; если умру прямо сейчас, то не беда». В этом состоянии он пребывал, казалось, довольно долго, потом время возобновило свой бег. Жизнь продолжалась.

5

– Куда собралась? – спросил Кэвэна, выплыв из вялого оцепенения, навалившегося на него после очередного сексуального забега. Белая фигура перемещалась по комнате, то исчезая, то появляясь вновь.

– Никуда, – ответила девушка после паузы. – Просто ищу блокнот.

– Ну и как я справился? Ты всех звездочками оцениваешь?

– Если бы оценивала, ты получил бы три, Кэвэна. Нет, у меня возникла одна идея, и я хочу записать ее, пока не забыла.

– Что за идея? И как получить четыре звездочки?

Не стесняясь его, она плюхнулась в кресло и перекинула длинные гибкие ноги через подлокотник; получился весьма интересный столик.

– Что за идея? – переспросил он.

– По работе, – откликнулась она тоном, не поощрявшим к дальнейшим вопросам.

Подсознание нередко подкидывало Кармел идеи в блаженные минуты после особо удачного секса, и она не терпела возле себя мужчин, которые возражали, если сразу вслед за влажными и нежными всхлипами в наивысшей точке женщина вскакивала с постели и принималась барабанить по клавишам ноутбука. Или, как в данном случае, строчить в блокноте. Кэвэна, у которого возражений против таких номеров не имелось, перевернулся на другой бок и задремал. Когда он проснулся утром, Стата уже ушла, оставив записку с просьбой переслать ей сам-знаешь-что по зашифрованному почтовому каналу, желательно сегодня же, потому что вечером она планирует ехать в Нью-Йорк, чтобы разобраться в передвижениях отца. «Спасибо, милый», – завершалось письмо, а вместо подписи стоял розовый отпечаток губ, чуть смазанный.

Прочитав это, Кэвэна принял два решения. Во-первых, связаться со своим приятелем и раздобыть обещанные списки звонков. Во-вторых, не встречаться больше со Статой Мардер. Он начал влюбляться в нее – а это было то же самое, что после нескольких приятных понюшек перейти на инъекции героина. Ему нравилось быть влюбленным, но любовь к этой конкретной женщине не сулила ничего хорошего и к тому же гарантировала сложности с Уголовным кодексом. И еще эта ерунда с ее отцом. Он вздохнул, сожалея об утрате, и позвонил кому обещал.

Кармел добралась до лаборатории чуть позже шести, сварила себе кофе, выпила целую пинту и уселась за компьютер. Лю подошла в половине двенадцатого, уловила флюиды, исходившие от соседки по кабинету, и предпочла провести утро в библиотеке. Ближе к обеду заглянул, по своему обыкновению, директор лаборатории, доктор Шумахер, – поболтать с подопечными и выслушать предварительные неофициальные доклады, от которых во многом зависела репутация каждого аспиранта (и развитие науки). Ему все утро твердили, что Кармел Мардер что-то нащупала, и теперь он хотел увидеть все своими глазами.

Доктор постучал, услышал в ответ недовольное рычание, открыл дверь и уставился на девушку, прилипшую к дисплею.

– Что это, Стата? – спросил он в конце концов.

Она оглянулась и недоуменно заморгала, словно в своей сосредоточенности не сразу признала в этом подтянутом загорелом мужчине с седыми кудряшками своего шефа и наставника.

– Ой, извините, – сказала она. – Увлеклась.

– Слыхали. Что это за штука?

– Это… как сказать… Новый вариант исполнительной системы. До конца еще не уверена, но, по-моему, он будет работать.

– И для чего он нужен?

– Мне кажется, он решит проблему внутренних передвижений. Мы тут валяем дурака, придумываем всякие хитрые манипуляторы, совки и захваты, чтобы перемещать детали внутри машины, практически все они уникальны, над каждым надо ломать голову, а они даже не проходят толком через каналы… в общем, сплошной геморрой. И вот я подумала, почему бы не выложить все внутренние транспортные коридоры такими вот штучками. Смотрите, я сделала анимацию.

Она нажала несколько клавиш. Появилось схематичное изображение объекта-кирпича, лежащего на основании из клиновидных шпеньков. Запустилась анимация, и они начали вытягиваться, двигаясь волнообразно; крошечные пальцы перемещали кирпич взад и вперед, вращали, ставили на ребро, направляли в отверстие.

– Эти элементы очень просты – собственно, это усовершенствованные соленоиды. Массовое производство обойдется дешевле некуда, и что самое классное, мы можем приспособить под них те же программы, которые используем с анимацией, – в смысле, когда надо заполнить экран мигающими пикселями. По сути, это и есть пиксели или воксели[26], своего рода мобильные воксели…

– Моксели, – сказал Шумахер, пользуясь своим правом дать вещи имя – отныне и во веки веков. Он кивал головой, глаза его горели. – Ну что же, что же… вообще-то, это крайне любопытно. Ясное дело, единственная проблема – будет ли это работать на стадии производства. Давайте-ка все соберемся прямо сегодня. Я хочу, чтобы Сепп, Чандра и другие руководители групп увидели это и предложили свои идеи. Сегодня же поговорим об этом на очередном собрании лаборатории, а завтра попробуем смоделировать производственный цикл. Надо выяснить, реально ли это провернуть. Если да, то будут затронуты почти все подпроекты.

– Ну, я не вижу, почему бы этой идее не работать. Это просто базовый принцип, как конвейер. Только завтра я не смогу прийти… мне нужно ехать в Нью-Йорк. И я не знаю точно, когда вернусь.

У Шумахера были добрые голубые глаза, которые в некоторых ситуациях становились совсем не добрыми. Вот как сейчас.

– Нет-нет, девочка, ты должна быть здесь, раз сама все затеяла. У меня пятнадцать инженеров, и я не стану просить их переделывать все разработки из-за какой-то случайной идеи, ради которой и собираться не стоит. Что за такие важные дела у тебя в Нью-Йорке?

– Семейные, – ответила Стата, хотя и понимала: объяснение никуда не годится, наука такого уровня и ее подчиненное положение исключают семейные дела. Она почувствовала, что краснеет; это было все равно что оправдывать невыполненное домашнее задание похоронами бабушки.

Все так же буравя ее взглядом, доктор скривил рот, пожал плечами и проговорил:

– Ну что ж, по крайней мере, доведи до ума презентацию. Попробуй поговорить с Лю – может, она поработает над этим, пока тебя не будет.

Вечером в поезде Стата снова и снова прокручивала в голове этот и другие разговоры с коллегами. День был ужасный: самый крупный прорыв в ее карьере и самая значительная – если все подтвердится – идея, какая только могла прийти ей в голову, обернулись катастрофой. Моксели. Теперь все их так называли: новости распространились по «Эшеру» как пожар. В ее крошечный кабинет набились едва знакомые люди, упрашивая ее показать ту самую анимацию, задавая вопросы, на которые у нее не было ответа, чтобы, в сущности, присвоить ее идею и опробовать на собственных машинах, отнять у нее работу. И Шу, конечно же, поощрял этот процесс, распространял повсюду вести и, кажется, даже начал оттеснять ее от проектировочной деятельности. Хотя нет, он бы так не поступил, но за плечами у него были два развода – наглядное доказательство того, что работа для него всегда на первом месте. Он знал: нужно ковать железо, пока горячо; если до такого додумался обычный аспирант, то где-нибудь в Германии, Китае или Японии какой-нибудь его коллега уже идет по тому же пути.

А ее там не было, она осталась в стороне от самой увлекательной части инженерного искусства – того момента, когда схема превращается в реальный объект. То, что называется «менять мир». Вместо этого она ехала в Нью-Йорк на этом долбаном поезде, потому что ее отец отчего-то слетел с катушек и пропал, хотя всю жизнь был само благоразумие.

В Спрингфилде она даже выскочила из поезда и одну невыносимую минуту стояла на платформе, но когда двери стали закрываться, вскочила обратно; этот прыжок был вызван не только сокращением хорошо натренированных мышц – ею двигало чувство вины. Она находилась в Кембридже, когда умерла мама. На голосовой почте скопился целый ворох сообщений, но она была слишком занята и к тому же считала, что родители – взрослые люди и сами разберутся со своими проблемами. Стата не представляла, через что проходила мать, не замечала ее растущего отчаяния, признаков надвигающегося срыва. А ведь у нее должна была существовать космическая связь с матерью. Теперь остался лишь неистребимый стыд, так что пусть карьера пока идет в задницу. И отношения с Кэвэной тоже, хотя все складывалось и неплохо. Когда он позвонил ей и сообщил, что выслал списки телефонных разговоров, по его тону стало ясно: эта маленькая противозаконная услуга – прощальный подарок; больше она не сможет на него рассчитывать.

А еще она сегодня не плавала; мысль глупая, но назойливая. Откинувшись на расшатанное плюшевое сиденье, Стата чувствовала, как ее мышцы превращаются в бесполезные тряпки. За окном тянулся убогий промышленный пейзаж – на жалкой скорости шестьдесят миль в час, обусловленной технологиями столетней давности. Может, люди вроде нее способны исправить положение, может, стране предстоит совершить промышленный скачок, может, одним из ее спасителей станет Стата – но не сейчас, не на этой неделе.

Мардер и Скелли стояли на одной из вершин Западной Сьерра-Мадре в штате Дуранго, разглядывая облака у себя под ногами не то чтобы «с безумным предвкушеньем»[27], но с глубоким удовлетворением, поскольку оба любили горы, а эти были хороши.

– Да, круто, – сказал Скелли. – Я и не думал, что в Мексике есть такое. Больше похоже на Орегон или предгорья Гиндукуша, на западе Кашмира.

– Большинство американцев знает северную границу только по фильмам – все эти выжженные солнцем городки в пустыне, в которых живут одни бандиты…

Мардер взглянул на Скелли, который раскуривал первый косяк за день, и испытал сильнейшее чувство дежавю того типа, что тревожило его все чаще в последнее время: вот так же однажды утром они со Скелли стояли на горном хребте и смотрели на укутанный облаками лес, и так же влага холодила лицо, и пахло зеленью. Странное ощущение пронеслось, как залетный бриз, и исчезло без следа.

Нет, пахло по-другому. Он почувствовал на себе взгляд Скелли.

– Что-то случилось, друг? – спросил тот.

– Нет, – ответил Мардер, – просто вспомнил, как мы с тобой в последний раз были в горах. Все как-то в городе да в городе, а?

– Ага, что-то растеряли мы вкус к походам. Я на пробежку. Не дури тут.

Скелли пустился трусцой по туманному шоссе и скрылся из виду прежде, чем стих топот его ног.

Это было во время их первой РНН-миссии по установке «мопсов»; им предстояло Расположиться На Ночь – так затейливо называлась у военных ночевка под открытым небом. В группу входили Мардер, Скелли и еще один спецназовец по имени… имя забылось, в памяти осталась только кличка – Попай[28]; еще пара вьетнамцев из ЛЛДБ и с дюжину «яров». Мардер и «зеленые береты» облачились в форму мусорщиков, вьетнамцы – в черные гражданские костюмы пижамного типа, а хмонги в свою традиционную одежду. Каждый хмонг нес на спине плетеную соломенную корзину с рисом; по идее, на Тропе они должны были изображать носильщиков, парни из ЛЛДБ – охранников, а трое американцев… кого, съемочную группу? Туристов?

На инструктаже им рассказали, что спецназовцы занимаются этим постоянно, что на Тропе работают в том числе русские инженеры и другие специалисты, и что света в джунглях мало, а растительности много, и что обычно американцы с хозяйским видом проходят мимо и никто не пытается их остановить. По мнению лейтенанта, во ВНА и подумать не могли, что им хватит наглости вот так запросто разгуливать по священной Тропе Хо Ши Мина, особенно столь далеко на юге. Мардер надеялся, что он прав. Сам он считал все это безумием, но в то же время приходил в восторг от мысли, что окажется там вместе со Скелли, а не просто будет направлять огонь авиации, безопасно устроившись в Нахрен-Фене. По плану, им нужно было попытаться разместить датчики вдоль перевала Му-Гиа, где дорожная сеть по необходимости сужалась. Точно разместить датчики с самолета на этом участке было практически невозможно из-за особенностей рельефа и высокой концентрации зениток; потому, собственно, и запустили «Железного тунца».

Накануне вечером их доставили до места на парочке «CH-2», и теперь Скелли вел их в горы: он полагал, что вьеты – жители низин – как правило, с неохотой лазают по горам во время патрулирования, так что самое безопасное место для РНН – гребень хребта. Ночь и вправду прошла спокойно. На рассвете Скелли завел Мардера еще выше; стоя на скале, они созерцали сплошной зеленый ковер лаосских лесов внизу. Сержант пояснил, что сейчас они смотрят прямо на Тропу Хо Ши Мина, невидимую под покровом леса. «Отсюда и наша проблемка», – добавил он.

Из вьетнамских коммандос Скелли выбрал двоих самых способных. Первого, угрюмого и тощего, звали Дон – естественно, друзья-американцы окрестили его Динь-Доном. Второй был необычайно крупным для вьетнамца и слишком много улыбался, его все знали как Чарли. Согласно дежурной шутке (образец беспрерывного раздражающего обмена хохмами, который на войне сходил за отношения между людьми), он так хорошо выдавал себя за вьетконговца, что, наверное, и вправду был вьетконговцем. Скелли шутил, что «Чарли как-нибудь зарежет нас всех во сне», тот в ответ улыбался и уверял: «Нет, нет. Я не Вьетконг. Ненавижу Вьетконг, Вьетконг сильно плохой!»

У ребят из ЛЛДБ было по «калашникову», у спецназовцев – небольшие пистолеты-пулеметы «Карл Густав». Мардер располагал личным оружием, а в рюкзаке нес обрезанный гранатомет «M79». Никаких других военных атрибутов при нем не имелось, если не считать нескольких дюжин невероятно увесистых «мопсов» и саперной лопатки.

Мардер сходил в фургон и налил себе еще одну чашку кофе. Так как все-таки звали этого Попая? Лицо его тоже изгладилось из памяти. А может, никакой он был и не Попай.

В памяти возник образ: он идет по дороге в пестрой тени деревьев и смотрит, как покачивается огромный рюкзак спецназовца и оружие, перекинутое через его плечо, – отнюдь не «Карл-Густав», а захваченный у противника «РПД», русский ручной пулемет, похожий на здоровенный «Томпсон». Пулемет он помнил прекрасно, а его хозяина нет – ни лица, ни имени. Что это о нем говорит?

А вот Тропы он не забыл. Они спустились к ней с высоты, и Мардер с искренним удивлением увидел, что это вовсе не «тропа», а полноценная дорога чуть ли не двенадцати футов в ширину, хорошо очерченная и посыпанная гравием. По ней они двинулись на юг, и каждые ярдов двести Мардер удалялся в заросли и закладывал «мопс». От устройств отходили антенны, гибкие, как ершик; их нужно было художественно перекручивать, маскируя под лиану или корень.

Примерно через час послышался шум моторов, и мимо них прошла колонна из нескольких десятков грузовиков. Ехавшие в них люди равнодушно глядели на шеренгу монтаньяров и их фальшивых телохранителей. Позже отряд вышел на обугленную прогалину, где деревья разметало взрывом и валялись остовы грузовиков с большими дырами, оставшимися после обстрела то ли артиллерией, то ли самолетами-штурмовиками. Здесь было полно вьетнамских солдат, и рабочие разбирали грузовики на детали. Когда они проходили мимо, их окликнул офицер ВНА, и Динь-Дон без промедления ему ответил. У Мардера возникло чувство, что ему это снится – как снилось в третьем классе, что он стоит у доски в одних трусах; он шел по Тропе Хо Ши Мина! К нему приблизился Скелли и что-то громко сказал на непонятном языке – должно быть, на русском? Мардер ответил единственной русской фразой, которую знал: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов». Кажется, это сработало: офицер вернулся к своим подопечным. Когда они отошли подальше, Скелли спросил:

– Откуда, черт возьми, ты набрался русского?

– У мамы была пластинка Хора Красной армии, – ответил Мардер. – Она часто ставила ее дома, и я выучил кое-какие слова. Это «Интернационал».

Скелли расхохотался.

– Ну, это я понял. Вот чего не хватает на этой войне, Мардер, – чуть-чуть иронии! Потрясающе! – И повторил: – Пожалуй, не дам тебе убиться.

Оставшуюся часть дня их никто не тревожил, и они без всяких осложнений продвигались вперед среди общей суеты, царящей на «Тропе», – а она напоминала оживленный проселок в каком-нибудь городке, разве что уставленный зенитками. Заложив все «мопсы», они нырнули в заросли, забрались повыше и устроились на новую ночевку, а утром спустились по ближайшему склону и обнаружили еще более качественную дорогу, едва ли уступавшую мексиканской федеральной магистрали, на которую Мардер смотрел сейчас.

В тот раз обошлось без перестрелки. Это случилось позже.

Собрались тучи, начал моросить дождик, и Мардер вернулся в кабину, попивая кофе и жалея, что бросил курить. Теперь он мог взяться за старое; подарок от мистера Тени, о котором он как-то не задумывался. Движение здесь было редкое, гораздо реже, чем на Тропе Хо Ши Мина. Мимо прогудел внедорожник с правительственной символикой и мигалкой на крыше. Несколько минут спустя он возвратился и проехал уже медленней, потом вернулся снова и остановился на противоположной обочине. Дверцы распахнулись, из автомобиля вышли четверо мужчин в форме и с автоматами. Один из них подошел к фургону и попросил у Мардера документы.

Мардер передал ему права, паспорт и свидетельство о регистрации. Некоторое время мужчина изучал их, затем протянул обратно и объявил:

– Я должен осмотреть вашу машину.

– Как вам угодно, сеньор, – сказал Мардер.

Полицейский поднялся в прицеп и огляделся, Мардер тем временем изучал его самого. Сержантские нашивки, упитанное гладкое лицо; если не считать пышных усов, чисто выбрит. Надменное лицо человека, который привык, что его приказы исполняются; но глаза у него были беспокойные и бегали туда-сюда.

Он открыл багажный отсек и заглянул внутрь.

– С какой целью приехали в Мексику?

– Я купил дом и участок в Плайя-Диаманте. Подумываю открыть небольшое дело. Планирую сюда переехать.

– Часто бываете в Мексике?

– Нет, был всего один раз и давно. Но моя жена была мексиканкой, и с ней я выучил испанский.

Полицейский открыл соседнее отделение.

– Что в этом кейсе?

– Деньги, – сказал Мардер. – Примерно полторы сотни тысяч долларов наличными.

Сержант пристально посмотрел на него.

– Откройте!

– Откройте сами, он не заперт.

Сержант уставился на пачки хрустящих зеленых купюр, перехваченные бумажными лентами.

– У нас есть оружие, – добавил Мардер. – Винтовка и несколько пистолетов. Может, что-то еще, о чем я не знаю. Со мной спутник, большой любитель путешествий.

– Где он?

– На прогулке. Скорее всего, он в данный момент вооружен. Разрешите, я проверю.

Мардер открыл еще один шкафчик и вытащил оружейный футляр.

– Да, при нем сейчас «Зиг-зауэр P226» – конечно, вы в курсе, что это крайне дорогое и точное оружие. И еще он захватил глушитель, как я вижу. Любит попрактиковаться в стрельбе, не привлекая внимания.

Сержант проговорил:

– Вам придется проехать со мной. В Дуранго вас допросят в полицейском участке.

– И с какой же это стати, сэр? Я ничего плохого не сделал.

– У вас при себе деньги и оружие. У меня есть основания полагать, что вы не просто гринго, а наркокурьер и приехали сюда закупаться. – Он привычным движением снял с плеча карабин и наставил его на Мардера. – На колени, руки за голову!

Мардер не шелохнулся.

– Знаете, это ерунда какая-то. Тут же не Тихуана и не Хуарес. Как уже было сказано, я американский бизнесмен и имею родственные связи с мексиканцами. Вы думаете о моих деньгах и о том, сколько оставить себе, а сколько отдать своим людям и начальству. И еще вы думаете, вероятно, что если со мной произойдет несчастный случай, то присвоить можно будет все сразу. Только вы забыли про моего товарища.

Полицейский направил дуло Мардеру в грудь.

– Нет никакого товарища, – сказал он. – Я велел встать на колени. Живо!

Мардер присел на кушетку у стены.

– Знаете, сержант, это либо счастливейший день в вашей жизни, либо последний. Мой товарищ очень даже существует, и я должен предупредить вас, что он один из самых опасных людей на земле – опытный солдат, которого научили убивать тихо и бесшумно. По некоторым причинам он относится ко мне с большой теплотой, и если вы меня пристрелите, то он положит ваших людей из пистолета с глушителем, а потом явится за вами, и боюсь, ваша смерть будет неприятной. У вас против него столько же шансов, сколько у школьника-футболиста против Роналдо. С другой стороны… скажите вот что, у вас есть дочь? У меня да. Дочь и сын. Был ли Господь к вам столь же милостив?

Ствол автомата едва заметно дрогнул.

– Да, у меня есть дочь. И два сына.

– Мои поздравления, сэр, – весело сказал Мардер. – Поскольку вы молоды, то ваша дочь наверняка еще не отпраздновала quinceañera[29]. А моя уже да, и поверьте мне на слово, обходится это ой как недешево – по крайней мере, если мужчина желает уважить свою дочь и семью как положено… чего, без сомнения, желаете и вы. По этой причине я хотел бы в знак наших добрых отношений сделать вклад в quinceañera вашей очаровательной дочери… скажем, пятьсот долларов. Не стесняйтесь, берите прямо из кейса. Я уверен, вы не станете злоупотреблять моей щедростью.

Мардер искренне улыбнулся полицейскому и понял: тот видит, что человек, которого он держит на мушке, нисколечко не боится, и это приводит его в замешательство, так как противоречит всему его опыту, кажется нереальным. Это больше, чем все прочее, убедит его, что гринго говорит правду и что пятьсот долларов – очень хорошая mordida[30], не сулящая осложнений, которые могли бы последовать, если б он доставил этого человека и его сокровища в Дуранго. И если бы даже он и в самом деле присвоил всю сумму, то как спрятать полтораста тысяч долларов? Сержант взял пачку купюр, вытянул пять штук и вышел, не взглянув на Мардера и не сказав больше ни слова.

Двадцать минут спустя в трейлер ввалился Скелли.

– Чего хотели копы?

– Как обычно. Нас приняли за наркоторговцев.

– Которые решили по дороге полюбоваться пейзажем. Что ты им дал?

– Дал сержанту пять сотен.

– Многовато, шеф. Теперь он точно думает, что ты наркобарон.

– Ну, у него есть дочь, – сказал Мардер, и Скелли явно уловил суть. Это была одна из подкупающих черт его друга: после стольких лет не возникало нужды в утомительных объяснениях.

Когда они снова пустились в путь, Мардер спросил:

– Как было имя того парня в твоей группе… все называли его Попай. Крупный такой мужик с бритой головой, всегда носил с собой РПД.

Скелли с водительского сиденья смерил его долгим взглядом, потом снова уставился на дорогу.

– Не Попай, Пого. Его звали Райделл, Уолтер Э., мастер-сержант. С чего вообще все эти дебильные вопросы?

– Я же сказал, я много думал про Вьетнам и понял, что кое-что забыл. Некоторые вещи помню, но ни лиц, ни имен.

– Это потому что на самом деле тебя там и не было, Мардер. Гулял все время, как турист долбаный.

После этого повисло гнетущее молчание, как часто бывало, когда Мардер затрагивал военную тему, – и как раз поэтому он старался поднимать ее как можно реже. Конечно, Скелли говорил об этом с бывшими спецназовцами; когда они вместе ходили по барам, Мардеру много чего довелось наслушаться. Но с ним Скелли по какой-то причине разговаривать о войне не желал. В этой стороне их отношений ничего подкупающего уже не было, но с этим приходилось мириться, потому что никто другой не смог бы подтвердить подлинность воспоминаний, которые потихоньку всплывали в его памяти.

Они начали спуск по извилистой дороге, круто уходящей вниз от вершин. Скелли вписывался в повороты на большой скорости, что было небезопасно, но машин встречалось мало, и они благополучно добрались до Масатлана на побережье. Когда Мардер проезжал здесь в прошлый раз, все его имущество умещалось на багажнике мотоцикла, и страна казалась такой же бедной, как он сам, но и свободной – той свободой, которую дает бедность. Дороги тут были неровными, зато люди – добрыми, или просто ему так запомнилось. Но то путешествие раскрасило яркими красками чудо, которое явилось ему в конце, когда он встретил Чоле.

Теперь здесь проложили платную автомагистраль в американском стиле, с кассами и обычным придорожным комплексом. Она шла напрямую от Масатлана до Гвадалахары и позволяла сэкономить время, которое раньше уходило на путь через фантастический край вулканов, в обход исполинского потухшего конуса Цеборуко. Только вот Мардеру совсем не хотелось экономить время; не ради этого люди приезжали в Мексику, страну mañana[31]. Так что у Тепика он ушел с Карретера-Федераль-де-Куота на юг, по 200-му шоссе добрался до моря и не спеша двинулся вдоль пляжей и высотных отелей Пуэрто-Вальярты и Мансанильо, затем через маленькие приморские городки и курорты Мичоакана. Справа искрилось море, внизу зеленели склоны Сьерра-Мадре.

– Ну и как тебе? – спросил Мардер. Они сидели за жестяным столиком перед кантиной «Эль Кангрехо Рохо»[32] с видом на центральную площадь Плайя-Диаманте, обсаженную по периметру пальмами. Владельца заведения звали Эктор, и они успели стать большими друзьями. Эктор мог раздобыть для сеньоров все, что душа пожелает в плане наркоты и девочек и, как подозревал Мардер, с удовольствием получил бы свою долю от взяток, если бы их сцапали копы. Но он был славный – приятный толстячок, нечистый на руку, зато всегда готовый угодить.

В центре площади стоял павильон, напротив располагался крохотный парк, у входа в который Ласаро Карденас[33], Друг народа, простирал в будущее бронзовую длань, запятнанную птичьим пометом. Мягкий бриз трепал листья пальм и свисавшие края зонтика у кантины, пахло морем и, уже не так заметно, кое-какими его усопшими обитателями. На подоконнике, под неоновым красным контуром краба, грелся на солнце устрашающих размеров серый кот.

Скелли рассмотрел на свет стопку, в которой какой-то миг назад плескалась текила, вглядываясь в маслянистый осадок.

– Как? Обычный курортный городок. Он мог бы находиться в Таиланде, Малайзии или Восточной Африке. Даже в Америке, будь тут побольше жирдяев. И трущобы есть на косогоре, для обслуги.

– Ну да, этот район называют Эль-Сьело[34]. Как иронично.

– Да уж. Ну и что-то тут подозрительная чистота и порядок, хотя стражи порядка вряд ли приложили к этому руку. Так ты хочешь здесь поселиться? Вот так ты представляешь себе рай?

– Именно так.

– Потому что это родной город Чоле?

– Отчасти. Вообще-то, мы проезжали мимо дома, где она когда-то жила. Заметил глинобитное желтое здание в два этажа, с белыми маркизами? Когда меня занесло сюда, ее семья держала там гостиницу в традиционном стиле – гости столуются с хозяевами и все такое прочее. Ее назвали в честь Лас-Пальмас-Флоридас[35] – асьенды[36], которой они владели в старину.

– Вот там бы и остановился. Признай, это странновато – вслепую покупать дом в городе, где ты не был тридцать с лишним лет.

– В отличие от тебя, Скелли, я порой веду себя иррационально. Мне надоело жить так, как я жил, и у меня были кое-какие накопления, так почему бы не провести золотые годы на солнышке?

Скелли одарил его фальшивой улыбкой; так улыбаются люди, когда в сказанное не верят, а ловить собеседника на лжи не хотят.

– Что ж, рад за тебя. Только есть пара моментов. Ты выбрал место, где военных не меньше, чем в Кандагаре. И здешним жителям это явно не по душе.

– Ты так думаешь?

– Да. И первый признак – дырки в стенах, целая куча маленьких таких дырочек. А еще, мы сейчас проезжали мимо полицейского участка, и там из окон пыхало пламенем. И вряд ли из-за того, что кто-то забыл потушить окурок. Больше походит на напалмовые бомбы. Может, Сарасота или Скоттсдейл подошли бы лучше.

– Может, и так, но в Сарасоте не отыщешь таких вот тортилий по-домашнему, а мы их с удовольствием сейчас умяли. – Мардер допил остатки «Дос Экис» и встал. – Идем, поглядим на мое приобретение.

Они уже направились через площадь к фургону, когда послышался рев мощных двигателей. Вся жизнь на площади – резвящиеся дети, женщины, делавшие покупки, мужчины, прохлаждавшиеся в тени деревьев и играющие в домино, – словно бы разом остановилась. Женщины похватали детей и бросились по домам, а из-за угла тем временем показалась колонна из трех черных джипов. Мардеру со Скелли пришлось отскочить на тротуар, чтобы их не сбили. Сделав по площади круг, машины остановились.

Мардер огляделся по сторонам. Странно, но площадь опустела как по волшебству. Снова взревели моторы, и машины понеслись на восток. У подножия статуи появилось нечто новое. Они подошли поближе и обнаружили, что это туловище мужчины, брошенное грудью вниз. На спине трупа было выведено зеленым маркером: «Он это заслужил!»

– А что, обоснование – хороший штрих, – заметил Скелли. – Почти официальный стиль, ну как тут не умилиться. Кто это сделал, есть идеи?

– Los otros[37], – сказал Мардер. – Ла Фамилиа[38] или одна из дочерних группировок. Либо кто-то хотел оставить послание для них.

– Курортный городок под крылышком мафии? А какой у них тут интерес?

– Не столько даже тут, сколько в Ласаро-Карденасе, неподалеку отсюда. В Мексике это единственный крупный порт на Тихоокеанском побережье. Через него поступают все компоненты для производства мета, не говоря уже о кокаине и героине. Бароны грызутся за эту территорию. А в Плайя-Диаманте, если ты обратил внимание, есть симпатичная маленькая гавань как раз на случай, если кому-то понадобится что-нибудь ввезти или вывезти.

– И ты выбрал такой город?

– Ну что тут скажешь? Мне нравится здешний пляж. Смотри, репортеры. Похоже, они знают побольше копов.

– Само собой – наверняка уж копам отваливают больше, чем журналюгам.

У тротуара припарковался белый фургон, из которого вышли оператор, звукач с «журавлем» и молодая женщина. Они выполнили обычную подготовку к съемке, слаженно и, кажется, в некоторой спешке. Мардер присмотрелся к женщине. На ней был бежевый костюм, очень эффектный; светло-каштановые волосы обрамляли лицо, по понятным причинам бледное, но все же более выразительное, чем у большинства журналисток по ту сторону границы. Она начала репортаж, и Мардер с болью в сердце узнал так называемый fresa – отрывистый и четкий выговор, отличавший мексиканцев из высших слоев общества. Так говорила его жена. Оператор записал комментарий репортерши, потом сдвинулся, чтобы заснять труп. Завыли сирены, следом донесся шум тяжелой техники.

– А вот и военные, – сказал Мардер. – Пошли-ка отсюда.

И они покинули площадь, на которую уже въезжали грузовики с солдатами. Мардер взял курс на запад по проспекту Харамильо, пересек мост через ленивую речку Рио-Виридиана, а потом повернул налево, к морю. Вдоль невысокого берега бежала глинистая грунтовая дорога, параллельно ей тянулся широкий белый пляж. Дорога выходила к насыпи из свай и необработанных валунов. Та, в свою очередь, упиралась в укутанный зеленью горбатый остров, на вершине которого сквозь густую растительность просматривались белая терраса и красная черепичная крыша большого дома.

Мардер видел фотографии, но они не отражали великолепия пейзажа и внушительных размеров особняка. Его окружала беленая каменная стена со стальными воротами, которые сейчас были открыты; на одном из столбов висела табличка с надписью CASA FELIZ – «Счастливый дом». За воротами раскинулся сад с плодовыми деревьями и цветущими кустарниками, гибискусом и олеандром, а чуть дальше – посыпанный гравием двор и собственно дом. В здании было два этажа, а по углам крыши, которая, похоже, служила и террасой, стояли квадратные башенки. За парапетом торчали верхушки сложенных садовых зонтов. Слева низенькая глинобитная стена отгораживала оштукатуренную постройку из шлакоблоков, а за ней виднелся ряд небольших домиков в разных стадиях завершенности, а также штабеля всевозможных строительных материалов и оборудования. Из трубы в отдалении тянулась струйка белого дыма, и Мардер задумался, что бы это могло быть.

Они вошли в основное здание через парадную дверь. За ней находилась небольшая прихожая: по двери слева и справа, в центре – круглая арка. Пройдя под ней, Мардер и Скелли очутились в огромном холле. Лестница по левую руку выводила на галерею, окаймлявшую помещение с трех сторон. За перилами на втором этаже проглядывали двери, которые наверняка вели в спальни. Из больших окон открывался вид на море, колышущиеся пальмы и небо. Под потолком висела кованая люстра в форме колеса – на таких любил раскачиваться Зорро.

– Тесновато маленько, но в целом сойдет, – произнес Скелли.

– Да, по снимкам трудно оценить масштаб. Я думал, они используют те же объективы, что и в отелях, когда шкаф кажется не меньше комнаты. Ошибся, наверное.

Мардер крикнул, но ему ответило лишь слабенькое эхо.

Они проследовали на кухню, вышли через заднюю дверь и направились к домику, который видели со двора; несомненно, там и жили слуги – а слуги здесь явно имелись, причем добросовестные, поскольку дом был в идеальном порядке, а на кухне обнаружилось все необходимое.

Мардер постучал. Дверь отворилась, и перед ними предстала худощавая женщина лет сорока в простом платье и фартуке. С боков к ней жались маленькая девочка и мальчик еще младше. Все трое таращились на него с выражением, которого он не видел со времен Вьетнама, – с безысходным ужасом.

Как можно более мягким голосом он проговорил:

– Сеньора, меня зовут Ричард Мардер. Я новый хозяин этой земли и дома. Можно узнать ваше имя?

Несколько мгновений женщина беззвучно двигала губами, затем прохрипела:

– Я Ампаро Монтес. Домработница.

Мардер протянул руку; сперва женщина тупо уставилась на нее, потом все-таки пожала. Ее ладонь трепетала, словно птица.

– Я не знала… то есть никто не сказал мне, что дом продан.

– Ну что ж, это так. Могу показать вам документы, если хотите. И разрешите представить вам моего друга, Патрика Скелли…

Скелли только что стоял рядом, но когда Мардер оглянулся, его уже и след простыл.

– Попозже, значит. А сейчас не будете ли вы так любезны показать мне дом и территорию?

Женщина разинула рот, потом вдруг изменилась в лице и зарыдала, и дети к ней присоединились.

Мардер несколько секунд смотрел на нее, все острее чувствуя смятение и беспомощность, и наконец сказал:

– Сеньора Монтес, я не знаю, отчего вы так расстроились, но лучше дам вам время, чтобы вы успокоились. Я пока распакую чемоданы, а вы приходите в дом, когда будете готовы, выпьем кофе и побеседуем.

Мардер знал, что говорит по-испански довольно бегло, но женщина смотрела на него с таким видом, будто речь велась на хмонгском. Оставив ее пялиться в пустоту и шмыгать носом, он вернулся в фургон и принялся разбирать вещи.

Когда объявился Скелли, он уже выгрузил почти все свое добро.

– Где ты был? – спросил Мардер.

– Что такое с этой женщиной?

– Говорит, что она тут домработница. У нее почему-то нервы сдали.

– Догадываюсь почему, – проронил Скелли, после чего исчез в трейлере и, судя по звукам, тоже приступил к разгрузке.

– И почему же?

– Да тут ведь полным-полно скваттеров. Под сотню наберется – мужчины, женщины, целая куча ребятишек. Выращивают кукурузу, перец и фасоль, а живут все в недостроенных домах. Еще, похоже, разводят рыбу на продажу. Предыдущий владелец вырыл котлован под бассейн или фундамент, а они из него сделали прудик.

– Твою мать! Так вот почему она испугалась. Думает, наверно, что я их всех выгоню, а ее уволю.

– А ты выгонишь?

– Не знаю, – раздраженно бросил Мардер. – Черт, да нет, наверное, хотя, вообще-то, у меня не было в планах становиться hacendado[39].

– А что было, шеф?

– Насладиться миром и покоем в уютной деревушке на мексиканском побережье и вернуть прах моей жены на родину.

– Угу, – буркнул Скелли, выходя из трейлера. В одной руке он держал кейс с телефоном, в другой – длинный увесистый футляр, в котором, как полагал Мардер, лежали дробовики. – Пока что притворюсь, что поверил. А ты посмотри-ка вот на что.

Он привел Мардера в гараж на четыре машины, где стоял только видавший виды желтый фордовский пикап урожая эдак семидесятых.

Скелли показал ему, куда смотреть. Одна из бетонных стен в углу была испещрена отметинами, которые могли быть следами от пуль. И еще гладкую белую поверхность стены и пола покрывали темные ржаво-бурые пятна.

– Тут кого-то убили, – сказал Скелли. – Не в курсе, кого?

– Предыдущий владелец числится пропавшим без вести, – ответил Мардер.

– Тогда хорошо, что мы захватили все эти пушки, – заявил Скелли и одарил друга людоедской улыбкой.

6

– Мне очень жаль, Стата, но больше я ничего не знаю, – проговорил Орнстайн. – Он позвонил мне, сказал, что уезжает на неопределенный срок, и предложил пожить у него.

Орнстайн был смущен и даже встревожен. Кармел Мардер заявилась на порог и стала допытываться, что он делает в квартире отца, куда тот уехал и с какой целью, и если на первый вопрос Орнстайн мог ответить без труда, то относительно всего остального пребывал в полном неведении. Может быть, стоило по-дружески поинтересоваться, с какой стати Мардер пошел на такой шаг и не поставил в известность, как теперь выяснилось, никого из близких. Кроме того, Орнстайн побаивался Статы Мардер. Он был невысок и застенчив, и хотя в нем жила решимость бороться с мировым капитализмом до последней капли крови, иметь дело с рослой рассерженной девушкой, грозно нависавшей над его персоной, ему приходилось впервые. А еще он хотел (как же нелегко сохранить в себе самоотверженность, которая отличает всякого истинного коммуниста!), он очень хотел остаться в этой замечательной квартире.

Стата бросила на него свирепый взгляд, всплеснула руками и сказала:

– Ладно, поняла… не возражаете, если я тут осмотрюсь?

– О, будьте моей гостьей, – ответил он, – хотя, если учитывать, что на самом деле это я – гость…

Стата вышла из общей комнаты, оставив недопитым чай, заваренный Орнстайном. Она сразу же направилась в помещение, которое ее родители использовали как кабинет и которое казалось ей в детстве настоящей пещерой Аладдина, и приступила к осмотру отцовского стола и картотеки. Постепенно ее дурные предчувствия крепли. Тут не было ничего, кроме обычных канцелярских принадлежностей и кое-каких бесполезных документов – квитанций, каталогов, разрозненных записей и семейных архивов, которые ничего не проясняли.

Она включила компьютер и выругалась, увидев запрос пароля. Это была идея Питера: ей вспомнилось, как тот прочел отцу нотацию об уязвимости его машины, очистил ее от накопившихся вредоносных программ и установил пароль. А поскольку это был Питер, то он выбрал не слово и не фразу, а случайную последовательность цифр. Соответственно, отец должен был где-то ее зафиксировать – на бумажке или в своем древнем «ролодексе»[40]. Поискав, она нашла кучу разных паролей, но не основной.

Она достала телефон и позвонила брату в Пасадену.

– Это я, – сказала Стата.

– Что случилось?

– С чего такой вопрос?

– У меня тут шесть пятнадцать, рановато для разговоров ни о чем. Черт, да я был в царстве грез. Может, и это мне тоже снится.

– Не снится. Слушай, Пит, я сейчас в папиной квартире, и… от него были какие-нибудь известия в последние дни?

Повисло молчание, потом брат с холодком произнес:

– А с какой стати? Мы с ним особенно не разговариваем. И тебе это известно.

– Ну да, только дело в том, что он все равно твой отец, нравится тебе это или нет, и теперь он пропал.

– То есть как это пропал?

– А так! Он оставил квартиру Орнстайну и уехал, никому не сказав, когда вернется. Я отследила его сотовый. Последний раз он им пользовался в Миссисипи, а когда я наконец дозвонилась, ответил какой-то мексиканский пацан. То есть телефон либо украли, либо выбросили, и оба варианта меня не радуют. Я очень волнуюсь за него. Слушай, у тебя нет пароля от его компьютера? Хочу там проверить.

– Нет. Чужие пароли я не храню. В отличие от некоторых моих родственников, я не сую нос куда не надо.

– Спасибо большое. Но он наверняка его записал – может, ты видел? Вряд ли он стал бы запоминать пароль из десяти цифр.

– Да, он записал его на обороте водительских прав, – сказал Питер, заставив сестру выругаться – отрывисто, но смачно.

– А ты не знаешь случайно, с чего бы ему вот так исчезать? Питер, тут дело очень странное – он даже документы все вычистил.

Снова пауза.

– А пистолет он взял?

– О господи. Минутку, я проверю.

Она кинулась к оружейному сейфу и набрала комбинацию, которую знала с одиннадцати лет. Отец долго ничего не подозревал, а когда правда открылась, она уже достаточно выросла, чтобы учиться обращению с пистолетом, и смысла в секретности больше не было.

– «Стейра» и обоих пистолетов нет. Остался только «вудсмен».

– Ну что ж, теперь мы точно знаем, что кончать с собой он не собирается. Для этого хватило бы и одного пистолета.

– Боже, Питер! Какие гадости ты говоришь. Ты и в самом деле думаешь, что папа способен на самоубийство?

– Не знаю. Я вообще не знаю, что он за человек. Думал, что знаю, но ошибался.

– Так ты никогда не простишь его за маму?

– Никогда.

– Слушай, ну что за чушь! Господи, он же наш отец! Твой отец совершил ошибку. Сожалею, что он не дотягивает до твоих идеалов, но мы все равно семья.

– Ну что же… давай каждый останется при своем мнении. Тебя я по-прежнему люблю, если тебе от этого легче. И я понимаю, что ты беспокоишься о нем. Ты уже звонила Хэлу Дэниелсону? И его бухгалтеру – как его там, Бенни?

– Берни. Нет, не звонила еще. Хорошая мысль.

Стата попрощалась и дала отбой.

Но она не стала звонить ни адвокату, ни бухгалтеру, хотя их фамилии и номера были в списке, который прислал ей друг Кэвэны. Не заметила имена доктора Гергена и Патрика Скелли. Ее интересовало единственное имя, и она сразу набрала нужный номер.

– Buenos dias! – поприветствовал ее автоответчик. – Вы позвонили в «Су Асьенда», это Нина Ибанес. В данный момент я не могу взять трубку, но если вы оставите сообщение после сигнала, то я перезвоню вам при первой возможности.

Сообщения Стата не оставила. Вместо этого она запустила свой ноутбук, зашла на сайт «Су Асьенда» и отыскала электронный адрес Нины Ибанес. Потом позвонила в Кембридж и, когда включилась голосовая почта, сказала:

– Боро, это Стата Мардер. Мне надо срочно с тобой поговорить. У меня вроде как чрезвычайная ситуация.

В ожидании звонка она прошла в свою старую спальню. Стата постоянно ночевала здесь, когда приезжала в Нью-Йорк, так что в комнате имелась одежда и все необходимое. Она сложила в рюкзак вещи, которых должно было хватить на короткую поездку в теплые края.

Зазвонил мобильник. Взглянув на номер, она ответила.

– Боро, спасибо, что перезвонил.

– Что за чепэ, дорогая? – произнес голос с русским акцентом.

Стата хорошо управлялась с компьютерами, но на хакера никак не тянула. А вот Борис Боросовский, напротив, считался украшением факультета компьютерных наук и одним из лучших хакеров в МТИ, а это была элита.

– Мне нужно взломать электронную почту.

– Это незаконно, дорогая Стата. Вешаю трубку.

– Нет, в самом деле нужно. Я бы тебя не стала просить, если б это не был вопрос жизни и смерти.

– Вот как. Так в чем дело?

– Тут запутанная история.

– Отлично. Люблю такие.

– Это касается моего папы. Кажется, он свихнулся и сбежал с одной женщиной.

– Повезло.

– Нет, это очень плохая женщина. Она… она много лет преследовала отца и пыталась наложить лапы на его деньги, квартиру и все прочее. Она стерва и манипулятор, и ее надо остановить. Я что хочу сказать – у папы не все в порядке с головой, и он совершенно беззащитен. Он уехал из города и никого не предупредил, и я почти уверена, что сейчас они вместе. И мне нужно залезть в ее почту, чтобы выяснить, где они скрываются.

– Прямо-таки Шекспир. Или «Как вращается мир»[41].

– Нет, Боро, я серьезно… мне очень это нужно.

– Ну раз так, раздобуду тебе пароль. С тебя тогда сексуальные услуги, договорились? Что-нибудь поотвратнее.

Она невольно рассмеялась.

– Я опробую все свои экзотические умения на твоей волосатой тушке.

– Буду ждать с нетерпением, ты уж не сомневайся. Адресок какой?

Записав адрес, он заверил, что в течение получаса пришлет сообщение с паролем. И не обманул.

После этого ей потребовалось лишь несколько минут, чтобы войти в ящик сеньоры Ибанес и отыскать переписку между «Су Асьенда» и отцом. Насчет охоты Нины за отцовскими деньгами она все выдумала, но вообще-то это могло оказаться и правдой. Собственно, он прикупил для себя и нее дом в Плайя-Диаманте!

Она поняла вдруг, что скрежещет зубами, и заставила себя остановиться. Да как он мог? Папа клялся ей, что с тем романом покончено, что это было не более чем временное наваждение, и вот теперь он покупает дом – «любовное гнездышко», всплыло ее в сознании, – в родном городе ее матери, чтобы там… что? Завести семью еще с одной мексиканкой? И это после того, как мать наложила на себя руки, не сумев пережить его измену с Ниной? Нет, это все чушь, выдумки Питера.

Но отец и в самом деле приобрел большой дом и землю у своей бывшей – а может, и не бывшей – любовницы, причем в родном городе жены. В этой сделке было что-то странное, от нее так и веяло бредовой причудой мужчины, достигшего чего-то вроде менопаузы; это губительная ошибка, от которой преданным дочерям полагалось спасать чокнувшихся отцов. И где он взял деньги? Финансовые аферы, хищения – все это хорошо согласовывалось с фактом его тайной связи с сеньорой Ибанес. У Статы екнуло сердце от мысли, что ее любимый папочка был вовсе не тем, за кого выдавал себя, а возможно, даже скрытым монстром вроде тех, о которых пишут сенсационные книги.

Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, она позвонила Карен Лю.

– Ты где?

– Еще в Нью-Йорке. Как дела в лаборатории?

– Безумие какое-то. Шу нас всех собрал и стал говорить, что мы перезапускаем весь проект, ну или транспортирующие узлы, и переделываем все под моксельные поверхности. С пеной на зубах, Стата. Я никогда его таким не видела.

– У рта. С пеной у рта. А чем остальные занимаются?

– Рвут на себе волосы. Мы подготовили эскизный проект моксельного блока и ждем теперь первый прототип. Ты должна быть здесь. По-моему, Шу недоволен тобой.

– Ну да, но у меня семейный кризис, и я не могу просто так все бросить.

– Да, семья – это главное. Я бы тут же уехала, если бы в моей были проблемы.

– Ага. Слушай, ты держи меня в курсе, ладно? Сбрасывай мне на почту эскизы, и если возникнут какие-то трудности, которые я могу решить, то дай мне знать.

Бред, подумала она, дав отбой; нужно сейчас же туда возвращаться. Но оказалось, что в ее случае яблочко упало недалеко от яблони, потому что вечером, доехав до аэропорта имени Кеннеди, она не села на самолет до Бостона, а попросила таксиста довезти ее до терминала «Мексиканы» и купила билет на ближайший рейс до Мехико. С собой у нее был только рюкзак, но из-за пистолета пришлось сдать его в багаж.

Сеньору Монтес Мардер заверил, что будет только рад, если она с детьми останется при нем, все другие тоже могут пожить какое-то время. Она в ответ улыбнулась, разом скинув десяток лет, и сразу стало ясно, что это на редкость привлекательная женщина. Сеньор поинтересовался, может ли она приготовить им поесть. Мексиканка пришла в смущение, потом снова улыбнулась и кивнула, и Мардер почувствовал себя глупо. Естественно, сейчас в доме не нашлось бы ничего подобающего для таких господ. Он достал из кармана толстую пачку тысячепесовых купюр, вручил ей и велел закупить все необходимое продовольствие, а сдачу оставить себе. Она вытаращилась на него, затем на деньги, начала было что-то говорить, но в конце концов ушла.

Остаток утра Мардер и Скелли отцепляли трейлер от «Форда», разбирали вещи и разносили их по комнатам. Потом Мардер приступил к первой трапезе в собственном доме; Ампаро Монтес приготовила все сама, а подавать на стол ей помогали дети. Эпифании, худенькой девочке с горделивой осанкой, исполнилось двенадцать, ее брату Ариэлю – десять. Еда была отменная. Главным блюдом служил posole – суп на основе кукурузы и мяса, для которого требовалась свиная голова и свиные же ножки; кроме того, необходимо было обработать каждое кукурузное зернышко, удалив зародыш, чтобы позже они раскрылись, как попкорн, и придали супу характерную консистенцию. Мардер догадался, что весь этот труд – и выражение благодарности, и обещание. Он не уставал нахваливать еду.

– Это очень древнее блюдо, Скелли. Ацтеки использовали в нем мясо человеческих жертв. Испанцы заставили их перейти на свинину. Кажется, они потом сделали вывод, что вкус один и тот же.

– Один, – зловеще заметил Скелли, – и приготовлено очень даже хорошо, только вот я думал, что пища здесь будет острее. В Нью-Йорке по-настоящему остренького не поешь, ни у тайцев, ни у мексиканцев. Как только видят, что я белый, все самое интересное прячут.

– Острота бывает разной, правда, Ампаро? – сказал Мардер. – Тут у нас, по-моему, перчики guajillo и ancho. Но наверняка у вас на кухне найдется что-нибудь и поострей, раз уж сеньор так желает.

Ампаро улыбнулась и послала Эпифанию на кухню. Девочка вернулась с бутылочкой без этикетки, заполненной маслянистой жидкостью золотистого цвета, и поставила ее перед Скелли. Тот взял столовую ложку, наполнил ее и залпом выпил. Мексиканцы смотрели на него круглыми глазами, потрясенная Ампаро прикрыла рот рукой.

– Вот это я понимаю, – выдавил Скелли; лицо его налилось кирпичной краснотой и покрылось испариной, и все рассмеялись – от изумления и восхищения сразу. Понизив голос, он добавил: – Кстати, о горячих штучках.

Реплика относилась к Лурдес, племяннице Ампаро, – девушке такой красоты, что когда она вошла в столовую в обрезанных шортах и фиолетовом топике, которые особо не скрывали прелестей ее неземного юного тела, и Мардер, и Скелли застыли с ложками у рта и чуть ли не отвисшими челюстями. Она без всяких церемоний плюхнула миску перед Мардером и удалилась величавой походкой, как будто все здесь принадлежало ей.

– У нас проблемы, – проронил Скелли.

– Она еще ребенок, Скелли, – предостерег Мардер. Когда девушка нагнулась над столом, ему пришлось уткнуться взглядом в миску, чтобы не видеть девичьей плоти, выставленной на обозрение в нескольких дюймах от его лица. – Какой любопытный образец керамики, не находишь?

– Отменный. И кажется, по старинному мексиканскому обычаю, ее полагается распробовать самому, прежде чем выдать за какого-нибудь молодого счастливца.

– А еда-то какая вкуснющая, – с нажимом произнес Мардер, меняя тему, после чего прочел краткую лекцию о замечательной мексиканской кухне, которая имеет не больше общего с мексиканскими ресторанами в Штатах, чем меню китайских забегаловок с тем, что вкушали императоры в Запретном городе. Это был практически единственный пережиток доколумбовой эпохи в Мезоамерике[42], сохранившийся благодаря женщинам, которые на протяжении тридцати поколений после падения Теночтитлана подавали дочерям пример и наставляли советом. Надо думать, у Ампаро на кухне припасено несколько десятков глиняных горшков, причем каждый предназначен для наилучшего приготовления одного-единственного блюда, ну а количество ингредиентов – некоторые можно было раздобыть только здесь – не поддавалось исчислению.

И да, ужин удался на славу: за crema fría de aguacate последовали tamales de harina и настоящая atole negro с настоящими обжаренными кожурками какао-бобов и какой-то незнакомой рыбой на пару́, обсыпанной дробленым австралийским орехом. Дети обслуживали Мардера молча и застенчиво улыбались, если встречались с ним взглядами. В пору супружества Мардер ел такую пищу постоянно, и теперь еда не только насыщала его желудок, но и находила отклик в сердце, хотя воспринималось все иначе – отныне он был hacendado, которого ублажают слуги. Он чувствовал себя дураком и самозванцем, но в то же время, парадоксальным образом, ощущал себя на своем месте.

Вообще-то Скелли был не из гурманов, но такая кормежка, как он заявил, его вполне устраивала, и они завели ленивую беседу о деликатесах, которые им приходилось – или не приходилось – пробовать в разных уголках мира. Разговор прерывался лишь тогда, когда в комнате появлялась Лурдес, – как затихают все речи, когда раздается взрыв или начинается дождь из лягушек.

– А вот папаши ее что-то не видать, – заметил Скелли после очередного ее визита. – Тут вообще с мужским полом не очень. Интересно, с чего бы это.

– Многие наверняка подались на El Norte[43]. Другие участвуют в бандитских разборках или уже полегли. Но большинство, скорее всего, прячется.

– От кого?

– От нас. Ампаро никто не сказал, что дом продали какому-то гринго. Сначала она подумала, что я один из los otros, то есть бандитов. А это означает, что бандиты сюда наведываются регулярно. Мне кажется, нам стоит пройтись по окрестностям и поулыбаться местному населению.

Они вышли через главный вход и направились на север, миновав по пути жилье для слуг – длинную одноэтажную постройку из шлакоблоков, соединенную с основным зданием крытым переходом. Предыдущий владелец намеревался организовать тут небольшой курорт и начал строительство десяти одноэтажных домиков с черепичной крышей, образующих неровную линию в центре острова и разделенных густыми декоративными насаждениями. Некоторые представляли собой законченные здания, иные – стены без крыши, а последние – голые фундаменты, и все вместе напоминали музейный макет, демонстрирующий стадии возведения дешевого курортного жилья. Скваттеры с обычной для этих мест изобретательностью взялись за дело, пустив в ход строительные материалы, которые беспорядочными кучами валялись по всей территории. Одни возвели полноценные стены из блоков и цемента. Другие залатали дыры при помощи фанеры и гвоздей, а то и плавника, прибившегося к берегу. Крыши являли собой мешанину из черепицы, гофрированной жести, толя, глинобитного кирпича и полиэтиленового брезента – все это было придавлено камнями.

– Такое называют бриколажем, – заметил Мардер, вышагивая по декоративной дорожке, которая естественным образом превратилась в деревенскую улицу. – Использование материалов в целях, для которых они не предназначены[44]. Взять хотя бы этот теннисный корт.

На площадке размером в четыре корта, приспособленной под скотный двор, еще проступали слабые следы разметки. Теперь здесь располагались навесы для коз, свиней и кур.

– Вообще говоря, – продолжил он, – как по мне, это лучше тенниса. Или ты со мной не согласен?

Скелли не слушал его – с мрачным лицом поглядывал вокруг. Ему это не по душе, понял вдруг Мардер. Таких деревень он боится. В одной такой деревне разбилось его сердце.

Они поздоровались с дородной женщиной, хозяйничавшей на земляном дворе у одного из домов; перед ней на фанерном столе стояла голубая пластмассовая миска с masa[45]. Мексиканка встретила их спокойным взглядом, словно приготовление лепешек для нее было важнее, чем двое незнакомцев. Они представились, и женщина не осталась в долгу:

– Я Росита Моралес. Вы теперь заберете у меня дом?

– Не заберу. Можете оставаться столько, сколько захотите.

– Так мне и сказали, только я не поверила. Предыдущий хозяин собирался устроить тут курорт для богачей и заработать кучу денег. С чего бы вам поступать иначе, сеньор?

– Может быть, деньги меня больше не интересуют.

– Тогда вы либо сумасшедший, либо святой, – сказала женщина и расхохоталась при мысли о человеке, которому не нужны деньги. Зубы у нее были большие и кривые.

Мардер тоже усмехнулся и добавил:

– Сами решите со временем. Хорошего вам дня, сеньора.

Скелли тем временем прошел деревню насквозь и показался на границе застроенной зоны. Оставшуюся часть острова покрывали волнообразные заросли, типичные для засушливых мексиканских тропиков: низенькие колючие кустарники, чапараль и всевозможные виды кактусов; над спутанной зеленой массой возвышались деревья покрупнее. Опушку уродовала незаконченная дорога, в конце которой застыл под углом маленький желтый бульдозер «Комацу».

– А здесь он собирался устроить поле для гольфа, – сообщил Мардер.

– Тогда даже хорошо, что его пристрелили, – отозвался Скелли. – А остров как вообще, большой?

– Чуть меньше трехсот акров, включая пляж. Раньше его называли Исла-де-лос-Пахарос, Птичий остров. Гусман думал назвать свой курорт Исла-Парадисо, но мы, пожалуй, вернемся к изначальному варианту. А вон там буджум. В здешних местах это дерево известно как cotati или cirio. Летом его цветки пахнут медом.

– Да ты сегодня ходячая энциклопедия. По Гуглу вдарил?

– Нет. Когда я был тут в первый раз, Чоле водила меня по округе и рассказывала, как называются всякие животные и растения. Давай-ка пройдемся по лесу.

Они двинулись в сторону бульдозера. По пути Мардер указывал на одно деревце за другим: мексиканская лаванда, мансанита, jicaro, или калабаш, сосна acalote. Местность понемногу поднималась в гору, вскоре заросли поредели до отдельных кустов, и с обрыва друзьям открылся вид на песчаный пляж, обрамлявший северную оконечность острова идеальным овалом.

– Пошли, – сказал Скелли и начал спускаться по осыпи. Мардер последовал за ним без особой охоты, но тропинка оказалась относительно удобной. Перебравшись через каменные завалы, они чуть-чуть прошлепали по воде и наконец вышли на главный пляж острова. Какое-то время друзья созерцали искрящиеся воды Тихого океана и слушали глухой шум прибоя.

– Ничего так пляжик, – заметил Скелли. – И волна хорошая. Надо было доску захватить.

– Да, потрясающий пляж – такого белого песка на много миль вокруг не найдешь. – Мардер нагнулся и пропустил горстку своей собственности через пальцы. – Практически чистый кварцит, потому-то этот пляж и называют Алмазным. Если немного пройти на юг, оттуда, по идее, будет виден мол местной гавани и устье реки.

И он зашагал по влажному песку. Мардер всегда любил море. Любил во все времена года и постоянно вывозил семью на морские каникулы, летом снимая домики на Лонг-Айленде или побережье Джерси, а зимой иногда навещая Доминикану или Антигуа. Их с женой всегда веселило, до чего это походило на клише из объявлений службы знакомств: люблю, мол, долгие прогулки по пляжу. Только они и вправду обожали часами бродить у моря, а Чоле то и дело наклонялась за каким-нибудь предметом, причудливо раскрашенным или высветленным морскими водами, и в конце концов каждая вещь попадала на свою особую полочку у них в кабинете. Кажется, первую они нашли на этом самом берегу – только не на острове, а южнее, на Алмазном пляже. Вдруг Мардера скрутила такая мучительная тоска, что в глазах у него потемнело. Он оступился и упал бы, если б Скелли не подхватил его под руку.

– Друг, ты как?

– Нормально. У меня был провал в прошлое. Флешбэк, если угодно. Я шел по пляжу вместе с Чоле, но происходило это прямо сейчас… в смысле, я был с ней в прошлом, но знал про будущее. Что я… что она умрет. Черт! – Он встрепенулся, как лошадь. – А у тебя бывают флешбэки, Скелли?

– Только кошмары, – ответил тот, но распространяться не стал. Затем указал рукой вперед – туда, где виднелись краешек длинного мола и отмеченный ярко-красным навигационным знаком вход в канал, а еще дальше – зеленовато-бурое пятно в месте впадения Рио-Виридианы.

– Вот и твоя гавань. Как ты и говорил, очень удобное местечко для контрабанды наркотиков. Тихий маленький порт, канал, хорошие дороги на суше. Это, пожалуй, объясняет торс на площади, но не дает ответа на вопрос, с какой стати тебе вздумалось провести золотые годы в самом центре наркотических разборок. Будешь ли так любезен объяснить?

– Не буду, – откликнулся Мардер. – Чуть подальше должна быть лестница.

В конце концов они дошли до лестницы, поднялись по ней и очутились на первой из двух террас, расположенных пониже дома. Тут все было засажено молодыми манговыми деревцами, в одном месте между стволами подвесили гамак. С южной стороны террасы виднелась парочка пирсов (тоже, вероятно, возведенных Гусманом) и крошечная искусственная бухта – миниатюрный причал для яхт. Сами яхты отсутствовали.

– Надо раздобыть лодку, – сказал Скелли. – Тут обалденные места для рыбалки. И еще…

– Что – еще?

– Говоря откровенно, мы с тобой сейчас на острове, и отсюда лишь один путь к отступлению. Мне больше по душе, когда их два или три.

– Ладно, подыщи нам лодку. Мне они тоже нравятся.

– Не парусник, Мардер. Что-нибудь с мотором.

– Да хоть ракетоносец. Лишь бы унять твою паранойю.

Они продолжили прогулку по террасе. На глинобитном валу, устроенном со стороны океана, были установлены столбики, а между ними протянута проволока для кампсиса и бугенвиллей, которые, впрочем, не слишком разрослись. С одного бока проволока оставалась совершенно голой.

Скелли подергал ее, как струну.

– Можно развесить на ней карты и пострелять. Раз уж здесь нет поля для гольфа.

– Да, можно было бы устроить матч-реванш за Лунную Речку.

– У меня как раз с собой карты. Когда я тебя уделаю, ты мне скажешь, какого хрена мы тут забыли?

– Только когда уделаешь, – произнес Мардер.

Скелли ушел и вернулся с колодой карт и корзинкой бельевых прищепок.

– У сеньоры имелось все необходимое, – пояснил он и развесил карты рядком на фоне океана.

– Лишь бы кто-нибудь не объявился на пляже, когда мы приступим, – сказал Мардер.

– Да пошли они. Это частный пляж. И это Мексика. Начнем?

– По-моему, самое время для сиесты. Ты ждал этого сорок лет, потерпи еще немного.

Он развернулся и по широкой каменной лестнице поднялся на верхнюю террасу. Там чистейшим аквамариновым цветом, какой дают только химикаты, поблескивал бассейн.

– Ну вот, обошел свое царство, – проронил Скелли, – и вид довольный.

– А я доволен. Не думал, что все будет настолько круто. Теперь не надо дожидаться следующей жизни, чтобы почувствовать себя феодалом.

– Ага, только если ты не заставишь их перенести туалеты, то получишь холеру средневековых масштабов. Скорее всего, подземные воды тут идут от реки, а сортиры у них выше колодца по течению. Вообще-то, если уж ты разрешаешь всем этим людям остаться, то надо организовать фильтрационное поле.

– Ты что, в этом разбираешься?

– Ну да, в армии меня поднатаскали в полевой инженерии. Одна из прелестей спецназа.

– Что ж, подумаем об этом mañana, как говорят в здешних местах. Сначала вздремнем.

Скелли расхохотался и сказал, что поваляться немножко в постели – и впрямь неплохая идея. После его ухода Мардер предался созерцанию бассейна и раздумьям о дочери. Как она там? Вопрос оказался слишком болезненным, так что он направил мысли в другое русло: кто же это так хорошо ухаживает за бассейном в пустом доме? Тут послышались детские голоса, и на дальний конец террасы выбежали юные Монтесы.

– Эй, ребята! – окликнул их Мардер. – Кто присматривает за бассейном? Его специально обслуживают?

Дети встали как вкопанные, во все глаза глядя на него. Девочка, Эпифания, сказала:

– Нет, сэр. Мы все сами делаем. Вылавливаем листья и добавляем химикаты, а когда машина ломается, Бонифацио ее чинит. Но она ломалась всего два раза.

– Мы в нем не плаваем, – добавил мальчик.

– Даже когда никто не видит?

– Да, – сердито бросил мальчик. – Только в море.

И они скрылись из виду, о чем-то перешептываясь.

Когда Мардер подходил к дому, до него донеслись не столь уже безобидные звуки – треск в кустах под стеной, выходившей на нижнюю террасу, и тяжелое мужское дыхание. Сквозь заросли олеандра он увидел Лурдес в объятиях какого-то парня лет двадцати пяти. Тот пытался запустить руку ей в шорты и целовал в шею, а девушка со смехом отбивалась, но явно не всерьез. Мардер сошел по лестнице, нарочито громко топая. Шелест листвы, испуганный шепот – и шаги, удаляющиеся за угол дома. С этим надо будет разобраться, но не сейчас.

Мардер вернулся в дом и по прохладным гулким коридорам прошел в комнату, которую выбрал для себя. Стены в ней были белые, окна выходили на море, и все купалось в свете. Кровать – с латунным каркасом, по виду антикварная – также впечатляла размерами, а вся прочая мебель представляла стиль мексиканской глубинки: светлые тона, резьба, краска, вмятины и червоточины. Это была спальня важного patrón[46] – или того, кто желал таковым стать. Мардера снова охватили двойственные чувства: «Мне здесь не место, и все-таки я здесь, я господин в этом доме и этой деревне». Некая тайная сила орудовала за кулисами его жизни – словно он плыл на корабле, ведомом каким-то незримым капитаном.

Он разобрал свои немногочисленные вещи и спрятал оружие в платяной шкаф, запиравшийся старинным латунным ключом с консервный нож величиной. Закончив с этими делами, Мардер услышал шум автомобиля, подъезжающего по гравийной дорожке. Он покинул комнату, обошел галерею и встал перед окном, смотревшим на двор. У дома остановился белый джип. Когда из него вышли трое, Мардер вернулся в комнату, достал «кимбер» и заткнул сзади за пояс, надел льняной пиджак и спустился на первый этаж.

Он дожидался визитеров в гостиной, небрежно откинувшись на спинку дивана. Мардера крайне интересовало, где сейчас его друг; присутствие Скелли не помешало бы во время предстоящей беседы с незнакомцами из внедорожника. В дверь заколотили, потом она резко распахнулась. В арке возникла троица мужчин, чистеньких, как мормонские миссионеры: рубашки с широким воротом, темные костюмы, коротко остриженные волосы, начищенные туфли. Они двинулись ему навстречу: один впереди, двое других чуть сзади. По пути все трое осматривались с таким видом, будто хотели купить дом, если уже не купили.

Первый встал прямо перед ним – ближе, чем позволяет этикет. Это был смуглый мужчина, на фут ниже Мардера, но грузный. Его лицо усеивали зажившие шрамы, а возле одного из глаз красовалась татуировка – две голубых слезы. Он сложил руки на груди и впился в Мардера взглядом.

Тот проговорил:

– Добро пожаловать в мой дом. Чем могу помочь вам, джентльмены?

– Можешь сказать, – ответил незнакомец, – кто ты такой и какого хера здесь делаешь.

– Меня зовут Мардер, я владелец этого дома. Хочу здесь жить. А вы кто будете?

Визитер покачал головой.

– Нет, мужик, не хочешь ты здесь жить. Тебе тут жить опасно. Акапулько, Пуэрто-Вальярта – вот где ты должен жить, вместе с другими гринго.

– Верно, я гринго, но еще я гражданин Мексики. Моя жена была мексиканкой, и у всех членов нашей семьи двойное гражданство. Так что спасибо за заботу о моей безопасности, но я, пожалуй, останусь.

Визитер улыбнулся и опять покачал головой.

– Нет, pendejo[47], ты не понимаешь. В здешнем воздухе слишком много свинца. Если останешься, то стопроцентно умрешь. – С этими словами он сунул руку за пояс, вытащил оттуда «глок» и помахал им у Мардера перед носом. – Теперь понимаешь, coño[48]?

– Да, – подтвердил Мардер. – Вы выразились предельно ясно. Вы хотите, чтобы я уехал.

Визитер провел дулом пистолета по щеке Мардера и легонько постучал по ней.

– Отлично, – сказал он. – Ты разумный человек. – Он убрал пистолет на прежнее место. – Чтобы больше я тебя здесь не видел. Если увижу…

Однако Мардер не узнал, что бандит сделал бы тогда, поскольку сверху донесся характерный звук, гарантированно привлекающий внимание, – звук патрона, загоняемого в ствол дробовика.

Все присутствующие подняли глаза. Скелли стоял на галерее, нацелив на посетителей «браунинг BPS» двенадцатого калибра. Он произнес по-испански:

– Присядьте на пол, джентльмены, и сложите руки за головой.

После недолгих колебаний они повиновались, и Мардер отобрал у них оружие – три одинаковых «глока». Он почувствовал, что вот теперь-то его окончательно вырвали из обыденного существования, и с трудом сдержал истерическое хихиканье. Каким-то образом его затянуло в мир Скелли, и в это было так же трудно поверить, как было бы трудно самому Скелли, если б его усадили в тихую комнатку и вручили текст на редактуру. И вот что самое странное – Мардеру это безумно нравилось! Он оставался хладнокровен и ничуть не боялся. Из сотен прочитанных и просмотренных триллеров ему было в точности известно, как вести себя дальше; одежка, скроенная бесчисленными батальонами писак, села на него как влитая.

Рассовав пистолеты по карманам, он заговорил:

– Джентльмены, кажется, мы не с того начали. Я как-то не уяснил сразу, что вам хочется пострелять из пистолета. Вообще-то говоря, мы с коллегой как раз хотели немного попрактиковаться. Будьте так любезны, пройдите со мной.

И он указал на дверной проем, выводивший из холла на террасу. Скелли спустился с галереи, все так же держа бандитскую троицу на мушке. Все вместе они вышли на солнцепек и проследовали к нижней террасе, обогнув бассейн. Мардер выложил «глоки» на металлический столик под зонтом, затем достал из каждого обойму и выщелкнул патроны. После этого он повернулся к визитерам.

– Я назвал вам свое имя. Разрешите поинтересоваться вашими.

Рябого звали Сантьяго Крусельяс. Сопровождали его Томас Гаско – здоровяк в полутяжелом весе с песочного цвета волосами и свирепой физиономией тольтекского[49] идола – и Анхель д’Арьес, худощавый, похожий на мальчишку мужчина лет сорока с печальным, обреченным выражением на лице. Мардер долго всматривался в его черты: высокие скулы, раскосые карие глаза, кожа светлее, чем у двоих других. Анхель начал нервно переминаться под его взглядом.

Мардер спросил:

– Вы случайно не родственник дона Эстебана де Аро д’Арьеса?

Пауза.

– Это мой отец.

– Человек, известный своей честностью и великодушием, насколько помню.

– Вы его знали? – спросил д’Арьес. В его тусклых глазах загорелся едва заметный огонек.

– Давно и не так хорошо, как хотелось бы, – ответил Мардер, после чего хлопнул в ладоши. – Ну что ж, начнем!

Он вытащил «кимбер». Скелли успел подвесить на проволоке четыре семерки из своей колоды. Упершись ногой в кстати подвернувшуюся трещину, Мардер встал в стойку футах в двадцати от мишени и семью последовательными выстрелами выбил все сердечки на семерке червей. Затем он отложил пистолет и вручил Крусельясу «глок» и обойму. Стоявший позади Скелли поднял «браунинг» повыше.

Крусельяс зарядил пистолет и принялся палить. Несколько раз он промазал вчистую, однако, имея в своем распоряжении пятнадцать пуль, исхитрился-таки разнести в клочья нижнюю часть семерки треф. Два верхних значка остались невредимы. Мардер подошел к ограде и снял простреленные мишени. Осмотрев семерку треф, он покачал головой, затем достал ручку и нацарапал пару строк на семерке червей, после чего сунул обе карты в нагрудный карман Крусельяса.

– Практикуйтесь усерднее, друг мой, иначе сможете убивать только с очень короткой дистанции, – посоветовал Мардер. – Подскажите, кто сейчас в этих местах за главного?

– Сервандо Гомес, – ответил Крусельяс.

– Что ж, можете передать сеньору Гомесу, что наша встреча состоялась. Скажите ему, если вас не затруднит, что застали здесь не очередного тупицу-гринго, которого можно запугать или даже устранить – как, вероятно, устранили беднягу Гусмана. Скажите сеньору Гомесу, что я опасный человек. И еще скажите, что зла я ему не желаю. Я ему не конкурент – и даже могу стать союзником. Скажите, что у меня есть опасные друзья – к примеру, этот вот джентльмен с дробовиком. И еще скажите, что я с радостью навещу его в любое удобное время, чтобы обсудить вопросы, представляющие взаимный интерес. Как говорится, мой номер на визитке. А пистолет ваш я все-таки заберу. Уверен, у вас найдутся и другие.

Крусельяс с выражением бессильной ненависти на лице передал ему пустой «глок». Мардер взял свой «кимбер» и легонько постучал мужчину по щеке, потом жестом погнал визитеров прочь. Чуть помедлив, они развернулись и ушли. Хлопнула парадная дверь, ожил двигатель, и вскоре всякий шум стих.

– Впечатляет, Мардер, – сказал Скелли. – Опасный человек, значит. А я-то думал, ты ни то ни се, редакторишка. Знаешь, а ведь эти ребята вернутся.

– Не сомневаюсь. Хорошо, что у меня есть опасные друзья.

Он улыбнулся Скелли, а затем оба расхохотались.

7

Вернувшись в дом, Мардер услышал звук, которого не слышал давно, – негромкое похлопывание, словно аплодировал ребенок: женщина готовит тортильи традиционным способом. В мгновение ока двадцати лет как не бывало, и он снова оказался у себя дома, в офисе, прислушиваясь к хлоп-хлоп-хлоп, доносящемуся из кухни. Дурацкая затея для живущего в Нью-Йорке, где полным-полно мексиканских продуктовых лавочек и можно купить довольно хорошие тортильи, запакованные в пленку; но на Чоле порой находило желание ускользнуть, как она выражалась, в «дремучую Мексику» и состряпать тортильи из собственноручно замешанного masa, а есть все полагалось с соусом mole из тридцати ингредиентов, который тоже готовился с нуля. Для Мардера эти набеги в México profundo не всегда заканчивались хорошо. Иногда все выливалось в фиесту, а иногда в нервный срыв, слезы и укоры в адрес человека, обрекшего Чоле на изгнание, то есть Мардера. И слезы капали прямо в masa.

И сейчас он слышал то же самое: почти не сдерживаемые всхлипы. Мардер направился на кухню, в глубине души побаиваясь, что там никого не окажется, что его мозг начал разрушаться и ему мерещатся звуки, которых нет.

К его радости, это была всего лишь Ампаро: женщина готовила тортильи за длинным деревянным столом – и рыдала. К стене крепился маленький телевизор, по которому демонстрировали мыльную оперу, но звук хозяйка отключила.

– Что такое, сеньора? Почему вы плачете?

Она с отвисшей челюстью уставилась на него, потом вытерла глаза фартуком.

– Я слышала выстрелы. Думала, они убили вас, совсем как…

Она застыла с безумным взглядом.

– Как Гусмана?

Ампаро кивнула.

– Это были те же самые люди?

Еще один кивок.

– Крусельяс. Сеньор отказался им платить, и они его убили.

– В гараже.

– Да. И сказали, что убьют всех, если мы проболтаемся.

– Ну, думаю, теперь у них не получится так вот запросто убивать людей. Скажите мне вот что, Ампаро. Как вышло, что дом в таком порядке? Ничего не украли, и вы прекрасно обо всем заботитесь, как будто кто-то постоянно здесь живет. Меня это удивило.

– Они пользуются этим домом. Ну или раньше пользовались. Это лакомый кусок, и никто не знает, кому он достанется. В смысле, кому из los otros, los malosos[50]. Говорят, что Эль Хабали хотел отдать его своему сыну, но Эль Гордо это не понравилось, и поэтому они сейчас воюют. А может, это все слухи.

Эль Хабали… «Кабан». И «Толстый». Этих двоих Мардер не знал, но наверняка скоро узнает. Он спросил:

– Так Ла Фамилиа враждует сама с собой?

Женщина пожала плечами.

– Я в таких вещах не разбираюсь, сеньор. Я простая домработница. Одни говорят, что они друг друга перебьют, и все наладится. А другие, что важнее, чтобы был мир и пули не летали, а этого не будет, если кто-нибудь не победит. Потому что какие-нибудь ni-ni всегда будут продавать наркотики на El Norte.

– Ni-ni?

– У нас так называют парней вроде тех, что приезжали сегодня. Такие вот ребята: ni trabajo, ni estudiar[51]. Они как сорняки, и если их не держит в узде какой-нибудь jefe[52], то для всех начинается ад, а не жизнь. По крайней мере, в Ла Фамилиа их еще могли как-то приструнить. А теперь – как знать?

– Что ж, мы поразмыслим, как их приструнить. Я намерен остаться здесь и поэтому хотел бы обсудить с вами организационные вопросы. У меня есть желание сделать вас главной по дому. Подыщете людей – чтобы кто-нибудь готовил, прибирался, ухаживал за территорией и все такое прочее. Каждый месяц я буду выдавать вам оговоренную сумму, а вы из нее будете брать себе жалованье, платить слугам и по счетам, закупать продовольствие и так далее. Вы умеете работать на компьютере?

Женщина вытаращилась на него.

– Да… нет, не очень хорошо, но дети умеют. У них в школе есть компьютер.

– Замечательно. Тогда назначим Эпифанию бухгалтером, а Ариэль может ей помогать. Я куплю им компьютер и покажу, как пользоваться бухгалтерской программой. Для вас я тоже открою банковский счет…

Он замолк, поскольку ее явно что-то угнетало. У нее был такой вид, будто она вот-вот разрыдается снова.

– Что такое?

– О, сеньор! Да как же вы можете доверять мне столько тысяч песо каждый месяц? Почему вы так уверены, что я не обману вас? Вы же меня совсем не знаете.

– Кое-что про вас я все-таки знаю. На кухонных полках у вас стоят книги – признак того, что вы получили какое-то образование. Но при этом вы вручную делаете кукурузные тортильи, хотя могли бы купить фасованные, – а это указывает на то, что у вас добрая душа и вы не такая дура, чтобы рисковать всем ради мелкого жульничества. Я прав? Отлично. Итак, вот о чем я хотел бы вас попросить.

С полчаса они обсуждали деловые вопросы. Все замечания Ампаро Монтес лишь подтверждали догадку Мардера, что перед ним далеко не дура. Закончив, он сказал:

– Теперь еще две вещи… нет, три. Во-первых, эта маленькая община, которая тут образовалась… у них есть лидер? Кто-то, кого все уважают, с кем советуются, к кому идут за помощью.

Поразмыслив, Ампаро назвала несколько имен. Мардер записал их в блокноте – в том числе имя Роситы Моралес, с которой разговаривал недавно.

– Далее. У нас на территории живет кто-то из ni-ni? То есть молодые парни, которые могут спутаться с Ла Фамилиа или еще какой-нибудь наркогруппировкой?

– Несколько человек. Росита точно знает, кто именно.

– Ладно, спрошу ее. Вы могли бы передать в деревню, что я хотел бы видеть людей из списка сегодня после ужина – скажем, часов в восемь? И еще вам придется завести блокнот и сотовый телефон. Скоро у вас будет много поручений, а вы же не хотите что-нибудь забыть?

– Хорошо, сэр, – отозвалась она. И, вежливо помолчав: – А третье?

– Да-да. Считаю, нам надо поговорить насчет Лурдес.

– О господи! Она опять что-то натворила?

– Нет, но я вижу тут проблему, которую желательно устранить. Девочка не обделена красотой, и ее вины тут нет, конечно, но мне она кажется несчастной. Даже угрюмой. А мне не хотелось бы такой атмосферы в моем доме. Кроме того, скоро мужчины начнут стреляться из-за нее, а учитывая неблагополучную обстановку в Плайя-Диаманте, это не просто фигура речи. Сегодня утром я застал Лурдес с парнем лет на десять старше ее. Нет, ничего такого серьезного – она всего лишь заигрывала с ним, но такие игры выходят из-под контроля очень быстро. Не могли бы вы рассказать о ней?

– Она моя племянница, младшая дочь моей единственной сестры. Отец ее погиб много лет назад в narcoviolencia. Сестра уехала на El Norte, когда Лурдес было пять. Поначалу она писала, присылала деньги, но последние пять-шесть лет от нее не было ни одной весточки. Такое обычно не к добру. Но сколько ни плачь, ребенка-то все равно надо растить. No importa, madre[53], – добавила она со вздохом и пожала плечами. Такими словами мексиканцы говорят о вещах, которые никак не исправишь – и которых много, ох как много в жизни этого народа.

– Я хотела ее отправить к моему брату в Герреро, у него там rancho. Но она клянется, что сбежит оттуда, и я ей верю. Девочка упрямая, как мул. Работать она не желает, школу прогуливает, а теперь еще и с парнями тискается, как вы сами видели. Все мысли только о деньгах да о вещах, и где бы их взять – все эти вещи, о которых по телевизору говорят и в журналах пишут. Она уверена, что станет моделью или кинозвездой, что у нее будут машины, драгоценности и дорогая одежда. А по-моему, ее заграбастает какой-нибудь guapo[54], подсадит на наркотики, и все, конец бедняжке!

– Может, до этого и не дойдет, – сказал Мардер. Он уставился в телевизор – тот привлек его внимание, когда сериал сменился яркой заставкой новостей. Выпуск начали с происшествия на площади – то есть с торса. В кадре возникла та самая красивая журналистка в бежевом. Он протянул руку и включил звук. А потом смотрел и слушал, наслаждаясь ее хриплым голосом и чистым выговором, пока репортаж не закончился.

Тогда он повернулся к своей работнице.

– Давайте я поговорю с ней. Иногда девушки прислушиваются к мнению взрослых мужчин.

На лице Ампаро одна эмоция сменялась другой: что-то похожее на страх, затем сомнение, наконец, покорность. Живость, наполнявшая ее взгляд во время разговора о домашних делах, поблекла, и вернулась на место вежливая маска служанки.

– Да, сеньор. Я передам ей. Можно теперь продолжить работу?

Мардер кивнул и поднялся на второй этаж, чтобы наконец-то предаться сиесте. Задернув шторы и растянувшись на прохладных простынях, он подумал: «Она решила, что я хочу забрать девчонку себе и что для той это не худший вариант – богатый старый американец вместо молодого раздолбая, который ее обрюхатит, и все. Она ошиблась насчет меня, – подумал он. – Такая жизнь у меня уже была».

Пяля глаза в потолок безупречного светло-кремового оттенка, он погрузился, как с ним часто бывало в минуты крайней усталости, в дремотное состояние, в котором прошлое придвигалось ближе. Не обострилась ли эта склонность из-за болезни? Возможно, перед ним пробегает вся его жизнь, как это случается с людьми в момент смерти – только он просматривает ее медленно, обстоятельно, как и подобает редактору энциклопедических трудов. Так или иначе, но в нынешнем полусне Мардер очутился на другой кровати – не такой широкой, не такой мягкой, а потолок над ним был горчично-желтый и весь в трещинах, которые складывались в некий округлый контур вроде кошачьей головы. Он отдыхал в своем номере в гостинице «Лас-Пальмас-Флоридас», отмахав несколько тысяч миль на мотоцикле. Останавливаться в Плайя-Диаманте Мардер не планировал и даже не слыхал про такое место, просто его привела сюда череда спонтанно принятых решений – не навстречу чему-то, а прочь от жизни, которую он безнадежно, как ему казалось, загубил. Ему было двадцать четыре.

Он ушел от жены, милой и славной женщины, которую не любил. Как и многие его братья по оружию, Мардер женился после войны, стремясь к нормальной жизни, надеясь укрыться в теплых человеческих объятиях от того, что произошло с ним во Вьетнаме. Дженис Серебик; спустя тридцать с лишним лет он с трудом мог вспомнить ее лицо. Но даже и в тот день, на той узкой кровати, чувство вины успело уже вымыть ее образ и голос из памяти. Она была кассиром в ресторанчике, где Мардер работал поваром до службы в армии и куда вернулся после, – студенческой забегаловке на Амстердам-авеню, рядом с университетом. Его снедала неописуемая тоска, а Дженис, веселая пухляшка, не уставала его смешить и в конце концов ввела, словно поврежденное судно, в сухой док супружества. С интересом к жизни Мардер распрощался еще там, в дождливых горах, и что бы ни случалось потом, чего бы ни хотели от него окружающие, его устраивало абсолютно все, потому что теперь он знал, к чему приводят решения, желания и волонтерство: ни к чему хорошему.

Его родителям она понравилась – уже большой плюс. Отец Мардера как раз начал чудить, но ее это не отпугнуло. Она была хорошим человеком, только вот он ее не любил; и когда до Мардера дошло, что теперь всю жизнь придется изображать привязанность к супруге, у него слегка помутился разум. Как-то в пятницу, получив зарплатный чек, Мардер обналичил его, оседлал свой «Харлей» и, не вполне осознавая, что делает, проехал мимо дома на 20-й, где на втором этаже находилась их квартирка, с Бродвея ушел на Канал-стрит, оттуда нырнул в тоннель Холланда, а потом было много извилистых дорог и удивительных приключений. Понемногу к нему возвращалось мужество, а душевное оцепенение уходило, и вот наконец он набрался храбрости, чтобы связаться с матерью и рассказать ей обо всем. А затем позвонил Дженис и мужественно выслушал поток рыданий, криков и проклятий из трубки, стоя с полной пригоршней четвертаков под желтым светом ламп на заправочной станции где-то в центральном Техасе, недалеко от залива.

Он слышал, что в Гвадалахаре все дешево; так оно и оказалось, но город кишел американцами, а ему вскоре надоело смотреть, как его соотечественники помыкают смуглыми коротышками-мексиканцами. Кроме того, после месяца в дороге у него осталось слишком мало денег даже и для этого города, но где-то ему сказали, что на Тихо-океанском побережье еще дешевле, так что он проехал по 200-му шоссе вдоль моря, потом свернул направо и трясся по колдобинам, пока дорога не привела его в Плайя-Диаманте.

Он помнил, как увидел ее в первый раз. Наверное, только так и бывает с настоящей любовью. Ты помнишь каждую черточку лица, изгиб тела, деталь одежды, даже запах – и ощущение ключа, входящего в замок, о существовании которого ты и не подозревал. Она обслуживала посетителей в ресторанчике, где постояльцам гостиницы подавали завтрак. В то первое утро Мардер первым делом проследовал к буфетной стойке и наложил себе полную тарелку; наложил с горкой, потому что у него был здоровый юношеский аппетит и тощий кошелек, а завтрак входил в стоимость проживания: яичница-болтунья с сальсой и колбасой, фасоль, энчилады нескольких видов, теплые bolillos – что в Мичоакане заменяли круассаны – и целый поднос фруктов, из которых поддавались опознанию только апельсины и грейпфруты. Мардер взял по штучке каждого вида, наполнив еще одну тарелку, уселся за столик – и тут в дверях кухни возникла она с кофейником в руках. Он перестал жевать, глядя, как незнакомка разливает напиток другим посетителям.

Потом она подошла к его столику, улыбнулась – и песенка Мардера была спета. Светло-карие глаза нежнейшего оттенка, высокие скулы, просвечивающие сквозь кожу подобно кремовым бурбонским розам, и, самое главное, пышная копна блестящих рыжевато-черных волос. Она полюбопытствовала, не желает ли он кофе. Он кое-как выдавил «да». Она наполнила его чашку и хотела уже идти, но тут Мардер крикнул: «Погодите!»

– Что это за фрукты? – спросил он, когда девушка вежливо повернулась на его оклик.

По его просьбе она рассказала о техокоте, черимойе, гуанабане, нансе и диковинном гуамучиле. Мардер на своем ломаном школьном испанском поинтересовался, как есть гуамучиль. Она показала, как вскрывать коричневые стручки, в которых прячутся лоснящиеся бобы, покрытые бледными волокнами и по вкусу напоминающие сахарную вату. Потом она продемонстрировала, как высасывать такой боб, и вновь улыбнулась. Мардер как будто попал в райский сад.

Готовясь к наступлению, он утратил интерес ко всему прочему; его снова занесло в джунгли, и пора было собирать разведданные. Мардер без зазрения совести расспрашивал служащих гостиницы, тратя на чаевые гораздо больше, чем мог себе позволить, поочередно припирая к стенке то бармена, то горничных, то садовников. Ее звали Мария Соледад Беатрис де Аро д’Арьес-и-Касальс, для своих Чоле. Она была дочерью владельцев гостиницы и училась в Национальном университете в Мехико, но вернулась домой на лето, чтобы помогать родителям. Гостиницу основало семейство ее матери, Кармелы Асунсьон Касальс; ее отца величали дон Эстебан Аро д’Арьес. Оба были чистокровными criollos[55], но из-за революционных бесчинств в тридцатых годах остались без своих владений и до того низко пали, что заправляли теперь гостиницей на десять номеров в Плайя-Диаманте. Девушка вынашивала литературные амбиции и всегда имела при себе если не блокнот, то томик поэзии. Она стремилась быть современной, хотела стать писательницей и сделать карьеру, но отец задумал с помпой выдать ее замуж, желательно за кого-нибудь из местных cacique[56] от вечно процветающей Институционально-революционной партии. И даже подобрал одного кандидата с достаточно светлой кожей; теперь помолвка была делом времени. Таким образом фамильные богатства возвращались к истинному владельцу: как сказал бы Маркс, дон Эстебан экспроприировал экспроприаторов.

Тем временем его дочь избрала ту линию поведения, которой искони держались испанские колонии, получив абсурдные приказания от короны: слушаю, но не повинуюсь. Счастливым воздыхателем всячески манипулировали, сталкивали его с соперниками, осаждали, просили потерпеть. В конце концов, ей всего-то семнадцать. Может быть, в следующем году…

Выведав все это, Мардер воспрял духом. Он немного разбирался в поэзии: его мать боготворила Йейтса и с нежного возраста нашептывала сыну стансы на ушко, а за выученные стихи ему полагалось печенье; в одурманенном любовью мозгу крепко засели фрагменты из Йейтса, По и Теннисона. И когда утром Чоле приближалась к нему с кофейником, он, убедившись, что она неплохо понимает английский, декламировал несколько строк, подходивших к ясному утру, к хмурому утру, к особенно сытному блюду, к ее улыбке, глазам, фигуре. Она в ответ краснела, кивала и улыбалась, демонстрируя мелкие белые зубки с очаровательной щербинкой между резцами. Неделя текла за неделей, и постепенно (Мардер восхвалял Господа за то, что стоял мертвый сезон и его крохотный номер обходился в сущие гроши) между ними установилась связь: непродолжительные беседы утром, а иногда и вечером, когда они случайно – то есть намеренно – встречались на темных тропинках патио.

В общей комнате стоял застекленный книжный шкаф красного дерева – вероятно, пережиток старого estancia[57]; на полках выстроились отсыревшие книги в кожаных переплетах, среди которых затесался тоненький томик стихов Рамона Лопеса Веларде. Мардер прежде не слыхал о нем, но у этого поэта явно имелась неплохая репутация, так что молодой американец попытался вникнуть в его стихотворения, чтобы было что обсудить с Чоле. Но то, что начиналось как отчаянная и не особенно умная уловка, превратилось в нечто иное, когда Мардер подпал под очарование этой поэзии и понял, что Веларде, кем бы он ни был, прошел через точно такие же эмоциональные бури со своей возлюбленной, как он сам с сеньоритой д’Арьес.

«Она так немногословна, но приветлива, – писал Веларде. – Принимая мои восхваления, она так произносит мое имя, словно по-доброму подсмеивается надо мною, подшучивает и поддразнивает, и все же она знает, что тайная моя драма не надумана».

Однажды вечером в патио он прошептал ей эти строки, когда она проходила мимо со стопкой полотенец. Чоле застыла в нерешительности, Мардер видел это, – и слегка дрожащим голосом спросила его:

– Вы знаете Веларде?

Еще бы он не знал! Мардер продекламировал:

– «Благословенно имя будь твое, величия и скромности оплот, пик сердца моего ты покорила».

– Встречаемся через час на пляже, – проговорила она. В воздухе запахло апельсиновым цветом… а может, так пахла ее кожа, или запах существовал только в его мозгу.

Наконец Мардер заснул, но внезапно пробудился, искренне ожидая увидеть на потолке кошачью голову… но нет, там была голая кремовая гладь. В дверь постучали; он пригласил посетителя войти.

Как оказалось, пришла Лурдес. Прекрасное лицо девушки портил неумело нанесенный макияж. На ней была черная блузка без рукавов, расстегнутая ровно настолько, чтобы виднелось золотое распятие между грудями, а также белая юбка, которая пришлась бы впору разве что большой кукле. Довершали образ белые босоножки на пластмассовой танкетке.

Она взирала на Мардера с обычным угрюмым равнодушием.

– Тетя сказала, вы хотите поговорить со мной.

– Хочу. Садись на стул.

Вместо этого Лурдес села на кровать и откинулась на подушку, прислоненную к латунному каркасу, и при этом так задрала ногу, что при желании Мардер мог бы во всех подробностях рассмотреть ее промежность.

– Ну что, Лурдес, чем ты планируешь заняться?

Она бросила на него недоверчивый взгляд.

– В смысле?

– В смысле, как ты представляешь свою дальнейшую жизнь? Я почему спрашиваю: судя по тому, как ты ведешь себя сейчас, ты следуешь определенному плану – перетрахаться с кучей парней, забеременеть, потом еще разок и еще, пока твоя красота чуток не поблекнет. Наконец тебе стукнет тридцать, на руках будет трое или четверо детей, и ты будешь служанкой. Или шлюхой. Если тебе того и надо, то я не против. Ты на верном пути. Только не в моем доме, пожалуйста.

– Я не шлюха!

– Так не веди себя как шлюха. Или уж если ты так решила, то я с удовольствием познакомлю тебя с людьми, которые сделают из тебя шлюху высшего класса. Бриллианты, шампанское; будешь летать на самолетах и плавать на яхтах, а к старости тебе даже выделят небольшой пенсионный фонд. Как тебе такая перспектива?

– Я не шлюха, – повторила Лурдес.

– Рад это слышать. Тогда кто ты? Меня интересует, чего ты хочешь. Какой ты видишь свою жизнь, если все сложится наилучшим образом?

Еще один недоверчивый взгляд.

– Вы смеяться будете.

– Не буду.

– Я хотела бы сниматься в сериалах. Как Талиа. Или Наталиа. Или Пепа Эспиноса, только она не снимается теперь. Еще мне нравится Белинда…

– Хорошо, отличный план. С чего бы ты начала?

– В смысле – с чего?

– В том смысле, что нельзя попасть в сериал, посматривая телик, почитывая журнальчики и обжимаясь по кустам с парнями, которые старше тебя лет на десять. Для этого придется потрудиться. Наталиа начала изучать драматургию в восемь лет. К твоему возрасту она уже снялась в куче рекламных роликов. Это работа, Лурдес, светские вечера и слава – еще не все. Я могу тебе помочь. Я знаю многих людей в испаноязычных СМИ. Могу организовать для тебя уроки, прослушивания – все, что потребуется. Могу слетать с тобой в Дефе[58], пройтись по «Мундо Э», прикупить тебе одежды, чтобы ты произвела хорошее впечатление, представить нужным людям…

– А зачем вам это? Вы меня совсем не знаете.

– Я делаю это в память о моей покойной жене. Когда мы познакомились, она была не намного старше тебя. Я отнял у нее жизнь, для которой она была создана. Так что, может быть, если я дам тебе жизнь, которой ты желаешь, у меня сойдется баланс на небесах. Это одна из причин. Есть и другая: мне невыносимо находиться в одном доме с дерзкой, вечно хмурой девчонкой. Меня это бесит. Ты должна оставить эти шлюшеские замашки и хорошо относиться к тете, то есть перестать быть ni-ni. Потому что это мой дом, а я здесь такого не потерплю.

– А когда мы полетим в Дефе?

Лурдес выглядела ошеломленной: она ожидала нотаций, но совсем не таких.

– Когда замечу в тебе перемены. Когда ты вернешься в школу и возьмешься за ум. Когда сообразишь, как вести себя в обществе мужчин, которые тебе в дедушки годятся. Для начала можешь сесть по-человечески – чего я там не видел?

Вздрогнув, словно корова от удара электрической погонялкой, Лурдес свесила ноги с кровати и свела бедра.

– И когда я увижу, что ты с уважением относишься к людям, которым ты небезразлична, вот тогда мы поговорим насчет твоей будущей карьеры. Все ясно?

– Да, все ясно. – Долгая пауза. – Спасибо, сеньор Мардер.

– Не за что. А теперь исчезни.

И Лурдес ушла – но перед этим от души чмокнула Мардера в щеку.

Он стоял в ванной, с улыбкой разглядывая красный отпечаток губ у себя на щеке, когда распахнулась дверь, и в спальню влетела его дочь.

– Да что ты такое творишь? – завопила она. – Ты умом двинулся? Исчезаешь вот так, никому из родных ни слова и… и… занимаешься сексом с малолетками!

– Ни с какими малолетками я сексом не занимаюсь.

– Так я тебе и поверила, Билл Клинтон! Я своими глазами видела, как твоя chica[59] выплыла из этой спальни. Да она половину помады на лице у тебя оставила.

Мардер вздохнул и с напускной мягкостью проговорил:

– Ну здравствуй, Кармел. Какой сюрприз! Я думал, ты в Кембридже.

– Я и была в Кембридже. А потом ты взял и исчез с лица земли. Я позвонила по твоему номеру, а мне ответил какой-то мексиканский пацан. Что я должна была делать – сидеть в лаборатории и придумывать новые механизмы? Ну да, у меня пропал папа, но он обязательно найдется – пульты от телика тоже ведь за диван падают, и ничего такого. Ты и представить не можешь, какую свинью мне подложил этой своей выходкой.

– Милая, сбавь тон и прекрати говорить со мной так, будто у меня Альцгеймер и я сбежал из дома престарелых. Мне нужно было сменить обстановку, и я приехал сюда. Ты же не извещаешь меня каждый раз, когда выбираешься куда-нибудь с очередным дружком?

– Ага, так ты все-таки здесь с подружкой!

– Кармел, ради бога, хватит дурить! Да если даже я и решил что-то изменить в своей жизни, тебе-то какое дело? Звонишь раз в месяц, я и то рад.

– Ах, так это моя вина? Я нерадивая дочь, поэтому тебе приходится ездить в Мексику за малолетними проститутками?

– Что еще за малолетние проститутки? – поинтересовался Скелли, возникнув на пороге. – Я что-то пропустил? О, Стата! Я так и думал, что это твой голос. Иди сюда, обними дядю Пата.

– Ага, так ты тоже в этом замешан?! – воскликнула она, даже не двинувшись с места. – Может, тогда ты мне скажешь, что с ним такое?

Скелли вошел в комнату и приобнял Мардера за плечо.

– Ну да, мы геи, и нам надоело скрываться, – объявил он. – Ричард купил мне миленькое приданое. И кольцо.

Последовало ошарашенное молчание; Стата переводила взгляд с одного на другого, пока Мардер наконец с руганью не стряхнул руку Скелли с плеча.

Тот захохотал во все горло.

– Купилась, да? Не то чтобы в этом было что-то плохое, разумеется.

– Да заткнись ты, Скелли! Тут явно что-то происходит, и я хочу понять, что именно, прежде чем вернуться к собственной жизни. Вам надо только сказать, что вы два старых пердуна, у вас возрастной кризис, и мне пора валить отсюда.

Мардер надел сандалии, отыскал бумажник и сказал:

– Да, мы два старых пердуна, и у нас кризис. Надеюсь, ты останешься на ужин. Может, тогда все обсудим. А пока что я хочу где-нибудь напиться.

– Я тоже.

– Давай без меня, если ты не против. Можешь остаться и расписать моей дочери, каким сексуальным безобразиям я тут предавался.

– Только захвати пистолет, – мрачным тоном бросил Скелли.

Мардер проигнорировал его, удалившись под восклицание Статы:

– Постойте, а зачем ему пистолет? Да что здесь происходит, мать вашу, – скажет мне кто-нибудь или нет?

Мардер вывел пикап из гаража и по насыпной дороге покинул остров. Поворачивая к городу, он приметил оборванного мальчишку, присевшего на обочине со связкой перезрелых бананов и папайями в руках. Вчера его здесь не было, и Мардер задумался на миг: а вдруг это шпион, который будет докладывать бандитам обо всех его перемещениях?

Да какая разница. Сейчас на уме у Мардера была только дочь: как бы поаккуратнее выпроводить ее, не вызвав у нее подозрений и, конечно же, не обидев. Хотя он и любил Кармел больше всех на свете, у него не было никакого желания находиться на ее попечении. Не для того ли он и затеял эту поездку? Его захлестнуло презрение к самому себе. Человек пытается без лишнего шума сбежать от проблем, а взамен получает еще больше сложностей и забот. Хотя оставалась и настоящая, тайная цель; не стоит об этом забывать. Если получится ее достичь за отведенное ему время, то ничего страшного.

Автомобиль трясло на ухабах, и в кармане водительской двери забряцало что-то тяжелое. Запустив туда руку, он обнаружил отцовский сорок пятый, лежавший в машине с тех самых пор, как Мардер предпринял попытку убежать от собственной жизни – как выяснилось, тщетную.

Какое-то время он бесцельно кружил по городку: прокатился по некоторым avenida[60] – тут их было шесть, по calle[61] – этих три десятка, мимо двухэтажной palacio municipal[62], перед которой стояли полицейские машины, мимо крохотной тюрьмы, вокруг парка, где на фоне листвы сверкала золотом статуя Карденаса, мимо отелей, магазинов для дайверов и серфингистов, всяческих заведений для доверчивых туристов, мимо шести приличных отелей и четырнадцати поплоше; наконец дорога повернула в сторону пляжа. Он решил опрокинуть стопку в единственной гостинице класса люкс, имевшейся в городе, – отеле «Диаманте». Или три стопки. Ему надо было подумать в спокойной обстановке – и для этого пришлось покинуть свое уютное пристанище. Какая ирония!

Подъезжая к отелю, он обратил внимание на темно-зеленый джип с тонированными стеклами, припаркованный напротив входа. К нему привалилась парочка типов. Оба были аккуратно подстрижены, одеты в темные костюмы и белые рубашки, а на шеях имели по солидному золотому распятию. Однако лица мужчин не позволяли заподозрить в них миссионеров. И тот, и другой отличались крупными размерами, только один со своей длинной шеей и маленькой головой больше напоминал змею, а второй, упитанный, – футбольного нападающего. Приподняв темные очки, этот второй уставился на Мардера, когда тот снизил скорость. Он так сощурился, что глаз почти не было видно, однако это не скрывало недоброжелательного взгляда. Мардер дал по газам и завернул на гостиничную стоянку. Выйдя из машины, он вручил парковщику сто песо и велел оставить машину на подъездной дорожке, а ключ зажигания не вынимать.

К вестибюлю примыкал бар с тенистой верандой. Мардер уселся за столик с видом на улицу. Один из громил у джипа начал говорить по мобильному. Другой выпялил глаза на вход в отель, словно поджидал красотку, с которой у него свидание. Мардер потребовал текилу и пиво. Когда заказ принесли, он сразу опрокинул текилу, попросил еще одну и стал потягивать холодное пиво. Официант поставил перед ним чипсы с сальсой, и Мардер отведал их, хотя это была типичная еда, которую подают в дорогих оте-лях, пресная и водянистая. Он огляделся кругом. Троица загорелых туристов, громко болтающих по-немецки, пара мексиканских бизнесменов, да еще в углу, за пальмой в кадке, кто-то стучал по клавишам ноутбука – женщина, судя по рукам.

Зазвонил сотовый телефон, огласив бар первыми тактами ranchera, которую Мардер знал, – «Кабальеро» Хосе Альфредо Хименеса. Женщина в углу ответила. После минутного разговора она убрала ноутбук в сумку, подхватила светлый кожаный чемоданчик и вышла из бара. Сегодня на ней был розовый костюм, но Мардер сразу узнал тележурналистку, которая делала репортаж про торс на площади.

Он смотрел ей вслед – как и двое мексиканцев, которые отлипли от своих важных бумаг и прямо-таки застыли. Мардер лениво подумал, что мужчина должен сильно занедужить, чтобы потерять интерес к женским попкам. И вдруг в голове у него щелкнуло: те двое ждут именно ее, репортершу. Бросив на стол несколько купюр, он кинулся наружу. Женщина стояла на подъездной дорожке и озиралась по сторонам, то есть явно поджидала машину. Мардер прошел к своему пикапу, достал сорок пятый и двинулся к ней, на ходу заряжая пистолет.

Бандиты уже переходили улицу, надвигаясь на журналистку. Та заметила их, но не пыталась ни убежать, ни закричать, пока они не добрались до нее, – а тогда уже было поздно. Один громила взял женщину за шею и зажал ей рот, другой наклонился и подхватил ноги, и вместе они потащили ее к джипу. Водитель выскочил из кабины и распахнул заднюю дверцу – злобная пародия на почтительного шофера.

Мардера отделяло от них всего несколько ярдов. Его стареющим телом завладел молодой человек, которым он когда-то был, – Мардер, шагавший по тропе с оружием, готовый к бою.

Он выпустил по пуле в шины джипа, пробив боковины у обеих. Это привлекло внимание мужчин, несущих журналистку; они встали как вкопанные и оглянулись с ошеломленным видом оленей, застигнутых светом фар посреди шоссе. Водитель запустил руку в карман пиджака, и Мардер застрелил его. Мужчина сполз по борту машины, оставив на темном металле блестящий кровавый след.

– Отпустите женщину! – потребовал Мардер.

После некоторых колебаний они подчинились. Журналистка чуть не падала – она потеряла туфлю.

– На землю, – велел Мардер. – Лицом вниз. Руки за голову. Живо.

«Змей» начал было:

– Ты че творишь, урод? Да ты хоть знаешь, кто…

Мардер прострелил ему ногу, и тот осел, корчась от боли. Его напарник тоже опустился на дорогу, но ни на секунду не спускал с американца косых глаз, пока тот изымал у них пистолеты и телефоны.

Повернувшись к женщине, Мардер дотронулся до ее руки. Она резко шарахнулась от него, выйдя из ступора.

– На стоянке перед отелем красный пикап «Форд». Залезайте в него и ждите меня.

– Но за мной приедут… у меня встреча.

– Встреча отменяется, если только вы не хотите, чтобы вашего знакомого застрелили, когда за вами явится еще одна группа. Идите!

Она надела слетевшую туфлю, подняла сумку и чемоданчик и поковыляла к стоянке. Мардер подошел к бандиту, которого подстрелил первым, и с облегчением обнаружил, что тот еще дышит, но забрал пистолет и у него. Он присел на корточки и сказал лежащим:

– Я сейчас выведу машину, и если увижу, что кто-то пошевелился, убью всех троих.

Он добежал до стоянки, забрался в пикап, дал парковщику на чай и задним ходом вырулил на улицу, не жалея коробки передач. Мужчины лежали в тех же позах, что и раньше.

– Куда вы меня везете? – спросила женщина, когда они проехали несколько кварталов.

– На Птичий остров. У меня там дом. Секундочку… мне надо позвонить.

С одного из конфискованных мобильников он набрал Скелли и быстро переговорил с ним.

– Думаю, на какое-то время вы в безопасности, – сказал Мардер по-испански, завершив звонок. – Мое имя Ричард Мардер, а вот ваше, извините, не расслышал, но я видел вас по телевидению. Это из-за истории с торсом?..

– Меня зовут Хосефина Мерседес Эспиноса. Спасибо, что спасли меня, но если вы не против, то я свяжусь с ребятами из съемочной группы, и они меня заберут. Они с ума сойдут, если подъедут к «Диаманте», а меня там не будет.

– Я-то не против, сеньора Эспиноса, но как по мне, пусть лучше сходят с ума, лишь бы ваш торс тоже не показали по телевизору – особенно если репортаж будет не ваш, а про вас. А уж ваш-то торс покажут обязательно. Пока что у меня дома относительно безопасно. Можете связаться со своими по городскому и договориться, чтобы вас увезли под охраной.

Они проехали по мосту через Рио-Виридиана. Мардер то и дело посматривал в зеркало заднего вида, чувствуя, что журналистка не сводит с него глаз. Позади показались три джипа, гнавшие на большой скорости. Мардер еще сильней налег на педаль газа.

– Да кто вы такой? – не выдержала женщина. – Полицейский? Нет, полиция у Куэльо куплена. Военный?

– Не военный.

– Ну да, у вас ведь легкий акцент. Хотя и мичоаканский тоже. Вы что, американец?

– В точку.

– Высадите меня!

– Не глупите, мы почти приехали.

Он свернул на насыпь. Парнишка с фруктами сидел на прежнем месте, и Мардер помахал ему. На узкой дороге скорость пришлось снизить, и ему бросилось в глаза, что камни на обочине кто-то успел через равные интервалы пометить белой краской.

– На кого вы работаете? УБН?[63]

– Ни на кого я не работаю. Я литературный редактор на пенсии.

– Неужели? Я как-то не думала, что у редакторов принято вырубать по три sicarios[64] Ла Фамилиа за раз и спасать репортеров.

– Как редактор я очень трепетно отношусь к свободе прессы. Почему вас хотели похитить?

– А может, вы из ЦРУ, хм-м-м? Что вы делаете в Мексике?

– Ищу мира и покоя на берегу моря. А вот и мой дом.

Ворота оказались закрыты, но когда они подъехали ближе, какой-то юноша, которого Мардер видел впервые, отворил их и отошел в сторонку, а потом опять закрыл. Из-за пояса выцветших джинсов у него торчал «глок». Похоже, Скелли времени не терял.

– Я слышала об этом месте, – сказала журналистка, когда они вошли в холл. – Предыдущий владелец бесследно исчез.

– Да, его заставил исчезнуть человек по имени Сервандо Гомес. Слыхали о таком?

– Это Эль Гордо. Он здешний jefe. Так зачем вы сюда приехали, если не работаете на правительство США?

Проигнорировав вопрос, Мардер громко позвал Скелли. Из кухни вышла Лурдес. На ней была синяя юбка, белая блузка с короткими рукавами и новенькие кроссовки. Макияж стал скромнее – по мнению Мардера, такой вариант больше подобал школьнице. «Как быстро, – подумал он. И тут же: – За этой сексуальной оболочкой она по-прежнему ребенок и может взяться за старое хоть завтра. Почему я взвалил на себя ответственность за эту девочку? Такое не входило в мои планы».

– Они на крыше, – начала было Лурдес, но тут заметила спутницу Мардера. – О боже! Вы Пепа Эспиноса, да?

– Это Лурдес, – сказал Мардер. – Ваша большая поклонница. Слушайте, вы тут пока знакомьтесь, а мне нужно поговорить с другом.

Мардер оставил изъятое оружие и телефоны на столике, взбежал на второй этаж, а оттуда по боковой лестнице на крышу-террасу.

Скелли стоял на коленях у балюстрады перед своим длинным оружейным чехлом. Стата в нескольких ярдах от него разглядывала прибрежную дорогу в бинокль. На отца она внимания не обратила.

– А это что еще за хрень? – спросил Мардер. Скелли привинчивал трубку к концу здоровенной штуковины, которая напоминала оружие из научно-фантастического фильма. Она была выкрашена в бежевый цвет и в длину достигала не меньше семи футов. В середине ее поддерживала сошка-двунога, а поверху тянулся оптический прицел.

– Это винтовка «анцио» двадцатимиллиметрового калибра, – ответил Скелли, выталкивая ствол за балюстраду и нацеливая на насыпь. – Я решил, что она может пригодиться, если парням, у которых ты отбил эту репортершу, вздумается навестить нас.

– Ты всегда берешь с собой в дорогу такую артиллерию?

– В самолеты не беру – на багажную полку не влезает. Знаешь, ты бы поговорил с дочерью. Она на тебя очень злится.

– Из-за чего? Из-за того, что я купил дом в Мексике и не спросил у нее разрешения?

– В том числе, а еще, мне кажется, она ревнует к твоей любовнице. Понимаешь, у девочки мать умерла, а ты сразу в постель к бабе своей – да мало того, покупаешь ей домину в родном городе жены, куда и ездить не желал, пока мама Статы была жива.

– Что?! – воскликнул Мардер. – Да я… я не…

Но тут его протесты прервал возглас Статы:

– Кто-то едет по дороге! Три автомобиля. Заворачивают на насыпь.

Скелли бросился на пол и прижал приклад винтовки к плечу.

– Советую сходить за этим твоим «стейром». И захватить побольше патронов.

Мардер хотел спросить, каков их план действий, потом подумал, а не прогнать ли Стату с крыши, но в конце концов развернулся, кинулся в свою комнату, достал винтовку, сунул в карман пиджака две запасные обоймы калибра 7,62 и поспешил обратно на крышу. По пути ему встретилась журналистка, за которой хвостиком волочилась Лурдес, восторгаясь своим кумиром с почтительного расстояния. Увидев оружие, женщина спросила Мардера:

– Что происходит?

– Так, небольшая война. Почему бы вам не посидеть немножко внутри? Я вернусь, как только смогу.

И он продолжил свой путь, но женщина шла за ним по пятам: очевидно, она была не из тех, кто держится подальше от войн – хоть больших, хоть малых.

Мардер улегся слева от дочери; та, в свою очередь, устроилась слева от Скелли и его Инопланетной Штуковины и все так же не отрывалась от бинокля.

– Не могла бы ты спуститься в дом? – сказал Мардер. – Нечего тебе здесь делать.

Пропустив его слова мимо ушей, Стата продолжила наблюдение за автомобилями.

Мардер приник к прицелу собственной винтовки. К дому приближались три «Линкольна Навигатора». Теперь стало ясно, для чего Скелли разметил придорожные камни. Они обозначали степени дальности.

Позади послышалось жужжание. Оглянувшись, он увидел, что Пепа Эспиноса присела рядышком и вооружилась крошечной видеокамерой. Этого и стоило ожидать. Все подробности в вечернем выпуске, как говорится. Стата тоже ее заметила.

– Это она? Твоя подружка?

– Нет, конечно же! Черт, да я случайно ее встретил!

– Не поверю теперь ни единому твоему слову.

В это мгновение раздался смачный глухой звук, как будто хлопнули дверцей автомобиля. Артиллерия сказала свое слово.

Мардер разглядел в прицел, что в капоте машины, возглавлявшей колонну, появилась большая дыра. Джип замедлил ход и остановился, из-под капота обильно повалил черный дым. Второй затормозил и боком заскользил по щебенке, зацепив в итоге бампер подбитого авто. Третий встал футах в десяти от второго. Из средней машины вышел человек и зашагал к передней. Это был один из похитителей – косоглазый. «Хочет выяснить, почему водитель остановился, – сообразил Мардер. – Он не слышал выстрела и думает, что это какая-то поломка».

Скелли сделал еще один выстрел – с аналогичным результатом: дым начал подниматься и над вторым «Линкольном». Мужчина на дороге так и подпрыгнул, когда пуля поразила цель. Он уставился на дым, на дырищу в капоте, а потом до него наконец дошло, и он со всех ног бросился к третьей машине.

– Милая, – обратился Скелли к Стате, – не передашь ли ты мне вон ту обойму с зажигательными взрывпатронами? Да-да, с желтым верхом. Благодарю.

Приняв из ее рук тяжеленную коробку, он поменял обоймы и зарядил патрон. Мардер прильнул к прицелу. Снова ухнула двадцатимиллиметровка, и последняя машина, уже пятившаяся к дороге, засветилась изнутри, как китайский фонарик, и вспыхнула. Из нее повыскакивали бандиты; те, которые горели, прямо с насыпи сигали в воду. Дверцы двух других «Линкольнов» распахнулись, и оттуда тоже высыпали люди – больше людей, чем теоретически помещалось в салоне. Мардер нашел это почти забавным: ну совсем как клоунский драндулет в цирке. Куда меньше веселило то, что некоторые принялись палить из автоматов в направлении дома.

– Лурдес! – крикнул Мардер. – Беги вниз и вели тете с детьми улечься на пол.

Девушка помялась, не желая оставлять Пепу Эспиносу даже на секунду, но все-таки развернулась и исчезла в доме. Где-то над головой чиркнула шальная пуля. Мардер приметил среди прочих коренастого мужчину свинячьей наружности – тот поглядывал в бинокль и, судя по всему, отдавал приказы. Мардер взял его на прицел, но бандит бросился на землю, не дав ему шанса нажать на спуск. Тогда он подстрелил двоих автоматчиков, после чего остальные укрылись за передними машинами. Замыкающая к тому времени уже вовсю пылала; к безоблачному небу тянулся столб черного дыма. Скелли выпустил по зажигательному снаряду в оба оставшихся автомобиля, и те тоже расцвели оранжевым цветом, а люди попрыгали с насыпи.

– Там у них естественное укрытие, – непринужденно бросил Скелли. – Они могут подобраться к острову вдоль насыпи, нырнуть в заросли и через сад подойти к дому. Надо было заминировать все подходы и установить на съезде с насыпи минометы. Но всего не предусмотришь. Слушай, Мардер, как соберешься в следующий раз развязать с кем-нибудь войну, дай мне знать заранее. Подготовлю почву.

– Не хотел я никаких войн.

– Да нет, еще как хотел, – пробурчал Скелли, но уже себе под нос.

– Что-что?

Скелли приподнялся и привалился спиной к балюст-раде.

– Я спросил, не представишь ли ты меня нашей новой знакомой.

Мардер так и сделал.

– А вы не боитесь, что они сейчас подбираются к дому, как вы и говорили? – поинтересовалась Эспиноса. Она вежливо пожала руку Скелли, но тут же наставила на него камеру и превратила церемонию знакомства в интервью.

Скелли ленивым взглядом окинул разрушения, которые сам же и устроил.

– Не думаю. Это же бандиты, а не штурмовики. Они храбрые, но за такую херню им не платят.

И в самом деле, налетчики теперь подбирали раненых и потихоньку отступали к берегу, стараясь прятаться за камнями.

– Ах, сладкий вкус победы, – сказал Скелли, после чего вскочил на ноги, сгреб Стату в охапку, наклонил и одарил невсамделишным поцелуем взасос, как на знаменитой фотографии моряка с медсестрой в день победы над японцами.

– Да вы все чокнутые, – проговорила Пепа Эспиноса. – У Ла Фамилиа сотни бойцов. У них есть танки и вертолеты, им служит полиция. Как вы собираетесь биться с такими силами?

Все взгляды обратились к Мардеру. Он приложил ко лбу указательный палец и произнес:

– У меня есть план.

– Какой? Что вы задумали? – оживилась Пепа.

– Я намерен спуститься в дом и приготовить себе большущий кувшин «Маргариты», – объявил он и, взвалив винтовку на плечо, на негнущихся ногах удалился с террасы, точно стойкий оловянный солдатик.

8

Мардер был пьян. Вообще-то он напивался редко – само чувство опьянения не слишком ему нравилось, а похмелье и неизбежная бессонница причиняли страдания, – но в этот раз рассудил, что сегодня случай особый: впервые с 1969 года он убил человека. Он оставался совершенно спокоен, когда стрелял в того похитителя, когда выпускал пули из «стейра» (о, этот ужасный миг, когда в перекрестие прицела попадают жизненно важные части чьего-то тела и стрелок понимает, что бить будет на поражение, и представляет – по крайней мере, Мардер представлял – последние мысли человеческой мишени, которая и не подозревает, что ее жизнь вот-вот оборвется) и видел, как люди валятся, напоминая марионеток, у которых подрезали ниточки. И все же, покинув террасу, он начал трястись, как пара живых кастаньет. Швырнув винтовку на кровать, Мардер рухнул на колени перед унитазом и изверг из себя обед; ему не хватало дыхания. И тогда в памяти встал тот день, отчетливый и яркий, когда он в последний раз участвовал в бою, – как будто после того дня вся его жизнь была сном.

В офицерском бараке Лунной Речки разгорелся спор насчет всего этого маскарада с липовыми русскими и носильщиками. Да, этот номер сошел им с рук в нескольких районах, но вьетконговцы не дураки и общаются между собой. Они задумаются: «Что за белые ходят с этими болванами-хмонгами? Кто у них держит связь с нашим командованием?» Когда же связного не отыщется, им сразу станет ясно, что это все надувательство, и следующая вылазка закончится бойней. Меж тем подполковник Хани названивал каждый день: «Эй, там, когда будет готова моя система? Да что с тобой, Мардер, – ты не понимаешь разве, что от этого зависит исход войны?» Теми же вопросами забрасывало лейтенанта Усатого его собственное начальство. Так что давили на них сильно, и в итоге Скелли стал говорить, что пора кончать со всем этим, что на последнюю вылазку надо отправляться ближе к ночи, а потом утром с обычными предосторожностями одним махом разместить все полсотни – или около того – оставшихся «мопсов». Его поддержали.

Скелли вызвался возглавить миссию, ну а Мардер уже не смог бы отвертеться – да, в общем, и не хотел. Все подразделение было взбудоражено перспективой завершить наконец-то задание и посмотреть, как функционирует новая система. К удивлению Мардера, Пеструшка Хейден тоже записался добровольцем. Он пояснил, что если работать будут два техника сразу, то и закончат они гораздо быстрее. Ненадолго повисла тишина, затем Свинокоп проронил: «Ну и ладно, хрен с ним». Тогда лейтенант сказал: «Черт, да все полетим. Вызовем еще одну птичку».

И «птички» прибыли – три «Веселых зеленых великана»[65]. Миссия чуть не провалилась из-за низкой облачности, но на следующее утро погода наладилась, и они выдвинулись к полузаброшенной зоне высадки на восточном склоне какой-то горы близ А-Йена; с другой ее стороны сходились два главных ответвления Тропы, поэтому установить здесь датчики было особенно важно. Долетели без происшествий, забрались на гору и устроились на ночлег над обрывом, выкопав прямо в земле спальные ниши для своих усталых тел.

Когда утром они начали спускаться, гору окутал промозглый туман. Шли тремя группами: каждая состояла из восьми солдат-монтаньяров, сержанта-спецназовца в роли командира, одного-единственного авиатехника и одного же представителя ЛЛДБ – на случай, если понадобится кого-нибудь допросить или сбить противника с толку. Мардер входил в группу Скелли и при движении не выпускал из виду Банга, радиста, наблюдая, как покачивается большая корзина, в которой лежал их передатчик PRC-25 со сложенными и хорошо замаскированными антеннами. Когда отправлялись в путь, видимость была менее пяти метров, так что отряд держался кучкой, чтобы не разделиться ненароком; Скелли бегал взад-вперед вдоль цепочки и резким сценическим шепотом напоминал всем, что надо соблюдать дистанцию. Время от времени передовая группа, в которую входили Хейден и Пого, останавливалась, и все замирали в ожидании, прислушиваясь к стуку капель, стекавших с листьев, и журчанию полноводного потока, что бежал вдоль ущелья. Передвигаться по речным долинам было небезопасно – слишком хорошее место для засады; надежнее продираться через колючки и бамбук. Но в этот раз решили рискнуть: требовалось действовать быстро и бесшумно.

Понемногу туман стал рассеиваться, и теперь Мардер видел цепочку товарищей, по четыре-пять с каждой стороны. Еще он понял, что окружавший их лес бомбили. Деревья были повалены взрывами, мелкая растительность погибла – а значит, они вплотную подошли к Тропе. Сержанты расставили часовых, и авиатехники приступили к работе: открывали мячики-«мопсы», активировали их, посылали сигнал и проверяли, поступает ли он в систему, клали мячики в неглубокие лунки и закапывали, протягивали антенны к ближайшим прямостоящим растениям и старались как можно искусней придать им вид лиан или корней.

Это все были не воспоминания. На самом деле он не помнил ни совета в офицерском бараке, ни слов Хейдена, ни перелета, ни ночевки над обрывом, ни установки датчиков по краям Тропы. Всю эту картину он воссоздал на основе собственных догадок и того, о чем много лет твердил Скелли – как правило, в пьяном виде; иначе говоря, Мардер изобрел правдоподобный вымысел, в котором нашлось место для него самого и всех остальных, настоящую военную байку.

А помнил он вот что.

Взрыв. С какой стороны, непонятно. Через долю секунды – глухой хлопок взрывной волны.

Мглу прорезает зеленый трассирующий снаряд, над головой жужжат пули. Крики, бегущие люди, гвалт и, словно бы в отдалении, дробный треск выстрелов.

Скелли хватает его за рюкзак, орет в ухо, чтобы не стоял на месте, чтоб отстреливался. В руку Мардера ложится обрезанный гранатомет.

Резкий запах пороха. Какой-то обезумевший от боли человек то взывает к Богу, то грязно ругается…

Чувство, что все вокруг замедлилось, что тело оправилось от парализующего страха и выполняет простые действия: наводит гранатомет, нажимает на спуск, открывает дымящийся казенник, вставляет еще один снаряд-сардельку – и все заново.

Он укрывается за исполинским поваленным стволом, палит из дробовика по бегущим мимо людям в зеленой форме и пробковых шлемах, видит, как те падают, и понимает, что это он их убил; видит, как вьетконговец вскидывает винтовку и стреляет прямо в него, но откуда-то приходит абсолютное, иррациональное знание, что он, Мардер, неуязвим, что ни одной пуле не под силу поразить его, так что все они проносятся над ним, а он загоняет наконец в «M79» новую гранату, разряжает в солдата прямой наводкой, превращая его туловище в месиво. Винтовка солдата взлетает в воздух.

И еще это чувство. Всем известно про адреналин, но Мардер знал, что тут нечто гораздо большее; это мистический коктейль, который рождается в таких и только таких обстоятельствах, когда ты убиваешь других и рискуешь погибнуть сам, наследие плейстоцена, отвратительное и восхитительное одновременно. Даже самые агрессивные виды спорта – не более чем бледное подобие. Потому-то войны никогда не искоренить.

– Эй, дружище!

Мардера кто-то легонько тряс за руку. Рядом возникло лицо Скелли, только отчего-то не покрытое уже испариной и красной пылью. На нем не было того уникального выражения, что появлялось в бою, – сплава ужаса, гнева и собранности.

– Ты снова с нами?

Мардер яростно замотал головой. Его била дрожь.

– Господи! Я был совсем в другом месте.

– Да, ты что-то бормотал и размахивал ручонками. Девчонок перепугал.

Мардер огляделся по сторонам. На него во все глаза смотрели Ампаро, Лурдес и Пепа – без движения застыв на террасе, они напоминали немых статистов, живописно расставленных в каком-нибудь фильме Антониони. Смутно подумалось о дочери – а она-то где?

– Пистолет тоже надо бы убрать, шеф.

Мардер посмотрел на отцовский сорок пятый, зажатый в руке, и поспешно отбросил его на столик.

– Как ты себя чувствуешь, шеф? – поинтересовался Скелли. – Хорошо ли пошла «Маргарита»?

– Я снова оказался на войне, – сказал Мардер. – Я ведь сегодня стрелял в людей. И поэтому перенесся в тот день, когда на нас напали в лесу. Когда убили Хейдена и Ласкалью. Но Пого мы вытащили, это я помню – действительно помню, только вспышками. В смысле, я в курсе, что тогда произошло, но сейчас я… было такое ощущение, что я снова там.

– А что произошло?

Вопрос исходил от Пепы. Она полюбопытствовала, можно ли ей посидеть здесь; получив разрешение, присела и наполнила стакан из порядком опустевшего кувшина с «Маргаритой».

– У Мардера был флешбэк, – пояснил Скелли. – Мы вместе воевали во Вьетнаме.

– Вот как, – откликнулась журналистка. – На удивление идиотская война, даже по американским меркам.

– Ну да, только для нас-то там ничего идиотского не было. Мы защищали коренных жителей от жестокого режима, который задался целью их полностью истребить. Хотя тонко чувствующим либеральным личностям, которые хотели прекращения войны, это было как-то до лампочки. Что же до событий, о которых упомянул Мардер, то произошло – раз уж вы спросили – следующее: небольшой отряд «зеленых беретов» и монтаньяров наткнулся на усиленную роту ВНА, то есть представителей армии Северного Вьетнама, и те по какому-то совпадению искали в районе группы как раз с таким заданием, как у нас. Один из наших подорвался на мине-растяжке, и нам пришлось отступать в горы и отстреливаться.

– Стоял туман, – сказал Мардер, – так что запросить поддержки с воздуха мы не могли, так как были вне зоны действия артиллерии. Я думал, нам конец.

– Рассказы о войнах наводят на меня скуку, – заметила Пепа, – особенно о проигранных войнах.

Скелли ее проигнорировал.

– Ну да, нам и вправду пришел конец. Наших много полегло. А потом поднялся ветер, разогнал туман, и тогда налетел «Спектр», который патрулировал эту зону, и разнес все к чертям. Всю растительность смело, и… – Он вдруг замолк и уставился куда-то вдаль, как будто вспомнил о запланированной встрече. – …И вынужден согласиться с сеньорой. Рассказы о войне – это и в самом деле скучно. Я планировал поводить Стату по острову и показать кое-какие наши наработки, раз уж у нас тут настоящий живой инженер. Ты с нами?

– Пошел бы, если б ноги держали, – сказал Мардер.

– Тогда я загляну попозже. – Скелли кивнул репортерше. – Всего доброго, сеньора. В следующий раз попытаюсь вспомнить что-нибудь поувлекательней.

– Какой странный человечек, – проронила Эспиноса, приложившись к стакану. – А «Маргарита» на удивление хороша. Так чем занимается ваш друг?

– У него охранный бизнес.

– Это может означать что угодно. Как импорт-экспорт.

– Верно. Но по части своего бизнеса Скелли сама скрытность. Он регулярно бывает в Азии.

– А вы… по вашим словам, вы бывший редактор, а сюда приехали отдохнуть и понежиться на солнышке, только, правда, на всякий случай захватили с собой целый арсенал. Безусловно, вы не обязаны выкладывать мне, зачем вы здесь на самом деле, но я была бы признательна, если бы со мной не обращались как с дурой.

– Сеньора Эспиноса, у меня и в мыслях…

– Вообще-то, если хотите еще какое-то время протянуть на этом миленьком курорте, то вам не обойтись без информации о действующих тут силах. Мне кажется, мы могли бы заключить сделку.

– Замечательно, только ваши сведения наверняка ценнее и обильнее моих. Сделка не особо честная.

– Посмотрим. И называйте меня Пепа, как все остальные. Сеньора Эспиноса – это моя мать.

– Понимаю. Ну и как же поживает ваша мама, Пепа?

– Отлично. Работает в министерстве культуры, а старую одежду отдает служанке. Образец социально ответственной дамы-буржуа.

– А ваш отец? Тоже из образцовых?

– Да. Это же Сесар Теодор Эспиноса.

– Тот самый архитектор?

– Тот самый. Он много путешествует и всегда щедр к своей жене и всем любовницам. О лучшем отце и мечтать нельзя.

– Чувствую сарказм.

– Правильно чувствуете. Меня воспитывали в изоляции от реальной жизни моей страны. Когда я выросла, то решила все изменить и жить в настоящей Мексике, а не в глобализированной верхней прослойке, и если получится, стать журналистом и ткнуть людей моего класса носом в проблемы их несчастной нации.

– Ну и как вас принимают?

– С равнодушием. Когда я начала играть в сериале, разразился скандал; когда стала журналисткой, специализирующейся на наркотической теме, громыхнуло еще сильней – хотя куда уж, казалось бы. Мамины друзья при ней обо мне не говорят, как будто я шлюха из квартала красных фонарей. Отец находит мои игры с журналистикой забавными и постоянно интересуется, когда я наконец заброшу эту чепуху и выйду замуж.

Она допила «Маргариту» и взяла кувшин, как будто хотела налить еще, потом решительно поставила обратно на жестяной столик. Ее стакан так и остался пуст.

– Пожалуй, теперь вы знаете обо мне достаточно. Ах, вот еще что: я презираю Америку. Презираю вашу политику в плане иммиграции и наркотиков, ваше невероятное лицемерие, ну а большинство американцев, по-моему, ведут себя в точности так, как и ожидаешь от граждан такой омерзительной и хищнической страны. А теперь расскажите мне, зачем приехали в Плайя-Диаманте. Только без цитат из «Касабланки», будьте так добры.

– Какая жалость. А я как раз хотел открыть бар и назвать его «У Рика»[66]. Хотя можете так меня и называть, раз уж мы с вами теперь на дружеской ноге. Почему я здесь? Если вкратце, то отсюда родом была моя покойная жена. Я привез ее прах, чтобы похоронить в фамильном склепе в Ла-Уакане. Кроме того, мне хотелось отдохнуть. И, в отличие от вас, я люблю ближнего своего. Я люблю Мексику со всем, что в ней есть хорошего и плохого. Люблю так, как только изгнанник может любить свою страну, хотя это и не моя страна. Я выкрал отсюда свою жену и потом всю жизнь жалел, потому что это был эгоистичный поступок. Потому-то, решив уйти на покой, я приехал сюда.

– Только захватили с собой снаряжения на маленькую армию, а также убийцу-подручного, занятого в «охранном» бизнесе. И пушку в придачу. Мне кажется, вам стоит придумать что-нибудь поизобретательней.

Мардер рассмеялся.

– Ну что тут скажешь? Скелли увязался за мной без всякого приглашения. Вот его и спрашивайте, что он здесь забыл и зачем приволок свою пушку.

– Может, и спрошу. Почему вы купили именно этот дом?

– Он был выставлен на продажу, причем за разумную цену. Даже за смешную.

Девушка пристально посмотрела на него.

– Любопытно. О причинах своего приезда вы лжете, но насчет дома честны. Позвольте спросить вот что: с тех пор как вы приехали сюда, вам кто-нибудь угрожал? Конечно, если не считать сегодняшних событий – полагаю, это уже из-за меня.

– Да. Сегодня днем приходили люди и велели нам проваливать отсюда.

– Вам известны их имена?

– Да. Гаско и Крусельяс. Они сказали, что работают на Сервандо Гомеса.

– В таком случае у вас проблемы не только с Ла Фамилиа, но и с Лос Темплос. Не хотела бы я быть вашим страховщиком.

– А Лос Темплос – это…

– Дочка Ла Фамилиа. Уж кто они-то такие, вы знаете, правда?

– Наркокартель.

– Больше чем наркокартель. Наркокартель с религиозными притязаниями. Только этого Мексике и не хватало – еще одного кровожадного культа, оправдывающего свои преступления велениями Господа.

– Они и вправду верующие?

– В Мексике верующих нет. Ну да, попадаются набожные старушки, но за вычетом их церковь всегда была жульнической конторой, чья цель – отвлекать людей, чтобы правители могли невозбранно их грабить. Тут то же самое.

– Я верующий, – кротко сказал Мардер.

Кажется, она его слова не восприняла.

– В случае с Ла Фамилиа один из первых jefe наткнулся на книжку какого-то американского евангелиста с бредом насчет того, как стать героем-христианином, и теперь они все ее читают и цитируют при совершении убийств. А убийства, соответственно, объявляются Правосудием Господним.

– Это те ребята, что с большими распятиями и браслетами-четками?

– Да. Тонкие различия между христианскими сектами от них ускользают. Так или иначе, возникает вопрос: откуда столько жестокости в заурядном курортном городишке?

– Надеюсь, вопрос риторический.

Фыркнув, Пепа закатила глаза.

– Примерно полгода назад полиция устранила Насарио Морено, jefe Ла Фамилиа, и его подручные рассорились. По всему штату развесили плакаты, провозглашающие, что Ла Фамилиа больше не существует и что ее альтруистические функции перешли к группе, принявшей имя «тамплиеров» – Los Templos – в честь средневекового рыцарского ордена. Некоторые из бандитских заправил перекинулись в новую организацию, другие остались верны прежней, то есть Ла Фамилиа. Естественно, основная грызня идет в Морелии и на севере, но и тут есть лакомый кусочек – порт в Карденасе. Через него ввозят вещества, из которых изготавливают амфетамин, а заодно и наркотики из Южной Америки. Jefe Карденаса, Мельчор Куэльо, хранит верность остаткам Ла Фамилиа. Jefe Плайя-Диаманте перекинулся к тамплиерам.

– Этот Сервандо Гомес?

– Да. Многочисленные друзья зовут его «Эль Гордо». Все убийства последнего времени вызваны конкуренцией между Куэльо и Гомесом. Куэльо из этой парочки более жестокий. Его называют «Эль Хабали», то есть «Кабан». Его фирменный знак – оставить от человека одно туловище и выбросить. На спине жертвы зеленым маркером записывают ее преступления.

– Приму к сведению, – сказал Мардер. – А есть ли знак у Эль Гордо?

– Тамплиеры оставляют голову и симметрично располагают конечности относительно нее: ноги по бокам, а руки складываются в форме креста ниже. В глаза вставляют зубочистки, чтобы не закрывались, а в рот вкладывают свиток с объяснением мотивов казни. Еще один пример затейливого мексиканского народного творчества.

– А как же туловище?

– А его в море – так говорят, по крайней мере. В любом случае вся эта театральная рисовка и жестокость – не самое интересное. Самое интересное – это социология и экономика. Социология по той причине, что каждый мексиканский бандит мечтает завоевать уважение. Так было всегда. Всякий мужчина в Мексике в глубине души жаждет быть chingón[67], а прочие пусть будут chingada[68]. Но чтобы это стало очевидно всему миру, у него должна быть молодая жена-блондинка, дом в Чапультепеке[69], несколько яхт, он должен отдыхать за границей. Но пока они narcoviolentes, добиться всего этого, а тем более удержать, не так-то просто. Поэтому каждый ищет способ как-то избавиться от бандитского клейма или хотя бы избавить своих сыновей. Эти люди сильно потакают своим сыновьям. Если у тебя сын красавец и плейбой, это почти так же хорошо, как жена-блондинка.

– А у Гомеса и Куэльо есть такие сыновья?

– У Гомеса двое. Учатся в элитной частной школе в Сан-Диего, катаются на дорогущих спортивных тачках и встречаются с девчонками-чирлидерами. А Габриэль, сын Куэльо, живет здесь. Плейбоем ему быть неинтересно. Ему интереснее быть бандитом, и старик, надо думать, страшно им разочарован. Его прозвали «Эль Кочинильо», то есть «Поросенок». Зато у Эль Хабали несколько дочек, и все получают воспитание в Европе. Придется ему обойтись добропорядочными внуками. А может, и нет; может, он рассчитывает преобразиться в нынешней своей ипостаси – этакий бандит-бодхисатва.

Мардер широко улыбнулся, и суровое лицо Пепы, кажется, несколько смягчилось. Хорошо бы и ей улыбнуться.

– Отлично. Вам бы статьи писать. Ну и как у него дела с преображением?

– Начал вкладывать капитал. Числится так называемым партнером в целой куче легальных компаний. У него есть доли в гостиничном бизнесе, сельском хозяйстве, морском и наземном транспорте. В городе ему принадлежит служба такси, несколько баров и ресторанов. Он интересуется политическими кампаниями и запугивает либо убивает журналистов, которые выступают против его кандидатов. А деньги от наркоты все валят и валят, потому что на El Norte спрос на наркоту колоссальный – единственное, что превосходит по размаху лицемерие вашего правительства. Соответственно, положение с наличностью у него в организации все опасней. Даже в Мексике сложно тратить по десять-двадцать миллионов в месяц, не заявляя об источнике доходов. Так что им требуется как-то отмывать эти деньги, не задействуя при этом банковских счетов, которые легко отследить. А где лучше всего отмываются деньги, Рик?

– Ну, американская мафия начинала с самогона, а потом перешла на казино. Вегас и все такое прочее.

– В точку, казино! Вы в курсе, что в Плайя-Диаманте находится заповедник морских черепах?

– Нет, не в курсе. Но рад это слышать.

– Да, каждый год, летом и в начале осени, на пляж выбираются оливковые черепахи и откладывают яйца, поэтому строительство на прибрежной полосе запрещено. Конечно, мексиканские чиновники славятся своей продажностью, но экологи держат ухо востро, и если вдруг строительство разрешат, то разразится международный скандал. Есть, впрочем, одно исключение – участок, на который строительный запрет не распространялся с самого начала, еще когда планировали заповедник. Это прибрежный остров, где черепахи по какой-то причине не гнездятся.

И она наконец наградила Мардера улыбкой – доброй и обворожительной, хотя и добивалась устрашающего эффекта.

– То есть этот остров? Исла-де-лос-Пахарос?

– Именно. Так что когда заявляется пара американцев во всеоружии и сразу же начинает оборонять его и от тамплиеров, и людей Куэльо…

– Не оборонял я ничего от Куэльо. Я вас защищал. Мне и в голову не приходило, что бандиты задумали устроить на моей территории казино.

Пепа хотела что-то сказать, но осеклась и спросила вместо этого:

– Теперь вы знаете. Что дальше?

– Теперь я закончу пьянку. Потом у меня будет похмелье. Потом я обмозгую, как поступить.

– А как же я? Как мне вернуться к своим коллегам?

– Это вам решать, Пепа. Комнат у нас предостаточно, так что можете оставаться сколь угодно долго. Но можете и уехать. О, Ампаро!

Он поднял кувшин, приветствуя домработницу.

– Милая, не могли бы вы повторить?

– Разумеется, сеньор, – ответила та, забрав у него сосуд.

– Вы не знаете, где моя дочь?

– В colonia с сеньором Скелли, – сказала Ампаро. – Думаю, они переносят колодец, как вы велели. – Она примолкла, поглядывая на Пепу Эспиносу, затем спросила: – Когда вы желаете отужинать, сеньор? Сколько будет человек и что вам хотелось бы отведать?

– Жареной свинины, – проговорил Мардер. – А есть будут все.

– Все?

– Да. Зовите всех, кто живет на острове. Свиней тут много – запах я даже отсюда чувствую. Еще скатайте на пикапе в город и купите пива. И мескаля. И приготовьте mole verde[70]. Только в котле размером вон с то кашпо. Вот прямо в нем можете и варить, если не отыщется подходящего котла. Выройте ямы, наносите мескитовых дров[71], купите побольше мешков кукурузной муки и раздайте всем, кто умеет делать тортильи. И пусть будет музыка!

Мардер не знал, во сколько все это может обойтись, но ему было плевать. Выражение на лице Пепы Эспиносы стоило каждого песо.

Стата как завороженная стояла перед горном, а кузнец, Бартоломео Ортис, добавлял последние штрихи к массивному буру, который сам же сработал из старого коленвала и разобранных автомобильных рессор. Поразительно: в течение одной недели ей довелось увидеть, с чего начиналось и чем закончится производство металлических изделий в жизни человечества. Она с отвисшей челюстью глазела на раскаленную докрасна сталь на наковальне. Насколько Стата могла судить, это был самый настоящий артефакт – полностью работоспособный бур, рожденный из металлолома и голого мастерства.

Бур работал от видавшего виды мотоциклетного двигателя и был крайне небезопасен в использовании, но задачу свою выполнял идеально. За систему охлаждения отвечал мальчишка с ведром воды и ковшиком. Стата лично назначила буровику помощника, сделала кое-какие мелкие усовершенствования и теперь, когда новая деталь встала на место и Арсенио, исполнявший роль бурильщика, запустил механизм, навалилась всем весом на А-образную раму, чтобы та не уехала. Машина ревела, разбрасывала грязь – и бурила. Стата была счастлива, как хрюшка в луже, и ничуть не чище. Через двадцать минут хлынула вода; раздались возгласы одобрения, Стата стиснула Арсенио в объятьях, а затем помогла ему насадить кран.

Она прошла на окраину деревни, где местные под руководством Скелли копали при помощи «Комацу» дренажную яму для будущей очистной системы.

– Вода пошла?

– Пошла, – подтвердила она. – Как дела?

– Шикарно. Обалдеть просто: начинаешь этим парням платить по-человечески, и они превращаются в немцев. И никакой тебе mañana, что ты! Завтра проложат трубы – спасибо твоему щедрому папаше. А теперь можешь сказать мне, с какой стати ему вздумалось устроить собственный корпус мира в… слушай, а я ведь даже не знаю, как называется это место.

– Колониа-Фелис, в честь дома. О делах отца мне ничего не известно. Он всегда был немножко скрытным. Не таким, как ты, но…

– Да какой я же скрытный. Спрашивай что пожелаешь. Я весь как на ладони.

Она рассмеялась.

– Ну да, конечно. Что касается дома и прочего, то это, как мне кажется, кризис среднего возраста – слегка запоздалый, но все-таки. После смерти мамы психика у него малость пошатнулась. Говоришь с ним, а он где-то там, не с тобой. Но это ведь ее родной город. Может, он хотел вернуться в золотые годы.

– Допустим, – сказал Скелли. – Но почему именно этот дом, конкретно это место?

– К чему ты клонишь?

– Посуди сама. Ведь это же крепость. Подъезд только по насыпи, из дома просматриваются все подходы с востока, а со стороны пляжа – скалы. Источник воды, дизельный генератор. Осталось запастись продовольствием, и если обучить местные кадры, то можно держать оборону против небольшой армии. Случайностью тут и не пахнет.

– Так вот зачем ты привез свою пушку? Готовился к войне?

Скелли внезапно заинтересовался бульдозером и прокричал что-то водителю.

– Чистое совпадение, – проронил он наконец, и Стата опять рассмеялась.

Тем временем в colonia закипела жизнь: забегали детишки, мужчина выгнал из загона свиней, парочка женщин потащила к особняку большой железный котел.

– Эй, Ариэль, что происходит? – окликнула Стата бегущего мальчишку.

Тот остановился и крикнул:

– Patrón затеял фиесту, праздник. Будем резать свиней!

И побежал дальше.

– Праздник, значит, – проговорил Скелли. – Хорошее начало для войны. Твой отец может быть классным парнем, когда захочет.

Он подошел к бульдозеру и забрался в кабину.

– Чем ты сейчас займешься? – спросила девушка.

– Спущусь на насыпь и столкну сгоревшие машины.

– Я с тобой.

Она устала и перепачкалась, но пока что ей не хотелось, чтобы все заканчивалось, – эта увлекательная жизнь, которой, оказывается, ей так не хватало и которая так отличалась от ее привычной жизни в МТИ и Кембридже.

– Тут только одно место.

– А я к тебе на коленки.

Скелли ухмыльнулся и жестом пригласил ее.

Когда Стата устроилась, он перевел рычаг управления на передний ход и прокомментировал:

– Просто-таки влажный сон патриота: едешь, а у тебя в районе паха ерзает статуя Свободы.

– Заткнись, Скелли, – откликнулась она без всякой злости, наблюдая за его движениями. Бульдозер прошел через colonia, затем по широкой гравийной дороге и выполз на насыпь. – Вот так же ты меня учил ездить на механике. Мне сколько было – восемь?

– Ага, и когда мы вернулись, твоя мать запустила мне горшком в голову.

– Да, а Питер так завидовал, что неделю потом со мной не разговаривал. Но на самом деле ты ей нравился. В смысле, маме.

– В известной мере, – согласился он после некоторых раздумий. – Так же вот может нравиться животное жены или мужа, когда вступаешь в брак. Ну а вообще-то, они были помешаны друг на друге.

– Да уж, – сказала Стата, немного удивленная, что Скелли это уловил. Он казался воплощением черствости и грубой силы, но редко упускал что-то из виду. И сейчас изрек истину, под знаком которой прошла вся жизнь Статы. Они и в самом деле были помешаны друг на друге, и их дети с юных лет, хотя и не испытывали недостатка в ласке и заботе, понимали, что в Великой истории любви им отведены вторые роли. И на самом деле, это было хорошо. В них рано расцвел буйный дух независимости, толкавший их за пределы семьи в поисках тех особых оттенков любви, что родители приберегали друг для друга: например, невинных заигрываний, которыми отец балует подрастающую дочку, приучая ее к мысли, что она привлекательна, желанна; всех этих мимолетных реплик и ласковых взоров, что ложатся затем в фундамент сокровенной женской уверенности в себе. Мардер старался, она это видела, но ему не хватало сил: Чоле была для него как постоянная работа. Так что бо́льшую часть всего этого Стата получила от мужчины, у которого сейчас сидела на коленях.

– А теперь слезай, детка, – велел он, остановившись перед первым сгоревшим автомобилем. Стата повиновалась и стала наблюдать, как ловко он сталкивает останки джипов в море. Ее не удивляло, что Скелли умеет управлять бульдозером. У него имелся впечатляющий запас практических знаний, многие из которых (в том числе навык езды на механике) он передал за эти годы и ей: показал, как бесшумно передвигаться в лесу, как прятаться, как подстрелить, освежевать и разделать оленя; как приготовить рыбу, кролика; как ездить на мотоцикле, как прыгать с парашютом, и объяснил, что мужчины – по крайней мере, мужчины его типа – ищут в женщинах. И вряд ли это было случайностью, что интересные ей мужчины больше напоминали Скелли, чем Мардера. Мардер научил ее ходить под парусом на лодке, стрелять из пистолета и использовать ресурсы воображения. И он рассказывал ей истории, чего Скелли не делал. Она спрашивала много раз, но так и не услышала его версии событий, через которые они с отцом прошли во Вьетнаме.

Когда с машинами было покончено, она упросила Скелли уступить ей место и сама повела бульдозер на остров.

Мардеру оставалось принять как данность, что фиеста прошла по плану, поскольку он ничего о ней не помнил – или помнил не больше, чем о той перестрелке на Тропе Хо Ши Мина. Сквозь алкогольный туман проступали лишь отдельные воспоминания.

Двое мужчин несут фанерный лист, на котором дымятся два разделанных поросенка; оголившийся до пояса Скелли подкармливает мескитовыми дровами костры в ямах, на черном от копоти лице – дьявольская ухмылка; Ампаро раздает указания с властной невозмутимостью, как будто закатывать пирушки на сотню человек безо всякой подготовки ей не впервой; играют мариачи[72] – костюмы и сомбреро, гитары и трубы, и под их музыку он танцует с дочерью, а потом с Пепой Эспиносой, и та говорит, что он мыслит шаблонами, и желает знать, какого черта он творит, и в целом его порицает, но все-таки танцует с ним, кружась под цветными фонариками; фонарики имеют форму перцев – все та же Ампаро умудрилась где-то их раздобыть. Поцеловал ли он Пепу Эспиносу или это ему приснилось?

Он припомнил, что произнес речь. Бартоломео Ортис, кузнец, – человек, который, как выяснилось, был предводителем colonia, – попросил музыкантов сыграть фанфары и в наступившей затем тишине в простых и искренних словах поблагодарил сеньора Мардера за эту чудесную фиесту. Тогда Мардеру пришлось взять слово, и он объявил, что считает честью принимать у себя таких замечательных людей и что если его не убьют, то Колониа-Фелис будет обеспечено процветание во веки вечные. Произнося эти слова, он искал глазами в толпе трех людей, которые волновали его больше всего. У Статы был обеспокоенный вид; Пепа Эспиноса сардонически улыбалась, недоверчиво покачивая головой; на лице Скелли застыла мрачная решимость.

Чем все закончилось и как он вернулся в спальню, Мардер не имел понятия. Кто-то раздел его до трусов и накрыл одеялом. Так или иначе, но теперь он лежал в кровати, а в щели опущенных жалюзи просачивался солнечный свет. Он оторвал голову от подушки, взвыл и повалился обратно. С такой головой любые передвижения исключались, но ему надо было попить воды – иначе смерть. И в самом деле, какая-то добрая душа оставила на плетеном столике у изголовья литровую бутылку воды и флакон аспирина. Он принял две таблетки и выпил почти весь литр.

Мардер как раз сосредоточился на усложнившейся внезапно задаче облачения ног в брюки, когда в дверь легонько постучали.

– Да?

Дверь отворилась, и вошла юная Эпифания в синей школьной форме.

– Сеньор, мама велела передать, что если вы пожелаете спуститься, то у нее для вас есть кофе и свежие bolillos. А сеньор Скелли просил еще сказать, что подошла армия. И у них танк.

9

– Вообще-то, это не танк, – сказал Скелли. Мардер, уже полностью одетый и с чашкой великолепного кофе, приготовленного Ампаро, стоял рядом с другом на плоской крыше дома. Скелли рассматривал в бинокль надвигавшуюся колонну. – Это «Панар Линкс» – бюджетная бронемашина, предназначенная для небольших армий, главный враг которых – собственное население.

– Только все равно она похожа на танк, – заметил Мардер. – И пушка здоровенная.

– Да, девяносто миллиметров. Предлагаю сдаться.

– Поддерживаю. А ты куда направился?

Скелли остановился на лестнице, ведущей в дом.

– Пойду в colonia и посмотрю, что там с фильтрационным полем. Думаю, танковую атаку ты и сам как-нибудь отобьешь.

За «Линксом», словно послушные утята за мамой, ползли вереницей четыре грузовика и «Хамви». Они прошли через открытые ворота и остановились посреди двора. Из грузовиков высыпали солдаты в боевой форме, вооруженные автоматами; «Панар» тем временем сместился в сторону, сбив несколько кадок с растениями. С шумом заворочалась турель, проснулись электродвигатели, и длинная труба орудия нацелилась точно на парадный вход особняка.

Мардер развернулся и скорым шагом спустился на кухню. Ампаро сидела в обнимку с детьми, на ее лице застыло выражение, которое любят военные фотографы.

– Ампаро, уводи детей в свой домик и жди там. Я поговорю с солдатами, а потом отвезу детей в школу. А ну-ка марш!

Мардер сходил и открыл парадную дверь, после чего направился на кухню и налил себе еще одну чашку кофе.

Солдаты вошли боевым порядком, со вскинутыми автоматами. Хозяину крикнули, чтобы лег на пол, и когда тот подчинился, стянули ему руки пластиковыми наручниками. Какое-то время он просто ждал, вдыхая пыль и запах мастики, прислушиваясь, как солдаты в спешке обыскивают дом.

Затем двое подхватили его за руки, потащили в столовую и усадили на стул. На столе стояло блюдо с bolillos, от которых все еще исходил аппетитный аромат.

Вошел офицер и сел напротив Мардера. На нем была камуфляжная форма, а также латунная звезда майора и бледно-серая лента, указывающая на принадлежность к военной разведке. Для майора он выглядел довольно молодо – похоже, ему было где-то за тридцать, и Мардер с радостью отметил, что в глубоко посаженных глазах на худом угловатом лице светятся ум и любопытство.

Мужчины с минуту буравили друг друга взглядом. Когда майор нарушил наконец молчание, голос у него оказался низким, выговор – правильным:

– Сеньор Мардер, я изучил ваше досье и немало удивлен. Мне крайне любопытно, с какой стати человеку вроде вас приезжать в Плайя-Диаманте и сразу же вмешиваться в дела даже не одной, а двух опаснейших банд наркоторговцев. Вероятно, вы могли бы меня просветить.

– С удовольствием, майор, – откликнулся Мардер. – Я приобрел этот дом и землю как прибежище на старости лет и для вложения денег. Насколько понимаю, в Мексике это довольно распространенная практика, поощряемая вашим правительством. Не успел я вступить во владение поместьем, как явились какие-то люди и велели мне убираться. У них было оружие. Тем не менее мне удалось разоружить их и отправить восвояси. Несколько позже я находился в одном из городских отелей и стал свидетелем похищения. К счастью, я сумел предотвратить его и вместе с потенциальной жертвой укрылся в своих владениях. Вскоре прибыли три машины с вооруженными людьми, и по моему дому открыли огонь из автоматов. Но я опять-таки дал им отпор, и они удалились.

– Понимаю, – сказал майор с улыбкой, с какой смотрят на детишек, уверяющих, будто по ночам их куклы оживают. – И как именно вы дали им отпор?

– Я и мой коллега открыли ответный огонь. Всякий гражданин вправе защищать свой дом, если не ошибаюсь.

– Верно. Видите ли, я командую одним из подразделений, выполняющих поставленную президентом задачу – положить конец владычеству наркокартелей в данном регионе Мексики. Как вы наверняка знаете, во многих областях Мичоакана гражданская власть потерпела полный крах. Муниципальных чиновников и местных полицейских либо подкупают, либо устраняют, и всем заправляют банды. Поскольку такого допускать нельзя, на восстановление закона и порядка были высланы войска. За свое пребывание здесь я повидал немало странного, но оказался не готов к новости, что три машины Ла Фамилиа уничтожены артиллерийским орудием. Подобные вспышки насилия представляются мне крайне опасными, поэтому я решил провести расследование. Вам есть что сказать по этому поводу?

– Да. Никакой артиллерии не было, только очень мощная винтовка. Таких, как я, в Америке называют «оружейными маньяками». Я собираю оружие всевозможных калибров – полагаю, ваши люди уже отыскали его, – и один из образцов использовал, чтобы отразить нападение.

Майор открыл было рот, но тут откуда-то сверху донесся визг:

– Руки прочь от меня, свиньи! Сволочи! Гомосеки!

– Моя дочь, – пояснил Мардер. – Надеюсь, ваши люди не имеют привычки обижать женщин.

Майор встал и рявкнул приказ стоявшему тут же солдату – сержанту. Бросив: «Будет исполнено, майор», тот убежал.

– Кто еще находится в доме, сеньор Мардер?

– Как я уже сказал, моя дочь и мой друг Патрик Скелли, а также жертва неудавшегося похищения, Хосефина Эспиноса.

Густые брови майора поползли вверх.

– Вы не про Пепу Эспиносу, конечно же.

– Про нее самую. Я так понимаю, Ла Фамилиа не понравилось, как она освещает их войны. Майор, у меня устали руки. Не могли бы вы…

Майор щелкнул пальцами, появился солдат с ножом и освободил Мардера.

– Благодарю, майор. Надеюсь, теперь вы понимаете, что…

– Что за хрень здесь творится, пап?

Повернув головы, мужчины увидели Стату Мардер – в шортах, испачканной футболке и в крайне дурном расположении духа. Ее сопровождали сержант и парочка смущенных молодых солдат.

Мардер встал со стула и приобнял дочь.

– Майор всего лишь хотел удостовериться, не представляют ли обитатели данного дома угрозы миру и безо-пасности в штате Мичоакан. Думается, он почти уже склонился к отрицательному ответу.

Военный переводил взгляд с отца на дочь и обратно, несколько чаще задерживая его на дочери, чья футболка просвечивала и мало что скрывала, не говоря уже об исключительно коротких шортах и необычайно длинных ногах.

Майор улыбнулся.

– Остается проблема с пушкой.

– Вообще-то это винтовка. Майор, давайте без обиняков. Вашу позицию я понимаю. Эта земля принадлежит мне. Я намерен остаться здесь. Бандитам же нужно, чтобы я уехал. Они хотят выгнать с острова меня и всех, кто живет здесь сейчас, и устроить тут игорный курорт. Этого я не потерплю, и, надеюсь, в моих силах дать им отпор. Еще я надеюсь, что военные будут видеть во мне союзника, а не угрозу.

В этот момент в столовую вошла Пепа Эспиноса. На ней был махровый халат, явно из местных запасов, ее волосы блестели от влаги, а глаза – сверкали от ярости.

– Ну что ж, майор Нака, вот мы и встретились снова, – сказала она офицеру, который при ее появлении встал и забыл про свою улыбку.

– Сеньора Эспиноса. Как всегда, само очарование.

– Ваши люди практически вытащили меня голой из душа.

– Искренне извиняюсь за доставленные неудобства.

– О, что вы, не стоит! Об этом я напишу во втором абзаце. А заголовок будет… дайте-ка подумать… ВОЕННЫЕ НАДРУГАЛИСЬ НАД ДОЧЕРЬЮ БОГАТОГО АМЕРИКАНСКОГО ИНВЕСТОРА. И комментарий: «Пляжную виллу в Плайя-Диаманте штурмовали на танке».

Лицо майора потемнело.

– Не было ни надругательства, ни штурма, сеньора. И вы прекрасно это знаете.

Мардер поспешил встать между ними.

– Совершенно верно. Это была банальная ошибка – такое часто случается, когда солдатам на гражданке поручают задания, для которых у них нет ни подготовки, ни снаряжения. Много лет назад я и сам участвовал в одной такой операции в Индокитае, так что проблемы майора мне понятны. Избиения невинных, порча имущества и так далее. Только в нашем случае особенного ущерба причинено не было, а майор, без всякого сомнения, убедился в нашей благонадежности и вот-вот покинет нас.

На миг их глаза встретились, затем на губах майора заиграла еле заметная улыбка.

Он кивнул, отвернулся и принялся отдавать приказы своим людям, а напоследок продемонстрировал хорошие манеры, попрощавшись с присутствующими по всем правилам (хотя извинений не принес), и через десять минут солдат как не бывало. «Линкс» на выезде налетел на жакаранду[73] у ворот, устроив небольшую метель из фиолетовых лепестков, которые устлали дорогу роскошным ковром, но тут же превратились в кашу под колесами машин.

– Хорошо справились, Мардер, – сказала Пепа Эспиноса, когда закрылась дверь за последним солдатом. – Восхищаюсь вашим талантом переговорщика. Как-то не ожидаешь такого от литературного редактора.

– Это лишь показывает, как мало вы знаете о литературных кругах Нью-Йорка. Я бы лучше имел дело с майором мексиканской разведки, чем с литературным агентом, который пытается выбить непомерный аванс. И вообще, главное слово сказали вы. Даже армия отступает перед властью прессы. Уверен, он разнес бы весь дом на куски и засадил нас всех в тюрьму, если б не ваше присутствие. Так что фактически это первый раз, когда я рад, что спас вам жизнь.

Она нацепила на лицо некрасивую оскорбленную гримаску, но потом, к облегчению Мардера, рассмеялась. Ему так редко доводилось слышать ее смех, что это было настоящей радостью – как увидеть радугу.

– Все ушли?

Вопрос исходил от Скелли, появившегося из кухни с чашкой кофе в руках.

– Да. Мы тут корчились под сапогами солдафонов, а ты все пропустил. Где пропадал?

– У Чикиты Феррар. Пристроил пушку у нее в свинарнике.

– Такого эвфемизма я еще не слышала, – включилась в разговор Стата. – Сам придумал?

– Дорогуша, я в буквальном смысле. Она жительница colonia, замужняя, четверо детей. Ее муж работает на нас, а вчера мы как раз распробовали ее свиней. – Он заговорил с Мардером: – Ну и как ты отделался от этой армии?

Мардер объяснил ему, и Скелли с одобрением посмотрел на Пепу.

– А вы можете быть полезной гостьей.

– Я вообще не желаю ни у кого гостить. Мне надо вернуться в Дефе, послезавтра у меня уже съемки. Сейчас переоденусь и вызову такси.

– Не советовал бы, – сказал Мардер. – Как вы сами мне говорили, служба такси принадлежит Куэльо. Вряд ли его водители довезут вас до аэропорта.

Тут же стало очевидно, что такая мысль ей и в голову не приходила, и Мардер только подивился, как эта женщина умудрялась так долго оставаться в живых. На лицо ее уже наползало паническое выражение, так что он как можно веселее сказал:

– У меня есть идея получше. Я обещал Лурдес свозить ее в Дефе, если она перестанет вести себя как стерва – и пока она вроде держится, так что мы можем все съездить в Мехико. Закажем чартерный рейс – только чтобы самолет принадлежал не Ла Фамилиа. Вы, я, Лурдес, Скелли… Стата, тебе тоже будем рады. Пройдемся с Лурдес по магазинам и поможем ей начать карьеру суперзвезды.

– Отличный план, только кто нас будет охранять? – сказал Скелли. – От насыпи в город ведет единственная двухполоска, и за ней наблюдают. Их даже с крыши видно. Конечно, мы могли бы сесть в твой пикап и пробиться с боем, но это чуток рискованно. Или купить лодку, как договаривались, и на ней дотянуть до гавани Карденаса. Но опять-таки проблема: как оттуда добраться до аэропорта? Надо думать, у Куэльо весь порт под колпаком, а такси, как вы уже говорили, сразу исключается.

– Ну и что же нам тогда делать, спец по безопасности? – спросил Мардер. – Доверяюсь твоей мудрости.

– Моя мудрость намекает, что вчера кое-какие ребята предлагали нам защиту, а мы отказались. Может, стоит пересмотреть решение?

– Ты про тамплиеров?

– А почему нет? – жизнерадостно бросил Скелли. – В конце концов, это их бизнес, и они уже в контрах с Ла Фамилиа. Мне кажется, тебе стоит связаться с Сервандо Гомесом.

Мардер улыбнулся журналистке.

– И ручаюсь, наша Пепа знает, как это сделать.

– Знаю. Только как вы собрались к нему ехать? Ястребы Куэльо присматривают за дорогой.

– Тогда придется ему нас навестить, – сказал Мардер.

На следующее утро в условленное время к casa подъехал белый внедорожник, и из него вышли двое мужчин.

Один был очень высоким, за шесть футов, и с таким огромным животом, что вряд ли видел свои ступни. С наголо обритой головой контрастировали усы, подстриженные в форме прямоугольника, до того густые и пышные, что походили на обувную щетку. Мардер прикинул, что ему где-то за сорок. Глаза у него были черные и бездушные, как у акулы. Несмотря на полноту, мягкотелым он не выглядел – казалось, что он сделан из какого-то плотного однородного вещества вроде воска, и, подобно старому воску, его кожа отличалась гладкой желтизной. У него был двойной подбородок и отвислые щеки, но при ходьбе они не тряслись.

Эль Гордо, подумал Мардер – и не смог подавить всколыхнувшегося страха. Это человек убил и замучил – или распорядился это сделать – бессчетное множество людей, и сейчас Мардер находился в его власти. Потом он припомнил, что его лучший друг перебил, скорее всего, еще больше людей, а сам он, в довершение ко всему, – эта мысль никогда не оставляла его – так и так может умереть в любую минуту, если лопнет мистер Тень, ну и чего тогда беспокоиться? И он почувствовал, как по лицу расползается идиотская улыбка.

Второй мужчина был ниже Эль Гордо, причем заметно, так что вместе они производили почти комический эффект, как парочка из старинного водевиля. У него было плоское смуглое лицо indio, под глазом – шрам, а волосы подстрижены аккуратным ежиком военного образца и прорежены по бокам. От его черных глаз тянулись линии, которые Мардер поначалу принял за морщины, но потом понял, что это татуировки – цепочки крошечных слезинок, чуть-чуть не доходящие до ушей. На обоих гостях были темные костюмы, белые рубашки и массивные золотые распятия на толстых цепочках.

Мардер встретил их в дверях.

– Дон Сервандо, как любезно с вашей стороны навестить меня. Полагаю, я должен извиниться.

Два пристальных взгляда.

– Да, когда мой дом посетили ваши эмиссары, я отослал их назад с визитной карточкой, чтобы стало ясно: со мной шутки плохи, и запугать меня не так-то просто. Надеюсь, вы не держите зла за это недоразумение. Вообще-то, я считаю, что мы могли бы совместно заняться прибыльными делами, и у меня есть два предложения. Прошу пожаловать в мой дом.

Через гостиную он провел их на террасу и усадил за столик под зонтом. Рядом стояло большое ведро с пивом и льдом. Мардер предложил гостям по бутылочке, но те отказались.

– Может, кофе?

– Чего вы хотите, сеньор Мардер? – спросил Эль Гордо.

Тогда он начал:

– Должно быть, вы слышали о том, что на днях на мой дом предприняли атаку некие люди, связанные с Ла Фамилиа.

Эль Гордо кивнул.

– Да. И я слышал, что вы применили пушку. Я хотел бы на нее посмотреть.

Голос у него оказался на удивление приятным, а речь – культурной. И Мардер вспомнил, о чем ему рассказывала Пепа: перед тем как его засосало в пучину narcoviolencia, Гомес был школьным учителем.

– Интересное происшествие. И это косвенно связано со вторым моим предложением. Но обо всем по порядку. Вы уже знаете, что я не тот, за кого себя выдаю. Если вы наводили справки, то выяснили, что я бывший литературный редактор из Нью-Йорка, умеренно обеспеченный, образцовый гражданин. Но это лишь часть правды. Во время Вьетнамской войны я участвовал в сверхсекретных операциях в Лаосе и впоследствии поддерживал некоторые связи, которые завел там. Скажите, вам знакомо имя Ван Манг?

Одна из кустистых бровей Эль Гордо на долю дюйма сдвинулась вверх.

– Слыхал.

– Да, так я и думал. Вам наверняка известно, что генерал Ван контролирует производство героина в той части Золотого треугольника[74], что приходится на север Лаоса. Он ввозит опиумную пасту из Мьянмы по старым каналам Кхун Са, затем переправляет очищенный продукт в Бангкок и на юг Китая, а оттуда курьеры по воздуху доставляют его в Америку и Европу. У генерала, однако, есть желание сократить расходы на посредников и на подкуп должностных лиц, неизбежные при такой схеме. Его бы больше устроило, скажем, по суше подвозить товар в Шэньчжэнь, там грузить в контейнеры и далее передавать какой-нибудь организации в Америке. Он подыскивает себе распространителя уже несколько лет, с тех пор как были разогнаны китайские банды, так что ухватится за первую возможность. Итак, хотели бы вы распространять первоклассный героин генерала Вана?

– Как его ввозить? – спросил Эль Гордо. – Через порт Карденаса не получится. Куэльо прибрал его к рукам.

– Да, я в курсе. Но Плайя-Диаманте пока что ему не принадлежит, и тут я перехожу ко второй части предложения. Генерал Ван, помимо прочего, располагает излишками оружия. Я имею в виду тяжелое вооружение – советское, китайское – и большое количество боеприпасов. Такую технику не купишь через подставных лиц в каком-нибудь аризонском магазинчике. Речь про пулеметы калибра 12,7, ракетные ПУ, автоматы, гранаты и даже минометы, если пожелаете. Как я понимаю, численностью Ла Фамилиа превосходит Лос Темплос в три раза, не говоря уже о других картелях, которые только и ждут, когда вы друг друга перебьете и можно будет занять ваше место. Будь у вас такое оружие, вас никто бы уже не тронул. Даже военные задумаются, прежде чем к вам соваться. Ну как, интересует вас что-нибудь из этого?

Гомес кивнул. Его спутник впился в Мардера глазами, словно пытался заглянуть ему в голову.

– Говоря откровенно, оружие интересует меня больше, чем героин, – произнес Гомес. – А ваш остров еще больше.

– Да, вы хотите построить тут казино. Только дело в том, что у меня на данный момент нет желания съезжать. Я планирую наладить тут бизнес.

– Игорный?

– Нет, ремесленный кооператив – буду поставлять керамические, металлические и текстильные изделия, а также картины на американский рынок. Такое предприятие может быть вам интересно. Я убежден, что спрос будет высок. Боюсь, кустарные промыслы Мичоакана скудно представлены за границей. Уверен, эти поделки будут расходиться, как тортильи в голодную пору.

– Сомневаюсь. Я предпочел бы казино. Собственно, вынужден буду настаивать на этом.

– Дон Сервандо, при всем уважении к вам я считаю, что здесь требуется определенная гибкость. Полулегальных казино вдоль побережья сколько угодно – в Акапулько, Пуэрто-Вальярте… Хотите казино – купите одно из этих. А я вам предлагаю, во-первых, уверенность в том, что Исла-де-лос-Пахарос не достанется Куэльо, во-вторых, возможность хорошо заработать на героине, в-третьих – и это самое главное! – средство избавиться от конкурентов и надежно защититься от всех дальнейших посягательств. Такой шанс выпадает раз в жизни. Я уже не говорю о том, что если вы откажете мне, то начальство с большой долей вероятности отправит меня с тем же предложением к Ла Фамилиа, картелю Синалоа или Лос Сетас.

– Если жив будешь, – произнес худой indio.

Мардер хлопнул ладонью по столу.

– Да мать же твою! Если жив буду? Значит, вы до сих пор уверены, будто имеете дело с каким-нибудь местным бизнесменишкой или мэром заштатного городишки? Ну ладно, валяйте – пристрелите меня, отрубите голову, делайте что угодно… только через неделю в вашу дверь залетит реактивная граната, а по тому, что останется, пройдется пулемет. Проявите же немного гибкости, дон Сервандо!

Последовало небольшое состязание в гляделки. Наконец Эль Гордо сказал:

– Сколько вы рассчитываете брать за продукт?

– Сорок штук за килограмм. В Нью-Йорке и Лос-Анджелесе за такое качество дают двести.

– И все равно сорок тысяч – это слишком дорого. Я плачу десять с каждого килограмма организации Арельяно Феликса за переброску через границу в Сан-Исидро, плюс десять-двадцать процентов уходят дилерам.

– Услуги Арельяно Феликса и прочих перевозчиков вам не понадобятся.

На восковом лице Эль Гордо появилась улыбочка.

– Не уверен, что вы осознаете всю сложность перевозки товара крупными партиями. У Арельяно Феликса и других перевозчиков налажены сети, которые строились годами: курьеры, водители, транспорт, взятки. Вот почему к ним обращаются и как они отрабатывают свою десятку за килограмм.

– Верно, только не забывайте про наш ремесленный кооператив. Каждую неделю отсюда будут отправляться машины, нагруженные горшками, ящиками с тканями и статуэтками, металлическими поделками и так далее. Ярко раскрашенные грузовики с водителями-indio. Время от времени в безделушки будут укладываться пакеты с вашим товаром. Никаких курьеров, глотающих кондомы с наркотой, и Арельяно Феликс вам больше не понадобится. Как и казино.

– О чем это вы?

– А вот о чем: допустим, наш горшечник Хуан перево-зит в месяц сорок горшков и получает плату за все сорок, но мы-то выставляем счета за четыре сотни очень дорогих горшков на имя фиктивных оптовиков, которые будут отправлять кооперативу славненькие чистенькие чеки из американских банков. И что может быть невинней, чем помогать бедным мексиканским ремесленникам сбывать их изделия на мировом рынке? А вот если вы откроете казино в Плайя-Диаманте, всем будет ясно – это лишь для отмывания денег. Fiscals насядут на вас в первый же день.

– Интересное предложение. Я его обдумаю.

– Хорошо. А я вышлю вам перечень оружия, которое мы можем предоставить, хотя генерал Ван, скорее всего, станет иметь дело только с теми, кто покупает у него «белого китайца»[75]. Как бы то ни было, я хотел бы обговорить с вами еще одну сделку, уже личного характера.

– Да?

– Да-да. Сейчас вы обеспечиваете защиту нескольким политическим партиям в этом регионе, то есть, как заведено в вашем бизнесе, защищаете их от самих себя. Я все это понимаю, но хотел бы попросить у вас реальной защиты для меня и моих людей. Если я буду убит или не смогу свободно передвигаться по окрестностям, то всех тех приятных вещей, о которых мы говорили, не будет. Естественно, я готов платить любые разумные деньги за подобную услугу.

Снова подал голос второй гость:

– Пять тысяч в неделю. Долларов, не песо.

Мардер смерил его взглядом.

– А вы кто, сеньор?

– Надо было представить вас друг другу, – сказал Эль Гордо. – Это Матео Рейес. В нашей организации сеньор Рейес отвечает за безопасность. Я так полагаю, у вас есть коллега с тем же кругом обязанностей?

– Да, – ответил Мардер, старательно скрывая радость. – Его зовут Патрик Скелли.

– Что ж, тогда стоит устроить встречу сеньорам Рейесу и Скелли.

– И что было потом? – спросил Скелли.

После ухода Гомеса и Рейеса они уселись возле бассейна. На улицах colonia кудахтали куры. В кронах деревьев галдели и ссорились зеленые попугаи, роняя на террасу плоды саподиллы.

– Я сказал, что устрою, а потом мы выпили. Рейес намекнул, что за охранные услуги полагается аванс, я достал пачку и отсчитал пять сотенных. Тогда Гомес встал… Бог мой, ну и здоров же он! Ростом хорошо за шесть футов, а весит фунтов за триста, не меньше. В общем, он пожал мне руку и сказал, что позвонит. Я спросил, есть ли у него мой номер, и он ответил: «Вы же мне прислали визитку, сеньор Мардер». И они ушли.

– Хорошо, тогда дело в шляпе. Такое впечатление, что ему интереснее оружие, чем наркота.

– Может, ему хватает собственного товара.

– Ага, но «белого китайца» не любить нельзя: это как «Сара Ли»[76]. Он не устоит.

– Не устоит? Патрик, я согласился на этот план, потому что ты уверял, будто это единственный способ заполучить покровительство Лос Темплос и свободу передвижений. Я еще спросил тебя, а как быть с тем фактом, что ни пушек, ни «китайца» у нас нет. И вот теперь мы пообещали бандиту, что привезем оружие и отборный героин. Соответственно, наш следующий шаг – это?..

Скелли бросил на него странный взгляд.

– Привезти пушки и наркоту, а ты как думал?

– Я серьезно.

– А я тоже серьезно, – сказал Скелли. – И не смотри на меня, как девчонка, которая впервые увидела член. А как еще ты хотел тут выживать – и заниматься тем, ради чего сюда приехал? Кстати, мы до сих пор это не обсудили. Ты попросил меня позаботиться о безопасности. Как профессионал я считаю, что это наилучший вариант.

– Да, но я думал, что можно просто заплатить.

– В смысле, как за чистку бассейна? Так дела не делаются, шеф. С какого рожна, по-твоему, я рассказал тебе про генерала Вана, оружие и наркоту?

– Ну не знаю, – замялся Мардер. – Может, чтобы все выглядело достоверно и я сошел за крутого парня?

– А тебе не приходило в голову, что эта банда мясников, как бы это выразиться, опечалится, если мы не выполним своих обязательств?

– Хочешь сказать, ты на самом деле можешь все это раздобыть?

– Ну да. Наркоту могу. Ты так и так хотел устроить этот кооператив. А насчет оружия посмотрим.

– О, Гомесу это не понравится. У него гла́зки так и заблестели, когда я заговорил про оружие.

– Мардер, пораскинь мозгами. Если бы у меня была такая огневая мощь и время на обучение наших ребят из colonia, то чихать бы я хотел на Гомеса и его интересы.

– Ты же развязываешь войну.

– Мы уже в состоянии войны, босс. Я всего лишь раздуваю ее, чтоб отогнать самых крупных псов – чтоб избавляться от нас им стало не с руки. Но можем просто собрать чемоданы и вернуться в Нью-Йорк – тебе решать.

– Я остаюсь.

– Отлично. – Скелли допил пиво и встал. – А я пока сяду на телефон и договорюсь насчет поездки в Мехико. И найду самолет. И катер куплю.

10

В тот же день у въезда на насыпь припарковались два пикапа тамплиеров, и когда появился Мардер на «Форде», они выстроились в колонну: один впереди, другой позади. Гостиница «Лас-Пальмас-Флоридас» оказалась меньше и невзрачней, чем помнилось Мардеру, хотя трудно было сказать, в чем причина – во времени, нерадивости хозяев или в отсутствии глянца, который сопутствует юности и любви. Перед входом по-прежнему возвышалось огненное дерево[77], но россыпи кроваво-красных лепестков под ним не было. Фонтан, что журчал и искрился на переднем дворе, пересох и превратился в свалку для оберток и пластиковых стаканчиков.

В вестибюле, как и раньше, было прохладно и темно, но появился какой-то затхлый, прогорклый запах, который родители его жены в свое время ни за что бы не потерпели. За стойкой, водрузив ноги на ящик, сидел толстый парень и читал про fútbol; он коротко взглянул на Мардера, когда тот вошел, но быстро вернулся к журналу. Столы в ресторанчике стояли те же и даже на тех же местах, но там, где раньше приятно поблескивал лакированный паркет, теперь лежала дешевая плитка раздражающего химически-синего оттенка. На стенах все еще висели медные светильники, но лампочек в них не было; вместо них зал освещала батарея длинных люминесцентных ламп, вделанных в оштукатуренный потолок. Терраса пустовала, если не считать каких-то желтых птичек, клевавших крошки с неподметенного пола.

Мардер вошел и сел за столик, который когда-то считал своим. Полиэтиленовую скатерть давно не протирали. Он посмотрел на дверной проем, в котором впервые предстала его взору Соледад д’Арьес. А что, если можно было бы – подумал он – вернуться в эту самую точку земного шара, в то далекое время, и записать в его тогдашнее сознание историю всех лет, что последовали за первым любовным всплеском? Выбрал бы тот юноша иной путь? Вряд ли. Он не смог бы так обойтись со своими детьми – не верилось, что смог бы. Нет, если бы теперешний Мардер явился, подобно Старому Мореходу[78], Мардеру тогдашнему и изрек бы умудренным басом: «Не делайте так, детишки!», то они только посмеялись бы над ним.

Или нет, он посмеялся бы; она бы подняла свои чудесные глаза, серьезные и ясные глаза, в которых сияла чистая душа, и сказала бы: «Да, я верю тебе, старый призрак: все закончится катастрофой. Я верю, что отец навсегда перестанет говорить со мной, если я сбегу с этим бедняком-гринго; верю, что никогда больше не увижу матери, но все равно не отступлюсь. Если мне суждено умереть за любовь, то готовьте могилу!» Она и в самом деле могла говорить подобные вещи – те, что на испанском звучали естественно и которым не поверил бы никто, будь они сказаны на американском английском, этом рассудительном, бесстрастном, расчетливом языке; могла и говорила, когда стала его женой, и он тоже научился у нее этому языку.

Потому он так до конца и не понял, что оторвал ее от корней. Она таила от него это знание, внушила ему, будто все ее истерики в Нью-Йорке – которые случались редко, но метко – только из-за того, что Мардер не способен на идеальную любовь. И Мардер всегда стремился к идеалу. Он полагал, что лучше страсть из-под палки, чем ее отсутствие, чем то полумертвое состояние, в котором он вернулся из Вьетнама и второпях женился на бедной Дженис, а потом укатил на «Харлее» на юг.

И это была не иллюзия, не видимость любви, за которой скрывается обыденное существование. Нет, эта любовь дошла до предела; их жизнь напоминала оперу – может быть, комическую, переполненную неземными эмоциями, внешне даже нелепую, но только внешне. Он пристрастился к шикарным жестам: дарил ей цветы и драгоценности, которых не мог себе позволить, возил на курорты – та же история – и в туры по Европе и Азии, куда угодно, только не в Мексику. В этом расточительстве был весь смысл – в абсурдности ситуации, когда мужчина, живущий на зарплату, покупает своей любимой такие подарки; например, дюжину гардений посреди нью-йоркской зимы, и только потому, что она обмолвилась, как сильно ей не хватает аромата гардений, проникавшего через окно в ее комнату, когда она была маленькой девочкой.

Вот почему Мардер ничего не сказал ей, когда разбогател на «Эппл»: чтобы сохранить видимость расточительства. Это было единственное, что он утаил от нее за всю жизнь, не считая той злополучной интрижки.

Ее же тайны, как выяснилось позднее, были куда серьезней. Он не подозревал о таблетках, о том, что его жена годами лечилась от депрессии. Она так ничего ему и не сказала и унесла эту тайну с собой, когда спрыгнула в метель с крыши, и Мардеру потом пришлось восстанавливать произошедшее по кусочкам. Она вела секретный дневник, хоть и нерегулярно – не более чем обрывки чувств, оседавшие время от времени среди поэтических переводов. Тяжкий стыд, к примеру, о котором Мардер и понятия не имел; муки изгнанницы, ежедневные оскорбления. Потому что если в Нью-Йорке вы встречаете латиноамериканку с двумя белыми детишками, то она может быть только гувернанткой, и отношение к ней в нашей великой демократической стране соответствующее. Он не знал о ее надеждах, что отец сменит гнев на милость, что с возрастом он смягчится, призовет к себе дочь и они вернутся в Плайя-Диаманте, что когда-нибудь она примет на себя заботу о родителях, как и подобает дочери. Да у него и мыслей таких не возникало, черт бы все побрал.

И надежды могли бы сбыться, не будь Эстебан де Аро д’Арьес таким гордецом, потомком peninsulares[79], чистокровных испанцев, и не живи он в Мичоакане в тот период, когда перемирие между мафиозными группировками закончилось и войны наркоторговцев выплеснулись на улицы, и не откажись он продавать свою гостиницу некоему jefe Ла Фамилиа. Но именно так сложилась его судьба. И вот одним воскресным утром он и его жена сели в свой скромный седан – скромный, потому что Эстебан д’Арьес отказался от сребреников Ла Фамилиа, – и направились в церковь.

На полпути какая-то машина столкнула их на обочину, и дона Эстебана под дулом пистолета вытащили из салона. Его жена храбро набросилась на похитителей и за это словила пулю. Серебро или свинец, как говорят в Мичоакане; дон Эстебан выбрал свинец – и в должное время получил то, что выбрал. Какая-то частичка этого свинца, метафорически выражаясь, пересекла северную границу, словно невидимый крохотный иммигрант, и впилась в сердце Марии Соледад Беатрис де Аро д’Арьес Мардер, убив и ее тоже – так же метафорически выражаясь.

И Мардер в это верил, потому что с похорон его жена вернулась (она настояла, что полетит одна – мыслимо ли было брать с собой совратителя-гринго, который, если задуматься, и стал причиной этой трагедии?) уже другим человеком. Поначалу он списывал все на шок от утраты обоих родителей сразу, но шли месяцы, годы, и в конце концов Мардер обнаружил, что женат на какой-то незнакомой женщине. К тому времени они уже остались вдвоем, дети учились в колледжах, и вечера, наполненные молчанием, становились все длинней и длинней. Она забросила работу, пристрастилась смотреть телевизор – американские каналы, неслыханное дело! – перестала готовить и одеваться. Он предложил обратиться к специалисту, она отказалась. Но все-таки обратилась, хоть и втайне – ради таблеток. Начала их принимать, успокоилась. И все же, насколько мог судить Мардер, это была уже не Чоле, любовь всей его жизни.

Краем глаза Мардер уловил какое-то движение – и это была она, одетая в голубое платье с белым фартуком, в котором всегда обслуживала посетителей. Он подумал: «Вот и лопнул мистер Тень; в мозгу открылось кровотечение, и у меня начинаются галлюцинации, так что сейчас она подойдет, поцелует меня и заберет в рай, и там мне наконец объяснят, почему так вышло, почему она оставила вместо себя живой труп и в чем я виноват. А может, и не в рай, учитывая обстоятельства ее смерти». На секунду-другую по лицу его расплылась улыбка, но затем безжалостный объектив реальности сфокусировался вновь. Перед ним была тощая неряха с кислой физиономией, вместо белого, до хруста выглаженного фартука – мятый, покрытый пятнами. Она спросила, чего ему угодно, и Мардер заказал кофе с эмпанадой[80], просто чтобы отделаться от нее.

Официантка вернулась с мутным, жидким кофе и фабричным пирожком, перегретым в микроволновке. Откусив кусочек и сделав единственный глоток, Мардер подсунул под тарелку сотенную купюру и вышел. Было ясно как день, что за хорошей кухней и обслуживанием в «Лас-Пальмас-Флоридас» больше не ходят; как они вообще умудряются держаться на плаву? Какой-то господин, явно нетрезвый и явно иностранец (рыжеволосый, круглолицый, средних лет), регистрировался у стойки в компании молодой женщины, с трудом балансировавшей в туфлях на четырехдюймовой платформе; на ней был шелковый шарф, повязанный наподобие топа, и юбка, которая едва прикрывала ее круглые высокие ягодицы. Мардер глядел им вслед, когда они удалились в номер, покачиваясь, хватаясь друг за друга и хихикая на двух языках.

Он спросил у портье, где найти Анхеля д’Арьеса. Юнец пожал плечами и снова взялся за чтение. Мардер выхватил журнал у него из рук, повторил вопрос и очень смутился, когда на лице несчастного парня мелькнул неподдельный ужас. Он вложил в журнал сотенную купюру, и портье кивнул на дверь с табличкой OFICINA.

Мардеру уже приходилось бывать в этой комнате. В прежние дни обстановка состояла из старомодного стола со сдвижной крышкой и ячейками для бумаг, застекленного книжного шкафа, двух деревянных картотек, вращающегося кресла, двух гнутых стульев из бара и дивана, набитого конским волосом, – на этом диване молодой Мардер тайно и с превеликим удовольствием миловался с девушкой своей мечты.

Сейчас на диване восседал Анхель, на стульях – двое молодых оболтусов, классических ni-nis. На экране большого настенного телевизора трое людей занимались сексом. Раньше на этом месте висел образ Богородицы Гваделупской в рамке под стеклом. В комнате пахло марихуаной и выдохшейся текилой.

Когда Мардер вошел, все глаза обратились к нему.

– Привет, Анхель, – сказал он.

– Чего тебе надо?

– Поговорить. Не мог бы ты выключить эту штуку и попросить своих друзей, чтоб они оставили нас на минутку?

Анхель не шевельнул и пальцем и снова уставился на экран. Свечение от копошащихся тел на экране окрашивало его лицо в нездоровый розовый цвет, как будто у него было что-то с кожей. Мардер встал перед телевизором и обратился к лоботрясам:

– Джентльмены, не будете ли так любезны?..

И сопроводил слова жестом, от которого распахнулась куртка и стала видна рукоять пистолета. Они вопросительно посмотрели на Анхеля, тот махнул рукой и произнес пару слов, позволивших им встать и неспешно выйти без ущерба для их жалкой чести.

Когда за ними захлопнулась дверь, Мардер ткнул пальцем в экран; Анхель взял пульт и приостановил порнушку. Тогда его гость заговорил:

– Анхель, ты знаешь, кто я такой?

– Да, ты живешь в большом доме на Птичьем острове. Я слышал, у тебя есть связи и мы будем с тобой делать дела.

– Я не об этом. Я о том, что был женат на твоей сестре.

Лицо мужчины приняло озадаченное выражение.

– На Хуаните?

– Нет, Соледад. Она уехала давным-давно вместе со мной. Ты тогда был совсем еще маленьким, лет пяти или шести. У тебя недоуменный вид – ты что, никогда не слышал про Соледад? Ни от родителей, ни от соседей, ни от родни?

Анхель пожал плечами.

– Да не то чтобы. А, теперь понятно, почему ты спросил меня про отца, когда мы были в доме Гусмана. Я еще гадал, с какой это стати. Ну да, Соледад… вроде припоминаю ее, но она была намного старше меня, и фотографий не осталось, а отец жутко злился, когда кто-нибудь из домашних заговаривал о ней. Короче, я думал, она давно умерла.

– Умерла, но не так давно, – сказал Мардер. Ему хотелось поскорей убраться отсюда, из этой непотребной пародии на место, которое почти сорок лет жило в его памяти как преддверие рая, – место, где Данте впервые увидел свою Беатриче.

Анхель опять пожал плечами. Мардер спросил:

– Как ты связался с тамплиерами?

– Тут ведь как бы их район. А до этого я работал на Ла Фамилиа.

– А ничего, что они убили твоих родителей?

– С матерью вышло по ошибке. С тем парнем разобрались.

– А как насчет отца?

– Он сделал свой выбор.

– И тебя это устраивает? Не смущает, что содержишь для бандитов дом свиданий? Вот такая у тебя жизнь, значи-т?

– А тебе-то какое дело? Ты и сам бандит, говорят.

– А такое дело, что ты мой cuñado[81]. Семья, если ты не знал, – штука важная. А еще, когда я гляжу на твое лицо, то вижу и ее тоже. Может, ты ее и не помнишь, но она про тебя не забывала. На твой день рождения и Крещение всегда посылала деньги и подарки. А в ответ – ничего.

Лицо Анхеля смягчилось, как будто из-под толстого панциря бандита пытался пробиться давно пропавший человек.

– Знаешь, а если подумать, я ведь нашел какие-то фотки после смерти предков. Они где-то тут.

Он встал и, порывшись в картотечном шкафу, извлек оттуда черную рамку из картона.

– Она только на этой.

Мардер взял у него снимок. Это была студийная фотография большого формата, на которой все семейство представало в официальных позах, как было принято в те годы у мексиканцев с определенным положением. Дон Эстебан восседал на большом стуле; Кармела, его жена, стояла по правую руку, их дети Хуанита и Анхель – по бокам от матери, а старшая дочь, Мария Соледад, – по другую сторону отцовского трона, блистательная в своей невинности.

Чьи-то злые когти впились Мардеру в живот, стали раздирать горло. Он сказал – точнее, прохрипел:

– Анхель, можно взять ее на время?

И снова пожатие плечами.

– Черт, да забирай совсем, чувак. Теперь моя семья – Лос Темплос.

– Вижу, с возвращением к истокам не заладилось, – заметил Скелли, дожидавшийся в машине.

– А что, так заметно? Я-то его запомнил милым мальчуганом, а тут какой-то грязный бандюга, заправляющий борделем. Он дал мне вот это.

Скелли взглянул на фотографию.

– Ах, la familia d’Ariés. Да, мой друг, девица просто загляденье. Хотя, говоря по совести, до нашей Лурдес ей все-таки далековато.

Он завел двигатель, и пикап тронулся в сторону дома.

Мардер снова вгляделся в снимок. Да, для идеала нос у нее был широковат, форма лица не строго овальная, глаза меньше, чем надо бы. И все же даже на фотографии чувствовалась живущая в ней поэзия, совершенная чистота прекрасной души. То, чего у Лурдес нет, подумал Мардер; то, что заставило его сердце екнуть в тот же миг, как он увидел ее. Заставило бы и сейчас, какой бы там у нее ни был нос.

– Кстати, о Лурдес, что еще за история с этой поездкой? Хочешь накупить ей шмоток и пристроить в сериал?

– Примерно так.

– Хе-хе, забавно. Как-то не подозревал в тебе любителя малолеток.

– Ах, так ты думаешь, что я решил приодеть шестнадцатилетнюю девчонку и помочь ей в жизни, потому что трахнуть ее хочу?

– А что, не хочешь? Ну я-то ой как хочу. И она тоже хочет. И какой-то пронырливый pistolero[82] вовсю этим пользуется, если я все правильно понял.

– О чем ты?

– По вечерам она снимает эту целомудренную школьную форму, натягивает топик, облегающие шорты и выбирается из дома с каким-то парнем лет под тридцать. Хихикает в чапарале, покрывальце расстилает на пляже, под утесом. И сладко так покрикивает. Вообще-то, от такого даже встает немного. Мне чуть ли не уши затыкать приходится.

– Что ж, это ее жизнь, – проронил Мардер после паузы. – Она мне не дочь.

– «С сожалением сказал он». Снова твой комплекс спасителя прорезался. Ты бы себя сдерживал, шеф. Многие не хотят, чтобы их спасали, а немало и таких, что и хотели бы, да не спасешь уже.

– Ну-ну, и ты у нас такой же страдалец-спасальщик, слыхали. А вообще, пошло все в жопу. Это Мексика.

Меж тем дочь Мардера с унылым видом стояла перед кузницей Бартоломео Ортиса. Она околачивалась здесь с самого утра, пытаясь как-то помочь с изготовлением орнаментальных дверных петель и кованых подсвечников, однако кузнец все более сердито твердил, что ее присутствие возле горна не требуется.

Она побрела по центральной улице colonia, которая больше чем когда-либо напоминала незатихающую строительную площадку и миниатюрную промышленную зону. Издали доносился шум бульдозера – там расчищали кустарник и разравнивали землю; чуть ближе выли моторные пилы, урчал дизельный генератор, жужжали гончарные круги, стрекотали ткацкие станки, и по всему разраставшемуся поселению разносился характерный звонкий стук, с которым ударяются друг о друга шлакоблоки. По-видимому, новые жители прибывали ежечасно: все эти люди имели сотовые телефоны и не замедлили донести до своих друзей и родственников, что какой-то чокнутый гринго раздает участки под дома и готов поддержать финансами всех, у кого есть поделки на продажу или желание трудиться.

Она вошла в гончарную мастерскую Роситы Моралес – навес, крытый ржавой рифленой сталью, под которым было даже жарче, чем на уличном солнцепеке. Стата ясно видела, как жар лентообразными волнами поднимается от печи для обжига, сверкавшей желтым глазом в полумраке. Росита как раз уселась за круг и заработала ножным приводом, и то, что изначально напоминало кучу навоза, под умелыми смуглыми руками стало превращаться в глиняный горшок с тонкими стенками – круглый, зауженный кверху, элегантный.

Стату всегда завораживал акт творения, человеческая способность создавать из ничего нечто прекрасное и полезное.

«Мне важно пройти через это, – сказала она себе, – это обязательно отразится на моей жизни». Только она пока не знала, как именно.

– Где вы научились этому? – спросила Стата.

– У матери, – ответила женщина, взяв законченный сосуд и поставив его на грубо сколоченную фанерную полку к другим необожженным горшкам. – А она у бабушки. В нашей семье всегда были гончары – с далеких-далеких времен, еще до прихода испанцев, когда мы жили у озер.

Стата разглядывала глазурованную керамику, что выстроилась рядком, – горшки разных размеров, каждый из которых предназначался для какой-то особой цели, для конкретного домашнего дела, и каждый был покрыт глазурью с оригинально исполненными переливчатыми черными фигурами на матовом белом фоне: женщина, обмалывающая кукурузу, ворон, цветок тыквы. «Мы больше этого не делаем, – подумала Стата, – не украшаем свои орудия труда – лепить цветок на кухонный комбайн нам показалось бы верхом безвкусицы. И все-таки есть в этом особое наслаждение – из обычных вещей делать прекрасные. У нас это тоже сохранилось, но называется теперь дизайном, что вовсе не то же самое».

– Моя мать продавала такие горшки на рынке в Гвадалахаре по пятьдесят песо. El patrón говорит, что я могу получать за каждый по сотне долларов, если продавать их comuna. Как думаешь, он серьезно?

– Думаю, да. Это произведения искусства. В Нью-Йорке я видела в дорогих магазинчиках горшки за двести, триста, четыреста долларов, и они были далеко не так хороши.

Росита пожала плечами.

– Дикость какая-то. Это же просто горшки. Можешь помочь мне, если хочешь. Надо загрузить вторую печь, а девочка, которая обычно мне помогает, уехала сегодня в Карденас с двоюродными сестрами.

– С радостью, – сказала Стата.

– Да, вот такую работу ты можешь выполнять, потому что она годится для женщин. Но от горна держись подальше. Говорят, если рядом крутятся женщины, то металл становится хрупким.

Несколько мгновений Стата стояла с раскрытым ртом, потом рассмеялась про себя. И подумала: «Ах, девочка, черт возьми, как же далеко от МТИ тебя занесло».

Три часа спустя Стата, разгоряченная, покрытая пылью и вымазанная глиной, вернулась в Каса-Фелис. Проходя мимо ворот, она заметила очередь из людей, терпеливо чего-то ожидающих в скудной тени декоративных деревьев. Ампаро и молодой человек, которого Стата раньше не видела, беседовали с первым мужчиной в очереди – indio в поношенных джинсах и чистой, но изорванной футболке. Он показывал Ампаро какую-то резную поделку из дерева. Направляясь в дом, Стата помахала им рукой, и Ампаро рассеянно помахала в ответ. Молодой человек поднял глаза, улыбнулся – белая вспышка на фоне темной кожи – и что-то записал в блокнот.

Стата пошла на кухню, рассчитывая выпить чего-нибудь прохладненького. Там еще одна незнакомка, крупная женщина средних лет, помешивала варево в горшке, над которым плавали восхитительные ароматы mole. Как выяснилось, ее звали Эванхелистой, она приходилась Ампаро двоюродной сестрой и приехала из Апатсингана помогать с хозяйством, поскольку Ампаро теперь с головой ушла в устройство comuna de los artesanos[83] и не успевала делать все сама. Стата с похвалой отозвалась о соусе, достала из холодильника пиво, поднялась в комнату, быстро ополоснулась в душе и надела спортивный купальник.

Потом она плавала. Количество кругов пришлось увеличить вдвое, потому что по длине бассейн не дотягивал до олимпийских стандартов; это немного напрягало, но по крайней мере можно было попрактиковаться в разворотах. Стата вспомнила, как в последний раз плавала в МТИ, как размышляла об отце и его планах; теперь она все знала, но волновалась за него еще больше, чем в прежнем своем неведении. Сам факт его переезда был странным, но то, чем он занимался здесь, тайная механика этих событий оставалась неясной – как и, осознала она внезапно, причины, которые удерживали здесь ее саму. Стата повидалась с отцом, убедилась, что он здоров и не безумней прежнего. Он стрелял в людей, люди стреляли в него – не самое обычное разрешение кризиса среднего возраста, но это его жизнь. Ей не хотелось уподобляться дочерям, которые из ложного чувства вины видят в родителях великовозрастных детей.

Она сделала сто кругов, не особенно заботясь о времени, сосредоточив внимание на совершенствовании разворотов. После финального круга – руки и ноги у нее горели, дыхание сбилось – Стата привычным движением, по-дельфиньи, выскользнула из воды. Она сидела на кромке бассейна и пыталась перевести дух, когда кто-то протянул ей полотенце.

Это был тот самый молодой человек, что стоял с Ампаро у ворот. Стата взяла полотенце, вытерла лицо и снова взглянула на незнакомца. Он выглядел и держался как юноша, но тонкие морщинки на смуглом лице свидетельствовали, что он не так молод, как кажется. На нем были потертые джинсы и рубашка с короткими рукавами; поверх жестких и черных как вороново крыло волос indio пристроились солнечные очки. Он радостно улыбнулся ей и проговорил:

– Впечатляюще. Никогда еще не видел, чтобы кто-то так плавал.

– Я много тренируюсь, – откликнулась она. – Мы знакомы?

Он протянул руку, Стата приняла ее. Ладонь у него была шероховатая и теплая.

– Теперь да. Я Мигель Сантана.

– Кармел Мардер, – произнесла она.

От Статы не ускользнуло, что он внимательно смотрит на нее, но при этом не было чувства, которое обычно возникало у нее под взглядом привлекательных мужчин – например, майора Наки. Сантана смотрел на ее лицо, а не на соски, которые из-за испарения влаги четко проступили сквозь тонкий нейлон ее «Спидо». Она встала, обернулась полотенцем и присела на краешек шезлонга. Сантана последовал за ней и примостился на другом.

Мгновение спустя на площадку перед бассейном вышла Пепа Эспиноса, облаченная в коротенький махровый халатик и бикини, которое поражало как яркостью расцветки, так и своими символическими размерами. Стата считала, что в возрасте сеньоры Эспиносы женщинам таких нарядов лучше не носить, но не могла не признать – этой все к лицу. Журналистка поприветствовала ее коротким кивком и направилась к другому концу бассейна. Там она достала из соломенной сумки телефон и принялась до кого-то дозваниваться. Стата отметила, что Сантана не смотрел вслед репортерше. Гей, что ли? Или просто из вежливости?

– Это вас я недавно видела с Ампаро? – спросила она.

– Да. Из Эль-Сьело и окрестных деревень приходит много народу, у нее небольшой завал с делами.

– А вы ей, значит, помогаете по административной части?

– Вроде того. У меня есть кое-какой управленческий опыт, так что она попросила меня помочь с распределением участков под жилье и поименной регистрацией, а также выяснить, кто каким ремеслом владеет. Вообще-то, в этих краях сильная ремесленная традиция. Тараски до недавних пор пребывали в изоляции, и их традиции сохранились в более-менее первозданном виде. И еще к нам многие переехали из Оахаки.

– Тараски – это индейцы?

– Да. Я тоже индеец, между прочим.

– Без шуток? Знаете, стыдно признаться, но раньше я индейцев не встречала, вы первый. Вот индийцев – да, там, где я живу, они повсюду. Но вы явно получили образование.

– Получил, – сказал Сантана, но его тон не поощрял к дальнейшим расспросам.

Пепа Эспиноса грязно выругалась и швырнула телефон обратно в сумку. Она только что выяснила, что сотовое покрытие в Каса-Фелис крайне ненадежно. В конце концов она достала ноутбук и начала набирать текст.

– А чем вы занимаетесь, когда не организуете ремесленные общины? – поинтересовалась Стата.

– Работаю в Сан-Игнасио.

– Это где?

– Это церковь. Здесь же, в Плайя-Диаманте. – Он широко улыбнулся ей. – Вы не католичка, надо полагать?

– А вот и нет, католичка. Прошла крещение, конфирмацию и прочее. Мой отец – верная опора церкви.

– Но не вы.

– Нет, я забросила христианство, когда мне было тринадцать. Предпочла верить в факты.

– Да, эта религия тоже из древних. А чем же занимаетесь вы сами, когда не гостите в нашем милом городке?

– Прохожу магистратуру в МТИ. Я инженер.

Практика показывала, что на этом признании разговоры обычно заканчиваются, если только собеседник Статы не приходится ей коллегой. Однако на лице Сантаны отразил-ся живой интерес, и он сказал:

– Чудесно! Как, наверное, здорово, когда умеешь проектировать и строить разные вещи. А в какой конкретно отрасли вы трудитесь?

Она начала говорить и, к собственному изумлению, не могла остановиться: рассказала о работе в МТИ, о Шу и остальных коллегах, о затруднениях с эшеровскими машинами и своем невероятном прорыве, о том, какое значение он имел и как она фактически бросила все, чтобы приехать сюда, и о том, почему осталась здесь, как наблюдала за ручным производством и какие чувства при этом испытывала. Говорила и говорила: о своей жизни, о плавании, о том, как ей не хватает чемпионской жилки и что это означает, о личной сфере и о том, почему в ней тоже не все гладко. И о семье: о спятившей покойной матери, об отце, о своей убежденности, что непременно надо что-то сделать, чтобы и у него не съехала крыша. Ей давно не доводилось вести задушевных бесед на испанском, но с матерью они общались постоянно, и Стата поймала себя на том, что рассказывает Сантане о вещах, которыми не стала бы так охотно делиться на английском.

Пока она рассказывала, солнце перебралось с одной стороны террасы на другую. Пепа Эспиноса поплавала немного и ушла. Вернулись из школы дети. Ампаро вынесла поднос с чипсами из тортильи и сальсой, ведерко со льдом и местным пивом, а Стата все говорила, забыв о смущении, изливая накипевшее, глядя в необыкновенные, бездонные черные глаза Мигеля Сантаны. Он же почти не задавал вопросов и совсем ничего (что удивительно для мужчины) не советовал, однако Стата, пересказывая ему самые невероятные эпизоды своей жизни, осознала вдруг, что хочет его одобрения и сочувствия, что ее гложет незнакомый прежде стыд.

Когда солнце начало заваливаться за крышу дома, Сантана взглянул на наручные часы и сказал:

– К сожалению, меня зовут дела.

– Затошнило от скуки?

Он не улыбнулся. Она на миг смутилась и подумала, что слишком часто ведет себя так – отпускает дурацкие шутки, чтобы сбросить неуютное бремя искренности.

– Отнюдь, – ответил он. – С большим удовольствием послушал о вашей жизни. Она так не похожа на нашу. У меня четыре сестры, все они замужем и живут в нескольких километрах от места, где родились. Вы поразительная девушка. – Он протянул руку, и Стата пожала ее. – Что ж, надеюсь снова с вами увидеться. – Он улыбнулся. – Может быть, в церкви.

Сантана ушел.

Она вернулась в дом, переоделась в шорты и гавайскую рубаху и на звук голосов двинулась к кухне. Голоса были громкие и злые, а принадлежали они Лурдес и ее тетке. Войдя в комнату, Стата увидела Эпифанию и Ариэля за дальним концом длинного стола – очевидно, они там делали домашнюю работу и держались при этом тише воды ниже травы, как принято у детей, когда старшие сами ведут себя как дети. Ампаро и Лурдес стояли у двери и ссорились: сверкающие глаза, раскрасневшиеся лица. При появлении Статы обе умолкли.

– Что здесь происходит? – спросила она.

– Она говорит, мне нельзя ехать со всеми в понедельник! – выпалила Лурдес. – Дура!

– Это я-то дура? Так не я же плохо учусь. – Ампаро повернула голову к Стате. – Мне сегодня звонили из школы. Она даже на половину занятий не ходит. – Женщина беспомощно заломила руки: она явно была близка к отчаянию. – Я не могу справляться со всем сразу, со всеми этими новыми делами, да еще присматривать за ней.

– А кто тебя просит? – закричала Лурдес. – Ты мне не мать! И когда я попаду на телевидение, всем будет плевать, какие у меня там оценки по геометрии!

Вопли продолжались, пока на кухню не вошел Мардер.

Оценив обстановку, он спросил Ампаро, в чем дело. Та ответила, и когда Лурдес попыталась встрять с комментариями, Мардер осадил ее одним взглядом.

– Лурдес, прошу тебя до ужина удалиться в твою комнату. Обсудим все позже.

На глазах Статы Лурдес превратилась в маленькую девочку и без единого слова покинула комнату.

В наступившей тишине Эванхелиста, все это время незаметно трудившаяся в уголке, произнесла:

– Сеньор Мардер, скажите, пожалуйста, когда вы хотели бы отужинать и сколько будет человек.

Стата уставилась на отца, удивленная и немножко испуганная. Привычного мягкого, легкого в общении человека с его юморком, свободомыслящего жителя Нью-Йорка, которого она знала всю жизнь, словно и не бывало – его место занял мексиканский патриарх. И она не сказала бы, что ей это нравится.

В воскресенье все они отправились в церковь; Скелли тоже присоединился к ним и сел за руль. Ампаро с детьми и племянницей ехала в фургоне, за ними пыхтел красный грузовик, а следом – вереница всевозможных колымаг, забитых людьми в выходной одежде. Спереди и сзади колонну прикрывали тамплиеры на пикапах, ощетинившихся автоматами. Из всех обитателей Каса-Фелис от посещения службы отказалась только Пепа Эспиноса. Стата едва не последовала ее примеру, но все-таки удержалась в память о матери, которая из любви к Мардеру водила детей в церковь во всех положенных случаях, хотя сама отнюдь не отличалась религиозностью. Стата не предвидела ничего, кроме обычной скуки, но ее ожидало три сюрприза.

Первым оказалась церковь Святого Игнатия. Снаружи Сан-Игнасио выглядела самой обыкновенной, даже немного несуразной постройкой с белеными глинобитными стенами, однако изнутри не походила ни на одну известную Стате церковь. Никаких унылых статуй и полотен девятнадцатого века: стены переливались всеми цветами радуги. На фресках, исполненных в местной народной традиции, библейские сцены были населены индейцами в белых хлопковых одеждах, соломенных сомбреро и полосатых серапе былых времен; ярко раскрашенные статуи изображали страдания святых и пророков – а те, кто их создал, знали толк в страданиях. Пьета[84], святой Себастьян, пронзенный стрелами, а за алтарем – огромное распятие с уродливо скорчившимся телом Христа, прибитым к массивному кресту из необработанной древесины огромными чугунными гвоздями и обильно источающим кровь из пяти священных ран[85].

Второй сюрприз преподнес Скелли, сидевший по другую сторону от отца: он повторял все необходимые жесты и с самым искренним видом произносил требуемые слова, хотя Стата доподлинно знала, что Скелли – язычник не хуже викингов, задира и насмешник. Она не совсем понимала, в чем тут подвох: может, и вправду что-то такое было в местной воде – или делал все из элементарного уважения к отцу, как и она сама?

Паства на две трети состояла из женщин и детей, но присутствовали и мужчины – типы с суровыми лицами и татуировками в виде слезинок на лицах. Любопытно, подумала она, как выглядит духовная жизнь убийцы?

Как обычно и бывало в тех редких случаях, когда Стату заносило в церковь, ее мысли плавно перетекли от службы к ее собственной жизни и делам. Она подумала, что стала жертвой некоего расстройства, упадка сил, поражающего иногда энергичных, сверх меры честолюбивых людей. Ей вспоминались бывшие одноклассники, которые пробивали себе дорогу в самые престижные колледжи, потом в лучшие программы для аспирантов, но затем, практически уже сделав образцовую карьеру, попросту исчезали. Одна девушка повесилась; из прочих кто уехал в Индию, кто в глушь – жить в каких-то коммунах, кто ушел в круго-светное плавание. И вот теперь сама Стата оказалась вместе с отцом, который тоже чокнулся, хотя оставалось непонятным, как и почему (но она обязательно все выяснит, это уже вопрос гордости), в центре этакой гражданской войны в родном городке своей матери. Ну не странно ли?

Священник читал проповедь о блудном сыне. Многие люди, говорил он, отождествляют себя с дурным братом, с беглецом, потому что это проще всего. Ты поступаешь плохо, но получаешь прощение. Однако большинство похоже вовсе не на дурного брата, а на праведного. Люди хотят понять, почему нечестивцы процветают, почему для них закалывают откормленного тельца. Они исполнены зависти, вынашивают обиду на отца – и грозящая им опасность коварней, потому что дурной брат знает, что он дурной, и стремится к прощению, тогда как праведный считает себя хорошим и не мыслит о прощении, а потому достается дьяволу.

Стата слушала эти наставления внимательно, хотя их посыл влетал в одно ее ухо и вылетал из другого, поскольку она верила лишь в один вид морали: можешь делать все, что хочешь, пока это не вредит другим людям. В зеленой рясе и со строгим лицом священник выглядел несколько иначе, но это, вне всяких сомнений, был Мигель Сантана: вот и третий сюрприз.

– А вы не говорили, что вы священник, – шутливо упрекнула она его, встретив после службы в дверях церкви.

– А вы и не спрашивали, – парировал он, – но наверняка догадывались, иначе не было бы этой прекрасной исповеди.

– Я не исповедовалась. На исповеди ведь положено каяться в грехах и обещать, что больше так делать не будешь.

– Ну а вы что делали? – спросил Сантана, бросив на нее такой странный взгляд, что она потупила глаза и сменила тему.

– А церковь у вас ничего так. Куда подевались старые плаксивые святые?

– Их сожгли во время революции. Как мне рассказывали, тогдашний священник, отец Хименес, был настоящим гением. Он дал революционерам спалить всю безвкусицу, а потом объявил церковь музеем народного искусства и нанял людей, чтобы ее украсили живописью и скульптурой в традиционном стиле. Он даже открыл что-то вроде школы ремесел, и когда сельское хозяйство развалилось и люди начали голодать, он набирал местных умельцев, чтобы те учили детишек. Вот почему в вашей colonia так много хороших мастеров. Когда светские власти спохватились, церковь уже была национальным достоянием, а после того как революционная горячка пошла на спад, отец Хименес стал потихоньку проводить службы, ну и вот результат.

Он хотел что-то добавить, но тут Стата обратила его внимание на оборванного мужчину в дверях, который явно дожидался священника. Он попросил, чтобы ему освятили четки. Отец Сантана исполнил скромный обряд со всей торжественностью, тощий смуглый крестьянин коротко его поблагодарил и удалился.

– Хорошо, наверное, иметь сверхспособности, – заметила Стата.

– Есть такое мнение, – сказал отец Сантана, снова улыбнувшись, – но оно ошибочно. Уверен, вы достаточно разбираетесь в теологии, чтобы не впадать в подобное заблуждение.

Подошел Мардер, пожал священнику руку и похвалил проповедь, а потом добавил:

– Должно быть, трудно быть священником в краях, где убийства, пытки и похищения в порядке вещей. Как вы справляетесь с этим?

– Обычно никак. Совершаю службы по усопшим.

– И не выступаете против насилия?

– Нет.

– Вы боитесь? – спросила Стата.

– Нет, за себя не боюсь. Но если я заговорю, то меня сразу же убьют, и какое-то время некому будет служить по усопшим. Я вижу, вы разочарованы. Что ж, бо́льшую часть своей истории Церковь вела деятельность в людских сообществах, где убийства и грабежи были обычным делом, Мичоакану до них далеко. Любой представитель Анжуйской династии или рода Сфорца, не говоря уже о типичном конкистадоре, сожрал бы Ла Фамилиа с потрохами. Вы могли заметить, что в церкви было множество тамплиеров и их родных, в то время как Ла Фамилиа относится к религии несколько иначе.

– Своего рода христианский культ, но с кулаками, я так понимаю, – сказал Мардер.

– Христианский только в том смысле, что они по-прежнему убивают людей во имя Господне, – проговорил священник, погасив улыбку. – Помилуй нас всех Бог.

11

Поездка в аэропорт прошла без происшествий – потому, вероятно, что кемпер Мардера сопровождали два джипа и пикап, под завязку набитые вооруженными до зубов людьми. Эль Гордо не подвел с охраной, и Мардер уже не чувствовал себя таким уж дураком. Лурдес трещала без умолку, сев на уши Стате, которая сносила эту болтовню с гораздо бо́льшим терпением, чем можно было ожидать. Пепа тоже тараторила без остановки, но уже по мобильному, явно обрадованная, что наконец-то вернулась в лоно цивилизации. Самолет Скелли заказал через одного из своих бесчисленных «знакомых». Двухмоторный турбовинтовой «Кинг Эйр 350» должен был проделать путь из Карденаса до Международного аэропорта имени Хуареса менее чем за час и как будто бы не имел никакого отношения к Ла Фамилиа. Салон был рассчитан на двенадцать пассажиров, но они летели впятером – Мардер, его дочь, Скелли, Пепа Эспиноса и Лурдес Альмонес, – так что каждый смог выбрать место себе по вкусу. Мардеру приглянулось роскошное сиденье рядом с Пепой Эспиносой.

– Что пишете? – поинтересовался он. Полет длился уже двадцать минут, и пока на все попытки завязать беседу журналистка отвечала коротко и сердито.

– Книгу, – отозвалась она, бойко постукивая по клавишам ноутбука. Мардер вздохнул и уставился мимо нее в иллюминатор, на укутанные зеленью склоны Южной Сьерра-Мадре. С высоты в двенадцать тысяч футов вряд ли можно было что-то разглядеть, но создавалось впечатление, что здесь нет никаких следов человеческого присутствия. Совсем как во вьетнамских горах. Казалось, перед тобой сплошной зеленый ковер, совершенно необитаемый, но внешность обманчива: под волнистым изумрудным одеялом пряталась целая цивилизация и сражались армии.

– О чем? – рискнул он еще раз.

– О подлости и вероломстве вашей страны, мистер Мардер. Об этом должно говориться в любой книге, написанной в Мексике. От этой уродливой темы нам никак не уйти.

– И о каком же виде вероломства? Их немало.

– О наркотических войнах. Вы в курсе, как зародился этот чудовищный бизнес? Ну конечно же, нет; вы, как и вся ваша нация, пребываете в добродетельном невежестве.

– Может, расскажете об этом? Скоротаем время, а заодно меня пристыдите.

И снова эта почти что улыбка. Обворожительно!

– Ну хорошо, – сдалась она. – Так вот, когда разра-зилась Вторая мировая, японцы обрубили вам поставки опиума с Дальнего Востока. Американское правительство вынудило Мексику разбить огромные маковые плантации, чтобы удовлетворить потребность в морфии. После войны нужда в мексиканском опиуме отпала, так что фермеры Синалоа и Мичоакана начали выращивать мак для незаконных целей, чтобы не вылететь в трубу. А в Мексике любое незаконное дело – источник прибыли и двигатель политики. Наша вечно правящая партия, ИРП, нашла общий язык с наркобаронами. У каждого партийного cacique были связи с местной мафией. Все шло как по маслу, пока ваши власти не ужаснулись, какой поток героина поступает от нас в Штаты, и не надавили на мексиканское правительство, чтобы то разобралось с производителями опиума. В итоге все поля были опрысканы химикатами, любезно предоставленными гринго. Крестьяне разорились, а вот банды переключились на другие дела – ввоз и переброску кокаина, мета и, разумеется, бессчетных тонн марихуаны. Примерно в то же время El Norte перестало устраивать состояние мексиканской демократии. Однопартийная система? Это оскорбляло утонченный вкус Вашингтона. Началась поддержка других партий, и тайная, и открытая, так что в конце концов система ИРП развалилась, и теперь у нас по режиму на каждую половину страны, а то и по несколько режимов, которые держатся на убийствах, вымогательствах и похищениях, финансируются на штатовские деньги и комплектуются автоматами, за что нужно благодарить вас и ваше конституционное право на ношение оружия. Вот о чем моя книга, мистер Мардер.

Ее щеки налились румянцем, светло-карие глаза сверкали. Все это он уже слышал прежде от своей любимой, так что для него это была скорее любовная песнь, чем обличительная речь, как хотелось бы Эспиносе.

– Я не имею никакого отношения к антинаркотической политике Соединенных Штатов. Вообще-то, я ее порицаю. И, как вы наверняка уже от меня слышали, я считаю себя мексиканцем в той же мере, в какой и американцем.

– Нет, вы чистой воды гринго. Кто вас просил приезжать сюда и лезть в жизнь людей? Вы все время что-то организуете, кого-то запугиваете, командуете, разбрасываете доллары пачками, и все это ради того, чтобы потешить свое самолюбие. О, смотрите, как я всем помогаю!

– Так вы жалеете, что я вам помог? – мягко спросил он.

Журналистка открыла было рот, но тут же закрыла, и ее лицо опять потемнело, но уже не от гнева. Она сделала глубокий вдох и проговорила, стараясь не встречаться с ним взглядом:

– Да, я веду себя как стерва. Прошу прощения. Я и в самом деле вам благодарна, но…

– Вас раздражает, что вы чем-то обязаны американцу?

– Да. Очень.

– Позвольте заметить, это говорит о нетерпимости, обычно не свойственной людям с вашим складом ума. Уверен, вы не одобряете американцев, которые делают обобщения насчет мексиканцев. И, как уже было сказано, я считаю себя мексиканцем в той же степени, что и американцем.

– Бред. Вы тут и не жили никогда.

– Напротив. Последние тридцать лет я прожил в мексиканской семье. Мой дом находился на Манхэттене, но, закрывая за собой дверь, я попадал в Мексику. Мы разговаривали только на испанском. Ели в основном мексиканские блюда. Смотрели мексиканские передачи и ходили в испаноязычную церковь. Я имею очень основательное представление о мексиканской культуре, в том числе о литературе и поэзии, и почти все это читал в оригинале. Мои дети свободно говорят на обоих языках и принадлежат к обеим культурам. Ну да, я мексиканец не до мозга костей: не пеон с тортильями и пульке, не pelado[86] из трущоб, но этого и про вас не скажешь. И вообще-то, рискну предположить, что если мы устроим песенный конкурс по ranchera, то вы можете и не выиграть.

– Хорошо, убедили. Вы мексиканец. Просто из любопытства: случалось ли вам бить жену и путаться с молодыми девицами?

– Да, изменил однажды. Но бить не бил. Мы до безу-мия любили друг друга почти все время, что пробыли вместе.

– Maricón![87]

Мардер рассмеялся.

– Так вы и мексиканских мужчин не жалуете. Печальный опыт?

Она покачала головой, встрепенувшись, как лошадь, и посмотрела ему прямо в глаза.

– Слушайте, Мардер, чего вам надо от меня? Я же сказала, что благодарна вам за помощь, и это правда. Но никаких отношений между нами нет. Такое только в кино бывает, что если ты спас кому-то жизнь, то теперь вы связаны на веки вечные. Ясно?

– А почему отношений-то нет? Я вам физически неприятен?

– У-у-у, мать вашу! Да я вообще не знаю, кто вы такой и чем занимаетесь. Тоже бандит, скорее всего. Для редактора вы слишком ловко обращаетесь с оружием – а я редакторов навидалась. А то и еще хуже – богатей с нечистой совестью и бредовыми идеями, которому вздумалось облагодетельствовать мексиканскую бедноту. И если уж быть до конца откровенной, то мне кажется омерзительным то, что вы творите с этой девочкой.

– С Лурдес? А что такого я с ней творю?

– Кормите фантазиями о славе на ТВ. Это крайне жестоко, и я совершенно не понимаю, зачем вы это делаете.

– Полагаете, она недостаточно красива?

– Для крестьянки-indio она довольно изящна. Но она не умеет ни двигаться, ни говорить, ни одеваться, и даже если ее научить, то все равно кожа ее на три оттенка темнее стандарта. Я вам сейчас расскажу, какой будет ее кинокарьера, сеньор Специалист по Мексиканской Культуре. Если она раздвинет ножки перед продюсером, а потом режиссером, а потом помощником режиссера, а потом другом помощника, то получит роль в массовке, служанки там или гувернантки, и всех реплик у нее будет «Да, сеньора» и «Слушаюсь, сеньор». Если окажется достаточно умна – пока что, кстати, этим и не пахнет, – то станет подружкой сколько-нибудь известного актера и будет жить в квартирке в Поланко, пока не заскучает или не постареет. Тогда перекинется в элитные девочки по вызову, потом в менее элитные и, наконец, если ей очень повезет и она не умрет от наркотиков или побоев, лет в пятьдесят вернется в Плайя-Диаманте и станет работать официанткой.

– Не верю, – сказал Мардер. – Это просто no importa madre и недостойно вас. Вот вы какого черта рискуете своей шкурой и рассказываете мне о творящихся здесь делах? А потому что верите: даже в Мексике с ее безвременьем жизнь может измениться. Она уже меняется. И даже если вы правы и Лурдес обречена, то все равно будет хорошо, если хоть раз в жизни кто-то без всякой корысти ей поможет. Она думает, что дорогое барахло сделает ее счастливой. Я ей накуплю столько барахла, сколько захочет, и она поймет, что в жизни не это главное. Как знать? А может, она научится играть. Вы наверняка в курсе, что по количеству театров Мехико чуть ли не первый город в мире. А вдруг она не станет трахаться с продюсером и не опустится до шлюхи; вдруг выйдет замуж за хорошего парня и через десять лет будет играть в пьесах Лопе де Веги или Фелипе Сантандера[88] и чувствовать себя счастливой? И да, это Мексика, страна, состоящая из тех, кто имеет и кого имеют, но вообще-то это не закон. В паспорте не пишут, chingón ты или chingada, да и многие миллионы мексиканцев в это не верят. Моя жена тоже не верила. И мне жаль, что вы так смотрите на жизнь. Наверное, вы нередко чувствуете себя несчастной.

– Не чувствую, – огрызнулась она. – Да с чего вы взяли, что я несчастна? Я на пике карьеры. Я репортер «Телевисы», черт побери!

– Камера вас явно любит.

– Вы к чему клоните? Что я красивая дурочка?

– Разумеется, нет, но такие намеки вас явно задевают. Потому-то вы пишете книгу и надеетесь, что серьезную. – Он показал на экран ноутбука. – Может, и так, но, судя по тому, что я сейчас вижу, вам не обойтись без хорошего редактора.

– Да пошел ты знаешь куда, Мардер? – прокричала она. – Может, пересядешь куда-нибудь? Тут свободных мест полсалона!

Это соответствовало истине, но самолет был маленький и тихий, а она на последних репликах отнюдь не понижала голоса. Скелли оглянулся через сиденье, потом в проход высунулась мордашка Статы. Скелли происходящее явно забавляло, Стату – беспокоило.

– Пересяду, если хотите, – произнес Мардер. – Простите, что так расстроил вас.

Он пересел к Скелли, и тот сразу заговорил:

– От ворот поворот. Надо будет тебя поднатаскать, шеф, а то так и не залезешь к ней в штанишки.

– А я и не пытался.

– Да ну?

– Да. Если честно, это от одиночества. Мне не хватает Чоле, и я хотел культурно побеседовать – может, даже на литературные темы – с привлекательной, умной и начитанной молодой мексиканкой. И сел в лужу. Я забыл, что определенная прослойка мексиканцев смотрит на американцев примерно так же, как американцы на… не знаю, кто у нас считается самой низкой, самой пошлой и злобной мразью?

– Мексиканские наркоторговцы?

– Ну вроде того. Русские олигархи, африканские клептократы. Мошенники из хедж-фондов. Короче, те, кто даже презрения не заслуживает. А белые американцы среднего класса такое слышать не привыкли, особенно от народа, в котором их приучили видеть одних гувернанток да сборщиков фруктов.

– Но Чоле…

– Да, Чоле была не такой. На мое счастье, она умела общаться на чисто духовном уровне. Иное дело ее отец – мексиканский аристократ старой закалки, причем сварливый сверх меры, потому что раньше он был hacendado, а потом владел второсортной гостиницей во второсортном курортном городишке, и он решил, я хочу с корыстными целями… ну, сам понимаешь. И все-таки она во многом напоминает мне Чоле. Умом, пылкостью, даже внешностью и тем, как держится. Я потерял бдительность и в результате выставил себя дураком.

– Ну не знаю, Мардер. Она разгуливала у бассейна в бикини, которое уместилось бы в сигаретную пачку. Как по мне, она горячая штучка и хочет, чтобы люди это знали. Может, я сам тогда попробую.

– Попробуй-попробуй. Она как раз говорила, что подыскивает себе злобного коротышку-гаучо, желательно американца, с минимальным знанием испанского.

– Но с огромным пенисом.

– Да-да, и это тоже. Подойди и помаши им у нее перед лицом. Разрешаю.

– Знаешь, а ты прав – она и вправду немножко напоминает Чоле, – сказал Скелли. – Может, такой бы она и стала, если б ее жизнь сложилась, как должна была, и ты не оторвал бы ее от родимой почвы.

Конечно, Скелли не хотел его ранить, но жестокая правда его слов больно задела и потрясла Мардера, и у него не нашлось шутливого ответа. Он встал и уселся рядом с дочерью, которая нацепила наушники и уткнулась носом в ноутбук. На дисплее мелькали сложные технологические схемы. Заметив отца, она захлопнула ноутбук и вытащила наушники.

– Что там были за крики? Я даже сквозь музыку услышала.

– Ла Эспиносу не устраивало мое присутствие.

– Да неужели? Ну и пошла она куда подальше! Это твой самолет. И разве не ты спас ее от банды головорезов?

– Давай не будем о ней, надоело. Ты сегодня разговаривала с Лурдес. Что у нее на уме?

– Ну, рисоваться она умеет, этого не отнять. Но я впервые вижу, чтобы человек был так погружен в массовую культуру. Знаменитости, украшения, воззрения ее подружек и все такое прочее. Она уверена, что обязательно прославится и разбогатеет и что это ей на роду написано. Но в принципе девочка хорошая. Хочет вернуть маму на родину и купить ей большой дом. Ее удивило, что я работаю, раз ты такой богатый.

Она умолкла и с любопытством посмотрела на него.

– Но на самом-то деле не особо богат, правда? В смысле, по американским меркам. Если честно, я ума не приложу, откуда ты взял столько денег, что бросаешься ими направо-налево. Купил Каса-Фелис, чартеры заказываешь…

– Да так, повезло с инвестициями, – сказал Мардер, надеясь, что обойдется без допросов с пристрастием, которые ему периодически устраивала дочь.

Обошлось. Пожав плечами, Стата продолжила:

– В общем, когда стало ясно, что я не в курсе последних сериальных новостей, она достала наушники и пересела к окну.

– Какая бесхитростная жизнь. Почти завидую ей. Ну а как твоя непростая жизнь, дочь моя? Как настрой?

– Если честно, я в легком офигении. Не ожидала такого.

– А чего ты ожидала?

– Ну не знаю. Застать отца в гостиничном номере, в глубокой депрессии и посреди запоя. А тут и Скелли, и вся эта… не знаю, тут что-то такое происходит, и я каким-то образом в этом увязла, завалила магистратуру к чертям…

– Да брось. Что, не могут отпустить тебя на пару недель?

– У нас такое не проходит, пап. Не в таких программах и не с такой конкуренцией. Я предложила важную идею по проекту. Шу ухватился за нее, обеспечил максимальную поддержку. Мне бы удвоить усилия, а я взяла и уехала. Его это не обрадовало.

– Мы летим в аэропорт. Можешь сегодня же вернуться в Бостон.

– Знаю. Думала об этом. Только… у тебя бывало когда-нибудь такое, чтобы жизнь совсем перестала удовлетворять? И вроде все в порядке – хорошая работа, жилье, достаточно денег, друзей, секса, только все равно что-то не так?

– Да, отлично понимаю, о чем ты говоришь. У меня такое было примерно в твоем возрасте: жизнь устроена, достойная работа, жена, но в один прекрасный день я сел на мотоцикл и укатил в Мексику.

– Ну да, знаю. И сейчас то же самое. Сорвался из Нью-Йорка и переехал сюда.

– Отчасти, – сказал Мардер, слегка покривив душой. – Но у меня появились кое-какие дела. А редактором я проработал достаточно долго. Просто проснулся однажды утром, и все было кончено. И я люблю Мексику. Знаешь, эти места напоминают мне о твоей матери – голоса, запахи, цвета…

– Да, как если бы наша квартира разрослась до целого мира.

– Точно. Но твое место, похоже, и в самом деле в Кембридже.

– Да, только… слушай, вопрос может показаться странным, но ты сюда не за смертью приехал?

Мардера на миг пробрал озноб. Да уж, с умной дочерью нелегко, а с ее фантастически проницательной матерью было еще труднее.

– Не вполне тебя понял.

– Я имею в виду оружие, и Скелли, и то, что случилось на днях, – нападение то есть. Ты ведь не рассчитываешь, гм, победить этих ребят, правда?

Мардер через силу усмехнулся.

– Ну, это было бы не только самоубийством, но и грандиозным достижением, не находишь? Нет-нет, тут дело в другом: я хочу здесь жить и не хочу выгонять скваттеров, а для этого нужно показать бандитам, что меня нельзя тронуть безнаказанно. Я заключил союз с одной из сторон, и этого должно хватить. К сожалению, дела в Мичоакане по-другому сейчас не делаются. Но это не твоя жизнь. Я не ожидал твоего приезда, так что, думаю, из аэропорта тебе стоит сразу лететь в Бостон.

– Ага, понимаю, хочешь от меня избавиться. Но ты, между прочим, взвалил на себя устройство небольшого поселения. Скелли хорош как военный инженер, но он – не я. Вам надо будет как-то очищать сточные воды, производить и распределять солнечную энергию, подключиться к сети, плюс еще вся логистика, планирование очередей строительства… без этакого босса не обойтись. Конечно, ты можешь кого-нибудь нанять, но мне кажется, я бы справилась. В Америке принято, чтобы дети делали собственную карьеру и приезжали к родителям раз в год, но так людям жить не годится. Тут так и не живут – не хотят, по крайней мере. Местных просто убивает, что их родным приходится ехать на север за длинным баксом. Забавно: я вот все время трещала про то, что бедные регионы может спасти технологический скачок, как произошло с телефонами, а тут возможность сама идет в руки. Мы могли бы перейти на солнечную энергию, беспроводные коммуникации и обустроить все по последнему слову техники, но с учетом особенностей сельской ремесленной экономики. Автономное 3D-производство – то, над чем я работала, – неизбежно станет новым словом в промышленности, но я вот о чем подумала: когда у всех будет доступ к автоматически произведенным и почти бесплатным товарам, возникнет спрос на уникальные вещи, с любовью изготовленные человеческими руками. Это уже происходит, а дальше – больше. И еще интернет-маркетинг, это отдельная история. Нам понадобится сайт, аккаунт на «Этси»[89], система выполнения заказов, система учета…

– А ты что-то в этом смыслишь? Я думал, ты инженер-технолог.

– Пап, сейчас это умеют даже четырнадцатилетки. Суть инженерии в решении задач, а тут круг задач очень интересный. Такой ответственной работы мне не доверят еще много лет, и готова поспорить, если б я изложила эти идеи на бумаге, то мне бы разрешили делать по ним дипломный проект. Я бы и Шу смогла заинтересовать. Короче говоря, если обо всем забыть и представить, что я хотела бы наняться к тебе на работу, неужели ты бы меня не взял?

– А ты уверена? – спросил Мардер. Его сердце выделывало странные штуки в груди.

– Нет, но сейчас мне это кажется правильным. Думаю, мама тоже этого хотела бы.

– Хорошо, ты принята, – сказал он, с трудом выдавив из себя слова, потом обнял Кармел и поцеловал в висок.

Откуда взялась эта отчаянная нежность, подумал Мардер, где ее источник? Что-то, всегда дремавшее в нем – или выросшее из мексиканской земли, из ситуации, в которой он очутился? Он ехал сюда с целью сбросить всю шелуху, обнажиться перед лицом смерти, но почти с первых же минут его мнимого побега сложности начали разрастаться, как лианы, и опутали его со всех сторон. Однако он не чувствовал желания выпутываться и не стал бы просить пилота, чтобы тот умчал его из Мехико в дальние края и бросил среди чужаков. Мардер пытался сбежать и потерпел неудачу, а теперь его все глубже затягивало во что-то странное и опасное, и дочь он тащил за собой. А может, и не он: за всем этим стояла тень его жены, это она была движущей силой.

Он выглянул в окно. Самолет сбросил высоту тысяч до десяти. Теперь под ними тянулась иссушенная земля – пустынные восточные склоны Сьерры, а вдали уже можно было различить громадное коричневое пятно, растекшееся на севере до горизонта.

– Долина Мехико, – сказал он, показав на пятно. – Чиланголандия.

– А почему жителей Мехико называют Chilangos?

– Понятия не имею. И кажется, сейчас популярнее слово Defeños, то есть жители distrito federal[90], или Дефе, как его называют. Господи, да он и вправду огромный.

– На Лос-Анджелес похож.

– О, Дефе гораздо крупней. Лос-Анджелес по сравнению с ним захолустный городишко. Но большинство американцев ничего не знает о культуре Мехико, хотя это крупнейший город на планете и подлинная столица Латинской Америки, то есть территории с населением в полмиллиарда человек. Культурный империализм в действии. Тут больше, чем в любом другом городе мира, музеев, концертных залов, да чего угодно. Если б европейский интеллектуал восемнадцатого или девятнадцатого века отправился в Новый Свет, то равных себе он нашел бы здесь, а не в Нью-Йорке или Бостоне, причем они в то время были раз в десять меньше Мехико.

– Да, мама рассказывала. Ты покажешь мне достопримечательности?

– А я их не знаю – был тут всего один раз. Здесь мы с твоей матерью поженились, а потом уехали.

Самолет нырнул в смог, и голубого неба как не бывало. Наконец он мягко сел на взлетно-посадочную полосу и подрулил к гражданскому терминалу. Они сошли по спущенному трапу, вдыхая разреженный воздух, от которого першило в горле. Пахло авиатопливом и отработанными газами. За невысоким ограждением стоял мужчина в форменной одежде, державший в руках табличку с надписью СЕНЬОР МАРДЕР; оттуда же махал рукой молодой человек в жилете фотографа, явно поджидавший Пепу Эспиносу. Не говоря никому ни слова, она вырвалась вперед, но вдруг, к удивлению Мардера, остановилась, повернулась на каблуках, подошла к нему и посмотрела в глаза.

– Я сожалею, – произнесла она. – Всей душой. Наверное, у меня посттравматический синдром. Я не имела права так с вами разговаривать. Простите меня, пожалуйста.

– Вам не за что извиняться, – сказал Мардер. – С замечанием насчет книги я перегнул палку.

Она улыбнулась.

– В смысле манер – может быть, но не по существу. Я понимаю, что хочу сказать, но сами слова подбирать трудно.

– Есть много довольно известных писателей, которые говорят то же самое, – заметил Мардер, улыбнувшись в ответ.

– И… я только что созвонилась со своим продюсером, упомянула о вас и ваших делах – не в лестных тонах, должна признаться, – но он сказал, что из этого может получиться сюжет. В смысле, из вашей истории, и она хорошо вписывается в нашу серию репортажей о наркотерроре. У меня осталась запись, что происходило в тот день на насыпи, и мы хотим пустить ее в эфир. Вы бы согласились дать интервью, принять у себя съемочную группу?..

– Только если вы тоже приедете.

– Думаю, это я вам могу гарантировать. – Она протянула руку. – Спасибо. Кажется, у меня есть ваш домашний номер. Я позвоню.

– Минуточку. Взамен я хотел бы попросить об одолжении.

– Да?

Тон был настороженный.

– У меня назначена встреча с Марсиалем Хурой, я представлю ему Лурдес.

– С Марсиалем? Серьезно? Впечатляет. Вы полны сюрпризов, сеньор Мардер.

– Лучше просто Рик. Да, у нас есть в Нью-Йорке общие знакомые. Я напомнил Марсиалю о кое-каких прежних услугах, и он любезно согласился уделить нам несколько минут. Однако вы очень меня обяжете, если перед этим потратите немного времени на Лурдес – поможете подобрать одежду, что-нибудь поэффектней, чтобы не казалось, будто она только что с rancho, покажете, как наносить макияж. И объясните все то, о чем мы говорили: как двигаться, где держать руки и так далее. К вам она прислушается. Она думает, вы и по воде ходить можете.

– Это вы творите чудеса, если уговорили Марсиаля Хуру посмотреть на никому не известную девчонку.

Не сговариваясь, оба взглянули на никому не известную девчонку. Та стояла перед входом в терминал, пританцовывая под музыку в наушниках, и улыбалась; ее длинные черные волосы раздувал легкий ветерок, и вся она излучала сияние, очевидное любому взору. Работник аэропорта, проходивший мимо по делам, так засмотрелся на нее, что налетел на багажную тележку и обрушил на асфальт гору чемоданов.

– Как я и говорил, – прокомментировал Мардер, и Пепа беззаботно рассмеялась – приятный звук, который он слышал впервые, но хотел бы услышать вновь.

– Хорошо, я все сделаю, – сказала она. – Когда собеседование?

– Завтра в четыре. Мы остановились в отеле «Маркис Реформа».

– Само собой. Откуда вы берете деньги, Рик, если позволительно задавать американские вопросы столь почтенному мексиканскому господину?

– Инвестиции, – пояснил он.

– Нет ответа безопаснее. Буду у вас в десять.

Она еще раз протянула руку. Уместней всего было бы ее поцеловать, но Мардер лишь крепко пожал, как истинный гринго.

Мардеру уже доводилось ночевать в Мехико в прошлый приезд – на кровати в одном из крохотных номеров какого-то pension[91] в Тепито. В той комнате пахло подгоревшим жиром из taquería на первом этаже, по полу сновали огромные тараканы, но с девушкой, что почивала на кровати, номер превратился в зачарованный сад. Они только что поженились. Ни запах, ни копошение насекомых нисколечко не отвлекали их от новообретенного плотского рая, о котором они потом вспоминали всю жизнь. Однако в «Реформе» стояла огромная удобная кровать, и, погружаясь в дремоту, Мардер предавался приятным эротическим фантазиям и печальным воспоминаниям.

Из них его вырвал стук в дверь. Он присел на кровати, застонал, когда сила тяжести всей своей мощью обрушилась на его голову, накинул гостиничный халат, открыл дверь и увидел Скелли.

– Который час?

– Около восьми.

– Катись отсюда. Я еще посплю.

– Ну уж нет, шеф. Впереди длинный день. Мне надо встретиться кое с какими людьми, и требуется твое присутствие. Я принес тебе подарочек.

Скелли протянул ему большой бумажный пакет. Внутри оказалась какая-то хитрая путаница кожаных ремешков; Мардер вынул подарок, расправил и только тогда понял, что перед ним.

– Плечевая кобура?

– Ага. Если носить пистолет в штанах, задницу себе можно прострелить.

– Как заботливо с твоей стороны. Я так понимаю, ее на встречу надо надеть? Те, к кому мы идем, ходят при оружии?

– Ничего подобного. Они добропорядочные торговцы смертью, но принимают только наличные и живут в неблагополучном районе. Слыхал про Истапалапу?

– Слыхал. Сколько нужно наличных?

– Сотня кусков, не больше и не меньше.

– Песо?

Скелли закатил глаза.

– Надеюсь, тебе не составит труда раздобыть такую сумму?

– Ну да, позвоню Берни и попрошу перевести в какое-нибудь местное отделение HSBC[92]. Так мы поэтому идем при оружии?

– Именно. Я подумал, не нанять ли одного-двух sicario, но с чужими никогда нет уверенности – вдруг им и самим что-нибудь взбредет в голову. А поскольку ты у нас Дик Соколиный Глаз…

– Ну да. Давай-ка я прямо сейчас и позвоню.

Он воспользовался гостиничным телефоном. Бухгалтер был дома.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Рик, – сказал Берни Нейтан, выслушав его просьбу. Голос в трубке казался незнакомым: голос человека, который никогда ни в кого не стрелял и в которого тоже не стреляли, эхо прежней жизни.

– Да, Берни, тут сделка с недвижимостью. Если подкинуть авансом немного наличных, то может оказаться очень выгодно. – Попрощавшись, он взглянул на Скелли. – Ну и на что же пойдут эти деньги?

– Закупим минимум необходимой техники, чтобы casa не так просто было взять, если кто-нибудь насядет на нас всерьез. Из того, что будет в наличии. У них там все из советских запасов, но всякого бракованного барахла нам не надо, так что придется платить по максимуму. Одевайся, шеф. Человек ждет.

– В такую рань? – удивился Мардер, но сбросил халат и натянул брюки, потом футболку и старые кожаные гуарачи. – Я думал, такие дела проворачивают глухой ночью.

– Только в кино. Хреново выглядишь, кстати говоря. Ты чем вчера занимался?

– Ничем особенным – пока ты там якшался с международной мафией, мы славно поужинали в «Ауре» на первом этаже, а потом Кармел и Лурдес пошли в ночной клуб.

– Ты выпустил эту девчонку ночью в большой город? И как еще ее не свистнули прямо с улицы?

– Да ладно тебе, она с Кармел была. А Кармел может за себя постоять.

Он кое-как нацепил на себя кобуру, засунул в нее «кимбер», и Скелли помог подтянуть ремешки. Мардер вздохнул. Еще одна вещь, к которой он не был готов: оказывается, его дочурка тоже вооружилась. Когда прошлым вечером он высказал те же опасения насчет Лурдес, что и Скелли, Стата продемонстрировала ему дедовский «кольт-вудсмен» и заверила, что не будет выпускать красавицу из виду. Проводив их взглядом, Мардер немного послонялся по близлежащему дорогому району, отыскал бар с телевизором и стал очевидцем того, как «Лос Тигрес» громят «Морелию» (три – ноль), в непривычных количествах поглощая темную выдержанную текилу, вкус которой и сейчас чувствовал на языке. Впрочем, зубная паста и щетка решили проблему. Он ополоснул лицо холодной водой, надел пиджак и вместе с другом покинул номер.

Скелли взял напрокат старенькую белую «Джетту». Они направились в отделение HSBC на Пасео-де-ла-Реформа, расположенное в нескольких кварталах от отеля. Мардер обнаружил, что ремни безопасности не желают его отпускать; пока он ругался и щелкал застежкой, Скелли (который не пристегивался никогда) бессовестно хихикал. Высвободившись наконец, он со спортивной сумкой, как заправский bandito, прошел в банк, обратился к служащему и изложил суть проблемы. У него попросили паспорт и кредитную карту, затем последовало несколько звонков и подозрительные переглядывания. Мардер пару раз уловил фразу «эксцентричный американский миллионер». Часть суммы предложили взять в песо, «если только сеньор не желает подождать». Сеньор ждать не желал, так что пришлось идти к очередному «знакомому» Скелли и менять пятидесятипесовые купюры на золотые монеты. Очевидно на международном рынке нелегального оружия признавали только доллары, евро и золото.

Затем Скелли с юга объехал парк Чапультепек и по скоростной магистрали Ла-Пьедад двинулся на восток. Автомобиль он вел с обычной лихостью, петляя по трассе и превышая скорость, но при этом склонился над рулевым колесом и то и дело подергивал головой, смотря в зеркала.

– Проблемы? – спросил Мардер.

– Правая полоса, темно-синий фургон через две машины от нас.

Мардер присмотрелся. Действительно, сзади катил темно-синий «Додж», но его ветровое стекло сверкало на солнце, и пассажиров было не разглядеть.

– А что с ним?

– Он едет за нами от самого банка.

– «Хвост»?

– Не исключено. Давай-ка проверим.

Скелли надавил на педаль газа, одним рывком обогнал фуру, полмили мчал по левой полосе, потом снова ушел на центральную и взглянул в зеркало. Мардер обернулся и посмотрел назад. Через две машины от них виднелся верх синего фургона; так и есть, «хвост».

– Ну ладно, – сказал Скелли, – тогда давай оторвемся от них и будем надеяться, что они не додумались отправить за нами сразу несколько машин.

Мардер откинулся на спинку и собрался с духом. Скелли еще раз вывернул на полосу обгона и сбросил скорость. На них летел «Мерседес», мигая фарами. Мардер всмотрелся в лицо друга. Тот стиснул зубы, кожа на лбу тускло заблестела от бисеринок пота. Скелли было страшно – но ему всегда было страшно. Мардеру вспомнилось, как эта мысль осенила его в бамбуковых зарослях и как его удивило тогда, что Скелли панически боится умереть, а сам он – нет.

Мардера пугала угроза попасть в плен, страшили заточение и пытки. Он вспоминал, как сидел в зарослях, и тени от стеблей бамбука рисовали тигровый узор на лицах притаившихся рядом людей. Их зажали на крохотном холме, не больше четверти мили в окружности, у самой его плоской верхушки. Бежать было некуда, забрать их с воздуха тоже не могли – холм густо порос бамбуком и деревьями. Огонь почти прекратили, потому что патронов у них осталось очень мало. Мардер не стал выбрасывать свой «M79», хотя из боеприпасов располагал лишь парочкой дымовых гранат. И еще у него сохранился сорок пятый. У роты ВНА, загнавшей их сюда, патроны тоже наверняка были на исходе, но они-то, конечно, имели возможность вызвать подкрепление; в окрестностях находились тысячи солдат, а на то, чтобы удерживать отряд спецназовцев на месте, патронов точно хватало. Сквозь зеленую решетку бамбука виднелись Скелли с радистом; сержант что-то говорил в пластмассовую трубку, голос его был спокойным, взгляд – диким и бессмысленным.

Но вдруг он встал, не обращая внимания на обстрел, подошел к Мардеру, попросил у него гранатомет и красную дымовую гранату, затем запустил ее метров на сто к вершине холма. После этого сержант сказал Мардеру, что скоро прилетит «C-130», и когда донесется шум моторов, надо лечь на землю и зажать уши руками. Мардер, однако, не устоял и взглянул наверх, услышав гул. Он увидел зеленые следы трассирующих снарядов, выпущенных в «Геркулес», а потом самолет скрылся, оставив за собой малюсенькую черную точку.

Скелли опять дал по газам, двигатель взревел, и «Джетта» рванула поперек движения, прошмыгнув менее чем в ярде под носом у большого дизельного грузовика. Послышались гудки, рык пневматических тормозов, визг шин, истошное бибиканье встречных автомобилей. Проскочив две полосы, «Джетта» перелетела через разметку на съезде, отскочила от обочины и на двух колесах понеслась вверх. Синему фургону, зажатому в потоке машин, осталось лишь промчаться мимо.

Мардер смотрел на друга, который уже расслабился и вел с таким видом, будто выехал на воскресную прогулку в парк, и его не в первый уже раз поразило, как странно устроен Скелли. Ужас никогда не парализовывал его и тем более не обращал в панику или в бегство – скорее заставлял хладнокровно взвесить все варианты и тут же, без колебаний, перейти к любым отчаянным действиям, лишь бы они с наибольшей вероятностью вели к приемлемому результату. Так было и сейчас, с этими каскадерскими трюками, и тогда, когда он солгал начальству о реальной позиции своего отряда, чтобы с самолета сбросили «косилку»[93] весом в пятнадцать тысяч фунтов аккурат на вершину холма, хотя вплотную к зоне поражения находилась пара десятков человек. Черная точка упала на землю, и земля заворочалась, подбросив Мардера в воздух дюймов на пять; звук прошил его кости, обратил в жидкость, и он обмочился. Потом подлетел штурмовик, поливая их преследователей из пулеметов и орудий, на обритую взрывом вершину приземлились вертолеты, и вскоре они уже вернулись на «Бронко-1».

– Ты чего там улыбаешься? – поинтересовался Скелли. – Опять в штаны надул?

– Нет, и если уж говорить об испорченных штанах, то я просто вспомнил, как ты тогда навел на нас «косилку».

– Господи! Откуда такие мысли?

– Твои трюки навеяли, не иначе. Ух и воняло же в той птичке, когда мы возвращались на базу. Наверное, из наших половина штаны испортила. Один из тех случаев, когда Патрик Скелли выкидывает всякие сумасшедшие фортеля, чтобы выбраться из ловушки, в которую сам же себя и загнал. У меня таких целый альбом набрался – здоровенный томище, надо сказать.

– Сработало же.

– Всегда срабатывает, – сказал Мардер. – А когда не сработает, мы об этом уже не узнаем. Смотри, ну прямо-таки Южный Централ[94].

Съезд вывел их на Кальсада-Эрмита-Истапалапа, главную артерию одноименного района. Широкая улица была забита транспортом, в основном дешевыми микроавтобусами, на которых бедные Defeños передвигались по своему разросшемуся городу. Прежде Истапалапа была отдельным колониальным поселением, еще раньше – священным урочищем ацтеков, теперь же превратилась в очередную поглощенную территорию, где почти нет воды, а уровень преступности выше, чем в остальных районах Мехико. Жилье самого разного пошиба, от вполне приличных частных домов до убогих многоквартирных высоток, рядами и по отдельности раскидано среди магазинов и промышленных предприятий; о зонировании тут даже не слышали, так что жизнь была живее, демократичнее и грязнее, чем в аналогичных районах американских городов.

Скелли свернул на коротенькую узкую улочку, с одной стороны которой тянулся фабричный двор за высоким сетчатым забором, увенчанным колючей проволокой, с другой – ряд жилых домов с обязательными толстыми решетками на дверях и окнах нижних этажей. В конце улочки виднелась неуместная тут мансанитовая рощица, в тени которой на ветхих диванах и садовых стульях восседала кучка стариков. Скелли припарковался, открыл багажник, достал сумку с деньгами и золотом и сказал:

– Если через три дня не вернусь, отвези изумруды в Момбасу и продай Фаруку.

– А если серьезно?

– А если серьезно, я этих парней знаю. Никаких проблем с ними не было. Проворачивали вместе неплохие дела.

– Они мексиканцы?

– Китайцы. Нет, твоя забота – синий фургон. Отгони машину к выезду – не хватало еще, чтобы нас тут зажал какой-нибудь мусоровоз или грузовик. Мне понадобится полчаса, не больше.

Скелли подхватил сумку и направился через улицу к стальной двери, на которой краской была намалевана надпись HERMANOS SING LLC. Достав из кармана мобильный телефон, он сделал звонок. Через минуту дверь открылась, и Скелли исчез.

Какое-то время Мардер глядел на дверь, затем пересел на водительское место и отъехал к выезду на проспект. Потом он вышел из машины, чтобы размяться и получше рассмотреть улочку. Слева от него находилась продовольственная лавка, из которой вкусно пахло жареным мясом, а в середине квартала располагался небольшой магазинчик, «бодега», куда периодически наносили визиты болтавшиеся без дела viejos[95], возвращаясь с пивом и закусками. За углом порыкивала двигателями мотоциклов шайка подростков бандитского вида. Они одевались в стиле, который подсмотрели в гангстерских фильмах про чикано[96], снятых на El Norte: мешковатые штаны, нелепо обвисавшие на их узких бедрах, дорогая спортивная обувь, просторные рубашки в клетку поверх маек, у многих сеточки для волос. Они потягивали купленное в магазинчике пиво, подталкивая друг друга и обмениваясь остротами. В некоторых шутках упоминался гринго-maricón, и Мардер рассудил, что вскоре к нему начнут приставать, попробуют отобрать деньги, угнать машину. Он достал «кимбер», снял его с предохранителя – небрежно, словно подкидывал монетку или прикуривал, – и спрятал обратно в кобуру. После этого поглядывания в его сторону прекратились.

В проулок завернул запыленный темно-красный фургон с символикой кровельной компании и встал напротив стальной двери HERMANOS SING. Из него вышли двое мужчин в спецовках, сняли с крыши автомобиля лестницу и начали раскладывать на тротуаре инструменты, ведра и брезент. Оба были довольно крупные и крепкие, в солнечных очках. На взгляд Мардера, они не очень-то походили на типичных жилистых мексиканских работяг, загорелых и чумазых. Хотя эти, вероятно, были бригадирами или инженерами; а рабочих везли в другом фургоне или вообще не ждали сегодня. Мардер подумал, что так и свихнуться недолго: в каждом прохожем начинаешь видеть угрозу, жизнь превращается в пытку.

Он вернулся в машину, включил радио и давил на кнопку поиска, пока не нашел станцию, по которой передавали старомодную ranchera. Позабыв про всяких кровельщиков и бандитов, Мардер сидел, слушал мексиканские напевы и вспоминал свою прежнюю жизнь – как они с Чоле читали в гостиной, а на заднем фоне тихонько пела Лола Бельтран или Росио Дуркаль.

Краем глаза он уловил движение – открылась стальная дверь; в зеркале заднего вида показался Скелли и зашагал к машине. Мардер переместился на пассажирское сиденье и пристегнул ремень.

Один из кровельщиков поднял кусок брезента. Второй достал из кармана какой-то инструмент. Чтобы узнать пистолет, Мардеру потребовалось несколько мгновений.

Он выхватил собственный, распахнул дверцу – и налетел на ремень. Пока он сражался с заклинившим механизмом, кровельщик с пистолетом встал перед Скелли, спиной к Мардеру; второй подходил к Скелли сзади, изготовившись набросить тому на голову брезент и затащить в фургон, у которого очень своевременно оказалась открытой кузовная дверь.

Едва Мардер выбрался из кабины, раздался выстрел, и голова вооруженного мужчины взорвалась красным фонтаном. Скелли развернулся, последовала вспышка, второй выстрел, и тип с брезентом также повалился. Скелли подбежал к «Джетте», сел за руль и погнал прочь.

– Как, черт возьми, тебе это удалось? – спросил Мардер, когда они уже лавировали между машинами на cal-zada[97].

– У меня в руке все время была эта штука, – ответил его друг и бросил Мардеру на колени крошечный пистолетик. Тот еще не успел остыть. – Стреляет ружейными патронами четыреста десятого калибра. Я поднял руки, будто сдаюсь, и стал молить о пощаде, а потом пальнул ублюдку в лицо. И второму тоже. Профессионалы, похоже. За нами следовала машина, если не две.

– Но у тебя же не было больше сумки. Зачем тебя похищать?

– Сомневаюсь, что это из-за денег. По-моему, это все наш друг Куэльо.

– Ты так думаешь? В Мехико?

– Тут достаточно телефонного звонка. И это ведь Истапалапа – здесь похищения поставлены на поток. Нет, о случайности даже речи не идет. Все было спланировано. Возможно, за нами следили от самого аэропорта.

– Но почему тебя? Почему не меня?

– О, скорее всего, они просекли, что я – мозговой центр операции. Или силовой. – Он наградил друга ухмылкой. – Не переживай, Мардер. В следующий раз придут за тобой.

12

Следующим утром Мардер ждал у самолета, нервно поглядывая на часы. Он уже приготовился к худшему, когда подъехал Скелли в компании Статы. Сразу за «Джеттой» следовал грузовик с логотипом мясокомбината.

– Пришлось заглянуть кое за чем, шеф, – сказал Скелли. – Стата составила список.

– И за чем? Не за тем же, что ты купил вчера?

Мардер перевел взгляд на грузовик. Четверо мужчин выгружали из кузова большие картонные коробки и на тележках подвозили к зияющему багажному отсеку «Кинг-эйра».

– Нет-нет, тот груз придет контейнером по морю. А тут просто кое-какая полезная электроника.

– Он купил вышку сотовой связи, – вставила Стата.

– И мобильники, целую кучу мобильников, – добавил Скелли. – Завалим ими наш поселок по самое не могу.

– Не понимаю, – сказал Мардер. – Разве ставить собственную вышку законно?

– Ну почти законно, ты же знаешь мексиканцев. Техническую часть тебе объяснит Стата. Бог мой, да это никак наша Лурдес?

– Да, – ответил Мардер, взглянув на девушку, что вышла из здания терминала. – Точнее, отныне ее полагается называть Ло. Благодаря сеньоре Эспиносе и моей кредитке она теперь экипирована по полной.

Розовый костюмчик «Боттега Венета», сандалии «Бланик» на высоком каблуке (в пересчете на вес – сто долларов за унцию), а также стрижка за четыреста долларов и целый вечер наставлений по части осанки, макияжа и прочих атрибутов телезвезды помогли Лурдес Альмонес преобразиться из хмурой провинциальной девчонки во вполне сносное подобие знаменитой сериальной актрисы. На взгляд Мардера, эффект был чисто поверхностным, и в груди его шевельнулся ужас Франкенштейна, взирающего на дело рук своих, однако девушка вся лучилась счастьем и, как истинная звезда, изливала его на всех, кто оказывался на ее орбите.

– Я влюбился, – проронил Скелли.

– Ей семнадцать, – напомнил Мардер.

– Вот и состаримся вместе, – сказал Скелли, с распростертыми объятьями направляясь к девушке.

Во время полета Мардер сидел рядом с дочерью, которую почти не видел со вчерашнего дня. Ни она, ни Скелли не явились к ужину, чтобы отметить триумф Лурдес на собеседовании у Марсиаля Хуры.

– Тебя не хватало вчера вечером, – сказал он. – Убежала куда-то со Скелли.

– Ага, сначала он долго расспрашивал меня насчет сотовых систем, а потом мы поехали к одному его знакомому…

– Сколько же у него знакомых, а? Хоть имя-то у знакомого имелось?

– Мистер Лопес. Ждал нас в подсобке на складе в Тепито, у них там полно всякой левой продукции.

– А зачем ты вообще его сопровождала? Я думал, поедешь вместе с нами на «Телевису».

– Я решила, что мои познания больше пригодятся Скелли, чем Лурдес. Как я поняла, Пепа уже обо всем позаботилась – насчет макияжа, стрижки, одежды и так далее. Многовато роскоши, на мой вкус, – ты же знаешь, я за футболки и шорты. Как она справилась, кстати говоря?

– На удивление прекрасно. Знаешь, он же крутой продюсер, большая шишка на мексиканском телевидении – сразу представляется жирный развратник с усами и сигарой, этакий Зеро Мостел[98], но нет. Он похож на балетмейстера, вроде Баланчина[99]: черная рубашка, короткие волосы, худощавый, в толстых круглых очках. Кабинет у него самый обычный: большие видеомониторы, захламленный стол, диванчики, журнальный столик, ничего сверхъестественного. И вот мы – я, Пепа и девочка – заходим, здороваемся, обмениваемся любезностями, и он сразу же про нас забывает. Все внимание на Лурдес. Они начали обсуждать сериалы. Хура принялся ее расспрашивать: что ей нравится, что не нравится, актеры, сюжеты… Меня поразило, как связно она может говорить о том, что любит. Обычно из нее и слова не вытянешь.

– Знаю парней, у которых так же с видеоиграми. Жалкое зрелище, вообще-то.

– Разве? Ну не знаю. Массовая культура не так уж проста. Для миллиардов людей все это как религия – может, даже в буквальном смысле. Вряд ли случайность, что почти все мыльные оперы снимаются в католических странах. В общем, дальше мы прошли в студию на кинопробы: Хура задает ситуацию и несколько фраз, Лурдес должна импровизировать. Это было изумительно. Она полностью вживалась в классические типажи – отвергнутая любовница, непокорная дочь. Я такого в жизни не видел. Пепа просто обомлела.

– Это почему?

– Потому что расписывала мне, как девчонкой-indio вроде Лурдес станут пользоваться, как все делается через постель, а достойных ролей у нее не будет, только служанки и горничные. Но Хура, по-видимому, движется в новом направлении: у него есть желание сделать настоящих звезд из нескольких актеров-indio. Он полагает, что рынок уже созрел для этого. Сначала девочки, естественно.

– Естественно. Что ж, это все не мое, но я рада за нее. Теперь она подпишет контракт?

– Вроде бы он хочет, чтобы Лурдес походила в специальную школу для молодых актеров в Дефе. Но по-моему, у него и тени сомнения не было, что после окончания учебы она получит роль. Полагаю, у нее все сложится. Ты же ее видела – расцвела, словно роза. Я очень доволен.

Стата промолчала, и Мардеру подумалось, что футболки футболками, а его дочери может быть неприятно внимание, которое он уделяет хорошенькой посторонней девчонке.

– Жаль, что тебя не было, – добавил он.

– Ну, как я уже сказала, это не мое. И вообще, мне нравится общаться со Скелли. Он веселый.

– Правда? Когда мы с ним в последний раз выбирались в свет, было не больно-то весело. Он снес головы двоим людям.

– Шутишь.

– Если бы.

И он кратко пересказал ей случившееся в Истапалапе.

– Что ж, – протянула Стата, – похоже, у него не было особого выбора.

– Верно, но если ты оборвал две человеческие жизни, это должно как-то на тебе сказаться – после боя, когда спадает горячка и начинаешь осознавать свои действия. А его вообще никак не задело – улыбался, острил, как будто окурок затоптал или букашку. Я вот до сих пор не могу поверить, что пару дней назад застрелил несколько человек, и когда думаю об этом, меня мутит. Это ведь ненормально.

– Может, ему к такому не привыкать. Может, он киллер международного класса.

– Не бывает таких. Насколько знаю, еще ни одного надежно защищенного человека не убрал профессионал. Денег на этом не сделаешь. Если хочешь кого-то устранить, нанимаешь пару подростков, которым на все чихать. Нет, мне кажется, он и в самом деле занимается безопасностью. Только охраняет плохих людей – наемников для них подбирает и так далее. И я не могу понять, почему он до сих пор со мной. Ну серьезно, какой ему интерес?

Из переднего конца салона донеслось девичье хихиканье и громовой хохот Скелли.

– Если он продолжит клеить эту девочку, я его убью, – проговорил Мардер.

– С какой стати тебя это беспокоит? Ты за нее не отвечаешь, а она, судя по тому, что я видела, вполне способна позаботиться о себе, и невинной овечкой ее тоже не назовешь. Ну в самом деле, пап, – ты же ей не отец. И кстати, если он начнет ее жарить, то все перестанут думать, что это делаешь ты.

Мардер в изумлении уставился на дочь.

– С какой стати они так думают?

– С такой, вероятно, что ты чартерным рейсом повез ее в Мехико, чтобы накупить ей дорогих шмоток и представить самому известному телепродюсеру в стране. Зачем тебе дарить ей бюстгальтер «Ла Перла», если не ты будешь его стягивать?

– Погоди… об этом говорят в Колониа-Фелис?

– Разумеется. Ты солнце, вокруг которого вращается их жизнь. Ты patrón. С твоим настроением считаются так же, как с погодой. Когда ты хмуришься, набегают тучи…

– Кармел, перестань!

– Это правда. Я думала, ты для того сюда и приехал – чтобы стать большим человеком на маминой родине.

– Ты и вправду так думала? Что я такого сказал или сделал за всю твою жизнь, чтобы ты заподозрила во мне такие желания?

– Ничего. Но я думала, ты спятил, не забывай.

– А сейчас?

– Не знаю. Присяжные до сих пор совещаются. Ну сам посуди, сегодня мой папа редактор в Нью-Йорке, а на следующий день феодал в Мичоакане. К такому не сразу привыкаешь.

Еще один взрыв веселья на передних сиденьях.

– А насчет приятеля твоего я согласна. Тоже не могу понять: чего ему надо? Почему он тут околачивается, зачем ему все эти проблемы?

– Ты его спрашивала?

– Да. Он сказал, что просто хочет помочь другу.

– Но…

– Перевезти вещи на новую квартиру, одолжить машину, пустить человека переночевать – вот как помогают друзьям. А не забрасывают собственную жизнь, чтобы установить им навороченную систему безопасности и стрелять в людей. Ты и не представляешь, чего он накупил, – средства наблюдения и связи на десятки тысяч долларов, не говоря уже про целую частную сотовую систему. И готова поспорить, вчера утром вы с ним тоже ходили за покупками.

– Он ходил. Я ждал в машине.

– И что он купил?

Мардер подумал, а не прикинуться ли дурачком – чтобы вывести Кармел из круга причастных, уберечь от последствий, которыми грозили приобретения Скелли, но в конце концов отбросил эту идею. Мардер был не из тех отцов, что всю жизнь держат дочерей за беспомощных малюток. Иногда ему казалось, что это слегка неестественно, но так уж вышло.

– Тяжелое вооружение военного образца. Часть того, что было обещано тамплиерам в обмен на защиту.

Мардер счел уместным умолчать о «белом китайце», поскольку, по официальной версии, ничего еще о нем не слышал.

– Думаешь, риск оправдан? Кажется, эти ребята достаточно опасны с мачете и пистолетами из американских магазинов.

– Не знаю. Скелли отвечает за безопасность. И я думаю, что в этой конкретной ситуации ему нет равных.

– В какой еще ситуации?

– Когда народ страдает от жестоких угнетателей, но не желает с ними мириться. К этому Скелли и готовили; в этом он разбирается как ни в чем другом.

– Ну что ж, надеюсь, получится лучше, чем во Вьетнаме.

При этих ее словах в мозгу Мардера что-то щелкнуло, и он понял, почему Скелли не уезжает и прикладывает столько усилий, чтобы уберечь Колониа-Фелис от злых сил. Он пытается искупить старые промахи, ту легкость, с которой его армия и его страна бросили хмонгов сорок лет назад. И разрушение Лунной Речки.

И все это ясно стояло перед глазами Мардера, совсем как стычка в бамбуковом лесу; имена и лица по-прежнему оставались размытыми, но воспоминания волнами накатывали из глубин памяти, словно под действием наркотика.

Это случилось через день или два после стычки. Они вернулись в деревню, раненых эвакуировали, убитых в окровавленных спальниках убрали с глаз долой. Хейден и Ласкалья погибли, Пого тоже – он умер уже в вертолете; пока медик пытался совладать с травматическим шоком, Скелли сжимал плечо умирающего, склонился к самому его уху и кричал, стараясь перекрыть рев машины, требовал: не умирай, оставайся с живыми, останься со мной, со мной…

Глядя, как слезы прочерчивают чистые яркие дорожки по грязному лицу Скелли, Мардер не мог понять (и не понял до сих пор), почему его самого смерть товарищей не заставила проронить ни слезинки. Возможно, Скелли не ошибался: телом Мардер был здесь, а по сути – нет; он был туристом, гостем. Или же из-за природной робости ему не хватало чего-то, чтобы его связали с остальными узы товарищества, которые существовали и между «зелеными беретами», и между солдатами-хмонгами. А может, дело было в простом отрицании: его разум отгородился от войны, обрубил все чувства: «Я здесь как бы понарошку, поэтому не могу умереть». Но все эти соображения пришли ему в голову намного позже. Тогда же он испытывал лишь холод отчуждения и очень себя за это корил.

Однако Скелли продолжал сближаться с ним. Поначалу Мардер видел причину в том, что из троих авиатехников выжил только один – последний беспомощный котенок из помета – и что спецназовцы сожалеют о гибели Свинокопа и Пеструшки, но затем стало ясно – тут что-то более личное. Он был интересен Скелли.

После схватки у Мардера не находилось особых дел. Отслеживающая система была закончена и, по всей видимости, работала. Периодически они слышали и видели в джунглях далеко за горами вспышки и грохот воздушных атак, которыми грандиозный машинный комплекс «Иглу Уайт» реагировал на признаки передвижения по тропе; невидимые «B-52» скидывали сотни тонн взрывчатки на грузовые колонны, везущие рис и боеприпасы. Никаких радиосообщений из Нахрен-Фена для него не поступало; ВВС как будто забыли про Мардера, и его это устраивало. На самом деле ему не хотелось возвращаться в группу «Альфа». Он напросился следить за радиосетями и помогал с обслуживанием разнообразных электронных устройств. Спецназ славился пренебрежением к военным профессиям и специализациям; люди просто делали то, что требовалось, и Мардер научился запрашивать у авианаводчиков поддержку с воздуха во время операций. Спецназовцы уходили на задания и возвращались – в большинстве своем. Прибывали новые люди, обвыкались, потом получали ранения или погибали, их служба на базе так или иначе заканчивалась, и они уезжали. Но Мардер в боевых действиях уже не участвовал.

Он много времени проводил в деревне. Болтал с детишками, задабривая их чипсами из военного магазина. Одно из преимуществ спецподразделений заключалось в том, что у них имелась собственная авиация и свои пути снабжения, поэтому «пони» – пилоты их вертолетов – могли привезти из Лонгбиня и Сайгона практически что угодно. Все «зеленые береты» непринужденно общались с хмонгами – хорошее обращение с коренными жителями, отстаивающими свою свободу, входило в их подготовку, но Скелли превзошел всех. Он постоянно надоедал Мардеру разговорами про то, какая у них прекрасная, честная, одухотворенная культура. Он считал, что только так и должны жить люди. Каждую минуту свободного времени Скелли проводил в деревне и, когда подходила его очередь, отказывался от полетов в Сайгон со всеми его развлечениями, лишь бы еще глубже погрузиться в культуру хмонгов. Сержант всей душой желал, чтобы Мардера тоже приняли в его племя и клан, и даже вызвался купить буйвола, необходимого для церемонии.

Мардер долго отнекивался, но в конце концов уступил. Ему не хотелось ни обижать Скелли, ни оставаться единственным американцем без браслета, но вообще-то, он не воспринимал посвящение всерьез. В отличие от сержанта, изгоя по своей сути, Мардер всю жизнь провел в полноценной племенной среде, поскольку вырос в одном из ирландских приходов Бруклина, где были сильны старые церковные традиции. Ему виделось что-то неприятное в том, как отчаянно Скелли пытался влиться в ряды хмонгов, и это ощущение только усилилось, когда он узнал, что сержант взял жену из местных – женился по всей форме на девушке по имени Жонг, которой было никак не больше семнадцати. Остальные «береты» воспринимали эти хмонгские замашки Скелли как одну из причуд, которые столь же отличали всех солдат спецсил, как экзотическое оружие и форма, полулегальная система снабжения и относительная независимость от трусливого КОВПВ, заправлявшего всем на этой войне.

Мардер же понимал то, чего они, кажется, не осознавали совсем: для Скелли все серьезней некуда, для него главная цель войны, что раздирает его родину на части, – спасение хмонгов из этой деревни, и нет другого достойного оправдания у этого чудовищного разбазаривания жизней и казны. Как и всякий, кто прожил в этих краях больше недели и обладал хотя бы зачатком мозгов, Скелли понимал, что Республика Южный Вьетнам не стоит ломаного гроша и ее уже не спасти. Республиканская армия прогнила на всех уровнях и кишела шпионами. В КОВПВ, этой обители бесчестия и лжи, только и умели, что забрасывать в джунгли желторотых призывников и ждать, пока тех не выкосят ВНА и остатки Вьетконга; после этого бомбардировщики и артиллерия утюжили лес, что теоретически должно было увеличить потери противника (по большей части завышаемые). Скелли не верил в эту стратегию: он знал ВНА, знал, что они никогда не сдадутся, что пожертвуют всем населением, но не потерпят иноземных солдат на своей земле.

С монтаньярами все обстояло иначе. Они составляли отдельный народ и готовы были сражаться. Они воевали с вьетнамцами сотни лет – почти как индейцы в Америке – и с небольшой помощью со стороны могли построить в горах собственное государство, которое отразило бы любые атаки и вызвало сочувствие во всем мире. Соединенные Штаты наконец-то дрались бы за правое дело – даже сраная Джейн Фонда[100], даже долбаные хиппи увидели бы, что за правое, – и американцы поддержали бы эту борьбу.

Мардер позволил себе принять эту точку зрения, но в мудрость американского народа верил куда меньше Скелли. Хотя он вышел из патриотических рабочих кругов и не имел связей со студенческим антивоенным движением, его воспитывали два католика левых взглядов – редкая порода людей. Отец умел отличить войну богача от войны бедняка, а мать, из еженедельных писем которой Мардер узнавал, что творится в мире, принадлежала к Движению католических рабочих и много лет дружила с Дороти Дэй. По мнению Мардера, Скелли немножко двинулся умом, но ему и самому было восемнадцать, он не закостенел еще в цинизме и хотел приобщиться к глубокому источнику сержантской веры.

И ему нравилось наблюдать, как Скелли общается с хмонгами – с Жонг, ее братьями и сестрами, родными и двоюродными; нравился их мягкий характер и то, как ласковы они с детьми, как нежен старый грозный сержант Скелли с худым как палка созданьицем, которое так любил. Нравилось, с каким почтением этот народ относится к старикам и как те стремятся сохранить в первозданном виде свои обряды, те духовные узы, которые сильно поистрепались, но еще удерживали хмонгов от рассеивания – участи худшей, чем смерть.

Так что в итоге Мардер поддался на уговоры, сказал, что купит буйвола и пройдет посвящение, и вот однажды утром он сидел на корточках в общей комнате рота, то есть длинного дома, Бап Кана, деревенского старосты, и, не понимая ни слова, слушал, как Скелли торгуется (если такое слово было уместно) насчет буйвола, необходимого для церемонии. По-видимому, это требовалось, чтобы ублажить духов. Бап Кан, похоже, стал еще консервативнее в отношении обрядов, поскольку было очевидно, что люди сами навлекли на себя нынешние невзгоды, пренебрегая дотошным соблюдением ритуалов. В прошлом, как узнал Мардер, один-единственный акт насилия мог парализовать всю деревню на долгие недели, пока длилась церемония очищения, но теперь они жили посреди непрекращающегося насилия, и духи хранили молчание.

Это продолжалось несколько часов, и у Мардера было предостаточно времени, чтобы поразмыслить о религии во всех ее разновидностях. Неужели Скелли и правда в это верил – в то, что вселенная кишит злокозненными духами, которых следует умилостивлять, принося в жертву животных? В то, что все болезни и катастрофы – результат колдовства или проделки призраков? Возможно, и не верил; возможно, спецназовцев так учили – полностью погружаться в культуру людей, в которых они видят союзников, которых нельзя обижать. Лишь позже Мардер понял, что Скелли верит только в Подготовку.

Мальчика из книги «Над пропастью во ржи» занесло в армию, и армия обещала ему вечное отрочество в обмен на страдания. Если он согласен истязать свое тело, согласен ступенька за ступенькой взбираться по крутой иерархической лестнице – учебка, пехотная школа усиленной подготовки, десант, спецвойска, – то его примут в банду мальчишек, которых никому не побить, которые тянутся к чистоте посреди этой жалкой мошеннической войны, которые дадут мужчине чувство братства в той мере, в какой он сам захочет, которые не притворяются. Мардер наблюдал за их забавами – шумным весельем, розыгрышами, вопиющими, жизнерадостными нарушениями устава. Ему вспомнилось, что точно так же вел себя в детстве он сам. И так Мардер пришел к мысли, что Скелли было совсем не трудно обратиться в примитивное язычество – все они и так уже наполовину его исповедовали, все более или менее служили Повелителю мух[101].

И еще, вероятно, тут сыграла роль девушка. Может, это Жонг его обратила – подобное уже случалось. В глубине души отец Мардера мало во что верил, если верил вообще, но регулярно ходил на мессы из любви к жене и ни разу не отпустил ни единого замечания по поводу общеизвестных недостатков Единой святой апостольской церкви. Мардер все думал о Жонг. Ему она казалась ничем не примечательной – милое, приветливое существо, любительница пения, ласковая с животными и детьми. В памяти всплыл один их разговор. Она тогда играла с белой кошечкой. Мардер составил в уме предложение и попытал счастья: «Тебе нравятся кошки, Жонг? Моей матери тоже нравятся».

Она взглянула на него, озадаченно улыбаясь, и спросила, а приносят ли американцы кошек в жертву, как это делают настоящие люди, то есть хмонги. Мардер ответил, что не приносят. Она пожала плечами: всем известно, что американцы одержимы духами. Эта кошка будет принесена в жертву ради исцеления тетки Жонг, Жиенг-Танг. Еще понадобится петух и, наверное, собака. Кошке и петуху надо будет перерезать горло, а собаку, конечно же, сожгут заживо.

Переговоры закончились, и в комнату внесли кувшины с рнумом, кислым рисовым пивом; пили его через соломинки, но помногу. Когда они со Скелли вышли в сгущавшиеся сумерки, сержант произнес:

– Тебя одобрили. Сперва им нужно многое подготовить – наделать столбиков из хлопкового дерева, насадить бамбуковые навершия, причем обработанные особым образом, а там тоже целая церемония. Я все объясню позже. Скорее всего, обряд состоится завтра вечером или послезавтра. – Он похлопал Мардера по спине, улыбаясь во весь рот. – Станем братьями по племени. Охренеть, да?

Но Мардер так и не стал членом племени, потому что в ту же ночь деревню атаковал усиленный батальон 174-го полка Вьетнамской народной армии.

Рывком вынырнув из грез, Мардер обнаружил, что на него со странным выражением смотрит его дочь.

– Что? – выдавил он. Во рту было кисло и вязко, как будто он только что осушил бутыль хмонгского пива.

– Ты бормотал и издавал непонятные звуки.

– Правда? Задремал, видимо… приснилось что-то.

– Нет, ты сидел с широко открытыми глазами, но тебя здесь не было.

– Ну теперь-то я здесь, – весело сказал Мардер и сменил тему: – Слушай, Кармел, я планирую захоронить прах твоей матери в семейном склепе в Ла-Уакане, как только получится оторваться от строительства. Ты со мной, надеюсь?

– Конечно.

– И еще я хочу позвать туда твоего дядю Анхеля и его семью. Он сбился с пути, но мне хотелось бы помочь ему, если это в моих силах.

Стата ничего не ответила отцу, но почувствовала нечто вроде раздражения – и легкий стыд за это чувство. Что плохого в стремлении помогать людям? Однако то, чем занимался ее отец, казалось ей немного нездоровым, слишком уж сильна была его потребность делать жизнь других людей лучше. Это утомляло Стату, и ей вспомнилось, что подобные чувства она испытывала в детстве, когда пыталась получить хоть толику тепла от огромной любовной печи, которую представлял собой брак ее родителей. И даже после смерти матери это не закончилось; ее отец до сих пор не вполне здесь. Он не завязал другой роман, как часто делают мужчины в его положении, но переключился вместо этого на какую-то лихорадочную филантропию.

Из аэропорта они снова ехали под конвоем – Эль Гордо пока что добросовестно выполнял договор. Оказавшись наконец в своей комнате в Каса-Фелис, Стата вооружилась мобильником; надо было сделать несколько звонков. Начала она с Карен Лю – поинтересовалась, что происходит в лаборатории. Лю отвечала на все вопросы вяло, словно бы смущенно. В конце концов Стата вытащила из подруги признание, что Шумахер хочет лишить ее стипендии; у него есть уже на примете какой-то индийский вундеркинд, который займет место Кармел Мардер. Она закончила разговор так быстро, как позволяли приличия, и решила, что общаться с другими людьми, которым собиралась позвонить, просто не сможет. Поэтому она включила ноутбук и начала сочинять длинное письмо Эрвину Шумахеру. Она поблагодарила его за поддержку и пожелала успехов в дальнейшей работе. Написала, что отказывается от своего места, поскольку несправедливо будет удерживать за ней должность ассистента, ведь она уехала на неопределенный срок. Тут Стата задумалась. Стоит ли объяснять, почему она осталась? Знает ли это она сама? Конечно, доктор Шумахер считался экспертом в области физики, но едва ли он разобрался бы в том, что происходило с ней сейчас. Он бы подумал, что она чокнулась.

В каком-то смысле она и вправду чокнулась, но не как те люди, которые вылетели из инженерной школы МТИ, потому что и в самом деле сошли с ума, – те, кто не выходит из дома, не моется и пишет мелкими буковками на обоях. О таком безумии речь не шла. Если смотреть под определенным углом, то можно было даже сказать, что она не лишилась рассудка, а обрела его. Стремясь оправдать себя и объясниться, Стата все писала и писала, и по мере того как письмо становилось все длиннее и все больше напоминало опус какого-нибудь Унабомбера[102], до нее дошло, что она обращается вовсе не к доктору Шу, а к Кармел Мардер, кем бы та ни была. А суть письма в том, что Стата, по зрелом размышлении, уже не связывает будущее производства с развитием автономных фабрик, умеющих добывать себе сырье и изготавливать всякую вспомогательную хренотень. Люди, как ей недавно открылось, могут обходиться очень малым количеством приспособлений, а то и вовсе без них. Стате хотелось, чтобы инженерное дело приходило на помощь там, где ресурсов не хватает, где без умеренности никак.

Она перечитала текст. Ее лоб покрылся испариной, струйки пота потекли по телу. Верит ли она в то, что написала? Ей вспомнилось, как доктор Шумахер разоблачал доктрину «прекрасное в малом»[103] – то, что он называл «хиппанской кустарной ерундятиной». Будущее принадлежало автоматизированным фабрикам, работающим на солнечной и ядерной энергии и способным производить любой мыслимый предмет фактически бесплатно, и автоматическим же системам распространения. Физический труд превратится в анахронизм, подобно религии и рабству, и постепенно люди начнут сливаться с машинами. Смерти больше не будет, и человечество в виртуальной форме, на скорости света устремится к звездам.

Стата принимала такое развитие событий как теоретический прогноз, но по какой-то причине утратила веру в него и никак не могла взять в толк почему. Теперь в ее голове засело слово «обращение» – переход к иному мировосприятию. Кажется, именно это с ней и произошло; новая вера подчинила ее себе и уничтожила привычную ей жизнь, хотя она не очень-то верила в обращения и не представляла даже, во что обращается. Да и не знала, верит ли хотя бы в то, что написала. Наверняка Стата знала лишь одно: если сейчас кликнуть по кнопке «Отправить», то шансов вернуться к тому роду инженерного искусства, которое воплощал собой Шумахер, у нее уже не будет.

Она еще раз перечитала и отредактировала написанное, занесла палец над роковой клавишей и надолго застыла в нервозном оцепенении. Ах, эти бесповоротные поступки! Стата подумала о том, как славно в Кембридже осенью, когда листья шуршат под ногами, а воздух холоден и свеж, вспомнила о том, как до ломоты в конечностях плавала в бассейне, о лабораториях с их интеллектуальной атмосферой, об уютных кофейнях, о безжалостной конкуренции, о доступном сексе без обязательств. Потом вздохнула и нажала на клавишу.

Та как будто посылала сигнал и в ее симпатическую нервную систему: по всей коже Статы выступил ледяной пот, в животе забурлило, ноги и руки затряслись, сердце сбилось с ритма. Серой мглой навалилась тоска, и в мозгу замельтешили безумные мысли: написать еще одно письмо, рвануть в аэропорт, сесть на автобус, застрелиться…

Она выбежала прочь из комнаты, прочь из дома и бросилась на пляж. В красоте пейзажа, в мягкости воздуха ей чудилось что-то насмешливое, демоническое; сама вода кричала о поражении, все несчетные часы тренировок обернулись жестокой шуткой.

– Что стряслось, детка? У тебя как будто кошка сдохла.

Это Скелли наткнулся на нее, бесцельно прогуливаясь у причала.

– Карьера у меня сдохла, – ответила Стата. – Это хуже кошки или как? Если бы в музее случился пожар и ты мог бы спасти либо кошку, либо «Мону Лизу», либо свою карьеру, то что бы выбрал?

– Кошку. А если серьезно?

– Ох, Скелли, не знаю. Я только что отказалась от места ассистента и чувствую себя одновременно и несчастной, и свободной. Получается, я обманывала себя, когда выполняла всю эту работу? Иначе откуда чувство свободы?

– Да, я тебя понимаю. Я ощущал себя так же в 1975-м, когда отказался идти на сверхсрочную. Армия была всей моей жизнью, а потом раз – и перестала. Мне суждено было стать комманд-сержант-майором, покрыться коркой, обваляться в привилегиях и льготах, и когда я представил себя таким, меня чуть не стошнило.

Стата вся обратилась в слух: личное признание от Скелли?

– А почему? – спросила она, не дождавшись продолжения. – Почему она перестала быть твоей жизнью?

В его глазах мелькнула бездонная печаль, потом исчезла, и он вернулся в свой привычный образ – как будто ящерка юркнула за камень.

– Ну как сказать… во-первых, слишком много денег уходило на химчистку, а во-вторых, у меня появились сомнения, что мою страну все еще нужно защищать так, как меня учили. Мы скоро поедем на рынок. Хочешь с нами?

– Нет, спасибо. Хочу побыть одна, посокрушаться, себя пожалеть. Может, всплакну даже.

Скелли похлопал ее по плечу и удалился. Она проводила его взглядом, потом уставилась на море. «Я могла бы плыть в сторону Азии, пока не утону», – подумала она и некоторое время посвятила кретинским мыслям вроде этой. Поплакала, потом в легкой истерике посмеялась сама над собой. Наконец вошла в прозрачную воду и стала омывать лицо в море. В этот момент послышался тонкий голосок:

– Вы едете? Нам пора.

Замечательно, подумала она, теперь мне мерещатся голоса, и вдруг чья-то маленькая рука сжала ее ладонь. Стата взвизгнула и отскочила назад на пол-ярда.

Перед ней стоял малыш Ариэль, неуверенно улыбаясь.

– Сеньорита? Нам пора ехать. Мы все едем на рынок. Дон Эскелли повезет нас на грузовике.

Дон Эскелли? Ах да, он. В colonia их теперь называли дон Рикардо и дон Эскелли, а она была Ла Сеньорита, иногда Ла Мардер; каждому подыскали полуфеодальную роль – такова ее новая судьба. В улыбке мальчишки заиграла прежняя беззаботная радость, он вновь протянул руку, и Стата приняла ее, позволила увести себя. Почему-то ей стало спокойно от того, что ее ведет ребенок; она почувствовала, что тяжелые решения теперь позади, no importa madre – может, подобный взгляд на жизнь и достоин сожаления, но у него обнаружились неожиданные преимущества. Так что она пошла куда велели и залезла в кузов «Форда», куда уже набилось с дюжину людей – Ампаро и Эпифания, Бартоломео и Росита. Мальчик между тем тараторил без умолку, разъясняя ей, что на этом рынке они купят все необходимое для Дня мертвых – украшения, маски, игрушки… и конфеты! Но до праздника есть ничего нельзя. Последней села Лурдес, только не в кузов к остальным, а вместе со Скелли в кабину. Все промолчали, и Стата в своей новой ипостаси тоже не нашла в этом ничего особенного.

И они поехали. Вскоре машина затряслась по кочкам насыпной дороги, их начало болтать, и поднялся хохот. Ко времени, когда они добрались до рыночной площади, Стата опять стала собой, хотя это была уже не та девушка, что писала письмо. Облачившись в эту новую личность, она прохаживалась теперь по рынку, и не в шоке, а в противоположном шоку состоянии обостренной восприимчивости; похоже, контроль перехватила часть ее мозга, далекая от всякой инженерии. Она долгие минуты стояла как вкопанная перед сложенными в пирамидки плодами манго, папайи, сапоты, черемойи и aguajes, перед связками и гроздьями бананов всех расцветок – красных, розоватых, желтых, зеленых; она прошлась по мясным рядам, разглядывая головы коров и свиней с вывалившимися фиолетовыми языками, с мутными глазами, обсиженными мухами, не чувствуя отвращения, которое ощутила бы гринга; она купила с лотка и съела тортилью с соусом jumile – сезонным деликатесом, приготовленным из томатов, чили серрано, лука и перемолотых горных жуков; на вкус все это отдавало йодом и корицей – и такого она бы ни за что не попробовала в своей прошлой жизни, такого даже ее мать не подавала на стол.

Как и предсказывал мальчик, на этом рынке правила бал веселая сторона смерти: маски скелетов из ткани и папье-маше, сахарные черепа и целые диорамы с пляшущими мертвецами, искусно исполненные из сахара и сдобы; костюмы и футболки, флаги и украшения, все с изображением костей и скалящихся черепов. Стата купила соломенную сумку и принялась набивать ее всем подряд – игрушками, одеждой, сластями, – а закончила подарком для Скелли, длинногорлой бутылкой из-под текилы безо всяких этикеток, наполовину заполненной соусом из чили хабанеро. Изготовивший его пожилой джентльмен гарантировал, что острее в Мексике не найдешь. Одну каплю, сеньорита, не больше одной капли; Стате любопытно было, понравится ли он Скелли. Прогуливаясь меж рядов, она перепробовала продукты со множества прилавков, живо вспоминая детство, – мясо неясного происхождения, немытые фрукты, и хотя последствия хорошо известны, ей было плевать; потом пришлось искать туалет, и ее даже обрадовали эти настойчивые позывы, как будто настала пора извергнуть из себя что-то отжившее. И Стата без всякой причины подумала, что в последний раз вела себя как turista, что ей хочется вернуться и поглощать еду и напитки этой страны, пока тело не перестроится под ее новую мексиканскую личность.

Выйдя из туалета, в надежде срезать путь до площади она пошла незнакомым проулком и наткнулась на Лурдес. Та привалилась к зеленому «Навигатору», беседуя с двумя мужчинами. Обоим было лет под тридцать, оба щеголяли в темных костюмах и рубахах с широким воротом – униформе sicario Ла Фамилиа, причем высшего ранга.

Стата остановилась, чтобы посмотреть на них. Лурдес казалась довольной и перешучивалась с тем, что повыше, – смазливым парнем с улыбочкой плохиша, всегда притягательной для женщин. Второй был приземистым жабообразным типом с широким ухмыляющимся ртом и нависающим лбом – не самая располагающая наружность, особенно в сочетании с выбритыми висками и стрижкой ежиком, столь любимой подобными людьми. Обычно Стата не мыслила такими понятиями, но сейчас ясно осознавала: это лицо плохого человека.

Второй наклонился к уху Лурдес и что-то сказал ей, однако та отдернула голову и ответила ему громким негодующим голосом. Она двинулась было прочь, но Жаба вцепился ей в руку.

Сдвинув сумку на грудь, Стата направилась прямо к ним.

– О, Лурдес, ты здесь! – крикнула она. – Как хорошо, что я нашла тебя. Мы как раз собрались домой.

– Кто это? – спросил красавчик.

– Его дочь, – отозвалась Лурдес. – Того гринго, который купил дом.

– Идем, Лурдес. Пора домой, – проговорила Стата.

– Гринго, который купил дом, – повторил Жаба и окинул ее неприятным взглядом с головы до ног. – Знаешь, chica, не стоило твоему папаше этого делать. Надо бы ему бросить этот дом и вернуться на El Norte, где ему и место.

– Лурдес… – начала Стата.

– Но раз уж ты здесь… Мы как раз хотели повеселиться – Лурдес и мы двое, но теперь ты тоже с нами поедешь. Вчетвером лучше, правда? Комбинации еще интереснее. Сальвадор, тащи свою подружку в машину.

Красавчик обхватил Лурдес сзади за талию и потянулся к ручке задней двери. Жаба сграбастал локоть Статы.

Неожиданно Лурдес завизжала и рванулась вперед. Потеряв равновесие, ее похититель ослабил захват, и девушка набросилась на Жабу, который с руганью отпустил Стату и замахнулся кулаком, целясь беглянке в лицо. Второй оправился, шагнул к Лурдес и сцапал ее блузку. Лурдес стала извиваться и пригнулась, пытаясь протиснуться между мужчинами.

В результате головы бандитов сблизились, когда Стата вытащила бутылку с самым острым соусом в Мексике и разбила ее о макушку Жабы; тот повалился на колени, а почти все огненное содержимое бутылки оказалось на лице его приятеля.

Девушки вылетели из проулка и побежали по улице, ведущей к площади. Стата лихорадочно озиралась по сторонам, выискивая взглядом Скелли, но вдруг Лурдес, к ее удивлению, встала как вкопанная и дальше идти не пожелала.

– Я не могу выйти без блузки.

– Девочка, эти парни убьют нас, если поймают. Скорей!

– Нет, мне нужно что-то надеть. Зачем ты ударила Габриэля бутылкой?

– Зачем я?.. Господи, Лурдес, да они хотели нас похи-тить и черт знает что с нами сделать. Есть в тебе хоть капелька здравого смысла? Вот, надень это и пошли!

Она вручила девушке только что купленную футболку – черную, с рядами красных черепов. Лурдес натянула ее и не преминула остановиться, чтобы полюбоваться собой в зеркале. Лишь когда послышался рев двигателя, в ее мозгу наконец щелкнул какой-то примитивный переключатель, и они со всех ног бросились к рынку.

Отдышавшись, уже возле красного «Форда», где собрались Скелли и все остальные, Стата спросила:

– А кто это такие, кстати? Ты ведь их знаешь?

– Ну конечно. Сальвадор мой парень.

– Твой парень?

– Да. Он хочет на мне жениться, но я уже не уверена, у меня ведь теперь новая жизнь. Правда, он обещал мне, что свадьба будет большая – в церкви, а потом в отеле «Диаманте». Сальвадор очень богатый.

– Лурдес, он бандит.

– Ну да, но, может, он займется чем-нибудь другим. Только, знаешь, меня взбесило, когда Эль Кочинильо сказал, что хочет трахать меня вместе с Сальвадором. Мне это не понравилось. А Сальвадор даже не возразил, стоял и ухмылялся. И я рассердилась. А потом пришла ты.

Последние слова Лурдес произнесла с легкой укоризной, как будто Стата нагло прервала миленькую вечеринку.

– А кто такой Эль Кочинильо?

– Они с Сальвадором лучшие друзья. Его называют Поросенком, потому что он сын Эль Хабали, Кабана – ну, jefe Карденаса.

Как и все местные, она понизила голос, когда речь зашла про los malosos.

– Это же Ла Фамилиа Мичоакана. Они обычно не обижают женщин, если только Эль Хабали сам не разрешает Эль Кочинильо. Мне кажется, тебе лучше уехать отсюда, Кармел.

– А мне кажется, что тебе надо тщательнее выбирать дружков. А вообще, ты скоро будешь в Дефе, и там у тебя будет сколько угодно нормальных парней, не бандитов.

– Конечно, будет, – согласилась Лурдес. – Слушай, ты носишь бюстгальтеры с подкладкой? Ну эти, которые грудь поддерживают?

Она продемонстрировала тот, что облегал ее собственные безупречные формы.

– Нет, не ношу. А ты почему спрашиваешь?

– Потому что мужчинам это нравится, и ты никогда не найдешь себе парня без пары bombas. Вот моя подружка Пилар купила такой, и теперь у нее есть парень. Знаешь, а они всяко убьют твоего отца. Сальвадор сказал, что Эль Хабали очень зол на него. И на тебя тоже, наверное, потому, что ты огрела Поросенка бутылкой. Хотя было смешно, конечно. Ты чего вообще так взбесилась? Они ж тебя не насиловать собрались.

– О, ты так в этом уверена?

– Да. Эль Хабали не любит насильников, он их убивает, а перед этим отрезает им chiles. Он христианин. И делает только то, что велит Бог.

13

Мардер смотрел с террасы, как его дочь помогает Скелли и нескольким мужчинам из colonia крепить мачту сотовой связи к одной из низеньких башенок, стоявших по всем четырем углам Каса-Фелис. Внутри башен находились комнатки – неотделанные, но защищенные от непогоды; должно быть, в них собирались хранить мебель с террасы. К одной подвели электричество и трубы под мини-кухню, так в итоге и не установленную, и Скелли планировал использовать помещение под базовую станцию. Один из его «знакомых» имел выход на человека в «Телмексе», который – не задаром, естественно – готов был привязать их ячейку к системе своей компании. Как узнал Мардер, такое проделывалось отнюдь не редко, поскольку состоятельные владельцы удаленных асьенд не имели желания отказываться от современных технологий с их благами. Многим жителям colonia раздали мобильные телефоны, что было не только приятно людям, но и необходимо для эффективной организации миниатюрного ополчения и системы обнаружения угроз, на которую Скелли возлагал большие надежды.

Мардер с огромным удовольствием наблюдал, с какой свирепой сосредоточенностью его девочка загоняет в бетон болты для мачтовых скоб, успевая в процессе перешучиваться со Скелли и остальными. Она выглядела счастливой и как будто не переживала из-за вчерашней встречи с Куэльо-младшим. Мардер с интересом отметил, что пребывал теперь по другую сторону беспокойства, поскольку беспокоиться и вредно, и бессмысленно. У философии no importa madre имелась положительная сторона: человек переставал тратить энергию на беспокойство о вещах, которых не изменишь. От того, что его дочь разбила бутылку о голову Поросенка, Куэльо не станет ненавидеть его сильней, чем прежде, и в каком-то смысле это было даже на руку Мардеру. Вообще-то, ему как раз и хотелось взбесить Куэльо.

Сам он весь день работал над системой интернет-маркетинга. Несколько лет назад ему довелось редактировать книгу по этой тематике, так что сейчас особых сложностей не возникало. Малышке Эпифании было велено обойти мастерские и сделать цифровые снимки изделий, и здесь все тоже шло неплохо. Мардер поручил одной нью-йоркской фирме разработать систему исполнения заказов и вести счета с налоговой отчетностью, а еще одной, в Санта-Кларе, поставлять их продукцию в дорогие специализированные магазины в крупных городах Америки и Европы. Так теперь велась торговля на интернетизированном мировом рынке. Мардер не слишком надеялся, что с его помощью эти люди разбогатеют, но хотел по крайней мере гарантировать им более достойное существование, чем прежде, и обеспечить жильем.

Следующую неделю жизнь текла благополучно, и дом оправдывал свое название счастливого. Заработали сотовые телефоны. На грузовике с платформой им подвезли модульное здание из стали, которое затем собрали на бетонном основании и приспособили под склад с офисом. Всех домашних животных (кроме птиц) отделили от людей и перевели в загоны на северном конце острова. Заложили фильтрационное поле и протянули пластиковые трубы под водопровод. Мардер с удивлением и благодарностью наблюдал, как жители поселка сами организуются для всех этих общественно полезных работ. Скелли или Кармел задавали технические требования, местные принимались за дело и выполняли все без препирательств и неразберихи, чего, впрочем, вполне можно было ожидать от народа с тысячелетним опытом самостоятельного общинного ведения сельского и водного хозяйства.

В этот период Мардером овладела необыкновенная легкость духа, которую до эпохи мгновенных коммуникаций связывали с длительными морскими путешествиями. Случиться может что угодно, что угодно может ждать тебя в порту, но сейчас ты пребываешь в довольстве и покое. Он любил сидеть с бокалом на крыше, посматривая на огни colonia и прислушиваясь к музыке, – в зависимости от направления ветра станции могли быть разными. Со стороны бассейна доносился щебет Лурдес и ее девичьей свиты. После собеседования она стала счастливым гением дома и самым популярным человеком в школе. Все хотели дружить с будущей звездой, и это внимание не только не обратило ее в несносную задаваку, но, напротив, открыло в ней дремавшие до сей поры резервы отзывчивости. Она одалживала подругам одежду и украшения, делилась с ними секретами макияжа, которым научилась от самой Пепы, и если даже в глубине души девчонок снедала зависть, то Лурдес каким-то образом воспаряла над ней на пушистом облачке сбывшихся надежд.

По утрам Мардер нередко просыпался под плеск воды – его дочь исправно проплывала свои сто кругов в день – и смотрел сквозь приоткрытые жалюзи, как ее длинное тело взрезает гладь бассейна. Его изумляло, что у Статы оставались на это силы. Она трудилась упорнее всех, ее можно было увидеть на месте любых работ – в неизменных шортах, мокрой от пота футболке и жестяной каске с наклейкой в виде бабочки. Дочь была вполне приветлива с ним, когда они встречались за обеденным столом или на улице, но как будто совсем не стремилась наладить более тесные отношения с отцом; она словно осталась наедине с некой проблемой, но его в душу не впускала. Покидая Нью-Йорк, он хотел оборвать все связи, так что теперь не имел морального права жаловаться. Сам же и остался в дураках.

Кармел же, со своей стороны, большую часть рабочего дня была переполнена радостной энергией. Что-то в непосредственных контактах с землей и сталью, камнем, огнем, стеклом и глиной наполняло ее глупой детской радостью – она чувствовала себя счастливой, как маленькая девочка, возящаяся в куче песка. И еще было что-то такое в работе с людьми вроде Роситы Моралес, чего она никогда не получала от Карен Лю. Как будто мама снова учила ее готовить пищу с нуля, из свежих продуктов, купленных на мексиканских рынках. Да, умом она понимала, что все эти разглагольствования Лоуренса о первородной энергии жизни и моральном превосходстве нецивилизованных народов – бред собачий, но теперь эта энергия проснулась в ее собственном теле. Это противоречие между представлениями и тем, что говорили ей ощущения, раздражало ее, и она вымещала досаду на отце, первопричине всего.

И еще кое-что: вскоре после возвращения из Мехико она перестала завтракать дома, вместо этого пила кофе в крошечной хижине на пляже к северу от города. Ампаро готовила первоклассный кофе, и в Каса-Фелис было чудесно, но не весь же день напролет, черт возьми. Она купила подержанный мотоцикл, «Судзуки 250», чтобы не брать пикап или грузовик каждый раз, когда надо съездить в город или в Карденас и что-то заказать. Теперь Кармел ни свет ни заря отправлялась в лачугу Мигелито, чтобы посидеть с чашкой café con leche[104] и закусить тамариндовым torta[105] или gordita – распространенными в Мичоакане печеньями с тростниковым сахаром, она не раз пекла такие вместе с матерью.

И вот теперь она сидела на своей любимой скамейке и глядела на океан, чувствуя, как встающее над горами солнце пригревает спину, как вдруг спиной же ощутила характерное странное покалывание и резко обернулась, чтобы выяснить, вправду ли на нее кто-то пялится, или она окончательно сбрендила. Оказалось, что вправду – майор Нака, хоть он и прятал глаза за темными очками-авиаторами и притворялся, будто смотрит в другую сторону.

Пойманный с поличным, он кивнул, улыбнулся и спросил, можно ли к ней присоединиться. Еле заметный жест согласия – и он уже сидел рядом. После краткого обмена любезностями – погода, море – прозвучало:

– Я слышал, у вас на острове творятся удивительные вещи. Масса работников, деньги текут рекой, грузовики едут десятками. Все под впечатлением.

– Даже армия?

– За армию не скажу. Но в округе Каса-Фелис пользуется хорошей славой. Армию больше интересуют, если можно так выразиться, ваши косвенные отношения с местными бандами. К примеру, мы находим довольно любопытным, что обитателей Каса-Фелис, в том числе и вас, обычно сопровождают машины с вооруженными головорезами. Одна такая как раз стоит на дороге.

– Нанимать охрану – не преступление. Это опасный регион, и вы сами говорили, что у нас есть причины остерегаться как минимум одного наркокартеля.

– Верно, но в этой части света часто бывает, что защищать и владеть – одно и то же.

– Если бы армия справлялась со своей задачей, то нам бы не понадобилось нанимать головорезов.

Нака застыл в изумлении, потом расхохотался.

– С другой стороны, как говаривала моя милая бабушка, с кем поведешься, от того и наберешься. Само собой, мы должны работать усерднее, но страна очень велика, армии не хватает, а наркокартели распространяются бесконтрольно. Вообще-то, мое подразделение завтра выдвигается отсюда.

– И куда же?

– Боюсь, это государственная тайна. – Он достал тонкую сигару, спросил, не возражает ли Кармел; услышав в ответ «нет», прикурил от серебряной зажигалки и положил ее рядом с портсигаром на скамейку. И добавил: – Пока что придется вам рассчитывать на Федеральную службу по борьбе с наркотиками.

– Я думала, все полицейские куплены.

– Кто-то да, а кто-то нет. Ах, несчастная Мексика. Но я здесь вовсе не за тем, чтобы говорить о Мексике. Как прошла поездка в Чиланголандию?

– Хорошо.

– Надо полагать. Прогулялись по магазинам, сходили с той симпатичной девчушкой на собеседование. Себе что-нибудь купили?

– Да не особо, – отозвалась Кармел. – Рада слышать, что армия в курсе наших дел.

– В какой-то мере, но исключительно для вашей же безопасности. И кроме того, из-за интереса, который ваш отец проявляет к этой девчушке, люди начали молоть языками. Это же почти мыльная опера. В город приезжает богатый американец, прогоняет злодеев и прибирает к рукам первую красавицу – что же дальше?

– Мой отец не состоит в связи с Лурдес Альмонес. Я тоже так думала, когда приехала сюда, но оказалась не права. Он решил помочь ей с карьерой на ТВ совершенно бескорыстно.

– В самом деле? Вы меня удивляете.

– Ну, мой отец во многих смыслах удивительный человек. Он верит, что нужно помогать людям исполнять их заветные желания. Это часть его религиозной жизни.

– Как же так? Я думал, суть религии в отречении от мирского.

– Правильно. Однако люди зацикливаются на всяческих мирских благах, видят в них залог своего счастья и чаще всего не добиваются их, а потом всю жизнь пребывают в уверенности, будто вместе с ними упустили путевку в рай; соответственно, эти люди забывают о Боге. Если же они получают желаемое, то осознают, что все это тлен, и обращаются к истинному источнику счастья.

– Это он вам объяснил?

– Разумеется, нет. Это просто теория, основанная на многолетних наблюдениях за Ричардом Мардером.

– То есть вы хотите сказать, что он купил этой девочке дорогую одежду и устроил ей встречу с самым крутым телепродюсером в Мексике только для того, чтобы она в конце концов стала звездой и поняла, что слава – прах и тлен по сравнению с Богом?

– Что-то вроде того. Вижу, вы поражены. Не верите.

– Я никогда бы не стал сомневаться в словах дамы, сеньорита. Но слишком уж далеко он загадывает, это необычно.

– Мой отец и вправду необычен, майор, и в гораздо большей степени, чем кажется. Я не знаю другого такого искренне верующего человека, как он, тем не менее он не стал насильно приобщать нас с братом к церкви, и мы сошли с этого пути. Когда мы дезертировали, он едва ли сказал хоть слово в защиту своей религии. Впрочем… ваша последняя фраза напомнила мне об одном исключении. Он часто говорил: «Господь загадывает далеко». Нередко он отвечал так на наши наивные вопросы, например: как ты можешь верить в доброго Бога, если в мире столько страданий? Бог загадывает очень далеко, и мой отец, думаю, тоже. Возможно, он исполнит и ваше заветное желание.

Майор Нака немного помолчал, задумавшись, по-видимому, что бы это могло быть, затем улыбнулся – не сдержанной официальной улыбкой, как обычно, а совершенно мальчишеской, неотразимой.

– Что ж, я не отказался бы, чтобы эта кампания удалась и мне досталось повышение и прочие почести. Я служу в разведке, а у нас с повышениями не торопятся. – Он постучал по цветным планкам на форме, к которым крепилась его майорская звезда. – Считается, что в разведке одни maricónes, и macho, заправляющие в армии, нам не доверяют. Но мне очень бы хотелось стать полковником. Может он такое устроить, как думаете?

Она улыбнулась в ответ.

– Полностью подавить narcoviolencia? Считайте, дело в шляпе. Но знаете, мне вот что покоя не дает. Почему все-таки так сложно прижать этих парней? Они особо не скрываются даже, и вряд ли так уж трудно разрушить их систему, все эти лаборатории и прочее – у вас же, по сути, полная свобода действий.

– О, мы берем их пачками, вот только у них есть неограниченный резерв рядовых в виде ni-nis, а все вожаки в глубоком подполье. И, конечно же…

– Сервандо Гомес ни в каком не подполье. Он все дни просиживает в подсобке «Лос Трес Эрманос», в самом центре Плайя-Диаманте.

– Да, знаю. И если бы я пошел с тяжелым оружием на эту кантину, то наверняка бы его убил – а заодно и несколько десятков гражданских. Проблема в том, что устранение вожака ничего не решает. Появляется другой, у него возникают конкуренты, и в результате насилия еще больше. Было бы здорово, если б мы могли согнать всех сразу на футбольный стадион, но это не вариант, а солдаты все-таки не копы под прикрытием. Мы можем выбить их из захваченного города или деревни, но когда мы уходим, они возвращаются и подкупают или запугивают местную полицию. Кроме того, Мексика всегда на грани какого-нибудь переворота, и как раз сейчас все держится на волоске, с таким-то разгулом жестокости. Сорок с лишним тысяч человек убито – и легче легкого превратить эту страну в подобие Афганистана, где группировки наркоторговцев маскируются под народные движения и контролируют обширные территории. Кое-кто даже скажет, что это уже произошло. – Он издал ироничный смешок. – Вот почему я не пошел в туристический бизнес. На будущее своей родины я смотрю с глубоким пессимизмом.

– No importa madre, – проговорила Стата.

– Именно так. Но мы делаем что можем.

Стата не нашлась с ответом, но вдруг ее захлестнуло ощущение, что-то вроде дежавю, что все до одного мужчины, которые ей нравились, в сексуальном смысле и просто, выказывали точно такое же отношение к миру, по большей части превращенному человечеством в хаос и дерьмо. Тут она заметила рядового, стоявшего по стойке «смирно» в нескольких шагах от майора Наки и ожидавшего, когда на него обратят внимание; парень не решался приблизиться к старшему по званию, пока тот любезничал с гринго, – очевидно, в уставе мексиканской армии такие ситуации не описывались.

Она помахала ему. Солдат резво подбежал, отдал честь и доложил майору, что из бригады вызывают по рации и хотят немедленно с ним поговорить. Нака отпустил рядового, тот снова отдал честь и удалился.

– Мне надо идти, – сказал майор. – Это была приятная беседа, и я надеюсь, что не последняя, – если, конечно, вы планируете остаться в этих краях.

– Думаю, я еще пробуду тут какое-то время. Тоже на это надеюсь.

Он достал из кармана записную книжку в кожаном переплете.

– Вот моя визитка. Звоните в любое время.

Она взяла карточку, улыбнулась и получила обворожительную улыбку в ответ. Стата протянула руку, майор поцеловал ее и пошел было прочь, но внезапно обернулся, уже безо всякой улыбки.

– Должен еще кое-что вам сказать насчет «с кем поведешься…». Знаете ли вы, кто такой Сальвадор Мануэль Гарсиа?

Она не знала.

– Что ж, тогда вы наверняка знаете, кто такой Мельчор Габриэль Куэльо. Эль Кочинильо, слыхали про такого?

– Да.

На миг ее пробрала дрожь, и появилось желание рассказать майору о том, что произошло в переулке около рынка, но Стата подавила и то и другое.

– Тогда вам известно, что человек он не из приятных. Однако у него есть, так скажем, друзья, и самый близкий из них – Сальвадор Гарсиа. Весь последний месяц или около того сеньор Гарсиа пытался соблазнить Лурдес Альмонес – в чем, может, преуспел, а может, и нет. Настолько полной информацией мы не располагаем. Но он слышал, я уверен, слухи насчет Лурдес и вашего отца и не станет долго раздумывать, правда это или нет. Весь свет должен знать, что девушка принадлежит ему. При этом существует вероятность, что та, побывав в большом мире и открыв для себя такие прекрасные перспективы, не испытывает прежнего интереса к провинциальному бандиту с начальным образованием и недолгим веком. Спокойно реагировать на отказы Гарсиа никто не учил. Возможно, вам лучше быть начеку.

– Спасибо, я скажу отцу. – Ни с того ни с сего ей захотелось заплакать, но она удержалась и произнесла: – «Мексиканцы, на клич войны сталь готовьте и скакуна!»

Майор чистым баритоном пропел две следующие строчки национального гимна:

– «И пусть вздрогнут недра земли от звучного рыка пушки!»

И, напевая, ушел.

Мардера пробудил от полуденного сна звук, похожий на пальбу из автоматов. Он нашарил пистолет, поспешно надел гуарачи и уже только на лестнице понял, что слышит дробный перестук пневматических гвоздометов. Кажется, Стата просила у него разрешения купить компрессор и пневмомолотки, а он, по-видимому, согласился. Или Ампаро. Он не мог с уверенностью сказать, кто за что отвечает, и это его устраивало. Под его управлением находилась не компания как таковая, а нечто более старобытное и более мексиканское. Должно быть, latifundistas[106] в былые времена, в том числе и предки Чоле, примерно так и вели дела в своих необъятных владениях.

Спустившись в кухню, он перемолвился парой слов с Эванхелистой, и та вручила ему стакан прохладного свежевыжатого апельсинового сока. Мардер выпил его, улыбнулся и сказал, что ему нравится; кухарка так и просияла. Когда доволен patrón, довольны и все остальные. Мардер сознавал, с какой легкостью столь приятное положение вещей может превратить человека в капризное чудовище, развратив его душу, и еще раз поклялся себе, что с ним такого не случится.

Он направился в комнатку в задней части дома, которую Ампаро отвела под кабинет. Когда вошел хозяин, она разговаривала по городскому телефону, не отрываясь от ноутбука, и выглядела как заправский администратор. Но стоило ей завидеть Мардера, как она в мгновение ока стала прежней служанкой, закончила разговор на полуслове и вскочила с места, ожидая распоряжений.

Мардер вздохнул. Он никогда не умел ориентироваться в туманном мире классов и статусов. У Чоле это выходило естественно, у него – нет; в Америке такому не учили, поскольку там принято скрывать классовые различия за ширмой лицемерия: официантка, домработница, няня – они ведь все нам равны, они друзья, не так ли?

– Ампаро, вам вовсе не обязательно бросать все дела и вставать, когда я вхожу. Я не президент.

Она послушно села; маска слетела с нее, и теперь женщина просто ждала его приказов. Мардер спросил, чем она занималась. Постепенно лицо Ампаро вновь оживилось, и она стала с воодушевлением рассказывать, что работает со Статой над сайтом кооператива «Фелис» и что они уже завели учетные записи для торговли через «Этси». Что же до пневмомолотков, те использовались для сборки модульного склада-офиса. Когда Ампаро закончила свой отчет, Мардер похвалил ее за труды и поинтересовался, где сейчас могут быть дон Эскелли и Стата.

Женщина указала на потолок.

– В башне, устанавливают сотовую аппаратуру с человеком из «Телмекса».

Так оно и было. Человек из «Телмекса» оказался пухлым и бледноватым для мексиканца типом в полосатой рубашке с короткими рукавами и галстуке с крупным узлом, а из кармана у него выглядывал – да разве такое и вправду бывает? – пластиковый протектор с шеренгой ручек[107]. Вместе с ним в комнатушку втиснулись Кармел, Скелли и батарея серых металлических ящичков, соединенных проводами между собой и с вышкой. Все трое с головой ушли в технические подробности и появлению посторонних были не рады. Мардер помахал Скелли, и тот вышел на террасу.

– Что тут происходит?

– Все идет отлично. К обеду сигнал будет supremo[108].

– Что это за тип?

– Хосе из «Телмекса». Очень толковый парень. Стата моментально распознала в нем гика, ну а он только рад ей услужить. No problemo, говорит, тут у нас в прямой видимости антенна «Телмекса», на ближайшем отроге Сьерры. Она даже отсюда просматривается. Так что все прекрасно.

– А «Телмекс» в курсе?

– Можно и так сказать. Отдельные представители компании осведомлены.

– Отдельные представители? Как это понимать?

Скелли раздраженно отмахнулся.

– Мардер, кончай беспокоиться! Все улажено. Это ведь Мексика, понимаешь? Кстати говоря, Стата встретила на пляже майора Наку. Он сказал, что бывший дружок Ло – заправи́ла в Ла Фам. И что у этого джентльмена на тебя зуб, поскольку это ты теперь наслаждаешься ее роскошным юным телом.

– Можно как-то пресечь эти слухи, как думаешь?

– Не знаю даже. Ну давай листовки с самолета раскидаем. Или дадим объявление по ТВ. А еще мы могли бы прилюдно целоваться и лапать друг друга. Такой слушок, между прочим, тоже ползет.

– Чудесно. «Идиотизм крестьянской жизни», все по Марксу. Как зовут этого guapo?

– Сальвадор Мануэль Гарсиа.

– Кто-нибудь знает, как он выглядит?

– Я уточню, но у него наверняка есть страничка на Фейсбуке.

– Не сомневаюсь. Интересы: прогулки по пляжу, туризм, расчленение врагов. Но ты ведь скажешь своим ребятам, чтобы держали ухо востро?

– Скажу. А ты мог бы пообщаться с малышкой Лурдес на предмет «бывшести» Сальвадора. Стата подозревает, что девочка хвастается своими новыми перспективами, чтоб ужалить его побольней. Раньше он был для нее важной шишкой и сулил хорошую жизнь, а теперь она собралась уехать и стать звездой. Не лучший расклад для Лурдес, учитывая, что Сальвадор, надо полагать, типчик злопамятный и может ей голову снести. Я особенно опасаюсь за ее лицо.

– Мы живем в мыльной опере, Скелли.

– Да, в какой-то степени. Все время приходится напоминать тебе, что мы в Мексике.

– Кстати, о ней. Как там наша система безопасности? Что-то я перестал следить за ходом работ.

– Неплохо, принимая в расчет, что мы только начали и не получили пока большей части вооружения. Мои ребята в приличной физической форме – может, тощие слегка, но лучше уж тренировать таких, чем толстяков. Они умеют стрелять из пистолетов, и я преподаю им основы рукопашного боя. Двигаться они ни хера не умеют, но этому научить трудно. Сам знаешь. С другой стороны, какое-то время все равно будем держать оборону, пока не…

Скелли явно хотел сказать что-то еще, но в последний момент передумал.

– Пока не?..

– Ну, это самое… пока не натренирую их как следует, – спокойно ответил он. – Ладно, пойду к Стате и Хосе, им наверняка помощь нужна, – добавил он и двинулся к башенке, вовремя сообразив, что друг намерен устроить ему допрос.

«Так, значит, я все узнаю́ последним? – подумал Мардер. – Они так освобождают меня от бремени руководства – или манипулируют? И чем отличается одно от другого?» Ему надо было поработать с документами и много чего сделать на компьютере, но возвращаться в кабинет прямо сейчас не хотелось, а поскольку он тут хозяин, то может поступать как вздумается. Он прошел дом насквозь, прогулялся по территории casa и через калитку попал в colonia.

Очевидно, недавно в школе закончились занятия, и автобус уехал всего несколько минут назад, так как улица кишела детишками в форме. Среди них была и Лурдес со своей свитой почитательниц. После триумфальной поездки в Мехико к посещению школы она относилась серьезней некуда – не девочка, а золото. Девочка, которая умеет держать слово. Мардер остановился посмотреть на школьниц, когда те порхнули мимо; стройные загорелые ноги так и мелькали под подолами, которые благодаря туго затянутым поясам задирались гораздо выше, чем хотелось бы матерям, шившим эти платья. Они были похожи на стайку райских птиц, и Мардер наслаждался зрелищем чисто эстетически, без намека – насколько он мог судить – на похоть, которую ему приписывали в селении. Одна из девочек заметила его, и тут же последовал всплеск перешептываний и громкого хихиканья. Лурдес, однако, сохранила присутствие духа и не присоединилась к веселью, но, встретившись с ним глазами, вежливо кивнула, и Мардер ответил тем же. А потом они по гравийной дорожке умчались к домику прислуги.

Мардер же зашагал по главной улице colonia. Ее успели выровнять и посыпать гравием, а в эту самую минуту группа мужчин копала канаву на обочине и закладывала в землю толстые белые пластмассовые трубы. Мардер не припоминал такого своего распоряжения, но честь за все платить принадлежала, надо думать, ему. За ходом работ как будто бы никто не следил, и все-таки они велись. Дома теперь выглядели аккуратнее, меньше напоминая трущобные хибары и больше – нормальные человеческие жилища. Они поставили и столбы, чтобы у всех было электричество от дизельного генератора.

Неторопливо продолжая путь, он обратил внимание, что при виде его люди отрывались от работы, чтобы кивнуть, помахать или поприветствовать вслух – без чрезмерного почтения, не смущая его, однако они были счастливы, знали, что обязаны этим ему, и хотели, чтобы он знал, что они знают. Мардер вспомнил лаосских крестьян, которые точно так же вели себя со Скелли и другими солдатами, и ему стало больно. Опять к островку бесхитростной и относительно счастливой жизни подбирались демоны, желающие ее погубить, – там была политика, здесь алчность и жажда подчинять и властвовать. И как-то так вышло, что уберечь это место от печальной участи придется ему. В этот миг он ощутил истинную тяжесть своего бремени и захлебнулся от ничтожной жалости к себе: захотелось вернуться в нью-йоркскую квартиру, в славное кожаное кресло, и чтобы единственной проблемой была толстая стопка листков с корректурой, опус про Северную Корею на тысячу страниц, – все казалось таким простым в сравнении с нынешним сумбуром, и на кону не стояло ни одной жизни.

Чтобы привести себя в чувство, пришлось встряхнуться – в буквальном смысле, как коню, привлекая взгляды людей. Двинувшись дальше, он обнаружил зачатки коммерческой деятельности. В крошечной лавчонке продавали консервы, пиво, конфеты, сладкие напитки и муку, в другой стирали одежду, одна женщина с машинкой шила на заказ, а еще один мужчина торговал поношенными вещами, батарейками и шинами. Наконец, появилась кантина, которая представляла собой разнородный набор столов и стульев, навес из рифленого зеленого стеклопластика на опорах и плоскую дверь, уложенную на металлические бочки и заменявшую барную стойку.

За одним из дальних столиков, в густой тени, сидел священник, отец Сантана, и вел беседу с какой-то женщиной, склонив к ней голову. Мардер устроился за другим столиком, и тут же возле него возник владелец заведения и с улыбкой поинтересовался, что он может предложить дону Рикардо. Все заказанное появилось с молниеносной скоростью: ледяное пиво, ледяной же бокал, тарелка кукурузных чипсов и горшочек с mole, чтобы их макать. Владельца, коренастого мужчину, звали Хуан Пекеньо. Выполнив заказ, он замялся; догадавшись, что мексиканец хочет что-то сказать, Мардер спросил, не нуждается ли тот в его помощи. После нескольких невнятных попыток начать и множества извинений – ах, это такое пустяковое дело, зачем же докучать таким сеньору Рикардо – Пекеньо все-таки изложил свою просьбу: los malosos постоянно срывают ему поставки пива и пульке, а он бедняк и ничего поделать не может, но поскольку сеньор, как известно всякому, не боится los malosos и погнал их отсюда, как собак, то не мог бы он…

Сеньор обещал, что разберется; Пекеньо рассы́пался в благодарностях и покинул его. Взявшись за пиво, Мардер заметил, что на улице собралась кучка народу, человек семь или восемь, выстроившихся в подобие очереди. Еще он заметил, что женщина, толковавшая со священником, ушла, а место напротив святого отца заняла другая; к нему тоже стояла очередь. На миг Мардер встретился взглядом с Сантаной. Тот шутливо – но едва заметно – закатил глаза, сверкнул улыбкой. Затем его лицо опять посерьезнело, и он повернулся к своей прихожанке.

Как только ушел последний проситель, Мардер достал блокнотик, который всегда носил с собой, и начал чиркать заметки. Подняв между делом глаза, он обнаружил, что отец Сантана уселся напротив и жестом просит пива.

Когда священник получил свою бутылку и, не отрываясь, наполовину ее осушил, Мардер произнес:

– Часто здесь бываете?

Неудачная шутка и не более того, однако Сантана понял все буквально.

– Пару раз в неделю. Пожилым людям тяжело выбираться в город, так что, можно сказать, некоторых я обслуживаю на дому. А вы?

– Никогда. Точнее, сегодня я тут в первый раз. И очень рад, что вас встретил. Я планирую захоронить прах моей жены в родовом склепе ее семьи в Ла-Уакане. Хотел спросить, как вы смотрите на то, чтобы присоединиться ко мне и произнести нужные слова.

– С удовольствием. А вы приняли во внимание, что скоро День мертвых? Полагаю, время самое подходящее. Утром мне нужно будет служить мессы и выполнять прочие обязанности, но позже я освобожусь. Можно выехать после обеда.

Мардер поблагодарил его, и несколько минут оба молча потягивали пиво. Никто к ним больше не подходил. Наконец Мардер произнес:

– То, что происходило сейчас… странновато это все, честно сказать. Сел выпить пива, и вдруг мне уже надо вершить правосудие.

– Что ж, вы patrón. Это часть вашей работы. И я, откровенно говоря, куда охотнее буду смотреть на вас, чем на Эль Гордо или Поросенка.

– Да, но мне это неважно дается. Я же вообще не знаю этих людей. У меня нет представления, что хорошо и что плохо, честно и бесчестно.

– Нау́читесь. Здешние жители весьма терпеливы. А вы порядочный человек.

– Разве? Они думают, что я сплю с малолетней девчонкой.

Священник расхохотался.

– Ну само собой, только от этого хуже к вам никто не относится. Мужчины восхищаются, женщины завидуют – так уж все устроено. Самый богатый получает самую красивую девушку, и они нисколько не сомневаются, что вы о ней позаботитесь и обеспечите ее детей. И в любом случае это предпочтительнее альтернативы – если ее заграбастает кто-нибудь из los malosos. Вообще-то, насколько я понимаю, это уже случилось.

– Да, я тоже об этом слышал и ума не приложу, как теперь поступить. Может, вы что-то посоветуете?

– О, в таких случаях советов не дают, друг мой. Это все равно что советовать реке, куда ей течь, или указывать приливной волне, когда поворачивать обратно.

– То есть?

– То есть это, без сомнения, ваша судьба, и местные все понимают. Ниоткуда берутся двое людей, просыпают золотой дождь и изгоняют злодеев. И тут мы действуем противоречиво. Перво-наперво выставляем на улицу ванны, чтобы немножко дождя досталось и нам. А потом садимся и смотрим представление; мы не можем отвести глаза, хотя и знаем, что все закончится плохо, ведь это Мексика, кладбище надежд.

– Но это реальная жизнь, а не сериал, – возразил Мардер. – Мы обладаем свободой воли… или Церковь пересмотрела и этот постулат?

– Нет, но в этих краях вера в судьбу обосновалась много раньше, чем Церковь и ее учение. До завоевания испанцами, в эпоху, когда мои предки вели собственные войны, целью сражения было не убить противника, но взять его в плен, дабы вырвать его сердце из груди на вершине пирамиды. А чтобы обряд прошел идеально, жертва должна оставаться практически невредимой, не считая нескольких ритуальных надрезов. Вот почему пленников называли «полосованными». Соответственно, если воину делали такие надрезы, он прекращал сопротивление и смирялся со своей судьбой. Как же мои пращуры негодовали, когда испанцы принялись убивать их тысячами! Но еще больше они негодовали потому, что иноземцы бились до последнего, но не сдавались. Испанцы действовали совсем по другому сценарию – ими двигали представления о воинском благородстве, о рыцарях, которые сражаются ради славы и жертвуют собой, понимаете, а вовсе не пленниками. Более увлекательный сценарий, пожалуй, да и в любом случае победа осталась именно за этой историей. Хотя и неполная: две истории слились в одну и стали Мексикой. Вот почему, несмотря на обилие благородных рыцарей – Идальго, Морелос, Сапата, Мадеро, Вилья[109], Карденас, – которые устраивали один крестовый поход за другим, все до сих пор остается по-прежнему. Но нет, это неправда: кое-что все-таки изменилось. Теперь мы выдираем сердца у людей в метафорическом смысле, а не в буквальном, на верхушке пирамиды в Теночтитлане.

– Как-то слишком цинично и ожесточенно для священника, не находите?

– Нет, сэр, вы неверно меня поняли. Я не циник и не ожесточился. Меня все еще увлекает и даже завораживает история, что разворачивается здесь. Я не утратил надежды. Чудеса, без сомнения, случаются. Может быть, вы – одно из них. – Взглянув куда-то за спину Мардера, он добавил: – А вот и ваша прекрасная дочь идет по улице. Конечно же, у рыцаря должна быть прекрасная дочь. Прекрасная дочь и уродливый подручный – это практически закон. Не говоря уж о том, что дочь эта способна преображаться в мужчину и выполнять мужскую работу, когда понадобится. И такие легенды тоже бытуют, о девах-чародейках. – И обратился уже к Стате: – Добрый день, милая моя. Что такое у тебя в пакете?

Девушка поздоровалась со священником и достала из объемного пластикового пакета мобильник.

– Вышка заработала. Я раздаю сотовые телефоны.

Отец Сантана с восторгом вертел подарок в руках.

– Скорее диковинка, чем чудо, но пока что хватит и этого. Я давно хотел завести себе такую штуку, но здесь они до́роги, а связь плохая. Теперь я смогу порадовать свою мать и позлить епископа. Благодарю вас, сеньор Мардер, – вас и вашу дочь!

Мардер не знал, сколько в точности телефонов осело в colonia, но оставшуюся часть дня почти все, кто встречался на его пути, имели характерный для современного человека вид: рука прижата к уху, взгляд устремлен куда-то вдаль. Хотя плюсы нововведения были очевидны, Мардера такие перемены немного печалили.

Поэтому за ужином он держался замкнуто и говорил мало, в то время как Стата и Скелли, ошалевшие от успеха, обменивались шутками о своих подвигах и о Хосе, чудо-гике из «Телмекса»; о том, как культуры гиков и мачо породили существо, которое удивительным образом сочетало в себе черты их обеих, – нечто вроде тореро с синдромом Аспергера.

Мардер рано ушел в спальню и перед сном напомнил о себе как Богу, так и мистеру Тени – к первому обратился с традиционной молитвой, второго в суеверии своем заклинал: если сегодня та самая ночь, то пусть все закончится раз и навсегда, и он не останется овощем или инвалидом, ну а если не та, то такой вариант его пока что устраивает. В эти минуты он чувствовал себя дураком, но все равно молился каждый вечер. Почувствовать себя дураком – не так уж и плохо, пожалуй.

Был и другой ночной ритуал – постоять голым перед окном, глядя на море за террасами. В ясном небе низко висел полумесяц, и гребни волн в его свете играли холодным огнем. Мардер делал так и раньше – и в собственной квартире, и в поездках, и на отдыхе; и не раз бывало, что к нему бесшумно подходила жена, обнимала сзади и целовала между лопаток. Он никогда не слышал ее приближения, так что это неизменно становилось для него сюрпризом, приводило в восторг и служило прелюдией к особенно упоительному сексу.

Тень Чоле прокралась на цыпочках из ванной и прильнула губами к тому самому месту; он вскрикнул и в ужасе обернулся. Огромный мотылек. Все еще дрожа, Мардер выгнал насекомое в окно и закрыл жалюзи, потом нырнул в постель и натянул одеяло до подбородка, словно испуганный ребенок.

Его разбудили выстрелы и пронзительный крик. Было темно. Мардер медленно выплывал из сна, в котором вместе со Скелли и человеком, чью книгу редактировал двадцать лет назад, проделывал недопустимые вещи с Лурдес Альмонес. Наконец он опомнился, второпях натянул шорты и шлепанцы, схватил пистолет и выбежал из спальни.

Крики повторялись снова и снова. Вскоре стало ясно, что издает их Лурдес, а доносятся они из леса на склоне между террасами и пляжем, где росли пальмы и cocolobos[110]. Кто-то зажег прожекторы, и только поэтому Мардер не убился, когда несся по террасам и лестнице, ведущей к пляжу. Там, на прогалине среди пальм, причудливо исполосованной светом, что пробивался сквозь пышные листья, и обнаружился источник шума. Лурдес – лицо в крови, волосы тоже – визжала, ругалась и кидалась с кулаками на Скелли, который лишь блокировал удары и бубнил что-то успокаивающее, но без видимого эффекта. На песке лежал молодой парень. Он тоже покрикивал, но гораздо слабее, клянясь в любви до гроба даже на пороге смерти. Став рядом с ним на колени и заключив, что это и есть тот самый Сальвадор Мануэль Гарсиа, Мардер обратился к нему по имени и спросил, как он себя чувствует, заверив, что помощь уже на подходе. Парню в двух местах прострелили туловище, так что выглядел он скверно, хотя по всем признакам еще совсем недавно все обстояло как нельзя лучше – это был стройный, приятной внешности guapo с короткой стрижкой и татуировками. Опознав наконец Мардера, Гарсиа разразился проклятиями. Оказывается, виноват во всем был именно он, и Гарсиа обещал ему ужасную месть, расписывая, каким пыткам его подвергнут ребята из Ла Фамилиа, и отвлекался от этого кошмарного перечня лишь для того, чтобы в очередной раз выкрикнуть имя своей возлюбленной.

Из дома и с окраин colonia уже подтягивались люди. Среди них была и незаменимая Ампаро, в шлепанцах и халате. Оценив обстановку, мексиканка оттащила племянницу от Скелли, отвесила ей две хлесткие, как удар кнутом, пощечины и увела рыдающую девушку прочь. Мардер поручил собравшимся мужчинам отнести Сальвадора Мануэля в дом, после чего набрал на своем новом сотовом 060 и вызвал «Скорую».

Покончив с этим, он повернулся к другу.

– Какого хрена, Скелли?

– Он ей лицо хотел порезать. И скальп уже хорошо пропорол, ты сам видел. Я ему ору, чтобы отстал от нее и бросил нож, а он ноль внимания и даже замахнулся, но тут я его подстрелил. Это ее дружок Гарсиа, как ты понял уже, наверное.

– Да. А с чего он ее решил изувечить, не знаешь?

– Судя по тому, что я успел услышать, она пыталась с ним расстаться по-мирному – мол, ей в Мехико теперь надо, карьеру делать. А он рассвирепел и сказал, что вы с ней трахаетесь, это все знают, и что теперь он тебя убьет, а ей лицо покромсает. И вытащил нож.

– То есть ты спас ее, а она накинулась на тебя?

– Ну что могу сказать – Мексика. Тут у всех своя роль в narcocorrido[111]. Кстати говоря, как все представим публике?

– Секундочку… а как ты вообще здесь оказался?

– Я каждую ночь встаю и обхожу периметр. У нас не хватает оружия, чтобы выставить полноценный караул, а тамплиерам я не особо доверяю. Я шел по пляжу – где у нас огромная брешь, между прочим, – и вдруг услышал голоса. Решил разобраться, что к чему.

В полумраке было не прочесть, что написано на лице Скелли. Вообще-то, история правдоподобная – даже слишком правдоподобная, подумал Мардер, но сейчас не это главное.

– Давай пистолет, – сказал он.

– Зачем?

– Затем, что выгоднее представить все так, будто стрелял я. Я гражданин Мексики, а ты здесь по документам, которые проверки не выдержат. Можешь взять мой «кимбер», и лучше тебе переждать у себя в комнате, пока тут будут копы. Но сначала я попросил бы тебя найти Стату – не хочу ее в это впутывать. Свяжи ее, если понадобится, только к полиции не подпускай.

Скелли хотел было возразить, но потом смекнул, что решение очень здравое, обменялся с другом пистолетами и удалился в сторону пляжа. Мардер поднялся к дому.

Мексиканцы принесли с террасы шезлонг, уложили на него Гарсиа и накрыли одеялом. Парень потерял сознание и весь посерел. Мардер вернулся в свою комнату, ополоснул лицо, разрядил пистолет, взял бумажник и мексиканский паспорт. Когда он спустился, вой сирен уже возвещал о приближении полиции и «Скорой».

Ампаро в домике для слуг хлопотала над измученной Лурдес. Кровь с лица уже смыли, а само кровотечение, кажется, удалось остановить. Мардер изложил им новую версию происшедшего и пояснил, почему Лурдес должна ее подтвердить, если копы спросят. Девушка молча кивнула; естественно, полиции полагается врать – как иначе выжить?

Затем Мардер вернулся к парадному входу и посмотрел, как Гарсиа погружают в «Скорую». Когда та уехала, к нему подошли двое мужчин в хороших деловых костюмах и дорогих ботинках, оба светлокожие и аккуратно подстриженные. Они предъявили свои удостоверения – federales[112], судя по всему. Также они заявили, что представляют элитное подразделение службы по борьбе с наркотиками: офицеры Варела и Гил. У Варелы были усы, у Гила – нет, но в целом они так походили друг на друга, что сошли бы за братьев. Или, подумал Мардер, это сказывалась его усталость и поздний час. Он продемонстрировал им паспорт и представился.

– Мы знаем, кто вы, сеньор, – бросил Гил, без особого интереса взглянув на документ. – Быть может, вы объясните нам, что здесь произошло и почему в этого молодого человека стреляли?

Его вынужденную ложь выслушали с непроницаемыми лицами. Вопросов они не задавали и как будто не намеревались допрашивать кого-то еще. Мардеру подумалось, что это недобрый знак. Когда он закончил, Гил сказал:

– Это серьезное преступление. Вам придется проехать с нами.

– А не может ли это подождать до утра? Я хозяин этой земли. Неужели вы думаете, будто я сбегу из-за того, что подстрелил злоумышленника, который пытался убить одну из моих служанок?

– Подружку твою, – произнес Варела, и оба придвинулись ближе.

– Она мне не подружка, – сказал Мардер, но его уже скрутили, заковали в наручники и затолкали на заднее сиденье полицейского джипа.

14

Сколько Мардер себя помнил, больше всего на свете его пугала угроза оказаться связанным, лишенным свободы, физически беспомощным. Когда он был совсем ребенком, двоюродные братья – оба постарше и оба садисты, как уж водится у кузенов, – любили играть с ним в индейцев и ковбоев, и в конце маленького Рика спутывали веревкой, затыкали ему рот кляпом и запирали в темной кладовке в подвале их бруклинского дома. Он всегда впадал в истерику и мочил штаны, отчего эта парочка веселилась еще больше. Во Вьетнаме он боялся прежде всего не смерти или увечий, а того, что его возьмут в плен, обездвижат, посадят в тесную камеру. Он настроился ни за что не сдаваться и драться до последней капли крови. И держался этого решения: после того что произошло в Лунной Речке, Мардер и в самом деле не сдался.

И вот сейчас, оказавшись в наручниках на заднем сиденье машины, во власти людей, которые если и не были садистами, то определенно не желали ему добра, Мардер почувствовал, как его внутренности скручивает все та же детская истерика. Он старался дышать поглубже, жалея, что пренебрег роликами на YouTube, в которых демонстрировалось, как высвободиться из наручников за пятнадцать секунд.

К этому своеобразному неврозу примешивалось чувство, что в нынешней ситуации что-то неладно. Его еще ни разу не арестовывали, но он, как и всякий американец, видел тысячи арестов на экране, а кроме того, редактировал несколько документальных книг криминальной тематики, и ему еще не попадались полицейские, реальные или вымышленные, которые вели бы себя так, как эти двое. Может, никакие они и не полицейские вовсе. Эту зловещую мысль пришлось подавить усилием воли. С ними действительно было что-то не так, но вряд ли они собирались просто убить его. С какой стати службе по борьбе с наркотиками расследовать бытовое покушение на жизнь? И если они нечисты на руку, то почему не намекнули на взятку?

Казалось, машина едет уже много часов, но Мардер понимал, что это иллюзия. Мощная тонировка не позволяла видеть, куда они направляются, но доносившиеся снаружи сельские звуки сменились на городские. Похоже, они где-то в Карденасе. Автомобиль замедлил ход, резко свернул и остановился.

Гил открыл дверцу и вытащил Мардера из машины. Судя по всему, это была парковка на первом этаже какого-то здания. Он не стал спрашивать, где они и что происходит, поскольку понимал: ответа ему все равно не дадут, а своим молчанием только унизят его. Двое federales (если это были они) поднялись вместе с ним на площадку с голой стальной дверью, одолели пару лестничных пролетов и провели через стеклянную дверь с табличкой «213». Свет в помещении горел такой яркий, что Мардер невольно сощурился, но ни офисных работников, ни полицейских здесь не наблюдалось. Его тщательно обыскали, конфисковали телефон с бумажником и положили их в поли-этиленовый пакет. У Мардера стало легче на душе: если бы у него забрали деньги, а все прочее выбросили, это была бы совсем другая разновидность ареста по-мексикански, не сулящая ничего хорошего. Его отвели в маленькую комнату с классическим набором из стола и трех стульев и оставили в одиночестве, усадив спиной к стене, со скованными руками.

В душной комнатке не было окон, однако на помещение для официальных допросов она не походила. Вопреки ожиданиям Мардера, отсутствовало вполне уместное здесь одностороннее зеркало. Ни стулья, ни стол не крепились к полу. Время шло, и вскоре Мардер смог взглянуть на происходящее с иронией. Мистер Тень заставил его ощутить себя беспомощным, и тогда Мардер круто изменил свою жизнь, чтобы взять ситуацию под контроль, – и вот он снова беспомощен. Так или иначе, он не испытывал особенного страха, а сегодняшние события помогли окончательно справиться со старой детской травмой. Его двоюродных братьев звали Руди и Стэн, и он вспомнил, с каким злорадством узнал об их дальнейшей судьбе, – для обоих все закончилось скучной низкооплачиваемой работой в ближних пригородах Нью-Йорка. На Рождество ему до сих пор приходили открытки от Стэна – на снимках тот натянуто улыбался из-под слоя жира в компании упитанной жены и на редкость несимпатичных детишек. А Руди он лет пятнадцать назад случайно повстречал на улице; кузен бурно радовался, предлагал выпить, возобновить родственные связи и так далее, однако Мардер уклонился от приглашения, надеясь, что на лице у него не слишком ясно читается отвращение.

Мардер все еще бродил по закоулкам памяти, утопавшим в мусоре и граффити, когда в комнату вошел мужчина с холеным, приятным и бесстрастным лицом пригородного педофила и сел за стол напротив Мардера. Сопровождавший его Варела закрыл за собой дверь и встал у стены так, чтобы арестованный его не видел. Незнакомец распахнул папку и с минуту молча перелистывал страницы. Наконец он взглянул на Мардера и произнес:

– Ну что ж, Ричард… или вы предпочитаете «Дик»? «Рики»?

Он говорил по-английски, с нейтральным среднезападным акцентом.

– Я предпочитаю «мистер Мардер». Вы кто такой?

Мужчина бросил взгляд на что-то позади него, и Варела ударил Мардера за ухом – достаточно крепко, чтобы голова откинулась, а в ушах зазвенело, но не настолько, чтобы сбить его со стула или чтобы пробудился ото сна мистер Тень.

– Вот что случается, когда задаешь вопросы, Рики. Придется тебе оставить вопросы мне. Мы друг друга поняли?

– Да.

– Замечательно. Первый вопрос: что ты делаешь в Мексике?

– Раньше я работал в Нью-Йорке литературным редактором. Когда отошел от дел, взял свои сбережения и купил дом с землей в Плайя-Диаманте, чтобы отдохнуть на старости лет.

Варела снова его ударил. Не со всей силы, но ровно так, чтобы причинить боль и унизить, и Мардер понял, что мексиканец готов продолжать в том же духе хоть всю ночь. Постепенно может дойти до повреждений мозга, как нередко бывает в боксе и американском футболе. В его конкретном случае вероятность превращалась в уверенность. Он заговорил:

– Вам нужно иметь в виду кое-что: я переехал сюда еще и потому, что недавно у меня нашли неоперабельную аневризму сосудов мозга. Если ваш человек будет вот так меня дубасить, то она разорвется, и я умру. Вам-то, наверное, плевать, но есть люди, которым не все равно, в том числе Пепа Эспиноса. Она может задаться вопросом, почему по приказу сотрудника, как я догадываюсь, Управления США по борьбе с наркотиками американского гражданина подвергли пыткам, которые привели к его смерти.

Мужчина стрельнул глазами мимо него и, видимо, получил от Варелы какой-то знак, потому что снова заулыбался.

– Никто никого не пытает. На тебе ни единой царапины. Давай продолжим. Может, просветишь меня, зачем экс-редактору вести дела с Сервандо Гомесом, известным наркоторговцем?

– Никаких дел с Сервандо Гомесом я не веду. Это обычный рэкет. Он сдирает с меня пять кусков в месяц. Я подумал, что оно того стоит, потому что предыдущего владельца убили.

– Неужели? Почему же ты не обратился в полицию?

– Отличная идея, – сказал Мардер и, размяв шею, добавил: – Сеньор Варела, у меня вымогает деньги преступник по имени Сервандо Гомес. Пожалуйста, остановите его.

Варела опять ударил его, но заметно слабей прежнего.

– Никто не любит умников, Рики. Значит, ты несчастный пенсионер, жертва рэкета. Который по какой-то случайности привез с собой хорошо вооруженного наемника. Почему бы тебе не рассказать мне про Патрика Скелли?

– Мы с ним друзья. Он занимается проблемами безо-пасности и, когда услышал, что я собираюсь в Мичоакан, напросился поехать со мной и обеспечивать охрану.

– Консультант по безопасности, значит. Такой специализацией можно прикрыть множество грехов. На кого еще он работает?

– Понятия не имею. Мы не обсуждаем другие его дела. Вообще-то, насколько знаю, в этой сфере весьма ценится конфиденциальность.

– Так ценится, что в Мексику приходится въезжать по подложным документам?

На это Мардер ничего не ответил, и после паузы незнакомец продолжил:

– И ты, конечно же, не в курсе, что Патрик Скелли под несколькими вымышленными именами поддерживает тесные отношения с азиатским картелем Кхун Са и китайскими торговцами оружием. Он сотрудничает с террористами, перевозчиками наркотиков и, самое худшее, с торговцами людьми. Меня удивляет, что ты дружишь с подобным человеком. Редакторы обычно не водятся с преступниками международного уровня.

– Мы вместе воевали во Вьетнаме. Он спас мне жизнь.

Мардер давно уже заметил, как упоминание о Вьетнаме действует на мужчин, которые там не служили и при этом строят из себя крутых. Лица у них словно бы сдувались – помимо их воли. И в отместку они начинали вести себя еще жестче, как и в этом случае.

– Ладно, Рики, позволь рассказать тебе о том, что происходит на самом деле. Твой дружок пытается наладить тут какой-то бизнес – может, для американских заказчиков, может, для азиатов. С картелями ситуация нестабильная, и этот участок побережья – лакомая добыча, бери не хочу. Скелли использует тебя как прикрытие – тебя, твою землю и эту дебильную затею с народными ремеслами, с которой ты носишься. Ремесла, ну как же! Чтобы обезопасить свои наркотические делишки, он натаскивает сейчас личную армию, и я готов поспорить на три зарплаты, что ему уже везут оружие. Ну да, я не знаю, какое место занимаешь ты в его планах, и мне это без разницы, но послушай вот что и запомни мои слова. С этого момента мы насядем на вас по полной. Мы будем знать, с кем ты встречаешься, что тебе привозят и что от тебя увозят. Мы будем ближе к тебе, чем маленькая chica, которую ты трахаешь, и от нас ты не отделаешься, как от хахаля этой сучки. Ты замарался, Рики, и я тебя засажу. Старость ты проведешь в тюряге строгого режима с такими же гангстерами. – Он вырвал из блокнота листочек, что-то написал на нем и засунул Мардеру в карман рубашки. – Это мой прямой номер. Если надоест заговаривать зубы и расхочется в тюрьму, звони. Аста ла виста, урод.

С этими словами он взял папку и вышел. Варела нагнулся и разомкнул наручники, затем придержал для Мардера дверь. Они снова двинулись по залитому светом коридору. Полицейский остановился перед дверью без всяких табличек и постучал.

Открыл Гил. Мексиканцы перебросились парой слов, но говорили так тихо, что ничего было не разобрать. Потом Гил исчез в комнате, и Мардер успел заметить, что полицейский там не один. С ним был молодой человек в шелковистом бежевом костюме и белой водолазке с золотым кулоном на цепочке. Такое лицо забыть непросто, и Мардер его уже видел – в замечательном оптическом прицеле своей винтовки. Незнакомец был среди людей, которые повыскакивали из машин, подбитых Скелли на насыпи; Мардер еще принял его за главного.

Гил вернулся и вручил Мардеру пакет с его вещами. Из пакета пахло горелым. Он осмотрел свой сотовый телефон, понюхал его. По всей видимости, мобильник с полминуты продержали в микроволновке, превратив его в бесполезный сувенир.

– Можешь идти, – сказал Варела.

– Ну и как я должен добираться домой?

Полицейский пожал плечами.

– Вызови такси. У тебя сотовый есть.

– Он неисправен.

– Тогда звони по городскому. В конце улицы есть таксофон. Главное, вали отсюда.

И он указал на дверь.

Мардер покинул офис и спустился по лестнице, но на последней площадке помедлил. Выключив свет, он приотворил стальную дверь, присел на корточки и выглянул наружу. Машина, на которой его привезли, стояла там же, где и раньше. Он улегся на пол, очень медленно толкнул дверь и, протиснувшись в щель, постарался как можно тише закрыть ее за собой. Щелчок, с которым она встала на место, показался ему громче выстрела. Мардер по-пластунски сполз с крыльца и присел в его тени, под прикрытием джипа.

С опаской высунувшись из-за переднего крыла, он разглядел у тротуара две машины – темный фургон и какой-то крупный седан. На них должен был падать свет уличного фонаря, но лампочка очень кстати перегорела. Со своей позиции Мардер видел только красный огонек сигареты, которую кто-то курил, привалившись к фургону. Очевидно, его планировали сцапать, когда он выйдет из здания и, ничего не подозревая, пустится на поиски мифического таксофона – как он наверняка и поступил бы, если бы не заметил в комнате с Гилом заправилу из Ла Фамилиа.

В этот момент Мардера словно озарило. Прежде он думал, что примирился со смертью, как минимум – с мистером Тенью, но теперь вдруг осознал: ему совсем, совсем не хочется, чтобы мясники из Ла Фамилиа заживо расчленили его, а туловище бросили посреди центральной площади, нацарапав вместо эпитафии неграмотные каракули. Для начала, это оскорбляло его редакторский вкус, а еще больно ударило бы по его дочери и по общине, выросшей вокруг Каса-Фелис. «У меня есть причина жить, – подумал он, сам себе удивляясь, – ну или не умирать такой смертью, что, по сути, то же самое».

Сзади послышалось шарканье, потом ругань. Дверь распахнулась, и на площадку вышел какой-то человек – видимо, он споткнулся в темноте. Его лица Мардер не видел, но это наверняка был парень, сидевший наверху с Гилом. Скорее всего, он выходил в полной уверенности, что Мардера уже схватили и затащили в фургон люди, поджидавшие в засаде. Его фигура растворилась во мраке, и послышались разъяренные вопли.

Мардер сорвался с места – в надежде, что в этой суматохе его не услышат. Пригнувшись как можно ниже, он проскользнул вдоль стены к углу здания. Налево уходил тупик, завершавшийся воротами для разгрузки товаров, направо – улица, и это был единственный путь. При определенном везении они сюда не посмотрят. Машины стояли носами в другую сторону; чтобы преследовать его на колесах, им придется помучиться с разворотами на узкой улочке. Если удастся прошмыгнуть незамеченным, то он будет держаться в тени и свернет в первый же переулок. В конце концов ему попадется таксофон или какое-нибудь круглосуточное заведение.

Он сделал несколько глубоких вдохов, бросился через улицу – и тут же выдал себя. Раздался крик, зарычал мощный двигатель. Мардер достиг противоположной стороны и побежал неуклюжей рысью; увы, бегал он всегда неважно. Как и его дочь, он был скорее пловец. И все же он старался контролировать дыхание и двигаться ровнее.

Пробежав короткую улочку до конца, Мардер кинулся направо. Это был деловой район, средоточие ремонтных мастерских, заводиков и невзрачных офисных зданий. Все они закрылись на ночь. Фасады освещала скупая прерывистая цепочка фонарей. За Мардером гнались – видимо, кого-то отправили пешим ходом, чтобы не выпускать беглеца из виду. Без сомнения, преследователь был вооружен, а значит, шансов у Мардера не оставалось.

Топот слышался все ближе, и Мардер рискнул оглянуться. Бандит был ярдах в десяти от него – мужчина в белой футболке и темных штанах, моложе его лет на двадцать и резвый, как олень. Мардер поднажал, но было ясно, что при желании преследователь настигнет его в любую секунду; вероятно, ему велели не подходить вплотную, пока не подоспеет фургон. Беглеца хотели взять живым.

Мардер все бежал и бежал. Дыхание стало рваным, воздух обжигал грудь. Сзади донесся визг шин – из-за угла вывернула машина; перед ним в свете фар лихорадочно метались тени двух бегущих людей. Завидев справа проулок, Мардер со всех ног кинулся к нему. Быть может, там попадется незапертая дверь или какое-нибудь оружие – старый молоток, доска, пусть даже бутылка. Тогда перед смертью он поборется и не даст заколоть себя, как визжащую свинью.

Едва Мардер нырнул в проулок, как послышался неожиданный звук – автоматная очередь, а сразу следом грохот, с каким большая машина врезается в неподвижную преграду. Он замер в темноте. С улицы донесся рев легковушки или грузовика, затем опять пальба – пистолет, еще одна очередь из автомата. Мардер осторожно подобрался к выходу из проулка и выглянул за угол. Фургон врезался в столб, из салона валили дым и пар. Посреди улицы лежал его преследователь, белая футболка почернела от крови. Рядом стоял пикап, в кузов которого набилось полдюжины мужчин с автоматами, в числе которых был Скелли.

Мардер на ватных ногах побрел к нему, надсадно дыша, дрожа от пережитого ужаса. Скелли нагнулся и помог ему перебраться через опущенный бортик. Один из мексиканцев постучал по крыше пикапа прикладом, и машина тронулась.

Когда Мардер наконец перевел дух, Скелли поинтересовался, как он.

– Цел. Гадство! Я слишком стар для этого дерьма, понимаешь? Бегаю ни к черту.

– Зато умеешь стрелять, – возразил его друг. – Если стрелять достаточно метко, то и бегать не придется.

– Погоди-ка, сейчас запишу. Включу в сборник афоризмов и мудрых слов Патрика Ф. Скелли, ищите во всех магазинах. Как, черт возьми, вы меня нашли?

– Да известно как – наши тамплиеры следовали за тобой и этими federales от самого дома. Когда тебя высадили, Рейес мне позвонил и выслал пикап. Увидев, что тебя подкарауливают, мы решили не высовываться и понаблюдать. Думали, придется вытаскивать тебя из фургона, но тут ты дал деру, а остальное уже история. Для тебя даже как-то слишком умно. Как ты догадался, что тебя поджидают?

Мардер рассказал, что видел через оптический прицел, и описал внешность мужчины.

– Судя по всему, это Куэльо-младший, Эль Кочинильо. Да ты у нас важная шишка, шеф, раз сам Numero Dos[113] взялся за дело. Обычно он поручает такое другим.

– Весьма польщен. Но как ты понял, что federales сдадут меня Ла Фамилиа?

– Ну, Гил и Варела давно у Куэльо на жалованье, это всем известно.

Мардер помотал головой.

– Нет, тут дело сложнее. Там, в здании, был еще парень из УБН. Он меня допрашивал, главным образом интересовался тобой. Думает, мы хотим организовать свой собственный картель.

– Да, нехорошо. Допрос был с пристрастием?

– Отчасти. В основном он пытался внушить мне, что все обо всех знает и теперь возьмется за нас по-настоящему, вместе с этой его бандой ручных federales. Я хотел намекнуть, что он впустую тратит время, но воздержался.

– И правильно, но организовать картель будет трудновато, если нам станут дышать в спину. Надо полагать, прямых действий ты не одобришь?

– Кокнуть его предлагаешь?

– Вроде того.

– Скелли, даже если забыть про факт, что мы, вообще-то, не кокаем людей, если те в нас не стреляют, на убийство агента УБН отреагируют жестко – пришлют ударную группу в сорок человек плюс десять вертолетов и легкий авианосец. Надо подумать, как еще можно его отвадить.

– В таком случае я открыт для любых предложений. Как этого козла зовут, кстати?

– Он не представился, – сказал Мардер. – Встреча прошла не совсем так, как требует этикет. Опять же, кстати, – что ты имел в виду под организацией картеля?

Проигнорировав его, Скелли обратился к одному из мексиканцев:

– Крусельяс, как зовут того парня из УБН, который работает с Гилом, Варелой и прочими?

Даже в темноте Мардер узнал одного из типов, явившихся к нему с угрозами вскоре после приезда в Каса-Фелис. Другой, Томас Гаско, тоже был здесь и сверлил его взглядом.

– Уоррен Элсоп, – ответил Крусельяс.

– Благодарю, – произнес Мардер и еще раз спросил Скелли: – Так что там насчет картеля?

– Да я ведь уже объяснял тебе. Помимо оружия нам надо подвезти тамплиерам немного товара. Это часть уговора.

– Нельзя. Я думал, что достаточно ясно выразился.

– Не волнуйся, Мардер. Ты будешь чист как младенец. Сможешь все отрицать.

– Не хочу я ничего отрицать. Хочу, чтобы этого не произошло.

– Слушай, тебя только что спасли или нет? Если б эти ребята не выполняли свою работу, сейчас бы тебе отпиливали что-нибудь жизненно необходимое. То, что мы им платим, – это так, мелочишка; даже на надбавку к месячной выручке не тянет. Их интересуют наркота и оружие. Надеюсь, этот сраный корабль не задержится. Он как раз уже должен подходить к Карденасу. Оп-па, что еще такое?

До этого пикап катил по прибрежной дороге на север от Ласаро-Карденаса, направляясь в сторону Исла-де-лос-Пахарос и дома, но у перекрестка с 37-м шоссе сбросил скорость и остановился на обочине. Крусельяс ткнул Скелли дулом в бок, а сидевший напротив тип обезоружил его. Трое остальных нацелили на американцев автоматы. В темноте заблестели зубы: мексиканцы улыбались.

Хлопнула дверца пикапа, появился Матео Рейес и опустил задний бортик.

– Что происходит, Рейес? – спросил Скелли.

– Планы изменились. Jefe беспокоится насчет обещанного оружия и товара.

– Черт, да я же говорил тебе, чувак, они вышли из Гонконга двадцать пять дней назад. Прибудут со дня на день.

– На транспортировку из Китая в Ласаро-Карденас обычно уходит двадцать три дня.

– Да ну? Это тебе не по автостраде прокатиться. Там ветра, течения и прочая хрень, и еще поломки случаются. Ждать уже недолго.

– Не сомневаюсь, но до тех пор вы побудете нашими гостями.

С этими словами он поднял бортик и вернулся в кабину.

Мардеру и Скелли связали руки кабельными стяжками, напялили им на головы мешки из-под муки, и машина помчалась по 37-му на север.

Мардер нагнулся к другу и проговорил:

– Хорошенькое дельце, однако.

– Ничего страшного, – отозвался Скелли. Его голос звучал приглушенно, но вполне разборчиво. – Так уж эти ребята ведут бизнес. Не переживай. В камеру нас не засадят. Поторчим у бассейна пару дней, в картишки порежемся, а потом придет корабль, и все будет в шоколаде. Ну и вообще, могло быть хуже.

– Это как?

– Ну, например… они могли похитить твою дочурку.

Наутро после ареста отца эта самая непохищенная дочурка наматывала круги по бассейну, надеясь, что изнурительная тренировка обеспечит выброс эндорфинов и поможет успокоить зудящие нервы, но все впустую. Естественно, она волновалась за отца, но скрежетать зубами и изрыгать проклятия ее вынуждало другое – то, как грубо обошелся с ней Скелли этой ночью. Когда он сообщил Стате, что Мардера арестовали за нападение на парня Лурдес, она наотрез отказалась с этим мириться и тотчас бросилась вон из комнаты, чтобы прекратить это безобразие. А Скелли схватил ее и удержал на месте. С ней такого не проделывали лет с шести – унизительное, оскорбительное ощущение. Она вопила как кошка, она исчерпала весь запас ругательств на двух языках, но все без толку. Скелли с презрительной легкостью удерживал ее фирменным спецназовским захватом, пока «Скорая» и полицейские не уехали. Теперь пропал и сам Скелли, бог знает куда, и она осталась одна… хотя нет, совсем наоборот; будь она одна, ее бы это устроило, но какое там. Все проблемы этого нелепого хозяйства легли на ее плечи.

А их долбаный бассейн был слишком коротким для нормального плавания – восемь метров в длину, это абсурд, только для детишек с надувными кругами годится. Выругавшись, она прервалась и выскользнула на берег, чтобы посидеть на кромке бассейна. Теперь Стата их видела: несмотря на усилия Ампаро, они стекались к границам террасы, как брошенные хозяином животные. Бедолаги были до смерти перепуганы. Солнце, озарявшее их жизнь последние несколько недель, сгинуло – кто знает, где оно? В лапах полиции, в черной дыре, и чего теперь им всем ждать? Вот что они хотели услышать от нее – ведь она Ла Сеньорита, может быть даже, новая patrona. А у нее не было ответов.

Впрочем, восемнадцать лет первоклассного американского образования сделали ее экспертом по части заговаривания зубов, так что Стата обтерлась, надела махровый халат и обратилась к собравшимся людям. Она сказала, что отец вышел на связь и с ним все нормально, что скоро он вернется и все останется как прежде. Отец дал им обещание, а он человек слова. Мексиканцы кивали, неуверенно улыбались. Людям хотелось верить ей, даже в этом краю no importa. И толпа стала расходиться. При этом некоторые женщины подходили и легонько дотрагивались до Статы, словно до скульптуры Богородицы Гваделупской в церкви.

К собственному удивлению и облегчению, она поняла, что это не вызывает у нее протеста. Тут не обошлось без матери: может быть, не прожитая матерью жизнь дала ростки в дочери, как семя, что долго дремало в непригодной почве, набухшее, колючее, жаждущее света, неудержимое. А может, Лоуренс и не ошибался насчет Мексики; может, хтонические силы все еще правили здесь, на некоем глубинном уровне, иначе как объяснить то, что произошло с ее отцом и что, по-видимому, происходило с ней самой? Конечно, Стата никогда не стыдилась своих мексиканских корней, но особо и не афишировала их. Это как ярлычок на изнанке блузки: отрывать не обязательно, но когда он вылезает наружу и начинает щекотать шею, заталкиваешь его обратно; такие ярлычки есть у каждого в американском обществе, помешанном на многообразии, с размытыми социальными границами, но в конечном счете они почти ничего не значат в сравнении с талантом, внешностью и деньгами.

И все же в ней было достаточно от американки, и она не могла сидеть сложа руки, ей нужно было действовать. Порывшись в сумке, Стата отыскала визитку майора Наки. Она позвонила ему со своего мобильника, теперь полностью работоспособного (все пять делений!), и майор ответил таким приветливым тоном, что сразу стало понятно – звонок ему не в тягость. Тогда она рассказала о ночных событиях, умолчав лишь о том, кто стрелял на самом деле. Важно одно: Ричарда Мардера забрали federales, и ей надо было знать, что с ним.

Нака выслушал ее, не задавая раздражающих вопросов, пообещал разобраться и перезвонить ей, как только что-нибудь выяснит.

В ожидании Стата включила ноутбук и немного поиграла в солитер, залезла на свои странички в Facebook и LinkedIn, но многочисленных друзей решила не извещать («Прикиньте, мой папуля шлепнул мексиканского бандита, и его арестовали федералы!!!! Ржунимагу!»).

Зазвонил телефон. Майор Нака отчитался, что federales отпустили ее отца той же ночью, сразу после допроса. Обвинений выдвигать не стали и дела пока не завели.

– Но привлекать его никто и не будет, – добавил майор. – Уж не за то, что он пристрелил отморозка, который с ножом полез на девушку. Это, вообще-то, услуга обществу.

– Замечательно, но где же он тогда? – спросила Стата.

– Наши осведомители видели тамплиеров в районе, где его выпустили из-под стражи. Там же ночью случилась небольшая перестрелка. Нескольких членов Ла Фамилиа изрешетили прямо в машине.

– То есть он у тамплиеров?

– Похоже на то. Если их сделка с вашим отцом до сих пор в силе, то с ним все должно быть хорошо.

– А если нет?

– Тогда не знаю, что и сказать. Очень хотел бы выслать солдат, чтобы помочь с поисками, но у нас в самом разгаре операция, и я не вправе отлучиться. Я попрошу наших осведомителей, чтобы были начеку, но боюсь, пока больше ничего не могу сделать. Искренне сожалею, сеньорита Мардер.

Она поблагодарила его за информацию, сказала, что понимает его и что сама наведет кое-какие справки. Лурдес согласилась отвлечь единственного тамплиера у насыпи, и Стата тихонько провела мотоцикл мимо автомобиля, в котором совершалось действо отвлечения. А потом направилась к единственному тамплиеру, который хотя бы теоретически мог ее просветить: к своему дяде, Анхелю д’Арьесу.

15

Они уже долго – как казалось Мардеру – ехали по горной дороге. Удивительно, но Скелли уснул, тело его обмякло и на крутых поворотах наваливалось соседу на плечо. В очередной раз проявилась его поразительная способность дрыхнуть абсолютно в любой ситуации, где не требовалось думать или быстро действовать. Мардер же не спал и страдал: от связанных рук, от мешка на голове, отсекавшего его от мира, от растущей внутри паники. Он чувствовал, как в его глотке зарождается крик – старый кошмар вернулся, но теперь все было реальнее и потому ужаснее. Его захватили в плен не мальчишки-садисты, а жестокие люди, которым на него плевать, и взрослые на помощь не придут. Он терял контроль над собой. Он мог обмочиться, наложить в штаны, он готов был выброситься из кузова – сделать что угодно, лишь бы не темнота и неволя.

И вдруг в его памяти всплыла история, которую он читал в детстве. Вспомнилась, до мельчайших деталей, и сама книга – зеленый томик в твердой обложке, купленный за десять центов у букиниста на Четвертой авеню. Это был роман Джека Лондона[114] про человека, которого пытается сломить злой тюремщик, неделями напролет держа его в смирительной рубашке, в кромешном мраке. Но герой не желает сдаваться, и в книге рассказывается, как он в безумии своем переносится в фантастический мир приключений, более реальный, чем камера, и таким образом переживает свои муки.

Мардер вспоминал книгу, ее ветхие пожелтевшие страницы, запах старой бумаги, и еще затхлый воздух букинистических лавок, и как здорово было ездить с мамой на метро до Юнион-сквер. Это были особые часы для них двоих, они обходили магазин за магазином и возвращались домой с полными сумками книг. Вспоминался и мамин запах, резкий аромат ее одеколона, и запахи армии – брезентовых палаток, оружейной смазки, сгоревшего пороха, пота, туалетов. От Скелли тоже пахло по-особенному. Мардер сделал глубокий вдох, но ощутил лишь запах холщового мешка, влажного от его собственного дыхания. Говорят, что запах нельзя вспомнить, как что-то услышанное или увиденное; судя по всему, такая способность в человеке попросту не заложена. Ему довелось редактировать книгу и на эту тему – один из многочисленных трудов о загадках мозга. Однако Мардер помнил, как столкнулся с одним конкретным запахом, и полагал, что уж его-то не забудет никто, хотя в военных мемуарах о нем упоминают редко: как пахнет человеческое тело, разнесенное на куски взрывом.

Обонятельная волна подхватила Мардера, вырвала из тьмы и неволи и унесла в прошлое, в ту пору, когда он впервые испытал эти ощущения.

Мардер бодрствовал, когда все началось, и погиб бы вместе со всеми прочими в штабном бункере, если бы в четыре с чем-то утра 18 сентября 1969 года не вышел на улицу отлить. Командный пункт располагался в одном из туземных домов, под ним находился бункер для укрытия в случае нападения, но их застали врасплох, поскольку вьетнамцы разместили крупные минометы калибра 107 мм за ограждением базы, и их дальности как раз хватило на командный пост. И они знали, куда бить – без сомнений, у них имелся идеально точный план деревни и базы «зеленых беретов». А еще им благоволила военная фортуна, поскольку первый же залп угодил в цель. Взрывная волна сбила Мардера с ног и отбросила на бочонок, заменявший здесь туалет. Когда он кое-как поднялся с земли, у него шла кровь из десятка осколочных ран на спине и ягодицах, а командный барак представлял собой груду раскуроченных бревен.

Пошатываясь, Мардер побрел к этой дымящейся развалине, освещаемой лишь редкими языками пламени, следами трассирующих пуль, зеленых и красных, и прерывистым призрачным светом сигнальных огней, взмывающих над периметром. Под ногу ему что-то подвернулось, он упал и обнаружил, что поскользнулся на человеческих внутренностях. Они чисто символически соединялись с оторванными конечностями и головой, которую Мардер отказывался узнавать. Глаза остались открытыми, и с каждой вспышкой на черном небе в этих мертвых глазах зажигался свет, отвратительная пародия на жизнь. Мардера выворачивало наизнанку, и он в полной беспомощности бормотал детские молитвы, когда его схватили за руку и рывком поставили на ноги.

– Все умерли, – сообщил он этому человеку и далеко не сразу понял, что перед ним Скелли. К тому времени Мардер уже находился в гуще событий – на него нагрузили мешок с гранатами и два ящика с пулеметными патронами, а еще несколько лент набросили на шею. Скелли должен был погибнуть в бараке, но вот он, живехонький, бежал и выкрикивал приказы людям, выплывавшим из темноты. Хмонгов и вьетнамских коммандос готовили к подобным атакам, но гибель начальства и уничтожение местной радиосети деморализовали их. Скелли спонтанно перешел на более древнюю форму командования, используя в качестве связных деревенских ребятишек и подгоняя солдат в бой тычками, бранью, вдохновляя личным примером.

Он установил на подготовленной позиции «M60», закрепил за ним двоих людей и двинулся дальше, увлекая за собой Мардера и пару десятков монтаньяров. Даже в темноте было очевидно, где именно минеры ВНА прорвали периметр. По всей северной окраине деревни взрывались наземные мины, вспыхивали сигнальные огни, трассировали пули с обеих сторон. Мардер отыскал автомат с патронташем и сам себе отдал приказ следовать за сержантом, поскольку в бою предпочитал держаться поближе к тем, кто хоть немного представляет, что, черт возьми, делает, а сейчас это был именно Скелли. Обычная иерархия сгинула под обломками штабного барака; сержант взял командование на себя и теперь вел их в бой.

Мардер старался не выпускать Скелли из виду, хотя все это время сам вел огонь и пытался остаться в живых. Он видел, чего добивался сержант – отбросить врага от деревни и одновременно загнать в зону обстрела только что установленных пулеметов. Само собой вышло, что Мардер стал прикрывать Скелли с тыла и флангов, паля во всех, кто палил в Скелли, а тот устроил тем временем форменную бойню, двигаясь и стреляя с почти балетной грацией, сметая возникающих из теней вьетнамцев, как мишени в тире. Несмотря на ужас, Мардер не мог сдержать восхищения; позже он подумал, что это все напоминало сцену из Гомера – блистательный Ахилл среди троянцев, хранимый богами, непобедимый.

Ожесточенная перестрелка закончилась быстро. Когда все враги полегли или сдались в плен (но вскоре и эти были мертвы), Скелли с Мардером обошли периметр, подсчитывая убитых и подготавливая базу к следующей атаке, которая, по мнению сержанта, не могла не последовать. Если не считать первого сокрушительного удара, они понесли на удивление мало потерь, а из гражданских не пострадал никто. Они починили проволочную ограду и всю ночь были настороже, но второго нападения так и не дождались. Скелли все твердил, что они обязательно придут, что точку связи с внешним миром вычислили и уничтожили именно для того, чтобы лагерь спецназа можно было стереть с лица земли, не опасаясь воздушного удара или подхода подкрепления. Строго говоря, каждый такой лагерь служил для ВНА откровенным вызовом: вместо приманки командование раскидывало американское пушечное мясо и ждало новых атак, которые приносили столь желанные потери среди противника.

Утром они навели порядок и сложили тела товарищей в спальные мешки. При этом сержант и трое других выживших спецназовцев плакали не стыдясь, а вот остальным такого не позволялось. Мардер знал, что если утром база не выйдет с командованием на связь, то центр вышлет самолет. Поэтому Скелли распорядился выжечь траву на поле, где обычно приземлялись вертолеты и легкие самолеты, в виде буквы «R», чтобы показать: лагерь остался без аппаратуры и выпал из радиосети спецсил.

Сержант зациклился на идее, что дело тут нечисто, что такая атака не имеет смысла: они отрезают нас от мира, устраняют командование, пробивают периметр – и сдаются? Он разослал патрули на север и восток, откуда вернее всего могли напасть, а сам повел людей на юг, к горам Йенг, хотя те представляли собой почти непреодолимую преграду. Почти, но все же и там имелись тропы; быть может, противник перебрасывает солдат к перевалу. Мардера оставили в деревне, поручив собрать из разгромленной аппаратуры работоспособный передатчик. Он как раз трудился над ним, когда обнаружил, что на самом деле задумал хитрый враг, но было уже поздно.

Пикап остановился, и Мардер вынырнул из грез. Кто-то стянул с его головы мешок и перерезал путы на руках. Они очутились в сарае, где пахло фуражом и лошадьми, – очевидно, бывшей конюшне. В носу щипало от пыли. Мексиканцы молча конвоировали их до глинобитного домика с низким потолком, провели по узкому коридору и оставили в комнате. Запирать дверь они не стали. В комнате стояли две допотопные металлические кровати, застеленных белым и свежим до хруста постельным бельем; кроме того, имелся сосновый комод, большой платяной шкаф с коваными петлями, крепкий стол и пара массивных стульев местного производства. Мардер подошел к единственному окошку с частым переплетом. Снаружи виднелся сад – с цитрусовыми деревьями, судя по всему, – и часть какого-то крупного здания без окон.

– Ну а что, вполне миленько, – заметил Скелли, плюхнувшись на кровать и откинув голову на подушку. – Когда меня похищали в последний раз, было куда хуже. Ты представляешь, где примерно мы находимся?

– Думаю, в tierra caliente[115], на одном из старых горных ranchos. Лет пятьдесят назад тут был процветающий сельскохозяйственный район – выращивали цитрусовые, авокадо и все на свете. Потом правительство где-то там напортачило – деталей не помню, – и все пошло псу под хвост. – Он открыл окно и принюхался: пахло нагретой солнцем пылью, ароматами конюшни и чем-то еще – резким, химическим. – Картели на таких вот маленьких ranchos варят мет – скорее всего, это сейчас и происходит вон в том здании. Раньше там наверняка был склад.

Оставив окно открытым, Мардер присел на другую кровать. Он вымотался до предела, но все еще был слишком взвинчен, чтобы уснуть. В отличие от своего друга, он не умел отключаться по желанию.

– А когда это тебя похищали?

– Долгая история.

– Времени у нас хоть отбавляй. Но можем еще поговорить про Лунную Речку. Пока мы ехали сюда, я все размышлял о тех событиях. Как они тогда с первого выстрела разнесли штаб, ну и что случилось потом. Столько лет об этом не думал, а теперь вот вспомнилось. Странно, да? Я до сих пор голову ломаю, как им сразу удалось нас так накрыть. Чистое везение?

– Везение ни при чем, – сказал Скелли, но тут отворилась дверь, и в комнату вошел Эль Гордо. Он уселся на стул, и тот заскрипел под его весом. За ним следовал тамплиер с подносом, на котором стояли четыре бутылки пива и две тарелки, прикрытые салфетками.

Толстяк начал:

– Джентльмены, сожалею об этих временных неудобствах. Надеюсь, вы будете считать себя моими гостями.

Мужчина оставил поднос на столе и удалился.

– Комната в вашем полном распоряжении – надеюсь, она достаточно удобна. Если сеньор Скелли будет верен своему слову, то это займет день-другой, не больше. Если же нет… – Он неопределенно помахал рукой. – Если же нет, то у нас проблемы.

– Я так понимаю, вы намерены держать нас тут, пока не придет наше судно? – проговорил Мардер.

– Да. Тогда мы все поедем в порт, отыщем ваш контейнер и решим вопрос.

– Хорошо, но есть еще одна проблема, – продолжил Мардер.

– В самом деле?

– Да, человек по имени Уоррен Элсоп. У него на службе парочка federales, и я слышал, что они работают на Ла Фамилиа.

– И?

– И мистер Элсоп живо интересовался причинами, которые привели меня в Плайя-Диаманте. Ими тут все интересуются, конечно, только вот мистер Элсоп может по этому поводу кое-что предпринять. Он заявил, что теперь будет следить за мной очень внимательно. Он не знал, что federales собираются выдать меня Ла Фамилиа, поэтому обязательно проверит, дома ли я, а меня там не будет. Ну и где же я тогда? Он задумается, чем я сейчас занят, а для наших дел это нежелательно. Важно, чтобы я и дальше оставался для всех американским пенсионером, не замешанным ни в каком криминале. Начнутся поиски, по дорогам станут рыскать federales и парни из УБН, а если вы в это время будете перевозить партию оружия и героина, вам это ни к чему.

– Я вас понял, – произнес Эль Гордо после некоторых раздумий. – Что предлагаете?

– Вам надо как можно скорее отвезти меня обратно на Исла-де-лос-Пахарос. Думаю, у меня получится убедить Элсопа, что я ему не нужен.

– И как же?

– Мне пришел на ум один отвлекающий маневр, который поможет нейтрализовать и Элсопа, и, надеюсь, его друзей-federales.

– Можно подробнее?

– Придется поверить мне на слово.

– Хорошо. Вы кажетесь мне честным человеком. Но ваш друг погостит здесь, пока не прибудет корабль.

Эль Гордо улыбнулся, грузно поднялся со стула и покинул комнату.

– Ловко ты это провернул, шеф, – проронил Скелли. – А мне можно поподробнее?

– Я блефовал. Но уж придумаю что-нибудь. Элсоп на вид обычный олух на среднем окладе, вряд ли его так уж сложно провести. Так что ты там говорил насчет везения?

– Да просто Чарли… помнишь старика Чарли из ЛЛДБ?

– Ну да, мы еще его подкалывали, что он вьетконговец.

– Так он и был вьетконговец – точнее, разведчик ВНА. Сам все спланировал от и до. Даже подал мне мысль, что ударить могут с гор.

– Вот как. И вышел сухим из воды.

– Не совсем. Когда мы сообразили, что это мог быть только он, – это было в конце 1974-го, ты давно уже уеха-л, – меня снова забросили туда, и я его убил. Мы так многих устранили. Программа вроде «Феникса»[116], только не такая известная и почти неофициальная – щелкали ребят, которые притворялись друзьями, а потом нас кинули.

– То есть ты убивал по заказу?

– Примерно так. Не то чтобы это что-то меняло, но мне работа нравилась. Очень уж не люблю предателей.

Через несколько часов Мардера высадили у ворот Каса-Фелис. Скелли без всяких возражений остался на неизвестном rancho в качестве заложника. Мардер не особенно переживал за него, поскольку план должен был сработать, а если даже и нет, то с парой десятков вооруженных malosos его друг как-нибудь справится.

В casa его ожидал очень теплый и лестный прием. Все были рады видеть, что patrón вернулся целым и невредимым – вот и еще одно свидетельство его силы и надежности. Дочери среди встречающих не оказалось. Ампаро сообщила Мардеру, что она куда-то уехала без охраны. Тогда подвергли допросу Лурдес, и та заявила, что сень-орита отправилась на свидание с каким-то парнем, но с каким и куда – неизвестно.

Следующие час-два Мардер мерил шагами террасу на крыше. Он захватил с собой полдюжины бутылок «Дос Экис» в ведерке со льдом и осушал их одну за другой, прокручивая в голове недавние события и стараясь поглядывать на насыпь не чаще, чем раз в десять минут. Парень? В Мичоакане? Наконец на повороте показался желтый мотоцикл, миновал машину охранников и покатил по насыпи, а управляла им живая и невредимая Стата.

– Ты где была? – спросил он, когда дочь вышла на крышу. – Я из-за тебя весь извелся.

– Да ну? Это я из-за тебя извелась. Исчез с концами, federales о тебе ни сном ни духом – узнала через майора Наку. Ну вот я и колесила по округе, искала на обочине художественно разложенные конечности.

– А если серьезно?

– А если серьезно, съездила в небезызвестную гостиницу к дядюшке Анхелю.

– Зачем тебе это понадобилось?

– Затем, что он тамплиер, а Скелли уехал с ними и не вернулся, и Анхель мог что-то знать.

– И как?

– Ну, сначала он не хотел со мной разговаривать. А потом сказал, что вы оба у Эль Гордо и ничего плохого с вами случиться не должно. Мне кажется, ему очень стыдно, что он до такого дошел. Там сейчас практически бордель, ты видел?

– Да, заметил. Ну и как, нашли о чем еще поговорить?

– Вообще-то, о тебе говорили. Ему было интересно, что ты на самом деле тут делаешь.

– Да, меня все об этом спрашивают, а когда я отвечаю, не верят.

– Потому что ты хитрый, но при этом сама искренность. Короче, Анхель тебя боится до ужаса. И думает, что бандиты, которых ты разозлил, придут теперь за ним.

– Не исключено. Может, стоит пригласить его к нам.

– Я так и сделала, – кивнула Стата, – но это его тоже пугает. За ним следят, а наш дом, сам знаешь, охраняют тамплиеры. Если честно, он очень грустный. И он копия мамы в молодости. Можно мне тоже пива?

Мардер достал бутылку из ведерка.

– Странно как-то все прошло, пап. Чужой дядька с маминым лицом, а я с ним запросто разговариваю, будто с детства знаю. Самое забавное, что и он так же заговорил. Еще он дал мне посмотреть семейные фотографии. Я обратила внимание, что мамы нигде нет.

– На одной есть. Я тебе покажу.

– Видно, дон Эстебан был тот еще фрукт. В смысле, это же надо так разозлиться из-за того, что дочь вышла замуж без разрешения. В шестидесятые-то годы.

– Вообще-то, в семидесятые, но для него это могли бы быть и тысяча восемьсот семидесятые. Тут все дело в стыде. Его собственный дед до революции был абсолютным монархом на территории размером с целый округ. Их асьенда называлась Лас-Пальмас-Флоридас, отсюда и название гостиницы – потерянный рай, легенда, которую передавали из поколения в поколение, фамильная гордость; они были hidalgos, чистокровные criollos и много еще всякой такой дребедени. И что бы они ни делали, утрату прежнего статуса было уже не возместить. Д’Арьес считал позором, что ему пришлось опуститься до гостиничного бизнеса, но по крайней мере он имел безграничную власть над своей семьей. А потом не стало и этого, какой-то гринго увел у него дочку – девушку, предназначенную для другого. И он вычеркнул ее… ну, эту печальную историю ты знаешь.

– Да, но когда я разговаривала с Анхелем, у меня возникло такое чувство… как его называют? Не дежавю, но такое же странное. Как будто я в какой-то другой реальности, будто всегда была мексиканкой и всю жизнь прожила здесь, общалась с Анхелем, его женой и детьми и принадлежала к большому мексиканскому семейству. И в этот самый момент ввалилась компания пьяных с девками, они начали требовать выпивки и номеров, а один стал ко мне приставать. Выглядело это довольно мерзко, а Анхель словно испарился – прямо у меня на глазах превратился в другого человека, и очень нехорошего. Тогда я ушла. – Она как следует приложилась к бутылке. – А еще, видимо, я какое-то время побуду здесь. Ты же не в курсе – я недавно написала Шумахеру и отказалась от места ассистента. На передовой инженерного дела придется воевать кому-то другому.

– Как-то слишком радикально.

– Ну не знаю. Не более радикально, чем если бы обычный редактор полез в игрища мексиканских наркоторговцев.

– Не лез я ни в какие игрища.

– Вообще-то, залез. Дядя Анхель мне все рассказал про оружие и героин. А поскольку я тоже увязла во всем этом, то не будешь ли так любезен пообещать мне кое-что? Можешь хоть раз сказать мне правду, черт возьми?

– Прости, Кармелита. В будущем постараюсь быть откровеннее с тобой.

– И почему мне не верится? – проговорила она, но уже вполголоса. – Скелли тоже вернулся?

– Нет, он погостит у Эль Гордо до прибытия груза, который мы ему обещали.

– То есть он заложник?

– В некотором роде.

– А почему тогда тебя отпустили?

– Вот как раз об этом нам с тобой и надо потолковать.

Он рассказал ей про Уоррена Элсопа и свой план, а потом спросил, реально ли такое провернуть.

– Да без вопросов. Перехватить транзитное соединение сотовой сети довольно просто, если есть доступ к маршрутизатору и прочей аппаратуре, а у нас он есть. Я могу все сделать… так, с учетом тестирования и прочего это займет часа два.

– Отлично! Не могла бы ты начать прямо сейчас? Я не спал почти сорок часов. После того как переговорю с нашим приятелем, мне нужно будет отдохнуть.

Они одновременно встали, и Стата обняла его. Дочь не обнимала его так вот запросто уже давно, и ради этого многое стоило пережить. Затем она исчезла в башенке, в которой размещалось оборудование.

Мардер отыскал один из бесчисленных мобильников и набрал номер Элсопа.

– Это Мардер. Я решил сознаться, – сказал он, услышав голос агента.

– Прекрасно, мистер Мардер! Я и не сомневался, что вы позвоните.

– Да, вы были правы. Никакой я не редактор.

– Естественно. И что же у вас есть для меня?

– Говорить об этом по незащищенному каналу я не вправе. Мне надо будет позвонить нескольким людям, и тогда я смогу сделать вам полное чистосердечное признание. А когда вы его услышите, ваше профессиональное положение, полагаю, заметно улучшится. Я свяжусь с вами позднее.

Он дал отбой, оборвав протесты Элсопа, прошел к себе в комнату, принял душ и ничком повалился на кровать – словно человек, сраженный пулей в сердце.

Когда Мардер проснулся, закатное солнце окрашивало окна багрянцем. Он побрился и с особой тщательностью оделся, облачившись в свой единственный светлый костюм из шелка и льна, отложив носки и поношенные гуарачи. По его мнению, такой наряд больше подходил человеку-загадке международного масштаба.

Спустившись по лестнице, он наткнулся на дочь. Та сделала большие глаза.

– Впечатляет. Тебе надо постоянно так одеваться – больше будут уважать.

– Меня и так уважают сверх всякой меры. Ну как – все успела?

– Все. Куда надо перенаправить вызов?

– На твой сотовый. А с него вот сюда.

Он набрал номер и дождался ответа.

– Орнстайн? Это Мардер. Как поживаешь?

– Замечательно. Мне сейчас завидует каждый голодный левак в Нью-Йорке, ну а я балдею. Теперь-то ясно, почему люди продают души капиталу! А ты намерен сообщить мне, что пора выселяться, да?

– Нет, ничего подобного. Но хочу попросить тебя о небольшой услуге.

– Почка нужна? Не вопрос. Сейчас схожу только на кухню за ножом и мигом вырежу.

Мардер рассмеялся, а потом сказал, что нужно будет изобразить одного правительственного чиновника – серьезное преступление, между прочим. Орнстайн ответил, что сделает это с превеликим удовольствием и поинтересовался, кого же именно. Мардер назвал имя, Орнстайн быстро отыскал на YouTube ролик с выступлением соответствующего персонажа и заверил, что дело плевое. Затем Мардер ознакомил его со сценарием, и они завершили разговор.

Он перезвонил Элсопу (который взял трубку после второго гудка) и категоричным тоном потребовал, чтобы через полчаса тот был в Каса-Фелис, один и без средств прослушки.

Агент подъехал – с небольшим опозданием, чтобы показать, кто здесь главный, и в компании двух громил, но их оставил в машине и в дом вошел один. Мардер провел его к бассейну и усадил на стул под зонтиком. Солнце уже касалось краем кобальтово-синей глади моря.

Мардер начал:

– Надеюсь, на вас нет «жучков», Элсоп, но проверять я не буду. Вам же хуже, если что-то из этого потом всплывет.

– Из чего?

– Скажите, вам доводилось слышать про операцию «Южный гаджет»?

– Нет. Что это такое?

– Немного предыстории. Приблизительно пять месяцев назад от исследовательского реактора под Пермью, что в России, вышла охраняемая колонна из трех грузовиков. На них предполагалось доставить две тысячи триста единиц ядерного топлива в виде металлических цилиндров в город Саров в Нижегородской области, где расположен Федеральный ядерный центр России. Грузовики доехали без происшествий, но по прибытии на борту оказалось лишь две тысячи двенадцать контейнеров. Восемьдесят восемь растворились в воздухе – каждый размером примерно с кофейную банку, и в каждом около десяти с четвертью килограммов плутония. Русские постарались все скрыть.

– Откуда тогда это известно вам?

– Национальные технические средства слежки, – сказал Мардер. – Позже выяснилось, что один из служащих в Перми был подкуплен Ильясом Мусадовым. Знаете, кто это такой?

– Нет. Почему я должен это знать? И вообще, при чем здесь вы?

– Терпение, до этого мы еще дойдем. Мусадов – чеченский террорист. У него обширные связи в Центральной Азии, а по афганским каналам – и с наркоторговцами Западного полушария. Так или иначе, но мы установили, что груз через Казахстан и Афганистан доставили в Карачи, где, видимо, погрузили на некое судно, хотя поначалу было непонятно, на какое именно. И лишь полтора месяца назад мы узнали из достоверных источников, что товар добрался до Южной Америки – его приняли в порту Ласаро-Карденаса и передали Мельчору Куэльо, вожаку картеля Ла Фамилиа. Тогда подняли меня и мою команду. Операцию по поиску и конфискации плутония назвали «Южный гаджет». На данный момент это главная задача из всех стоящих перед разведкой США.

Несколько секунд Элсоп буравил его взглядом, потом расхохотался.

– Да вы меня за идиота держите!

– Ничуть. Вы мгновенно почуяли, что я не тот, за кого себя выдаю. Теперь вам известна правда, поскольку я не могу допустить, чтобы вы препятствовали моим действиям или передвижениям.

– То есть вы хотите, чтобы я поверил, будто вы… кто, агент ЦРУ?

– Я и не прошу мне верить. Я только хочу, чтобы вы позвонили Карлтону Эверетту. Полагаю, это имя вам знакомо. – Мардер достал сотовый. – Сейчас я его наберу.

– В Вашингтоне уже за восемь вечера. Никого не будет на месте.

– Будет. Верхушка разведки не разойдется по домам, пока мы не отыщем контейнеры. Их восемьдесят восемь штук. Достаточно обложить взрывчаткой всего один, взорвать, и центр любого крупного города станет непригоден для жизни на десятки лет. Может, людей погибнет не так и много, но экономический ущерб будет колоссальным. Идеальное оружие террориста. Естественно, задействовали и Эверетта, потому что, судя по всему, один из наркокартелей решил заняться заказным терроризмом. Знаете же, как говорят: лучший способ провезти в Штаты оружие для теракта – спрятать его в партии кокаина или героина. Вот сколько вы сейчас перехватываете? Десять, пятнадцать процентов? А эти ребята умеют работать по-крупному. А может – в лучшем случае, – они попробуют выдавить отсюда мексиканскую армию, пригрозив терактами в Мехико. Хотя какая разница. Мы обязаны взять этот груз под контроль. Ну что? Мне звонить ему или со своего наберете?

Самоуверенная мина Элсопа впервые дала трещину. Он вытащил телефон и набрал хорошо знакомый ему номер первого заместителя начальника Управления по борьбе с наркотиками.

В каморке на крыше завибрировал мобильник Кармел Мардер. Она приняла звонок и отчеканила:

– Управление по борьбе с наркотиками, кабинет первого заместителя Эверетта.

– Я хотел бы… В общем, это Уоррен Элсоп, я возглавляю операцию «Быстрый удар» в Мичоакане, в Мексике. Я хотел бы поговорить с первым заместителем Эвереттом, если можно.

– Конечно, сэр. Не уточните, по какому поводу?

– Э-э-э, по поводу некой операции «Южный гаджет». Тут один человек уверяет, будто он…

– Сэр, прошу вас! Это же незасекреченная линия, – потрясенным голосом выговорила Стата. – Подождите, пожалуйста, соединяю с первым заместителем.

Выждав полминуты, она пробежалась пальцами по клавишам ноутбука, и из динамика послышались гудки.

– Эверетт, – произнес мужской голос.

– Сэр, это Уоррен Элсоп. Простите, что беспокою вас в столь поздний час, но…

– Заглохни, Элсоп! Какого хрена ты болтаешь про такую операцию по открытой связи?

Голос был низкий, звучный; протяжный гнусавый выговор, хорошо знакомый всем сотрудникам УБН, выдавал выходца из Восточного Техаса.

– Простите, сэр. Тут один человек по фамилии Ма…

– Я же велел тебе заглохнуть! Слушай внимательно. Во-первых, ты должен раз и навсегда забыть, что слышал про эту операцию. Вычеркни ее из памяти и ни с кем не обсуждай, особенно с гражданами Мексики. Во-вторых, ты должен немедленно прекратить какие бы то ни было отношения с упомянутым джентльменом. Имеется в виду тот джентльмен, который редактор, а также все его коллеги. За ним нельзя следить, ему нельзя препятствовать. В-третьих, если этот джентльмен или его коллеги обратятся к тебе за помощью, неважно какой, ты сделаешь все от тебя зависящее, не задавая вопросов. В-четвертых, ты не должен докладывать об этих приказах своему непосредственному начальству; все переговоры только со мной, в одностороннем порядке. В-пятых, ты больше ни под каким видом не должен звонить сюда. Вот пять приказов, и хотя всучить их тебе на бумажке я не могу, мне хотелось бы, чтобы ты запомнил каждый из них. Можешь ты их выполнить, Элсоп?

– Да, сэр.

– Хорошо. Ну а если не выполнишь, друг мой, то я вывалю на твою голову столько дерьма, что тебе и не снилось. И еще: этого разговора не было. Мы друг друга поняли?

– Да, сэр.

Связь оборвалась. Элсоп уставился на телефон с таким выражением, словно тот мог сделать так, чтобы этого разговора не было.

– Хорошо поговорили? – поинтересовался Мардер.

Элсоп бросил на него взгляд, в котором в равных пропорциях смешались страх, злость и ненависть, встал и без единого слова вышел.

Мардер смотрел ему вслед. Услышав, как разлетается галька из-под колес отъезжающего автомобиля, он прошел на кухню и по городскому позвонил Эль Гордо.

Когда трубку сняли, он представился, и почти сразу к телефону подошел сам jefe.

– Проблема решена, – сообщил Мардер.

– Очень хорошо. Могу поинтересоваться как?

– Национальными техническими средствами, как говорят у нас. Но больше он нам хлопот не доставит. Есть новости по нашему вопросу?

– Есть. Мне доложили, что все уже там, где должно быть по плану. Я очень доволен и буду еще довольнее, когда доставим груз на место. – Он сделал паузу. – Я хотел бы, чтобы вы тоже приехали.

– Без проблем.

– Рад слышать. Сегодня в половине двенадцатого у насыпи вас будет ждать машина. Думаю, нам стоит встретиться после доставки груза и обсудить вопросы, представляющие обоюдный интерес.

Мардер согласился, что это было бы здорово, повесил трубку и уже хотел уйти с кухни, как вдруг кухарка, Эванхелиста, спросила, не хочет ли он перекусить. Мардер вспомнил, что не принимал твердой пищи с тех пор, как его покормили похитители. При этой мысли он сразу ощутил слабость и голод и уселся на стул.

– Приготовлю вам chilaquiles, – сказала женщина.

– Не затрудняйтесь так. Можно просто разогреть что-нибудь в микроволновке.

Эванхелиста метнула недобрый взгляд на упомянутый прибор.

– Не стоит вам есть из нее, сеньор. Там внутри лучи, которые размягчают кости. Я вам приготовлю что-нибудь вкусненькое за десять минут, а вы пока выпейте пива. И вот еще свежие plátanos.

Она вручила ему обещанные бананы, поставила на плиту большую железную сковородку и принялась крошить чеснок. Chilaquiles – блюдо бережливых, на него пускают черствые тортильи и остатки всяческих продуктов. Мардер наблюдал, как Эванхелиста нарезает и обжаривает лук, чорисо, чипотле[117], потом стопку вчерашних лепешек; вдыхая эти запахи, он перенесся в то время, когда они жили в своей первой квартирке близ Колумбийского университета, и жена к его приходу с работы готовила это самое блюдо.

Внезапно он ощутил головокружение, дезориентацию и секунду-другую думал, что мистер Тень наконец сказал свое слово. Но нет, это всего лишь искусственная Мексика, созданная Чоле за минувшие годы, тянулась к настоящей Мексике, в которой Мардер находился сейчас. Мардер почувствовал чье-то присутствие у себя за спиной и содрогнулся от ужаса, как и тогда в гостинице: если обернуться, она будет там – молодая, как прежде.

Но это была всего лишь Кармел, и она сказала:

– Как вкусно пахнет! Я тут с голода умираю – хватит на меня?

Разумеется, хватило. Эванхелиста положила еду на тарелки и, скрестив толстые руки на груди, с удовлетворением смотрела, как они едят.

– Как мы рады, что вы вернулись, дон Рикардо, – сказала кухарка. – Без вас дела тут совсем не ладятся. Как говорится, лучшее удобрение – хозяйская нога.

Стата расхохоталась, закатив глаза, и бросила взгляд на отца. Пословица была смешная, но правдивая, как и почти все пословицы. Если бы только Мардер знал, что за урожай его ждет.

Потом он пару часов бродил по colonia, посматривая по сторонам, никого не избегая, позволял людям угощать его напитками в крошечной кантине, решал проблемы или отказывался их решать. Разберитесь сами, говорил он, и некоторые действительно разбирались. Он понимал, что в любой деревне случаются распри и обиды, но хотя эта асьенда была не из тех, где всем заправлял один человек, в характере мексиканцев ощущались черты, оставшиеся с прежних времен. Им хотелось иметь хозяином такого человека, который позволит им вернуться к своей привычной беспомощности, винить его во всех неудачах и лелеять в душе ненависть.

Он спустился к пляжу и с удивлением обнаружил там группу мужчин, заполнявших мешки песком и передававших их по цепи наверх. На поддоне дожидалась своей очереди целая груда таких же зеленых мешков из крепких синтетических волокон. Мардер подошел к одному из рабочих и спросил:

– Рафаэль, что здесь происходит? Зачем нам песок?

Это был крупный смуглый мужчина с каменным лицом, короткой стрижкой и кучей татуировок на руках – бывший солдат, как припомнил Мардер, и один из ближайших подчиненных Скелли.

Рафаэль пожал плечами.

– Приказ дона Эскелли. Это для блиндажей.

– Блиндажей? А блиндажи зачем?

Здоровяк как будто даже смутился, что приходится объяснять такие вещи Мардеру, который сам все должен знать.

– Для войны, сеньор, – ответил он. Кивнув, Мардер двинулся в обратную сторону, к лестнице. Ну конечно же, будет война. Чего еще он ожидал?

В одиннадцать Мардер направился в сторону насыпи, на встречу с людьми Эль Гордо. Он объяснил Кармел, куда идет, и та, к некоторому его удивлению, не стала его отговаривать. Еще несколько дней назад она попыталась бы, но теперь мексиканского в ней прибавилось. Она серьезно и с печалью вгляделась в его лицо, поцеловала в щеку и пожелала удачи.

У насыпи стоял джип с двумя незнакомыми мексиканцами. Он сел на заднее сиденье, как было велено, и один из бандитов устроился рядом. По прибрежной дороге они проехали до Карденаса, потом уже через город на восток, до самого контейнерного порта. На входе у ворот стояла будка, но сторож их не остановил. Они медленно покатили меж рядов контейнеров, составленных по шесть штук в высоту.

Мужчина, сидевший рядом с Мардером, вынул сотовый телефон, бросил несколько слов, послушал и сказал водителю:

– Второй поворот направо, потом налево. Мы их увидим.

Убрав мобильник, он улыбнулся Мардеру. В углу глаза у него была татуировка в виде слезинки.

– Не понимаю, как вы рискуете сюда соваться. Я думал, у Ла Фамилиа весь порт под колпаком.

Мужчина пожал плечами.

– Порт большой.

За очередным поворотом они увидели пятитонный белый грузовик «Вольво». На боку у него красовался логотип пивоваренной компании – HERNANDEZ Y CIA, CERVEZAS Y MAS[118] – и запотевшая бутылка «Карта Бланка».

Мардер указал на «Вольво» и проговорил:

– Я думал, «Эрнандес» принадлежит Ла Фамилиа.

– Ну да, мы одолжили их грузовик на сегодня, – со смехом отозвался бандит. – Когда поедем по городу, они не станут нас беспокоить.

Выйдя из джипа, Мардер разглядел в ярком свете фонаря маленький фургончик, припаркованный рядом с грузовиком, и полдюжины мужчин, включая Рейеса и Скелли.

Эти двое были погружены в беседу, но, завидев друга, Скелли помахал ему, и Мардер подошел поближе.

– Слышал, ты решил проблему с этим типом.

– Да. Он все-таки внял голосу разума.

– Ну да. Эль Гордо это впечатлило. Он подозревает, что Элсоп сотрудничает с Куэльо, чтобы прижать другие картели. Ну не мило ли?

– Горжусь, что я американец. Ну и что здесь происходит?

– Мы сверяли номера. Наш контейнер – вот этот оранжевый, в самом низу. Сейчас только паренек Рейеса отыщет в фургоне болторез, и будет у нас торжественное открытие.

Вдруг Скелли сжал руку Мардера, привлекая его внимание, посмотрел в глаза и сказал:

– А теперь как можно непринужденней привались к капоту машины, на которой тебя привезли, и когда они вскроют дверь контейнера, сползи на землю так, чтобы между тобой и дверью находился двигатель. И будь любезен проделать все это без дурацких вопросов и с улыбкой – мы ведь всего лишь добрые друзья, которые наконец-то встретились после разлуки, правда?

Похлопав его по плечу, Скелли отошел к двери контейнера. Все тамплиеры столпились рядом, словно малышня перед пиньятой[119], и наблюдали, как Рейес срезал замок и поднял ручку, которая отпирала дверную защелку. На Мардера никто смотрел, так что он, как послушный солдат, выполнил приказ и скользнул за капот джипа.

Услышав скрежет открываемой двери, Мардер присел. Затем раздался необычный стрекочущий звук, похожий на шум работающего линотипа, после него – вопли и крики боли, пистолетные выстрелы, опять стрекот, тишина. Он выждал немного и выглянул из-за машины. Все тамплиеры лежали на земле, в крови. Скелли тоже упал и ругался на чем свет стоит, а над ним склонились трое азиатов, все миниатюрные и крепко сложенные, одетые в одни трусы-боксеры и вооруженные пистолетами-пулеметами «MP5» с длинными черными глушителями.

Мардер выступил на свет. Все три дула моментально взлетели, но Скелли крикнул что-то на языке, в котором узнавался хмонгский, и троица опустила оружие. Мардер встал на колени рядом с другом.

– Ты как?

– Ничего, подстрелили только. Один из уродов успел выпустить пару пуль.

– Что здесь творится, Скелли? Кто эти люди?

– А, старые товарищи из известных тебе мест. Ньянг, Кронг, Бан, знакомьтесь, это Мардер.

Азиаты посмотрели на него с непроницаемым тюленьим выражением.

– Мардер, нам тут много чего надо разгрузить, – сказал Скелли. – Лучше подсуетись, пока кто-нибудь сюда не нагрянул.

– Не понимаю.

– Потом все объясню, шеф. Я тут кровью истекаю, если ты не заметил.

Мардер осмотрел его рану – отверстие в центре кровавого пятна размером с тарелку, чуть выше пояса, у левого бока.

– У тебя пуля в брюхе, друг, – проговорил он. – Тебе надо в больницу.

– Нет там пули, навылет прошла. Мной займешься потом. А сейчас просто помоги ребятам с погрузкой.

На бледном лице Скелли расплылась улыбка, и его зубы жутковато заблестели в свете натриевой лампы.

– Как в старые добрые времена, – произнес он. – Только без долбаных ВВС.

Мардер ничего старого и доброго тут не видел. Скелли все еще говорил, но тише, и пришлось наклониться к самому его рту.

– Парни отведут грузовик в casa. Рафаэль их встретит. Они подготовили мешки с песком?

– Да. Так ты все это спланировал?

– Ну естественно. Ты ведь не думал, что я и в самом деле дам этому жирному засранцу наложить лапы на такое оружие, а? Они б тогда тебя так быстро оттуда вышибли, что ты и обуться не успел бы. Нет, оружие наше, и мы оставим его себе. И вот еще что, там есть большой чемодан, не спускай с него глаз.

– Что в нем?

– Тебе лучше не знать, – буркнул Скелли и закрыл глаза.

16

– Мне сейчас хреново, Мардер, но ты выглядишь еще хреновей, – объявил Скелли со своей койки в Центральной больнице Карденаса. – Совсем себя запустил. Сколько лет тебе про это талдычу.

Мардер посмотрел на свои ладони, покрытые царапинами и волдырями.

– Поверю тебе на слово, вот только, по совести говоря, я и чувствую себя хреново. В моем возрасте обеспеченные люди поручают другим возиться с тяжестями. А твои ребята просто чудеса творят, кстати. Двигаются как в старом фильме. Они таскали на себе ящики, которые я и с места сдвинуть не мог. Кто они вообще такие?

– Да так, знакомые хмонги. Крутые парни, помогают мне вести дела с шанами[120]. Они нам пригодятся в ближайшие дни.

– Думаешь, на нас нападут?

– Не знаю, это ведь ты разговаривал с Эль Гордо – сам как считаешь?

– Ну, по телефону трудно было понять. Собственно, обвинять меня в обмане он не стал. Мне кажется, тут сыграло роль твое ранение. Он интересовался, как ты.

– Ты ему сказал, где я?

– Ну да. Он сам спросил, а я подумал, что у меня и так уже шаткая позиция, без вранья. Ведь все легко проверить.

Скелли немного помолчал, лицо его приняло сосредоточенное выражение.

– Без Рейеса он будет раскачиваться дольше, но мне все равно надо линять отсюда.

Он нажал кнопку вызова медсестры, и та появилась намного быстрей, чем ожидал Мардер. Скелли попросил ее позвать доктора Родригеса, и женщина сразу удалилась.

– А у тебя тут все вышколены.

– Личное обаяние или взятки – выбирай, что больше нравится. Ага, а вот и мой личный врач.

В палату вошел моложавый мужчина в белом халате. Казалось, он был рад видеть Скелли, а вот на Мардера взглянул с подозрением, как на заразного.

– Извини, Мардер, – сказал Скелли, – доктору Родригесу не терпится продемонстрировать свое врачебное искусство.

Мардер отправился бродить по коридорам, поглядывая в попадавшиеся палаты. Чуть ли не у каждой койки собралось по Мексиканскому Семейству – и почти во всех случаях пациента или пациентку кормила с ложечки родная мать, поскольку всем известно, что в больницах пичкают всякой дрянью. Мардер сомневался, что Скелли тоже пичкают дрянью – и что за остальными ухаживают так же, как за ним.

В вестибюле он наткнулся на доктора Родригеса и хотел было заговорить с ним, но врач промчался мимо, стараясь не встречаться с ним глазами. Занятой человек, видимо, – он еще не привык к взяткам, и его мучила совесть.

Скелли уже одевался. Как он и предсказывал, пуля повредила боковые мышцы, но брюшная полость не пострадала. Будет еще один благородный шрам.

Они вернулись в casa на том же самом джипе, на котором Мардер покинул дом несколько часов назад. И снова все обрадовались возвращению Мардера, а некоторые и Скелли, в том числе Рафаэль с его ополченцами – и Лурдес. Скелли держал совет со своими людьми во дворе; те доложили ему, что прибыли los chinos[121] и сразу же принялись устанавливать на опорных пунктах новое мощное оружие. И хотя они совсем не говорили по-испански и разве что самую малость по-английски, все выполняли их указания. Мардер собрался уже пойти и поглазеть на эти чудеса, как вдруг из домика прислуги вылетела юная красотка, повисла у Скелли на шее и покрыла его лицо поцелуями.

Скелли, улыбаясь от уха до уха, покрепче стиснул ее соблазнительное тело и, скорчив физиономию сатира, подмигнул Мардеру. Отвернувшись, Мардер угодил в более целомудренные объятия дочери.

– Вернулись наконец, – сказала она, – и почти невредимые, вот диво-то. Когда объявились эти ребята с пушками, мы не знали, что и думать, а они не больно-то общительны. На каком это языке они разговаривают?

– На хмонгском. Они приплыли из Китая в контейнере с оружием, и, когда контейнер вскрыли, вышли и положили всех тамплиеров. И сколько уже это продолжается?

Он показал на Скелли, который удалялся в компании своих подручных, и не отлипавшую от него Лурдес.

– Бедный папочка – patrón последним узнает, чем заняты его крестьяне.

– Он с ней спит?

– Мне всегда нравился этот эвфемизм. У нас со Скелли соседние комнаты, и могу тебя заверить, сном в их случае даже и не пахнет.

– Вот скотина!

– Не понимаю, что тебя возмущает. Если она будет девушкой Скелли, то другие мужики перестанут за нее драться. Никто не полезет к большому боссу.

– Господи, Кармел, ей всего шестнадцать!

– В следующем месяце будет семнадцать. Если не ошибаюсь, столько же было и моей матери, когда ты увез ее отсюда.

– Но мне-то было двадцать четыре. А ему за шестьдесят.

– Зато сексуальности не занимать. Извини, но не вижу тут особой проблемы. Девушки постоянно клюют на зрелых мужчин. Это всем выгодно. Девушки получают опору, в финансовом и карьерном смысле, а старички дорываются до юной плоти. Ну и Скелли не станет уродовать ей лицо или ноги об нее вытирать.

Мардер тоже понимал, что здесь нет особой проблемы, – умом, по крайней мере, – но при мысли об этих двоих ему хотелось убить своего друга. Безумие, безумие, но желудок его горел огнем, как будто он зачерпнул целую ложку хабанеро.

– Если, конечно, ты не ревнуешь… – начала дочь.

– Ну что еще за глупости! Я не испытываю никакого сексуального интереса к этой девочке.

Стата смерила его внимательным взглядом, затем проговорила:

– Я тебе верю. Кажется, истинный объект твоего влечения сидит сейчас в твоем кабинете.

– Что?

– Пару часов назад нагрянула Ла Эспиноса. Хочет сделать про нас репортаж. Я разрешила ей воспользоваться твоим кабинетом. Ее очень заботит твоя судьба – пожалуй, тут нечто большее, чем журналистский интерес.

– Почему ты все время приписываешь мне какие-то сексуальные интриги? Сначала Лурдес, теперь вот Пепа. Некрасиво.

Стата поднесла палец к носу и хитро улыбнулась.

– Пап, я называю вещи своими именами. А теперь мне пора, прости – Скелли просил проверить, хорошо ли обложили мешками дизельный резервуар, и глянуть, как там у los chinos дела с пулеметными гнездами.

– А ты что, разбираешься в таких вещах?

– Ну, курс полевой фортификации я прогуляла, но мы, инженеры МТИ, гибкие специалисты.

Она помахала ему и потрусила прочь, насвистывая песенку. Мардер узнал «Аделиту», знаменитую corrido времен революции 1910-х. Как и он, Стата слышала ее от Чоле, впитала с молоком матери – подобно всем прочим мексиканским corrido, это была баллада о любви и смерти.

В доме многое изменилось. В гостиной всю мебель сдвинули к стенам и составили в несколько ярусов, повсюду суетились мужчины из colonia, возводя перед окнами баррикады из мешков с песком. Свет со стороны моря уже не проходил, и комната теперь напоминала пещеру или огромный бункер. В столовой рядами разложили матрасы, стол накрыли тканью; в застекленных шкафчиках вместо посуды разместились всевозможные медицинские принадлежности. Их раскладывала какая-то женщина в розовой хирургической блузе и брюках, которую Мардер видел впервые. Она улыбнулась ему, но представляться не стала. Проследовав в каморку Ампаро в надежде получить объяснения этим метаморфозам, Мардер застал вместо нее юную Эпифанию. На столе перед девочкой не было ничего, кроме пары десятков мобильников, распределенных по группам и снабженных аккуратными ярлычками из малярного скотча. На ухе у Эпифании красовалась Bluetooth-гарнитура, и когда Мардер вошел, девочка вела беседу с пустым местом:

– Вас поняла, альфа два-пять. Фелис-один, конец связ-и.

– Что ты делаешь, Эпифания?

Вздрогнув, она повернулась на стуле.

– О, здравствуйте, дон Рикардо. Выполняю проверку связи. Дон Эскелли велел проверять четыре раза в день. У нас тут центр связи. Как возвращаюсь из школы, до самой ночи у меня дежурство. – Улыбнувшись, она порылась в ящике стола и достала еще один мобильник. – Это вам. Номера всех командных пунктов и некоторых нолей уже занесены в память.

Мардер взял телефон. Это была «Нокла» китайского производства. На задней панели маркером вывели его имя.

– Нолей, – повторил он.

– Да, то есть командиров. Дон Эскелли нам все объяснил. Например, если вы хотите поговорить с командиром группы или если звонит он сам…

– Милая, я знаю, что в этом контексте означает «ноль», просто давно не слышал, чтоб так говорили. Вижу, у нас теперь есть медсестра.

– Да, Ильда Салинас. Из клиники в Эль-Сьело. Она двоюродная сестра Чикиты Феррар и вызвалась добровольцем. Из Эль-Сьело многие хотят приехать, но на всех места не хватит. И некоторые еще боятся los otros.

«А вот ты не боишься», – подумал Мардер, оставив ее. Ему вспомнилась до смерти перепуганная девчушка, встретившая его однажды в Каса-Фелис. На кухню он заглянул лишь мельком. Туда набилось до смешного много дородных женщин, они все что-то крошили и без умолку болтали, а вокруг исходили паром кастрюли с рисом и бобами – очевидно, тут готовили на всю общину сразу. Мардер помахал им рукой и, сопровождаемый улыбками, направился к себе в кабинет.

Пепа Эспиноса за его столом увлеченно стучала по клавишам ноутбука и даже не подняла глаз, когда он вошел и сел на диван. В комнате становилось все темнее – снаружи рабочие возводили баррикады из мешков. Мардер встал, включил верхний свет и сел обратно. Журналистка закончила свои дела, закрыла ноутбук и наконец посмотрела на него.

– Ну что, Мардер, – сказала она, – готовы к съемкам?

Она достала из-под стола цифровую видеокамеру Sony HDR и включила ее.

– Хотите взять у меня интервью?

– Уже беру. Первый вопрос: чего вы хотите добиться, превратив свой дом и усадьбу в крепость?

– Не понимаю. Я думал, вы приедете со съемочной группой. И мы с вами усядемся на диванчик, как на телевидении. Мне всегда было интересно, каким образом держится логотип канала в углу.

Она положила камеру на стол и нахмурилась.

– Я без группы, потому что продюсер мне отказал. Считает, тут нет ничего интересного.

– Эх, какое разочарование. А я-то надеялся на пятнадцать минут славы. А вообще, вы меня удивили. Взгляд изнутри на новейшую главу в наркотических войнах: «Campesinos[122] отбивают атаку Ла Фамилиа: отставной американский спецназовец показал народной дружине, как дать отпор los malosos». Да это же лучший сюжет года, если не десятилетия. Он пояснил свой отказ?

– О, тут классический случай – ему прислали конверт, а внутри фотография его жены и детей возле школы, и лица у всех перечеркнуты черными крестами. Не могу его винить. У меня же нет ни детей, ни близких, за чью жизнь я бы переживала. Так что я здесь как фрилансер, веду запись для «Ютьюба» и будущих поколений. И вы правы: шумиха будет колоссальная.

Дверь распахнулась, и в кабинет ввалилась кучка чумазых рабочих.

– Ой, простите, сеньор, – сказал бригадир. – Я думал, здесь никого нет; нам надо продолбить отверстия.

Он обвел рукой стены.

– Давайте освободим комнату, – предложил Мардер Пепе. – Поднимемся на крышу.

Эспиноса убрала ноутбук и камеру в большую красную холщовую сумку и вышла вслед за хозяином.

– А для чего отверстия? – спросила она на лестнице.

– Ну, в кино, когда обороняют здания, всегда стреляют из окон, но в реальной жизни окна баррикадируют и ведут огонь из бойниц.

– Так вы все это предвидели? Знали, что narcos нападут на вас?

– Скелли предвидел. Как уже было сказано, я приехал сюда поваляться на солнышке, но пока что-то не складывается. Поскольку покоя нам с самого начала не давали, Скелли решил, что рано или поздно произойдет открытое столкновение, и раздобыл кое-какое тяжелое оружие, чтоб мы могли постоять за себя.

– А поскольку вы его украли у тамплиеров, то столкновения теперь не избежать. Как изящно.

– А вы неплохо осведомлены, как я погляжу.

– Это мое ремесло. Только я не совсем понимаю, с чего вы решили, что можете так вот просто задирать narcos. У Эль Гордо четыреста вооруженных бойцов, все профессиональные убийцы, совершенно отмороженные. Для них не составит труда справиться с сотней campesinos.

– Странно слышать такое от мексиканской патриотки. Сапата и Вилья кое-чего добились как раз с такими людьми.

– И проиграли.

– Да, но мы, может, и не проиграем.

– У них есть танки, вы в курсе? Здоровенные бронированные грузовики с пулеметами.

– Бог ты мой! Ну тогда, видно, придется сдаться. С другой стороны, вы-то здесь. Значит, не так уж беспокоитесь за свою безопасность. За вашу голову назначена награда. Не думаете, что кто-то из этих ваших отморозков может ее затребовать?

– Не исключено. Но тут мне остается пожать плечами, как фаталистке и порядочной мексиканке, и сказать: «Все когда-нибудь умирают».

– Но до этого может и не дойти, – возразил Мардер. Он обвел рукой людей, сооружавших гнезда для двух увесистых советских пулеметов «ДШК» калибра 12,7 мм – один смотрел на дорогу, другой на берег. – Увидев, как хорошо у нас с обороной, они поищут более легкую добычу. Кстати, по той же причине люди и собак заводят. Вот скажем, подросток разнюхивает, в какой бы дом залезть и поживиться. С собакой ему связываться неохота, так что он лезет в соседний, где все тихо.

– Но Эль Гордо не сопливый хулиган, а если вам все сойдет с рук, то он как раз выставит себя сопляком, и ему крышка. Его свои же пришлепнут.

– Ну так и пускай, – сказал Мардер.

– И вас не волнует, что вы ставите под угрозу жизни всех этих людей?

– Очень даже волнует. А как, по-вашему, я должен поступить? Уехать, а они все пусть возвращаются в свои трущобы, на эти убогие ranchos? А бандиты пусть грызутся за право понастроить на моей земле казино? Мы никого тут не держим, не заставляем драться. По правде сказать, некоторые уехали, но вместо них приехали другие. Есть все-таки люди, которые рады, что кто-то тут борется с наркобаронами.

– И как долго вы продержитесь в осаде? Как будете кормить этих людей, как вывозить товары – эти ваши ремесленные поделки? Надо же было придумать такую ахинею…

– Почему ахинею?

– Ремесла! Люди десятилетиями пытаются выжать что-то из мексиканских ремесел, но чуть только появляется рынок, его тут же сметает массовое производство. На городском рынке можно купить вышитые huipiles[123], сделанные на китайских фабриках. А шляпы… раньше в каждой деревне были умелицы, которые плели из соломы сомбреро, причем везде по-своему, каждая шляпа – уникальна. Мужчина покупал шляпу и передавал по наследству сыну – вот какие они были прочные. Только стоили очень дорого – шляпа за курицу, как говорили тогда, – и постепенно люди начали покупать шляпы из всякого дерьма, сделанные в подпольных мастерских, потому что бедняку нужно не произведение искусства, а защита от солнца. В результате все ткачихи превратились в побирушек и стали голодать.

– Ну что ж, если вы правы, то насчет прибыли можно не беспокоиться: нас всех перестреляют, прежде чем мы начнем голодать. Кстати, о стрельбе…

С дальнего конца colonia послышался оружейный треск.

Рабочие, трудившиеся над огневыми позициями, подняли головы. В одном из них Мардер узнал Ньянга, гостя из контейнера. Прислушавшись, азиат улыбнулся. Он нарисовал в воздухе круг и несколько раз проткнул его пальцем, затем вернулся к работе.

– Так это просто учебные стрельбы, практикуются с новыми автоматами, – сказал Мардер. – Может, сходим, посмотрим? Вам интересно будет это заснять.

Они спустились и побрели через colonia.

– Какая-то непривычная суета, – заметила Пепа.

Люди и в самом деле двигались живее обычного, развозя грузы на тачках, тележках, бывших трехколесных мотоциклах, и повсюду царила то ли напряженная, то ли выжидательная атмосфера, как будто все готовились к фиесте. Мардер получил традиционную порцию улыбок и приветствий, за вычетом единственного семейства, погрузившего весь свой скарб в ручную тележку и явно направлявшегося куда подальше. Однако еще одна семья, почти с такой же тележкой, ждала заселения в свой новый домик; дети застенчиво улыбались, мать выступила вперед, представила своих родных и пояснила, что ее муж уже на el golf, упражняется с новым оружием.

Они зашагали дальше, и Мардер произнес:

– Вы читали когда-нибудь у Оруэлла, какой была жизнь в Барселоне, когда анархисты захватили власть в Гражданскую войну?

– Может, и читала, – ответила журналистка. – А что?

– Как он пишет, больше всего его поразило, что в ресторанах, на улицах – всюду, словом, – пропали всякие следы раболепия. Официанты вели себя как вельможи и отказывались от чаевых. Все классовые приметы исчезли за одну ночь.

– Но ведь в конце концов они потерпели поражение, правда?

– Да, но хотя бы ненадолго у них что-то такое было, и теперь у нас есть то же самое. Я пытался внушить людям, что не надо воспринимать меня как очередного богатого козла, и они наконец перестали. Ну-ка, а это что такое?

Он остановился перед скобяной лавкой, которая принадлежала некоему Энрике Вальдесу. Тот обыкновенно занимался изготовлением фонарей под свечи и религиозных изделий из луженой жести. Теперь же пространство перед лавкой – она служила также домом – было уставлено коробочками изогнутой формы, каждая размером с небольшой портфель. Сверху их ничто не закрывало, снизу у всех имелись припаянные ножки, позволявшие ставить штуковины или вкапывать в мягкий грунт. Мальчик-подросток при помощи болгарки делал насечки на вогнутых боковинах, его младший брат отматывал с катушки толстую колючую проволоку, нарезал на короткие куски и бросал в ведро. Сам Вальдес переливал в одну из коробочек какую-то сероватую массу из большой металлической бочки.

– Знаете, это изумительно – я здесь живу, но понятия не имел обо всех этих приготовлениях.

– Что они делают?

– Это противопехотные мины направленного действия. А он сейчас разливает взрывчатую смесь из удобрений и дизтоплива. Что ж, этих ингредиентов у нас навалом, а Скелли наверняка позаботился о детонаторах. Когда мина срабатывает, получается направленный взрыв – вот для чего этот паренек делает насечки с одной стороны. Врагу в лицо летит заряд шрапнели, в данном случае – колючая проволока. Обратите внимание, он каждый раз меняет рисунок надрезов. Как это ужасно, как восхитительно, как по-мексикански!

Мардер улыбнулся своей спутнице, но та посмотрела на него с каким-то непонятным выражением.

– Вам нравится быть командиром, да?

– Нисколько. Я бы куда охотней жил в мире и торговал бы всякими поделками. Но раз уж все так сложилось, то не отказывайте мне в праве хоть немного позабавиться. Кроме того, ходить с веселым лицом – моя обязанность.

– Ну еще бы вам не веселиться. Когда все полетит к чертям, вы можете махнуть на какой-нибудь другой пляж, а эти campesinos останутся в дерьме.

– Вы глубоко заблуждаетесь. Я намерен умереть здесь. – Он топнул ногой. – Здесь, на моей земле. И еще, если позволите, ваши цинизм и нигилизм видятся мне избыточными даже по стандартам журналистики. Казалось бы, вы должны поддержать горстку людей, которые пытаются противостоять омерзительной социальной язве, унесшей жизни сорока тысяч мексиканцев, однако все, что я слышу, – это брюзжание и грязные домыслы относительно моих мотивов. Это не объективность; тут что-то личное. Либо сказывается ваша неприязнь ко мне, либо вы окончательно пали жертвой философии no importa madrismo. Так или иначе, но я больше не желаю слушать эту дребедень. Не можете без подколок – идите гуляйте.

Мардер двинулся дальше, не особо интересуясь, идет она следом или нет. Стрельба стала громче, и вскоре он вышел на окраину обитаемой части colonia, к полю, известному в селении как el golf. Скелли распорядился вкопать столбики, между которыми затем развесили на проволоке бумажные мишени в виде силуэтов. Несколько мужчин, выстроившись в ряд, палили по ним то одиночными выстрелами, то очередями по три патрона. Позади стрелков сгрудилась группа побольше – эти покуривали и подбадривали товарищей криками. За начальника стрельбища был Рафаэль, а Скелли меж тем присел на корточки и демонстрировал кучке мексиканцев, как в полевых условиях разобрать и почистить автомат Калашникова.

Это было все равно что смотреть на танцующего Нуреева – наблюдать за человеком, который умеет делать что-то лучше всех на свете. Скелли действительно знал, как наладить оборону с помощью нерегулярных сил, как подготовить и вдохновить людей, как использовать их сильные стороны и компенсировать слабые. На глазах Мардера все без исключения молодые мексиканцы научились выполнять нехитрые манипуляции с оружием, которое, если задуматься, как раз и создавалось для таких вот простоватых, неловких солдат.

– Я впечатлен, – сказал Мардер, когда урок закончился и они со Скелли отошли в сторонку от остальных. – Ты очень многого добился в невероятно сжатые сроки. Как думаешь, у нас есть шансы?

Скелли пожал плечами.

– Ну да, если головорезы у них кончатся раньше, чем у нас пули. – Он взглянул на огневой рубеж; Пепа Эспиноса снимала на камеру стрелков и брала интервью у тех, кто дожидался своей очереди. – Как твоя подружка? Кажется, она в своей стихии.

Репортерша отвлеклась и посмотрела в их сторону. Это был своеобразный взгляд – вызывающий и одновременно обиженный.

– Да, – произнес Мардер. – Это у вас общее. Кстати, о подружках: где сейчас Лурдес?

– Присматривает за малышней. Росита организовала детский садик.

– Нам надо об этом поговорить.

– О детях?

– Нет, о Лурдес. Я хочу, чтоб она уехала. Ее ждет актерская школа в Мехико. Уговор был такой.

– Может, стоит спросить ее, чего она сама хочет?

– Может, это взрослые должны принимать решения за младших? Что ты будешь с ней делать, Скелли? Женишься? Дашь ей работу, дом, детей? Господи, да ты ей в дедушки годишься!

– А может, ты принимаешь отцовскую роль слишком близко к сердцу, шеф? Давай закроем тему, ладно? И вот еще что: если б тебе было с кем перепихнуться, тебя бы меньше волновало, как там дела у других.

– Тут не о сексе речь, – отрезал Мардер. – А о жизни человека. Я высылаю ее в Дефе.

Последовала игра в гляделки. Скелли отвел глаза первым и рассмеялся.

– Слушай, Мардер, тут вот какое дело. Это война, а я ее веду, так что могу брать любую девушку, какую захочу, и на столько, на сколько захочу, а хочу я Лурдес. Ничего сложного. Вот после войны – при условии, что победим, – можно будет потолковать об уговоре. Ну а мне пока что надо обойти периметр.

Он ушел, бросив Мардера наедине с яростью, которую тем труднее было сдержать, что причина ее оставалась непонятной. Уже много лет никто не приводил его в такое бешенство, кроме него самого.

– И что это было?

Обернувшись, он увидел Пепу.

– Ничего. Маленькое недоразумение.

– Нет, тут что-то было, – возразила она. – Видели бы вы свое лицо – вы на него с таким выражением смотрели, будто пристрелить готовы.

Мардер окинул ее хмурым взглядом.

– Вы просто не можете не репортерствовать, да?

– С вами – не могу. Вы как большой мешок с секретами и ложью. И я тешу себя надеждой, что если вас постоянно подзадоривать, то что-нибудь да выглянет наружу.

– Я с вами всегда был откровенен.

– Да ну. Тогда скажите честно, о чем сейчас спорили.

– Строго между нами?

– Если хотите.

Он рассказал.

– Что вы намерены предпринять?

На ее лице был написан жадный интерес. Внезапно Мардера осенило.

– Я намерен увезти ее отсюда, а вы мне в этом поможете.

– Нет-нет, сеньор. Один раз я с удовольствием вам помогла, но у меня нет желания ввязываться…

– А вот и есть. Я же вижу, вы из журналисток нового поколения, вам хочется самой участвовать в событиях. Одной объективности Хосефине Эспиносе мало, о нет. Ей не хватает…

– …не хватало еще умыкать девиц из гаремов. И вообще, зачем вам я? Просто усадите ее в машину и…

– Нет, это должны быть вы. Если я стану на нее давить, она сразу побежит к Скелли, и они дуэтом споют corrido про то, какой я злодей. Это же мексиканская история любви – парень не должен знать, что девушка уезжает. Нет, к вам она прислушается: она готова землю целовать под вашими «Джимми Чу». Вы скажете ей, что ей нужно ехать в Чиланголандию, как я велел, и она поедет. Надо только подыскать, на какой машине вам безопасно проехать по городу…

– Вы меня не слушаете. Я этого делать не буду.

– Отлично. Тогда можете покинуть мои владения. Придется связаться с другими журналистами, кому-то наверняка захочется снять репортаж десятилетия. Пожалуй, подыщу-ка лучше мужчину. Ближайшие пару дней тут будет довольно опасно, и я не совсем уверен, что вы справитесь. В общем… приятно было познакомиться, сеньора Эспиноса. Буду искать ваше имя в списках обезглавленных.

Он развернулся и направился через деревню обратно к дому. Послышались пронзительные крики, какие издают тропические птицы и маленькие дети, и действительно, мимо него в сторону утоптанного клочка земли, заменявшего здесь игровую площадку, промчалась толпа ребятишек. На всех были маски скелетов, в грязных кулачках они сжимали сахарные черепа на палочках. Позади этой оравы следовала взрослая девушка, тоже в маске, но с фигурой, которая не вызывала и мысли о скелете и по которой в мгновение ока узнавалась та самая Лурдес, источник всех проблем.

Услышав оклик Мардера, она подняла маску и наградила его улыбкой.

– Лурдес, – произнес он, протягивая ей руку. – Я так рад, что встретил тебя. Мы с Пепой как раз о тебе говорили. У нее для тебя потрясающие новости.

Мардер обернулся, крикнул: «Пепа!» – и призывно помахал рукой. Эспиноса стояла посреди дороги, наклонив голову вперед, некрасиво разинув рот, и напоминала быка, которого вконец загонял хитрый матадор со своим плащом.

Через секунду она уже натянула на лицо улыбку телезвезды, подошла к ним и заключила девицу в объятия, не забыв перед этим прорычать Мардеру на ухо: «Chingaquedito!»

И Мардер оставил их, еще раз дружелюбно помахав напоследок. Да, он и в самом деле chingaquedito – это было мексиканское жаргонное словечко, обозначавшее интригана, манипулятора и вообще коварного сукина сына. Жена познакомила его с этим словом еще в начале отношений – называла его так, если он хоть на шаг отклонялся от абсолютной честности, которую Чоле исповедовала сама и которой требовала от него. «Если б мне был нужен мачо, двуличный лживый пес, – частенько говорила она, – то я вышла бы за мексиканца».

Дети напомнили ему о текущей дате. Октябрь был на исходе, и на горизонте уже маячил День мертвых. Ну конечно, для него-то и готовили угощение – не по случаю военных действий, а к празднику. Они будут есть, пить и танцевать, и на угрюмых лицах мексиканцев заиграют улыбки, и проснется шальной дух озорства, который все они прячут глубоко в душе. Будут драки, любовные дела и пьяные оскорбления. Поскольку Мардер patrón, его начнут поносить больше всех, но он не станет возражать, потому что тоже напьется вдрызг. А потом все примутся плести венки из бархатцев и возводить алтари для своих усопших, выкладывать сахарные черепа и pan de muerto с полосками теста, вылепленными в форме костей и покрытыми белой, словно кости, глазурью. Первый день фиесты посвятят ангелочкам, то есть умершим детям, второй – всем остальным; каждая семья отправится на кладбище и устроит пикник у могил покойных родственников, не забыв и про ofrendas[124], чтобы мертвецы тоже могли перекусить, когда вернутся на землю по воле Миктекасиуатль, Владычицы Смерти и загробного мира.

На этот раз Мардер не особенно следил за предпраздничными хлопотами, хотя знал не понаслышке, как готовятся к Día de los Muertos и как сложно раздобыть в Нью-Йорке нужный сорт бархатцев – не то чтобы это была главная проблема, стоявшая перед их семейством в те годы. Нет, проблема заключалась в том, что сеньора не имела возможности навещать могилы предков вместе с родными, поэтому ей приходилось довольствоваться пьянством и придирками к мужу. Поэтому Мардер недолюбливал El Día, и поэтому, видимо, не замечал многочисленных признаков, указывавших на близость праздника, – например, тяжелого запаха бархатцев, доносившегося из открытых дверей, и аромата выпечки. Разумеется, в эти дни pan de muerto можно было купить в магазине, но многие верили, что усопших не проведешь.

Что же до усопшей супруги Мардера, то она пребывала в урне, в его спальне. Размышляя об этом и о причинах, отбивших у него вкус к празднику, он столкнулся с одним из удивительных маленьких совпадений, которые случаются в жизни любого человека. Только ему подумалось, что надо бы поговорить со священником, как тот попался ему на глаза, погруженный в оживленную беседу с двумя детишками в масках, которых он вел под руки. Мардер хотел обстоятельно с ним потолковать, но не здесь, посреди улицы. Пока же он поделился своими опасениями, и отец Сантана, как всегда, нашел выход.

– Вы тревожитесь, как бы вас не похитили по дороге, – подытожил священник. – На мой взгляд, вероятность этого очень мала. Во-первых, мы поедем на моей машине. Все знают мой старый «Фольксваген» и пропускают его повсюду, даже в такие недобрые времена, как сейчас. Хотя они живут в грехе и убивают людей, всем им перед смертью требуется причастие. Ну а кроме того, это будет День мертвых. Закроются все банки, все организации, и бандитские разборки тоже на время прекратятся. Знаете, даже los otros навещают своих мертвых, и никому не хочется гневить Миктекасиуатль.

– Что ж, хорошо. Вы ведь приедете к нам на праздник?

– Вообще-то, нет, и как раз поэтому я сейчас здесь. Я буду у себя в церкви и поучаствую в городских торжествах. Сеньор Куэльо всегда устраивает пышные празднества, а мне положено восседать среди благородных господ и оказывать моральную поддержку.

– Не лучшая компания для священника, не находите?

– Да, все так говорят, но воры, убийцы и палачи – как раз те люди, с которыми должен водиться священник, если желает подражать Христу. А я к этому и стремлюсь. Между прочим, Господь никогда не пренебрегал хорошей трапезой.

– Надо полагать, до распятия вы при всем при том доводить не хотели бы.

Священник рассмеялся.

– О, при необходимости пойду и на это, но да минует меня чаша сия, и все такое прочее. Кстати говоря, Куэльо интересуется вами. При нашей последней встрече он усердно меня расспрашивал.

– Что вы ему сказали?

– Что вы американец с наклонностями филантропа, отошедший от дел.

– И он вам поверил?

– Разумеется, нет. Поначалу он считал вас агентом какого-то другого картеля. Теперь думает, что вы агент El Norte.

– А кем считаете меня вы, святой отец?

Отец Сантана снова рассмеялся.

– Ну что ж, хорошо. Я считаю вас мятущейся душой – как и большинство людей, с которыми имею дело. – Он протянул Мардеру руку. – Послезавтра – скажем, в десять – буду ждать вас перед домом. Наверняка опоздаю, но вы уж не обессудьте, праздник все-таки.

17

– Ну и видок, краше в гроб кладут, – сказал Мардер дочери.

– Спасибо. Вся деревня старалась.

– Верю. Где ты раздобыла это платье?

– Это старье? – Она покружилась, развевая подол. Платье из желтого атласа доходило Стате до лодыжек, низкий корсаж с оборками открывал плечи и поддерживал маленькую грудь. – Не знаю даже – у Роситы и других там целая сокровищница. Грим тоже их рук дело.

– Мне нравится. Ты как будто даже и счастлива, что преставилась.

Все открытые участки кожи Статы замазали матово-черной краской, поверх которой искусно вывели белым контуры костей. Лицо загримировали под череп, короткие рыжие волосы разделили посередине пробором и уложили гелем. Еще на ней было подобие тиары из цветных лент, крепившейся к длинному желтому парику. Она олицетворяла La Calavera Catrina[125] – женщину высших сословий, ставшую неотъемлемым атрибутом Día de los Muertos.

– А я и вправду счастлива. У меня с одиннадцати лет не было ни одного Хэллоуина, на котором я не изображала бы сам знаешь кого. Как же меня утомляло таскать везде эту книгу с фонариком. Живым мертвецом быть намного спокойнее. А как у тебя дела? Я заметила, что ты не танцуешь.

Мардер показал на стоявшую перед ним бутылку старой темной текилы.

– Нет, сейчас я напиваюсь. Боюсь, мое достоинство пострадает, если вдруг я плюхнусь лицом вниз, хотя сегодня как раз тот случай, когда hidalgos положено валять дурака, а людям потешаться над ними.

– Но тебе все равно стоит сплясать с Ла Эспиносой.

– Неужто?

– Да, она весь вечер бросает на тебя пылкие взгляды.

Мардер невольно заозирался по сторонам, но пылких взглядов что-то не уловил. Зато увидел Лурдес, которая также изображала Катрину, только вырядилась в красный атлас, и ее формы смотрелись в платье более соблазнительно. Она танцевала со Скелли, натянувшим маску скелета и рубаху с нарисованными костями. Он был хорошим танцором, Лурдес – тоже. Все кругом смотрели на них с удовольствием – на самого грозного мужчину с самой красивой девушкой. Как будто на их глазах создавалась corrido; не хватало только трагической концовки, которая, несомненно, не заставит себя ждать. Мардер, сам же и организовавший эту концовку, гадал про себя, выполнила ли Пепа Эспиноса его просьбу и сработало ли это, и даже если Лурдес решила ехать, то хватит ли ей смелости и самообладания, чтобы не проболтаться своему немолодому, но отчаянному любовнику.

– Это все твои романтические фантазии, – проронил Мардер.

Стата, которая как раз потягивала «Маргариту», так и прыснула, подняв фонтанчик мелких брызг, блеснувших в свете десятков бумажных фонарей, развешанных над террасой.

– И это самый романтичный человек в мире говорит самому неромантичному.

– Может, ты меняешься. Может, мы махнулись личностями, и теперь твоя очередь быть романтичной, а моя – холодным и расчетливым.

Почуяв в его словах некую горечь, она спросила:

– Прости, но… что-то случилось?

– Да ничего особенного. Со мной все тип-топ, если опустить тот факт, что я превратил свой дом в крепость, напичканную военной техникой и охраняемую наемными убийцами, а командует ими джентльмен, которому, как мне достоверно известно, отшибло мозги еще в 1969-м. Я сижу тут, гляжу на всех этих замечательных людей, вырядившихся покойниками, и гадаю, кто из них в ближайшие дни погибнет на самом деле, и виноват во всех этих смертях буду я, это мой ужасный, ужасный просчет. А все потому, что мне…

– Почему, папа?

Он чувствовал ее неподдельный интерес, глубинную потребность понять, которая жила в ней с пяти лет и которая удерживала ее здесь. Здесь, где ее тоже, скорее всего, убьют.

– Потому что мне понравился вид с террасы.

Она все ждала, но Мардер ограничился этой отговоркой. Он сделал еще пару глотков añejo[126].

– Пап, мне кажется, ты преувеличиваешь. Через пару дней вернется армия, и все злодеи попрячутся, разве что будут иногда по старинке баловаться расчленениями. Если в районе появится майор Нака со всеми его танками, то на массированную атаку они не осмелятся.

– Майор отчитывается перед тобой о своих действиях?

– Вроде того. Он сам позвонил мне, и я все у него выпытала. Он только-только вернулся с кладбища и хотел поговорить.

– Нака потерял ребенка? – спросил Мардер, поскольку сегодня праздновался первый День мертвых. В прежние времена, конечно, ангелочков было видимо-невидимо, и хотя со временем их поубавилось, среди мексиканских бедняков их хватало и сейчас.

– Жену и двоих детей. Землетрясение.

– Не то ведь большое, что в Мехико?[127] Для этого он слишком молод.

– Нет, в Мансанильо в 1995-м. Они были на отдыхе и прогуливались после обеда по улице, когда на них обрушился фасад здания. Его не задело, они погибли.

– Боже мой! И он рассказал тебе такое по телефону?

– Да. Я тоже удивилась.

– У вас с ним… какие-то отношения?

– Выпили вместе кофе как-то раз. С другой стороны, это же El Día de los Muertos. Обычные правила сейчас не действуют. Просто одинокому человеку захотелось рассказать сочувствующему слушателю о своей утрате. Такое постоянно случается в самолетах и поездах. Иногда потом завязываются отношения, иногда все проще – кому-то надо анонимно выговориться. Этакая мирская исповедь.

– А в этом случае что это было, как по-твоему?

– Ну не знаю – он привлекательный мужчина, может, не такой уж молодой, ну так ведь папины дочки вроде меня обычно и клюют на тех, кто постарше, правда? С ровесниками у меня долгосрочные отношения что-то никак не складываются, и когда я вспоминаю, с кем встречалась в Кембридже, то мне кажется, будто это происходило не со мной. Сейчас майор в Апатсингане, а когда опять тут объявится, тогда и посмотрим, как быть. Не торопись с банкетным залом.

К ним приблизилась фигура, облаченная, как и многие здесь, в футболку с длинными рукавами и нарисованными костями. Комплект дополняла изящная длинная юбка с запа́хом и маска-череп в стиле доколумбовой эпохи: алая, отделанная цветными стразами и увенчанная красным султаном.

– К слову о возлюбленных… – проговорила Стата. – Пойду поищу, с кем бы потанцевать. Увидимся на баррикадах, пап.

И она вприпрыжку удалилась, весело помахав красной маске.

Та же села за столик Мардера и сдвинула свою устрашающую личину.

– Если вы воюете так же хорошо, как гуляете, Мардер, то у narcos ни единого шанса.

– Гулянка и в самом деле что надо, – отозвался он. Она выглядела взбудораженной, и это совсем не вязалось с ее привычным образом жесткого профессионала – такая же маска, подумалось ему, как и эта красная штуковина у нее на голове. – Ну как, досыта натанцевались, напились?

– Пить пила, но не танцевала, увы. В детстве мне вбили в голову, что людям нашего положения не пристало выплясывать под музыкальные потуги мариачи. Из меня сделали форменную маленькую святошу. Не дай бог, кто-нибудь примет меня за naca[128].

В этот момент музыканты – четверо ребят из Плайя-Диаманте, из района Эль-Сьело, чьи-то там кузены, ансамбль из гитары, guitarrón[129], скрипки и трубы – завершили серию бодрых canciones rancheras и начали болеро. Мардер почти машинально поднялся с места и взял Пепу за руку.

– Никто и никогда не заподозрил бы в вас naca, сеньора, – сказал он. – Вы настолько fresa, насколько это вообще возможно, и даже от самой дикой пляски вашего fresismo не убавится ни на йоту. Что мы сейчас и докажем.

С этими словами он повел ее на танцплощадку.

Мардер кое-что смыслил в мексиканских танцах, а вот его партнерша, как выяснилось через пару минут, не смыслила ничего. Поэтому он взял дело в свои руки; по крайней мере, Пепа отзывалась на его движения и позволяла вести себя от одной фигуры танца к другой. Он опробовал несколько затейливых па и справился весьма достойно, чем немало ее удивил и впечатлил.

– Я уже готова поверить, что вы и впрямь мексиканец, Мардер. Где вы выучились таким номерам?

– В Сансет-Парке. Это мексиканский район, мы когда-то жили неподалеку. Моя жена любила танцевать. И у нее здорово получалось.

– Какая она замечательная.

От Мардера не ускользнул ее тон.

– Она была замечательной. Изящной, умной, талантливой. Мария Соледад Беатрис де Аро д’Арьес – может, вы читали ее стихи?

– Боюсь, не читала, но имя очень любопытное. Мои родители тоже из criollos благородных кровей, но не настолько благородных. Да уж, Мардер, вы полны сюрпризов. А она еще и поэтессой была. Ну а я приземленная, к тому же неповоротливая, как вы, конечно, и сами сейчас видите.

– Ничего такого я не вижу. А она еще была ослепительной красавицей, великолепной матерью и потрясающей поварихой.

– Я уже вся скукожилась; назовите хоть какие-то отрицательные черты.

– На ум приходят только две. Во-первых, она была слегка чокнутой. Время от времени закатывала истерики. То есть приходилось физически ее удерживать, чтобы не поранила меня или себя. И это свое бешенство она вымещала только на мне, но никогда на детях, слава богу, или других людях. А все из-за того, что я увез ее из родных мест и обрек на унизительное изгнание.

– С позволения сказать, это же смешно. Что ей мешало сесть на самолет? Или, раз уж на то пошло, вы бы могли переехать сюда, если это было так важно для нее.

– Я же сказал, она была немножко чокнутой. И зациклилась как раз на том, что отец должен ее простить, иначе ей нельзя возвращаться. А он не простил. Не такой был человек. Может, в глазах общества он и стал нулем без палочки, но в своей семье все еще считался hidalgo, hacendado.

– Понимаю. Встречала таких мужчин. И что с ним случилось?

– Убили. Он отказался платить los malosos, и за ним выслали парочку sicarios. Ее мать погибла вместе с ним. Никто из родных не удосужился ей сообщить. Когда юристы занялись распределением наследства, выяснилось, что мать не забыла в завещании и ее. Она оставила Чоле кое-какие фамильные драгоценности. Вот так моя жена все и узнала. Курьер принес посылку, а в ней ожерелье из граната и жемчуга, несколько серебряных украшений, пара брошек и письмо от душеприказчика. И она сломалась.

Болеро закончилось, ансамбль заиграл бойкую corrido в стиле tierra caliente.

– Давайте пока присядем, – попросила Ла Эспиноса. – Я бы еще выпила.

Они вернулись к столу; через пару мгновений возникла Эпифания с кувшином и налила Пепе в бокал охлажденную «Маргариту».

– Не знаю, зачем я вам это рассказываю, – заметил Мардер. Он налил себе еще стопку и опрокинул ее. Празднество потеряло четкость, превратилось в размытую фотографию, и пронзительный голос трубы казался неестественно громким. Послышался женский визг, потом крики повздоривших мужчин. Ну что ж, это нормально – на фиестах без драк не обходится. Интересно, выставил ли Скелли часовых? Нет-нет, ведь пока еще царило перемирие под знаком Санта Муэрте[130], белой богини, которой поклоняются все душегубы. Через день убийства возобновятся.

– Зато я знаю, – уверенно заявила Пепа. – Ну и что же произошло потом? Она сломалась, и?..

– И ее как бы не стало. Дети к тому времени учились в колледжах, а женщина, которую я любил двадцать с лишним лет, просто взяла и исчезла. Вместо нее объявилась другая, которая или костерила меня на чем свет стоит, или глотала таблетки и спала. Я предложил ей: давай съездим в Мексику, разберемся, что стряслось, встретимся с твоими родными. Но нет, она этого не хотела: уже слишком поздно, я разрушил ее жизнь и так далее, и тому подобное. Я думал, еще можно что-то предпринять – купить жилье у нее на родине, какой-нибудь симпатичный домик, удивить ее, затащить на самолет, а когда она окажется здесь, все наладится. Как-нибудь. Конечно, в голове у меня была каша, но я начал действовать. Вышел на одну женщину, которая занималась недвижимостью в приличном районе, мы стали ездить с ней по разным домам и… ну что тут скажешь? Мне паршиво, она хороша собой, ну и закрутилось у нас. Прямо у нее в офисе – на столе, на полу.

Он рассказывал свою ужасную повесть, а Пепа все слушала и слушала. Что выражало ее лицо: поощрение, безразличие, сочувствие? Как подозревал Мардер, это было профессиональное выражение, побуждавшее людей рассказывать свои трагические истории, – в стране, необыкновенно богатой на трагедии.

Когда он закончил, мексиканка не стала ничего комментировать, выражать соболезнования или, еще хуже, говорить, что он не должен себя винить. Она всего лишь взяла его за руку и сказала: «Давайте еще потанцуем». На площадке Пепа крепко обняла Мардера, прижавшись к нему всем телом, игнорируя темп звучащей песни; они медленно кружили в углу, как игрушечная вертушка на слабом ветерке. И кружась, Мардер то и дело бросал взгляды на Скелли и Лурдес, которые танцевали строго под мелодию; в свете фонариков-перчиков на их коже поблескивали бисеринки пота. Его кольнула боль, смешанная с раздражением, – не столько даже зависть, ведь он не променял бы свою жизнь на жизнь Скелли, сколько тоска от того, что у него самого жить настоящим моментом не получается. Его друг казался таким молодым в сиянии цветных огней, куда моложе Мардера. В чем тут дело – в жизни, избранной Скелли, или в гормонах роста? Пепа тем временем прижалась к нему грудью, положила голову на плечо. Как это понимать? Мардер решил ни о чем не думать и прожить этот танец, как прожил бы его Скелли.

Но не совсем.

– Вам удалось побеседовать с Лурдес? – спросил он.

Пепа ощутимо напряглась.

– Вообще-то, да.

– И?

Она отстранилась от Мардера и посмотрела ему в глаза.

– Вас это и в самом деле волнует?

– Да. Сейчас станете у меня выпытывать почему?

– Нет. Я обязана вам очень и очень многим, а к судьбе всяких смазливых девиц равнодушна как никто – равнодушней не бывает. Я поговорила с ней. Напомнила обо всех прелестях славы и богатства. У девочки с вниманием не лучше, чем у чайки, зато она, кажется, обожает заговоры, так что на мексиканском телевидении далеко пойдет. У священника насчет машины я не уточняла.

– Это уже моя забота. Завтра утром я еду в Ла-Уакану хоронить прах своей жены. Можем захватить и вас с ней.

– Нас с ней…

– Да, вам тоже придется ехать. Чтобы чайка не забыла про свой самолет.

Она немного помолчала, положив ему руку на плечо. Оба глядели на танцующую Лурдес. Точеное лицо девушки лучилось удовольствием, обещало любовь до гроба. Скелли впитывал все это, как губка, и не скрывал своего восторга: восхищение Лурдес, само ее присутствие смягчали его суровые черты, его жесткий взгляд.

– Такую потрясающую актерскую игру встретишь редко, – произнесла Пепа. – Говорю как профессионал.

Она прильнула к Мардеру, и их собственный, куда более причудливый танец продолжился.

Где-то часов после трех ночи музыканты убрали инструменты, получили свой гонорар плюс внушительные чаевые от Мардера и укатили обратно в трущобы. Женщины убрали со столов, фонари погасли. Мардер проводил свою партнершу до второго этажа – оба пьяно хихикали, ковыляя по темному коридору, пока не дошли до ее спальни. Он сжал руку Пепы и проговорил:

– Что ж, приятно было пообщаться. Серьезно, такого вечера у меня давно не выдавалось. По-моему, все от души повеселились, правда? Может, из-за самой этой ситуации – просто люди думают, что веселятся в последний раз.

– Мексиканцы всегда гуляют, как в последний раз. Это наша национальная черта. И для очень многих все так и есть. В смысле, вероятность довольно велика – особенно в Мичоакане.

– Да, верно. Но еще ведь мы верим, что мертвые всегда с нами. И, может, мертвым праздник тоже пришелся по вкусу. Может, жизнь и смерть не так важны, как нас учили. И вообще, нравится ли мертвым смотреть на веселье живых? Завидуют они или нет? Я, наверное, не стал бы завидовать. Когда умру, я намерен стать счастливым духом.

– А что еще вас не устраивало в вашей жене? – спросила журналистка.

– О чем вы?

Ноги уже не держали Мардера. Чтобы устоять, ему пришлось опереться на Пепу, обвив ее рукой.

– Вы рассказывали о своей жене, и я еще призналась, что она лучше меня по всем статьям. А вы возразили – нет, у нее было два недостатка. Первый – что она была чокнутая. А второй?

– А, да я имел в виду, что она мертва, а вы – нет. Конечно, если быть живым действительно лучше, в это порой не особо верится. Все, я начал нести чушь, пора на боковую.

Он стиснул Пепу в объятиях – оба покачнулись, – поцеловал в щеку и глубоко вдохнул аромат ее кожи: немножко духов, немножко дыма от мяса, немножко чили, немножко текилы, а за всем этим – загадка загадок, феромоны родом из самого плейстоцена, женская сущность как она есть. Вдох превратился во вздох.

– Доброй ночи, приятных снов, – сказал Мардер и хотел было уйти, но обнаружил, что Пепа схватила его за ремень, а ее теплые пальцы шарят у него за поясом.

– Ну не будь ты таким идиотом, – проговорила она. – Тащи меня в постель.

Лежа рядом в чем мать родила, она проронила:

– Луны сегодня нет. Не хватает бледных лунных лучей, они бы освещали мое идеальное тело.

И вправду, подумал Мардер. Сквозь окно проникал лишь свет далеких звезд, блестевших над морем, и ничего не было видно, зато все другие чувства – осязание, обоняние и слух – обострились. Поэтому они касались друг друга, прислушивались и принюхивались.

– Что за божественный запах? – поинтересовалась она, слегка изменив позу, чтобы его руки верней достигали цели.

– Это эхиноцереусы, они цветут только ночью. Покойный Гусман насадил целую клумбу под окном своей спальни. Ну-ка, а это что за звук?

Они напрягли слух. Сквозь распахнутое окно, мешаясь с шумом прибоя, доносились ритмичные высокие вскрики, которые могла бы производить механическая птица.

– Похоже, Лурдес резвится, – сказала Пепа чуть погодя.

Они слушали целую минуту, давясь смехом.

– Да уж, нас явно заткнули за пояс, – промолвил он. – Ты меня простишь?

– О, да она симулирует. В семнадцать-то лет? Она и не представляет, что это такое – испытать оргазм с муж-чиной.

– Это ты как определила?

– Дорогой мой, я ведь тоже была сексапильной семнадцатилетней мексиканочкой, и не так уж давно, чтоб забыть, как это бывает. Девушка к этому возрасту уже привыкла мастурбировать и даже, может быть, балуется с подружками, но как же она удивлена и разочарована, когда с первым мужчиной такого эффекта не возникает. Там тоже есть свои прелести, но не такие. Если повезет, то какой-нибудь мужик постарше научит ее чувствовать собственное тело.

– Скелли как раз подходит, – сказал Мардер.

– Да, только она его не особенно интересует. Потому я и согласилась вытащить ее отсюда.

– А мне кажется, интересует. Мы чуть не поссорились из-за нее.

– Нет, это была ссора ради ссоры. Если ты запрещаешь путаться с ней, то он, естественно, обязан с ней путаться. Тут все дело в тебе. Да, его привлекает ее молодость и совершенство, но по сути все, что он с ней проделывает, – это ради тебя.

– Не понимаю.

– Я в курсе. Это в тебе и подкупает, Мардер, – какой-то нарциссизм наоборот. Ты живешь в блаженном неведении относительно чувств, которые внушаешь тем, кто рядом. Будто прокаженный какой-нибудь. Поэтому мне и пришлось тащить тебя сюда за chile, иначе ничего бы не было. И по той же причине Скелли рискует шеей в Плайя-Диаманте. Он же в тебя влюблен.

– Что за чушь!

– Веришь ты или нет, но так оно и есть. А ты почти не уделяешь ему внимания, и это его с ума сводит. Соответственно, он демонстрирует чудеса героизма и надоедливости, чтобы ты наконец-то его заметил. Слушай, ты удивляйся, но если гладишь – гладь, а то мы с тобой не подружимся. Спасибо, так-то лучше.

Немного понежившись, она вздохнула.

– Мардер, тебя любят все. Ампаро твоя рабыня, она принадлежит тебе без остатка; смотрит на тебя как старые campesinos на ковчег со Святыми Дарами во время крестного хода. Твоя дочь принесла в жертву свою жизнь, чтобы быть с тобой. И я тоже здесь. Да, я журналист, и это, выражаясь твоими словами, репортаж десятилетия, но основная причина – ты. В жизни не встречала такого человека, как Ричард Мардер. Неловко признаваться, но ты вызываешь восхищение. И мне нравится, как от тебя пахнет.

– То есть обаяние и запах пересилили твою неприязнь к американцам. По крайней мере, в моем случае.

– А, да я постоянно трахаюсь с американцами. С немцами, австралийцами… А кого избегаю, так это мексиканцев. Нет-нет, когда мне хочется оттянуться, я обычно лечу в Лос-Анджелес или Новый Орлеан. Навещаю коллег – у меня их довольно много, все они славные ребята, некоторые женаты. Никаких привязанностей, никакой профессиональной caca.

– Как-то непатриотично, с позволения сказать. Как почетный мексиканец, считаю своим долгом оскорбиться. Что не так с мексиканцами?

– Ничего. Достойный народ. Просто, наверное, слишком долго мне не везло. Нет, не останавливайся. Нет, глубже. Да. Сейчас расскажу тебе свои страшилки по-мексикански. Сперва за тобой ухаживают, ты для них луна и звезды, а когда наконец трахнут, ты сразу превращаешься в chingada – человеческие отбросы, с которыми и считаться не стоит. Я встречалась с такими мужчинами, которые садились голышом на краю моей кровати и начинали звонить женам – в то время как из меня еще их сперма вытекала. Вот последний брал меня сзади – помню, думала еще, что кожа на ногах загрубела и надо бы сделать педикюр… кстати говоря, прелюдия для них – это пропустить вместе по стаканчику в баре. И тут у него запиликал телефон. Можешь ли поверить, на звонке – La Paloma[131]. И он взял трубку. Не отрываясь от меня. И заговорил с женой. Она спросила, почему он так тяжело дышит. Да лифт сломался, и вот пришлось по лестнице пилить на пятый этаж. И такой романтики у меня с сородичами было хоть отбавляй. Дай им бог здоровья!

Постепенно ее откровения начали чередоваться с протяжными вздохами и звуками чисто кошачьего удовольствия – которого она желала и, как подозревал Мардер, не слишком часто получала от мужчин.

– Ну а тут что? – спросил он. – Мардер у нас уникум или всего лишь очередное немексиканское изделие надлежащей твердости?

– Ближе к уникуму. Как правило, у мужчины и кофе еще не остыл, а я его раскусила, но с тобой не так. Хотя я пыталась. Подняла все свои связи в Нью-Йорке, хотела выяснить, кто ты такой, – и все без толку. Никто и звать никак, казалось бы. Но сейчас ты в центре бандитских разборок, и у тебя куча денег, которые непонятно откуда взялись. Берешь под крыло горстку pelados, на которых всем всегда было начхать; бросаешь вызов двум крупнейшим наркокартелям в районе – не одному, двум; переделываешь свой дом в форт и до отказа набиваешь оружием – а откуда оно взялось, это еще вопрос; всю организацию взваливаешь на крутого наемника, по совместительству телохранителя и наркоторговца – а он тоже, надо сказать, непрост; и… и не только обводишь вокруг пальца Эль Гордо, своего главного союзника, но и умудряешься подстрелить лучшего друга самого гнусного narcos в окрестностях, опаснейшего преступника, и все из-за девицы, которую едва знаешь, из чистой, судя по всему, порядочности. Такого не бывает, querido[132]. Только не в Мексике.

– Такое случается повсюду. Как ты заметила, я ничего из себя не представляю – но вот он я. Скелли очень даже представляет, однако и он тоже здесь, и это кажется мне почти чудом. Кстати, меня удивляет, что ты сумела так много о нем разузнать. Он, вообще-то, держится в тени.

– Не настолько хорошо держится. Его военное досье более-менее доступно, а что касается дальнейшей карьеры… скажем так, я вхожу в братство журналистов, постоянно отслеживающих деятельность крупных наркокартелей. Я, само собой, специализируюсь на Мексике, но знаю людей, которые ведут группировки из Азии, России и так далее. Ты вот знал, что он работал на Кхун Са?

– Даже и не думал. Он упоминал это имя.

– Владыка Золотого треугольника. Такого, как Эль Гордо, он бы обмакнул в соус и сожрал. Так или иначе, твой Скелли – наемник. Он обеспечивает охрану худшим людям в мире. С точки зрения морали место ему на одной полке с Сервандо Гомесом – и тем не менее он здесь, и он лучший друг человека, которого я назвала бы… наверное, «святой» – неподходящее слово, учитывая, чем ты сейчас занят. Не смей останавливаться! И поцелуй легонько вот тут.

– Матерь Божья, это было чудесно, – объявила она после продолжительной паузы. – Как же давно я такого не испытывала.

– Удивлен, что ты перестала говорить.

Она рассмеялась.

– А когда говоришь, тогда по-настоящему чудесно. И, как ты наверняка заметил, аудиоэффекты отличались от тех, что производила малютка Лурдес.

– У тебя звучнее, пожалуй, – сказал Мардер, – искренней. И не так похоже на имитацию жесткого порно. К слову, у Фуэнтеса в «Старом гринго»[133] говорится, что в старину hacendados секли своих крестьянок, если те, занимаясь любовью, издавали крики сладострастия. Что скажешь? Так и вправду было?

– Еще как. На этом настаивали господские жены. Их оскорбляло, что крестьянки получают то, чего их самих лишили Церковь и положение в обществе. И господа слушались, потому что, ясное дело, могли сколько угодно заниматься сексом с этими самыми крестьянками. И когда patrón разделял ложе с такой женщиной, то само собой разумелось, что отныне она не имеет права предаваться утехам с собственным мужем, этой грубой скотиной. Однако благодаря нашей славной революции я могу теперь издавать любые звуки, какие… да, продолжай, еще сильнее… ах, да, отлично. Да здравствует Сапата!

Позже она поменяла положение и покрыла его живот чередой поцелуев, спускаясь все ниже; Мардер чувствовал, как ее волосы скользят по оставленной губами влажной дорожке. Последовали чмокающие звуки, потом из темноты раздался ее голос:

– Если вернуться к Скелли… как вы умудрились так сдружиться? Служили вместе, да?

– Да. Это долгая история. И как же ты намерена продолжать интервью, если рот занят?

– Буду делать перерывы. Так лучше скользит, между прочим.

Мардер был пьян, так что выложил ей все как на духу, начиная с Нахрен-Фена: про «мопсы», про деревню и монтаньяров, про Жонг и про то, каким был Скелли, про перестрелку на Тропе, про нападение на лагерь «беретов» и всех убитых. Тут он замолк, и мгновением позже донесся звук, до смешного похожий на тот, с каким выходит пробка из бутылки.

– А что случилось потом? Коммунисты вас опять атаковали?

– Нет, тут немного другое. А случилось вот что: на следующее утро после нападения я проснулся. Ночевал я в одном из деревенских домов, потому что все мои вещи сгорели во время атаки. Собственно, это был дом отца Жонг. Я пошел отлить, а на обратном пути заметил, что детишки перекидываются каким-то мячиком. Другие гоняли такой же палками, а несколько малышей обвязали мячики веревкой и крутили над головой. Забава так забава. Странно, но до меня как-то не сразу дошло, что столько мячей в деревне никогда не водилось. Скелли с оставшимися вьетнамскими коммандос ушел на юг в горы, выслеживать врагов. Я рылся в развалинах штабного барака, пытаясь найти хоть какие-то годные радиодетали. Тут один мальчишка бросил мячик, тот проскакал мимо, и я увидел, что это «мопс». Короче говоря, как выяснилось, ВНА собирала эти штуки много недель. То есть мы установили несколько тысяч, а они выкопали несколько сотен и во время атаки оставили в деревне. Потому на нас и напали и по той же причине не стали особо наседать. Им этого и не требовалось: мы и здесь недооценили наших противников. В общем, дети играли с мячиками все утро, а для «пинбольщиков» в Нахрен-Фене это выглядело, наверное, как центральная сортировочная база на северной оконечности тропы Хо Ши Мина… Будешь продолжать в том же духе, мне расхочется рассказывать.

– Правда?

– Да. Меня тут осенило, что эта история важнее, чем минет. Минет мне уже делали, а вот историю я никому еще полностью не рассказывал. Давай-ка подползай повыше.

Она подчинилась.

– Так-то лучше, – сказал Мардер.

– Никому? Даже жене, за все годы брака?

– Нет. Чоле не интересовали военные байки, и кроме того… наверное, с ней я хотел начать с чистого листа; мы оба сбежали от прежней жизни. Но теперь мы не в обычной реальности: это День мертвых, когда все дозволено, и я хочу извергнуть этот комок дерьма, а ты как раз та женщина, которая способна это выслушать, ты истинный летописец художественно расчлененных трупов.

– А такое я вынесу?

– Да. Только без вопросов, если можно. В общем, увидев эти «мопсы», я помчался в горы. Мне же стукнуло всего девятнадцать, я был электронщик из ВВС, поэтому я и бросился на поиски Скелли. Вот он был настоящий мужик, прирожденный командир, он имел нужную подготовку. Я наткнулся на него на горной тропе. Он возвращался один, потому что все ребята из ЛЛДБ сбежали. Они решили, что и сами смогут добраться до своих, во Вьетнам, и им не особо интересно защищать каких-то там горцев и торчать с парочкой американцев, у которых теперь нет радиосвязи, а значит, не будет больше ни денег, ни снабжения. Никаких признаков ВНА они не обнаружили. А потом я доложил ему про «мопсы» и сказал, что думаю на этот счет. Он не сразу уяснил, о чем я ему говорю. И вот я смотрю на него, и… знаешь выражение «пустые глаза»? Для нас это метафора, но у Скелли глаза действительно опустели. Они у него от природы глубоко посаженные, но таких глаз я у человека еще не видел – у живого здорового человека. Такой взгляд может быть у раненого, который понимает, что он не жилец. Скелли разом потерял всех своих друзей – крутых парней, настоящих профессионалов, непобедимых бойцов. Их накрыли вражеские минометы, и все полегли. Да, и я буквально на днях выяснил, как это произошло: один из наших вьетнамцев был шпионом, а вся наша миссия – сплошная западня, курам на смех. Ха-ха-ха. Мне пришлось тащить его силой, орать, что надо возвращаться в деревню и всех эвакуировать, что скоро нагрянут бомбардировщики.

Наконец до него дошло, и мы как угорелые понеслись вниз. К тому моменту «B-52», наверно, уже поднялись с базы У-Тапао в Таиланде для нанесения удара. До лагеря им было минут сорок пять. Шесть самолетов, на каждом по тридцать тонн бомб. Они летают так высоко, что их не видно и не слышно – понимаешь, что происходит только тогда, когда начинают рваться бомбы. Первые взрывы мы услышали еще в джунглях. Когда выбежали из зарослей, кругом был дым, пыль и невозможный, невыносимый шум. Скелли, не останавливаясь, нырнул в пыльную завесу. Чуть позже рванула пятисотфунтовая бомба, а он как раз был на краю радиуса поражения. Я думал, он убит, и теперь я остался один-одинешенек на горе посреди Лаоса.

– Что ты предпринял?

– Лег ничком на землю и заплакал. Обмочился. Когда все кончилось, встал и отыскал Скелли. У него было много мелких ран, из них шла кровь. И еще его контузило – до потери сознания. Деревни как не бывало, даже руин не осталось – так, целое поле кратеров и… четыреста, пятьсот человек – вообще-то, не так уж просто уничтожить такое количество живой плоти, так что на месте деревни и по окрестностям повсюду были разбросаны останки людей – ошметки, если угодно. По большей части неузнаваемые, как у мясника в лавке, хотя иногда даже сквозь пыль угадывалось, что это такое – плечо и часть руки, или туловище с грудями, или голова ребенка. Кое-что налипло на Скелли, и по милости ВВС США мне пришлось счищать с него кусочки людей, которых он знал и любил. Случаются в жизни ошибки, что тут поделаешь? Такие дела, как говаривали у нас в армии. Весь первый день я твердил это как мантру. И тащил Скелли на себе до самого Вьетнама.

– Далеко? – спросила журналистка, верная себе. Она не пыталась выразить сочувствие, за что Мардер был ей благодарен. Хотя он хотел бы видеть ее лицо. Не зажечь ли свечу? Нет, таким можно делиться только в темноте.

– Километров двадцать пять, – произнес он после долгой паузы. – В Куанглоке был лагерь спецсил, туда я и направился. У меня был компас, но ни карт, ни рации, само собой, а из снаряжения – мой пистолет, автомат Скелли, пара пайков с консервами и четыре фляжки воды. И по сути, мне пришлось идти по Тропе Хо Ши Мина, пробираться среди бойцов ВНА и Вьетконга, которые там кишмя кишели.

– И тем не менее ты выжил. Вы оба выжили.

– Выжили наши тела, – поправил он. – И даже это ерунда полная, если задуматься. Я парень довольно крупный и тогда был в неплохой форме, но на элитного бойца никак не тянул, а Скелли то приходил в сознание, то вырубался. Нужно было преодолеть мили и мили густого дождевого леса. О тропах и речи быть не могло, так что оставалось только лезть на самую верхотуру, где не ходят патрули.

Он умолк.

– Продолжай, – сказала Пепа.

– Не могу, – отозвался он. – У меня уже испарина, мутить начинает. Не стоило, наверное. Единственное, чего мне сейчас хочется, – это забиться в маленькую комнатку с белыми стенами и никогда ни с кем больше не разговаривать.

– Да, но сейчас ты здесь и никуда уже не денешься.

– Почему это?

– Потому что я крепко держу тебя за детородный орган.

Он расхохотался, и напряжение немного спало.

– Да, классический способ не дать мужчине сбежать. Ладно, вспомни самое тяжелое, что тебе доводилось делать в жизни – в физическом смысле, и помножь на десять. После первого дня я был выжат как лимон, а мы прошли от силы километра два. Все равно что идти по гипсокартону: каждый фут приходилось отвоевывать у кустов, лиан и бамбука «Ка-баром»[134] Скелли. Я опускал его на землю, прорубал туннель метров пять в длину, возвращался за ним, подтаскивал вперед, снова опускал и начинал заново. И не сказать даже, что рубил, ведь шуметь было нельзя: до смерти боялся, что меня найдут и зажмут, как зверя в клетке. Поэтому тихонечко подпиливал каждую сраную ветку. В конце второго дня я сел и приготовился к смерти. Это в принципе невозможно – двадцать пять километров пробиваться через высокогорные азиатские джунгли, орудуя единственным ножом, при этом тащить на себе раненого, практически без еды и воды.

– И все-таки ты справился.

Мардер несколько раз сглотнул и усилием воли заставил успокоиться взбунтовавшийся желудок.

– Нет, в том-то все и дело. Я тут ни при чем. Это было вмешательство свыше.

– Что?! Хочешь сказать, Бог чудесным образом проделал туннель через джунгли?

– Примерно так. Я лежал и ждал смерти, по губам и носу у меня ползали насекомые, искусали вконец. И вдруг в голове у меня раздался голос, который мне не принадлежал. Если с тобой такого ни разу не происходило, тебе не понять, насколько это реально. И все-таки я слышал тот голос так же ясно, как слышу сейчас твой в темноте.

– Выходит, по воле Божьей на этой убогой войне полегло невесть сколько миллионов людей, а тут Он взял и решил, что без Ричарда Мардера и Патрика Скелли в великом замысле бытия не обойтись?

– Выходит, так. Прошу прощения, если с точки зрения журналиста это бессмыслица, но так все и было. В общем, я поднялся с земли и снова стал прорубаться через заросли, и теперь почему-то это давалось легче. Я словно вышел за пределы измученного тела; я понимал, как и где именно переплетаются ветки и прочая дрянь, и пробивался через них, прилагая минимум усилий. Я чувствовал, что не один в этом туннеле, что рядом со мной некие сущности. А когда мы спускались в низины, я всегда знал, где будет брод. И вот взять еще дороги. Вообще-то, я несколько раз пересекал Тропу. Патрули и колонны проходили мимо, и никто нас не замечал. Голос говорил мне, когда идти и когда замирать. Потом мы передвигались только ночью, но меня вели и в темноте. Я не наступил на мину, не свалился в овраг, и опять-таки никто нас не засек. К тому времени я уже спал на ходу – точнее, погрузился в глубокий транс. У меня сохранились воспоминания о том, что мне виделось в трансе, но описать их я не смогу. Просто было чувство, будто меня поддерживают некие силы.

А потом я ощутил, что они покидают меня, и начал кричать: не уходите, останьтесь со мной! Как оказалось, я даже не кричал, а орал – когда очнулся, кто-то зажимал мне рот. Это был Скелли. Он пришел в себя посреди ночи и опять стал самим собой. Он спросил, где мы. Я ответил, что километрах в двух к юго-востоку от 14-й дороги и что если выйдем там, где планировалось, то до Куанглока останется пять кэмэ на север, не больше. Он кивнул, как будто выслушал обычное донесение. Сказал, что я хреново выгляжу, что он меня дотащит живым и что можно не беспокоиться. Словно он все это время был за главного и сам меня волок. А я и рад был скинуть ответственность, так что возражать не стал. Когда мы в тот день наткнулись на патруль с базы спецсил, так им все и расписали. К слову, Скелли за это дали «Серебряную звезду».

– А правды ты ему так и не рассказал?

– Какой – что ангелы провели меня через джунгли? Ну нет, об этом я умолчал, потому что всяк в армии знает, что если «берет» и тошнотик из ВВС попали в передрягу, то паровозом будет именно «берет» – если надо, он и змеями питаться может, он же воин до мозга костей. В общем, я махнул рукой, а потом… сложно объяснить, апатия какая-то накатила. Моя тетя держала ресторан у Колумбийского университета, папа пристроил меня туда, и я женился на девушке, которая мне нравилась, но которую я по-настоящему не любил. И жизнь шла своим чередом, но однажды утром я проснулся, и некий голос велел мне ехать в Мексику. Так я и поступил, и в результате встретил Чоле и начал новую жизнь. Это Чоле надоумила меня заняться образованием. Я окончил Общеобразовательный колледж[135], устроился в крупное издательство и сделал карьеру редактора.

– А потом она покончила с собой, и что тогда? Какой-то голос опять приказал тебе отправиться в Мексику?

– Вроде того. Теперь ты знаешь все.

– Ну уж не прямо все, наверное.

– Ну да, не совсем, – согласился Мардер.

– Ладно, может, расскажешь в следующий раз. Если он будет. Как думаешь, они сюда сунутся? В смысле, всей толпой.

– Полагаю, да. Вообще-то, я ожидаю их уже послезавтра. Тебе в самом деле стоит уехать, пока есть возможность.

– Нет, я останусь, если ты не против. Надоело быть хорошенькой мордашкой, зачитывающей новости. Пришлось переспать с мексиканцем, чтоб мне позволили делать эти сраные репортажики про зверства бандитов. Когда выйдет новый сюжет, как ты и сам говоришь, я стану состоявшейся женщиной, настоящим репортером – как Кристиан Аманпур или Алекс Кроуфорд[136]. Война производит на людей впечатление – весь этот риск, свистящие пули…

– И тебе не надо будет больше спать с мексиканцами.

В темноте раздалось хихиканье.

– Нет, я это сказала, чтобы тебя позлить. Вообще-то, ни с кем я не спала, но пришлось унижаться, а это, к слову, еще хуже. Но ведь нас могут убить. Если я попаду в лапы Куэльо, то для меня все будет кончено, и не самым приятным образом.

– Потому что ты делаешь репортажи про его зверства?

– Нет, из-за Эль Кочинильо, его сынка. Ты разве не в курсе? В общем, Поросенок как-то раз пожелал себе невесту – победительницу местного конкурса красоты. Не чета нашей Лурдес, но девочка молодая, хорошенькая и милая. Эль Кочинильо пошел к папочке и сообщил, что свадьба состоится тогда-то – ну и какой у папочки выбор? В общем, так и вышло – пышные гуляния, бандиты и политики со всего района. Увы, в первую брачную ночь девушка повесилась, так и оставшись невинной. Это ж какая прелюдия у них была, интересно?

– И весь сказ?

– Нет. Дело вот в чем: когда Эль Кочинильо обнаружил ее в петле, то впал в такое бешенство, что трахнул ее труп. И вошел во вкус. С улиц стали пропадать девушки. Как мы полагаем, он…

– Да, я понял, – перебил Мардер. – Если я сейчас на тебя залезу, ты перестанешь болтать про убийства, извращения и прочее зло?

– Перестану, – пообещала она.

18

Страдая от похмелья и стараясь восстановить в памяти ночные события, Мардер с несчастным видом развалился на переднем пассажирском сиденье старенького «Фольксвагена Комби» отца Сантаны. Проехав по насыпи, фургончик покатил по прибрежной дороге на север, по направлению к tierra caliente и Ла-Уакане, где располагалось бывшее поместье д’Арьесов, Лас-Пальмас-Флоридас, с его фамильным кладбищем. На коленях Мардер держал керамическую урну с прахом жены. Компания в машине подобралась невеселая, и на жизнерадостную утреннюю болтовню священника никто не реагировал. Кармел Мардер и Пепа Эспиноса примостились на противоположных концах заднего сиденья, обе растрепанные, угрюмые и молчаливые.

Наверное, тоже мучаются похмельем, подумал Мардер. Сам он меж тем пытался разобраться в своих воспоминаниях о предыдущей ночи. Что из этого было фантазией, что – реальностью? Его тело кричало о безудержных плотских утехах, но проснулся он в собственной постели, а Ла Эспиноса утром ни словом, ни взглядом не показала, что их теперь объединяет нечто большее, чем отношения репортера и героя репортажа. Стата тоже держалась с прохладцей, а Ампаро, подавая завтрак, была сама формальность и величала его исключительно «Эль Сеньор»: желает ли Эль Сеньор еще кофе, и тому подобное.

Возможно, дело было в самих обстоятельствах; возможно, в Мексике существовало социальное табу, запрещавшее постельные марафоны накануне погребения благоверной, даже если благоверная вот уже три года как мертва, а ее супруг за все это время ни разу не занимался сексом. Мардер жалел, что ему не передалась ее боевитая манера поведения. Если б ее прах обладал даром речи, то салон «Фольксвагена» сотрясался бы сейчас от непрерывных «Qué pasas?»[137]; из каждого выудили бы причину хандры, каждый излил бы душу, поплакал на плече, получил совет, и всем бы полегчало.

В день, когда эта женщина обратилась в пепел, Мардер одних близких поразил, а других встревожил своим стоицизмом – на многолюдной панихиде он не издал ни единого всхлипа, даже когда гроб с ее телом исчез за занавесью и отправился в печь. Дети рыдали и жались друг к другу, но отец их – нет. Теперь Мардер чувствовал, как что-то внутри его рушится; руки, обхватившие урну, дрожали, трудно было говорить. Может, пришло время: он распадется на части, мистер Тень лопнет, и его просто оставят вместе с ней на кладбище – еще одна веселая шутка Господа Бога.

Он оглянулся назад. Пепа закрыла глаза и пристроила голову между спинкой сиденья и кузовом. Она позаботилась о траурном наряде, надев черную юбку и такой же жакет с кроваво-красной рубашкой. Кармел была в свободных темных брюках и одной из своих многочисленных рубашек-сафари, на этот раз темно-серой, навыпуск, а поверх накинула некий предмет одежды, который Мардер затруднился бы назвать. С виду он напоминал плащ-пыльник, доходил ей до колен и изобиловал пуговицами. На вкус Мардера, плащ был дочери к лицу, но она нравилась ему в чем угодно, так что его мнение не в счет. Перехватив его взгляд, Стата устало улыбнулась, после чего также закрыла глаза и приняла ту же позу, что и Пепа.

Фургон остановился перед кантиной «Эль Кангрехо Рохо». Это входило в план побега: Лурдес нельзя было покидать casa с Мардером и остальными у всех на виду. Вместо этого Ампаро усадила ее в кузов своего старого пикапа, спрятала под брезентом и по пути в церковь забросила в кантину. И вот теперь девушка выпорхнула из дверей заведения и юркнула в фургон; в руках она держала огромный букет бархатцев. Настроение пассажиров сразу улучшилось. Лурдес была счастлива – и всему миру, соответственно, тоже полагалось быть счастливым, и такова была сила ее дара, что мир просто не мог не подчиниться. Мардер обнаружил, что улыбается почти против воли: в сиянии ее восторга не растаял бы от удовольствия разве что труп. Он поблагодарил ее за цветы, злясь, что сам о них не подумал. Свое de nada[138] она сопроводила ослепительной улыбкой.

Старый «Фольксваген» сильно шумел, и было не разобрать, о чем толкует троица на заднем сиденье. Священник меж тем выразил надежду, что на 37-м шоссе и в Ласаро-Карденасе будет немного машин, потому что к половине шестого ему надо вернуться на дополнительную мессу. Во второй День мертвых на дорогах бывает интенсивное движение, так как семьи ездят по кладбищам, навещая усопших, и излюбленным святыням. Кроме того, El Dia – лучшее время для религиозных видений, и вечером перед домом священника выстроится целая очередь из людей, пришедших заявить о всевозможных чудесах.

До этого Мардер пропускал речи Сантаны мимо ушей, как и свист ветра, и шуршание шин, но последняя фраза привлекла его внимание.

– Интересно, – произнес он, – и как люди определяют, что они истинные?

– Вы про видения?

– Да, когда Бог или ангелы направляют человека, сообщают ему что-то. Я это к чему: многие ведь слышат голоса, но обычно мы таких людей сажаем в психушки и накачиваем лекарствами. Однако в Церкви, очевидно, принято считать, что к безумию тут не все сводится, так?

– Так. Церковь, пусть с великой неохотой, признала, что Святому Духу позволено обращаться к людям напрямую, без согласования с духовными властями. И нам, ее слугам, выпало проводить границы между тремя вариантами: безумие, божественное, демоническое.

– Вот об этом я и говорю, – сказал Мардер. – Как именно вы их различаете?

– Что ж, безумцев отличить совсем не сложно. Они попадаются нам постоянно. Безумцы либо замкнуты, либо перевозбуждены, мысли у них путаются, они или неестественно боязливы, или храбры. Обыкновенно они выстраивают безупречную логическую систему и не терпят сомнений со стороны других. Сумасшедшие, можно сказать, отделены от человеческого общества своим недугом. Поэтому мы говорим, что они живут в собственном мире.

– А святые разве нет?

– О, ничуть. Самое замечательное в святых даже не то, что они получают послания от Господа, но то, как они относятся к другим людям. Святые узнаются по поступкам. И напротив, иные воображают, будто с ними говорит Бог, а потом идут и нарушают все Его заповеди до последней. Они раздуваются от гордости: Бог избрал меня, чтобы свершить это дело. И так мы определяем, что их коснулся дьявол. Чаще всего дьявол выдает себя за Бога, в чем кроется одна из причин бесконечных демонических выходок церковников. И ничего удивительного тут нет, если задуматься. Чем еще заниматься дьяволу, как не губить Церковь, тем самым отвращая людей от Бога? И наоборот, человек, отмеченный Господом, отличается великим смирением, подчас даже абсолютным. Не знакомы ли вы случайно с «Облаком неведения»?[139]

– Название припоминаю, но не читал.

– Ну что ж, в основе своей это путеводитель по созерцательной жизни. Одно время я думал примкнуть к цистерцианцам[140]. Тогда-то я прочел эту книгу и понял, что не создан для тихого созерцания. Как бы то ни было, автор показывает различие между совершенным и несовершенным смирением. Их он считает предпосылками для всякого истинного, долговечного соприкосновения с Господом. Под несовершенным смирением он подразумевает понимание нами нашей греховной природы и неспособности возвыситься над нею собственными силами. В наше время это назвали бы самопознанием. Это необходимая первая ступень, говорит он, но выше ее стоит так называемое совершенное смирение, то есть непосредственное восприятие всеобъемлющей любви Господа. Люди, достигшие его, знают, что такое подлинная благодать, они понимают, что избраны не из-за каких-то личных качеств, но актом чистой любви. Я знаком с подобными личностями и с немалым трудом удерживаюсь от греха зависти, когда думаю о них. Боюсь, мне уготована участь Марфы[141] – чинить крыши церквей, кормить бедняков супом и мириться со страданиями человечества. Как и вам, полагаю.

– Но у меня было видение, – сказал Мардер. – Я слышал голоса ангелов.

– В самом деле?

И вот во второй раз за сутки Мардер изложил повесть о разрушении Лунной Речки и о пути в Куанглок, о мистических силах, что вели его, – историю, которую таил от всех, отчасти и от себя самого, больше сорока лет. В голове навязчиво вертелась мысль, что это все не он, что некая сущность побуждает его разглашать старые секреты. Он задался вопросом, а не замешан ли тут мистер Тень – быть может, это открылось малюсенькое кровотечение в зоне мозга, отвечающей за подавление импульсов. Быть может, скоро он примется скидывать одежду у всех на виду и сыпать ложными посланиями от ангелов. Так или иначе, это тоже было частью окончательного демонтажа старого Мардера, который начался в кабинете одного нью-йоркского врача восемь с чем-то недель назад.

Священник слушал, не перебивая, и Мардеру было неуютно при мысли, что эта исповедь – далеко не самое странное из того, с чем довелось столкнуться отцу Сантане за всю его карьеру или даже за прошлую неделю.

– Замечательная история, – сказал он, когда Мардер закончил. – И что вы об этом думаете?

– Я надеялся узнать ваше мнение.

– Что ж, мне вы безумцем не кажетесь. Допустим, здесь все можно было бы списать на стресс. Однако же вы совершили то, что знающие люди сочли бы невозможным, а это одно из определений чуда. А впоследствии… появлялось ли у вас еще чувство, будто вас направляют «тихие, нежные голоса»?[142]

– Нет, точно такого чувства не было. Но замысел приехать сюда возник у меня в голове уже полностью сформировавшимся, совершенно неожиданно. Быть может, это явление того же порядка.

– Думаете, Бог желает, чтобы вы жили в Плайя-Диаманте и занимались тем, чем занимаетесь?

Мардер сдавленно усмехнулся.

– Ну, если так ставить вопрос…

– Да, на вид чистое безумие – слушаться гласа Божия, совсем как американские политики или Гитлер. Однако существует такая вещь, как дар суждения.

– И что же это?

– Изначально мы отталкиваемся от той невероятной посылки, что основу бытия составляет некая личность, что эта личность глубоко заинтересована в каждом из нас и желает, чтобы мы обратили к ней свои сердца. Если уж принимаешь безумие такого масштаба – или веру, как мы его предпочитаем называть, – то совершенно оправданной будет попытка разобраться, какое предназначение уготовил тебе Господь, прибегнув с этой целью к строгой практике молитвы и самоанализа. То есть к дару суждения, как принято говорить.

– Полагаете, мне тоже стоит попробовать?

– Я полагаю, вы уже пробуете. Полагаю, что ничем другим вы и не занимались с тех пор, как приехали сюда. И для всех нас необычайно важно, каким будет ваше окончательное решение. Пекло.

– Что? – изумился Мардер, но священник уже не говорил про теологию, он указывал в окно – там раскинулась водная гладь в окружении невысоких холмов. Это, как вспомнил теперь Мардер, было огромное водохранилище, известное как Presa el Infiernillo, «Маленькое пекло». Они стали обсуждать сельские районы и их благоустройство, целесообразность затопления деревень с церквями в целях ирригации и гидроэнергетики и прочие светские темы, а «Фольксваген» тарахтел и тарахтел, все выше забираясь в Сьерра-Мадре.

Тем временем Кармел на заднем сиденье переживала очередной перелом сознания. Лурдес заскочила в фургон, раскрасневшаяся и взбудораженная побегом, сияющая – так это было романтично, такое будущее ее ожидало, и Кармел не осталась безучастной, тоже принялась улыбаться и хихикать по примеру своих попутчиц. А затем, по ходу разговора, ее все больше охватывало странное чувство. Разу-меется, она свободно общалась на испанском – знала его с пеленок как-никак, – но вскоре поймала себя на том, что не понимает этих двоих, что не участвует в беседе, а как будто наблюдает за ней со стороны. Причина отчасти крылась в обсуждаемом предмете – Мехико, где ей не доводилось жить. Пепа, как выяснилось, хотела поселить Лурдес у своей подруги, известной телепродюсерши, и рассказывала теперь о хитростях сериального мира и о том, какая жизнь ожидает красивую молодую актрису в столице. Однако Стата подозревала, что даже если бы речь шла о Бостоне, она все равно чувствовала бы себя чуточку посторонней, туповатой, неспособной к обмену остротами. Ей вспомнились разговоры в Кембридже – в лабораториях, коридорах, барах; вспомнилось, как застывали лица иностранных студентов, когда американцы с ходу начинали импровизировать или развивать какую-нибудь сложную идею, и вот теперь то же выражение сковало ее собственное лицо. И тут Стату прямо-таки ошеломило: а ведь точно так же жилось и ее матери в Америке, такова жизнь изгнанницы.

Это чувство она прогнала и назвала себя дурой. Нет, не так же. Она-то могла вернуться в Америку, в Кембридж, в любой момент; у нее все еще оставались друзья из колледжа, коллеги по аспирантуре, любовники. Верно, но если она не уедет прямо сейчас и не вернется к прежней жизни, если не оставит Каса-Фелис и все связанное с этим местом и не сядет на самолет вместе с Лурдес, то в скором времени станет чужой и в Кембридже. Словно древний трилобит, погрузившийся на дно мелководного палеозойского моря, она утонет в осадочных отложениях, окаменеет; она никогда больше не будет своей в лаборатории, в самой этой отрасли – может быть, эти люди сочтут ее «интересной», ходячей диковинкой, но чувствовать себя как дома у нее уже не получится.

Она ощутила тянущую боль в груди, будто кто-то пытался выдернуть оттуда сердце, – а потом все прошло. Ее жизнь сложится, как у матери, – во многом, по крайней мере; отныне и навеки она gringita. Эта мысль словно бы высосала у нее остаток сил, и Стата привалилась к окну. Щебетание двух истинных Mexicanas зазвучало фоном, и она сосредоточилась на том, что говорил священнику ее отец.

Они проезжали фруктовые сады, кукурузные поля и запыленные деревушки, иногда даже не имевшие названий, – магазинчик-бодега, бензоколонка, кантина, вот и вся деревня. В городке Ла-Уакане им пришлось сбросить скорость из-за религиозной процессии: высоко вознесенные мощи местного святого, распятие, ковчег со святыми дарами, алтарные служки – смуглые мальчики в белоснежных стихарях, толпы детишек в яркой одежде и белых масках скелетов, все с леденцами в виде черепов. Затем они направились к перевалу, моторчик «Фольксвагена» надсадно взревел, и вот на склоне показалась, всего на мгновение, асьенда Лас-Пальмас-Флоридас с белыми стенами и красной крышей, но тут же скрылась за пологом листвы. Отец Сантана съехал с главной дороги, и какое-то время они пылили по грунтовой, потом свернули на подъездную аллею, петлявшую среди аккуратных плантаций манго, авокадо и грейпфрутов, пока наконец не остановились на посыпанной гравием площадке перед особняком. Кроме них, там находилась единственная машина – грязный, но относительно новый пикап «Додж», и у Мардера имелись догадки, кому он принадлежал.

Мардер оглядел дом. Хотя он видел его впервые, рассказами про поместье его потчевали дольше, чем продлился брак с женщиной, чья семья когда-то владела Лас-Пальмас-Флоридас. Это было внушительное квадратное здание с белеными стенами из кирпича-сырца, черепичной крышей и внутренним двором, посреди которого возвышался бронзовый фонтан, вывезенный из Франции, – Флора с рогом в руках, источающим воду. Прежде фонтан украшали и золотые карпы, но они не пережили революции, как и зеркала в бальном зале, побитые мятежниками. В особняке имелось двадцать с лишним спален. Все эти подробности дед передал отцу, отец – Соледад, а она – Мардеру, причем на последним этапе история зазвучала иронично, поскольку в семидесятые в нью-йоркских литературных кругах нельзя было хвастаться (если только ты не Набоков) фамильными хоромами, построенными ценою пота и крови угнетенных. Сапатисты захватили дом в 1910-м и превратили его в полевой госпиталь, благодаря чему он избежал сожжения, в отличие от многих других мексиканских асьенд, этих символов невыносимых мук и тирании. Теперь в здании размещался сельскохозяйственный институт, о чем возвещала табличка на входе. По случаю праздника учреждение было закрыто.

Прибывшие выбрались из фургона и встали на солнышке, окруженные тишиной: слышался только свист ветра да щебет птичек. Затем к ним прибавился хруст гравия под ногами удалявшейся Статы.

– Ты куда? – крикнул Мардер, но ответа так не получил.

– Думаю, кладбище расположено позади поместья, – сказал священник, и они двинулись по гравийной дорожке мимо опытных участков с саженцами, помеченными пластиковыми ярлычками, трепещущими на ветру. Мардер шел крупным шагом и нес с собой урну. Он-то думал, что пойдет рука об руку с дочерью, что скорбь объединит их, однако в действительности все вышло иначе. Да и день выдался отнюдь не пасмурный и не дождливый, хотя с похоронными делами у Мардера ассоциировалась именно такая погода. Обоих родителей он похоронил в дождь, но здесь, в прибрежном районе Мексики, ярко светило солнце; природа не хотела подлаживаться под человека, и Мардер, странное дело, был разочарован. И что же все-таки творилось со Статой? Она чуть ли не рысцой умчалась вперед – и теперь стояла у железной калитки маленького фамильного кладбища, разглядывая какой-то предмет в люнете[143] входной арки.

При ближайшем рассмотрении предмет оказался бронзовой статуей некоего святого, позеленевшей от патины до оттенка морской волны. Какого именно святого, оставалось непонятным, поскольку лицо его было обезображено десятками отметин от пуль. Камень арки также изобиловал щербинками.

– Похоже, в том отряде сапатистов подобрались особенно ярые антиклерикалы, – заметил Мардер.

Вместо ответа его дочь толкнула скрипучую ржавую калитку и вошла. Остальные последовали за ней. Размером кладбище было с типичный дворик за американским коттеджем. В центре на небольшом возвышении стояла массивная каменная гробница со свинцовой крышей. Мраморные колонны поддерживали фронтон в классическом стиле, в нижней части которого была высечена надпись DE HARO D’ARIÉS, также изуродованная пулями. Остальные могилы выглядели намного скромнее – у надсмотрщиков и старшей прислуги полуразрушенные надгробия, у пеонов просто холмики, тут и там отмеченные подгнившими деревянными крестами, либо же, если у потомков было неплохо с деньгами, разномастными могильными камнями.

На проржавевшей железной скамейке у гробницы обнаружился последний представитель рода д’Арьесов с бутылкой aguardiente[144] и магазинным ofrenda – пластмассовым поддоном со сладостями, обернутым в оранжевый целлофан. Анхель был пьян, глаза его покраснели, однако Мардер по всей форме обнял его и спросил, готова ли мемориальная дощечка, которую он заказывал. Мексиканец ответил, что та уже в усыпальнице, а на днях придет местный мастер и вделает ее в стену.

Они все сгрудились перед дверью гробницы. Священник надел столу[145] и продекламировал слова, предусмотренные Церковью для подобных случаев:

– Молим Тебя, Господи, яви милосердие Твое усопшей рабе Твоей, да не потерпит она мук во искупление грехов своих, ибо послушно исполняла волю Твою, и как вера привела ее в круг верных Тебе, так и милосердие Твое да приведет ее в хоры ангельские на небесах. Именем Иисуса Христа, Господа нашего. Аминь.

Священник окропил святой водой пепел и гробницу, и Мардер внес урну в прохладное помещение, погруженное в полумрак. Вдоль стен рядами шли мраморные таблички с именами д’Арьесов, живших и умерших в последние пару столетий. Среди них был и убитый отец Чоле, дон Эстебан, чья гордыня и неспособность к прощению теперь в буквальном смысле обратились в пепел, и ее мать, навеки уснувшая, но и в смерти обреченная пребывать под давящей опекой мужа. Тут же зияло квадратное отверстие, в которое полностью вошел бы гроб. Мардер вложил урну в его стылое нутро, после чего поднял тяжелую мраморную дощечку и установил на место, отгородив от мира Марию Соледад Беатрис д’Аро д’Арьес Мардер, как гласила дощечка, до самого Судного дня.

Какое-то время он стоял там, размышляя о Страшном суде и воскресении мертвых – сумбурные, путаные мысли, граничащие с безумием, ибо можно ли всерьез верить во все это? И можно ли не верить?

– «И верное сердце мое свой грех искупает во мраке», – прочел он строчку из стихотворения Веларде, которое любила его жена, и задумался о жизни с ее бесчисленными случайностями. Если бы Веларде ничего не написал, если бы Мардер не наткнулся на тот пыльный томик и не покорил бы ее стихами, которые едва понимал, то стоял бы он сейчас подле ее праха? Вот и еще одна дорожка к безумию. Или к вере; он вышел из гробницы на яркий свет.

Мардер сделал несколько шажков, и вдруг ему показалось, что перед ним туннель – как тот, что он прорубал в лаосских джунглях. Вокруг не было ни души – возможно, люди исчезли или просто оставили его; возможно, они разглядели его истинную суть и в смятении бежали от него, как от прокаженного. Поодаль стоял величавый «кипарис Монтесумы», так называемый ahuehuete, который властители древней Мексики почитали священным. Мардер поковылял к нему, чуть пошатываясь, и древо выбросило навстречу свои ветви, темные и грозные, словно пальцы старых богов. Ступать по гравию было неожиданно приятно. Вдруг послышался какой-то звук, похожий на стон страдающего животного – вероятно, где-то забивали свиней. Но было в нем и нечто смутно знакомое. Что-то тянуло Мардера вперед; видно, кипарис хотел затащить его в гущу своих ветвей. Кроме этой, в распадающемся мозгу вертелась и другая мысль: мистер Тень наконец-то заявил о себе и, надо отдать ему должное, безупречно выбрал момент. Мардер ждал, когда в туннеле включат белый свет и зазвучат ангельские хоры, когда покажется фигура, манящая к себе.

Но ангелов все не было и не было – только некий голос. Мардер уже слышал его, этот тихий голос в своей голове, но принадлежал он явно кому-то другому, это было как реплика незнакомого соседа в темном партере: самый заурядный голос, ужасающий своей обыденной простотой, своей бесспорной реальностью. Он говорил: «Все хорошо. С тобой все будет нормально».

Возвращаясь из тех неведомых краев, куда его занесло, Мардер первым делом почувствовал боль, боль в горле, и вместе с ней пришло осознание, что тот странный звук – это его собственные завывания. Он послушал их еще несколько секунд, и потребность выть отступила. Он открыл глаза. Туннеля как не бывало, и все поле зрения заполнило лицо его дочери, окруженное ангельским ореолом из солнечных лучей, пробивавшихся сквозь темную листву ahuehuete. На ее чумазых щеках блестели ручейки слез. Она утерла нос тыльной стороной руки.

– Как ты себя чувствуешь?

– Она умерла, – произнес Мардер.

– Я знаю, пап. Три года назад.

– Три минуты, – сказал он. – Теперь ты тоже на меня злишься, как Питер?

– Нет. Я немножко злилась в машине, когда ты рассказывал отцу Сантане, как тебя вели ангелы во Вьетнаме. Мне не помешало бы услышать эту историю еще в детстве. Ты не говорил, что был таким героем.

– Все совсем не так. Это Скелли был героем-спецназовцем.

– Но ведь это ты спас его. А он получил все почести и медаль.

– Не хотел я никакой медали, а он хотел. Да и какая сейчас разница?

– Я терпеть не могу тайны. Ненавижу, когда от меня что-то скрывают. Ты что, до сих пор этого не понял?

– Понял и приношу извинения. К слову о тайнах – не пора ли уже объяснить, как ты меня нашла?

– Взломала почту Нины Ибанес, вот и все. Думала, у вас здесь любовное гнездышко.

– Мне казалось, тебя не интересует, с кем я сплю.

– Правильно, вот с этим единственным исключением. Извини, это совершенно иррационально. Но признаюсь честно: если б ты с ней тут миловался после того, что случилось с мамой, то я бы не смогла к тебе хорошо относиться. Я бы поддержала Питера.

– Да, я бы тоже.

Мардер поднялся на ноги, чувствуя себя ужасно старым, и не только из-за спины. Он медленно побрел к стоянке, бок о бок с дочерью. Затем остановился, положил руку ей на плечо. И глядя в глаза, сказал:

– Кармелита, ты помнишь, мы ведь когда-то так тебя называли – еще до Статы?

– Ага. Маленькой я ненавидела свое имя, понятно почему. Меня дразнили Карамелькой, представляешь? То есть конфеткой, от которой зубы болят. Вот Стата – подходящее имя для дылды-спортсменки с характерными германо-мексиканскими чертами. Слушай, прости, что сорвалась сейчас. Как-то глупо, учитывая наше положение.

– Ох уж это положение. Какой-то частью души я ничего так не хочу, как посадить тебя на самолет вместе с Лурдес и отправить подальше отсюда. Я твой отец, и мне полагается защищать тебя, но сейчас это не в моих силах. Может, нам не обойтись без иллюзии, что мы способны защитить своих детей, иначе ни один родитель не вынес бы такой муки – любить ребенка. Ну а с другой стороны, я невероятно горжусь тобой – твоей жертвой, за то, что ты делаешь здесь для меня и людей.

– Приятно слышать, пап, но я, знаешь ли, взрослая, это мой выбор.

– Да. Тоже иллюзия, наверное. В последнее время я очень много думаю о том, как соотносятся судьба и выбор. Ты тоже могла бы об этом поразмышлять, ведь сейчас ты идешь по кладбищу своих предков. Кстати, минуту назад я так выл не только из-за твоей матери. Мне представилось, каково было бы оставить тебя в одной из этих ниш. И я понял: моя главная мольба – это чтобы я сам к тому времени был уже мертв.

– Пап, ну ты что, это совсем уже мрак какой-то.

– Господи, так сегодня нам и положено быть мрачными! День мертвых как-никак.

В ходе беседы они непроизвольно перешли с английского на испанский, поскольку печальные темы в их семье традиционно обсуждались на этом языке. Мардер заметил, что его слова задели Стату и что она – к его облегчению – смутилась, не ушла в себя, как это заведено у молодых американок, когда им делают замечания. У него на глазах она все явственней превращалась в мексиканку.

– В общем, так: предоставляю тебя твоей собственной судьбе – вот мое последнее отцовское слово. Бог мой! Сначала она учится ходить, потом читать, потом начинает гулять где сама хочет, заниматься сексом… Все только и говорят что о великих вехах в жизни ребенка, для всех это важно, и хоть бы кто подумал, как все это переносит папаша. Для папаш quinceañeras не предусмотрено.

– Мы могли бы учредить такую традицию, – брякнула Стата, оба рассмеялись, и тягостное напряжение оставило их. Перешучиваясь на эту тему, отец с дочерью дошли до фургона. Там никто и не подумал упоминать недавнюю оперную арию – разговор переключился на иные предметы, как будто ничего особенного не произошло. Мардер, все еще немного заторможенный, вяло уставился в окно, но все-таки обратил внимание на Анхеля д’Арьеса – забираясь в свой пикап, тот как будто говорил по мобильному.

Мардеру вспомнилась эта сцена, когда они наткнулись на дорожный кордон. Конечно, он понимал, что приглашать Анхеля на церемонию рискованно: в конце концов, тот сам признался, что теперь его семья – тамплиеры. Однако стратегия занимала Мардера в меньшей степени. Он решил, что Анхелю стоит дать шанс воссоединиться с настоящей семьей, что таков его долг перед Чоле. Фразочка о наказуемой инициативе – циничное клише, в Нью-Йорке ему часто доводилось ее слышать, и всегда хотелось рыкнуть в ответ: «Ну и что?» Когда Мардер в муках валялся на гравии, ему было сказано, что все обойдется, и теперь он спокойно ждал уготованного Богом.

У очередной безымянной деревушки дорогу им перегородил большой джип. Вдоль обочины выстроилось с полдюжины пикапов, рядом стояло несколько десятков вооруженных мужчин, наблюдая за приближением «Фольксвагена». Когда тот остановился, один из бандитов подошел и велел всем выйти. Они повиновались.

– Это крайне нетипично, – сообщил Сантана Мардеру. – Как правило, мой фургон считается нейтральной территорией. Я доставляю раненых в больницу и развожу их семьи по укрытиям. Но мне кажется, нам не стоит беспокоиться. Кроме того, сегодня же День мертвых.

– Видимо, для меня сделали исключение, – заметил Мардер и оказался прав. Тип, запомнившийся ему по визиту на rancho с нарколабораторией, отделил его от остальных и отвел в крошечную кантину. В единственной комнате находилась стойка из бочек и досок, а также три столика, за одним из которых сидел Эль Гордо.

– Дон Сервандо, – произнес Мардер с вежливым кивком. – Рад видеть вас в добром здравии.

Эль Гордо указал на стул.

– Присаживайтесь, дон Рикардо. Пива желаете?

Мардер сказал, что было бы неплохо, и ему принесли пиво. Он жадно приложился к бутылке. Горло до сих пор саднило.

– У нас проблема, друг мой, – проговорил толстяк.

– Уверен, мы сумеем ее решить. Однако сегодня день, когда такие проблемы обычно отставляют в сторону. Как я полагал, в День мертвых все мы воздерживаемся от насилия.

– Никто и не говорит о насилии. Это всего лишь встреча партнеров, решивших вместе выпить. Мы воспользуемся праздником, чтобы прояснить вопросы, которые могут привести к насилию в дальнейшем. За такое нас никто не осудит.

– Никто, – согласился Мардер. – Для меня будет честью оказать вам помощь. Так в чем же заключается ваша проблема?

– Я хочу получить свое оружие и товар. Не их ли вы обещали мне взамен на защиту? И вот теперь у меня нет ни того, ни другого, хотя я обеспечивал вам охрану и даже вызволил вас из лап Семьи.

– Я думал, что все уже объяснил вам, дон Сервандо. Семья совершила налет на порт и выкрала груз.

– Да, так вы и сказали. Однако мои информаторы сообщают, что никакого налета не было. Можете поверить мне на слово, у меня есть осведомители в организации дона Мельчора – как, несомненно, и у него в моей. Как вам известно, прежде мы составляли единое целое, и в вопросах преданности еще не все определились. Насколько я понимаю, в данный момент обещанное мне оружие находится на Исла-де-лос-Пахарос. Кроме того, у вас появились китайские наемники.

– Никаких наемников нет, сэр, могу заверить вас. Разу-меется, я предпринял некоторые оборонительные меры.

– Против меня?

– Против всех. Человек должен защищать свое имущество, разве не так?

– Истинно так. Времена сейчас опасные, а Мексика уже не та, что прежде. – Он откинулся на спинку стула и сложил руки на бочкообразном пузе. – Знаете, сеньор Мардер, а вы мне нравитесь. В самом деле нравитесь. Вы интересный человек, вы меня не боитесь. Большинству людей, с которыми я соприкасаюсь в жизни, чего-то из этого не хватает. Те, которые меня не боятся, вроде этих вот ребят на улице, слишком тупы, чтобы хоть чего-нибудь бояться. А интересные люди все как один от меня в ужасе, просто из-за моего положения. Искренне надеюсь, что не придется вас убивать.

– Я тоже надеюсь.

Толстяк улыбнулся, продемонстрировав необычайно белые зубы.

– Тогда мы должны находиться в тесном контакте. Как говаривал мой отец, держи друзей близко, а врагов еще ближе.

– Да, я тоже слышал такое выражение.

– Тем не менее я надеюсь, что мы станем друзьями, нужно лишь решить этот незначительный вопрос. В вас чувствуются глубины, которые мне хотелось бы разведать. К примеру, ходят слухи, что вы работаете на правительство и выполняете некую секретную миссию – возможно, под эгидой ЦРУ.

Мардер пожал плечами.

– Я тут новый человек. Про приезжих всегда распускают сплетни.

– Но конкретно эту вы отрицаете?

– Категорически. Как я не устаю всем твердить, я бывший редактор из Нью-Йорка.

– И как же бывший редактор собирается меня устранить? Если возникнет такая необходимость, конечно.

– У меня могут иметься навыки и средства, не очевидные для посторонних, в чем вы уже убедились. Мой отец говаривал, что в костюмах Санта-Клауса ни одного Санта-Клауса нет.

Эль Гордо принял озадаченный вид – обычное дело при межкультурном общении, – но тут же расхохотался, громко и от души.

– Отлично! Запомню эту фразу. А теперь вернемся к нашей проблеме. Вы поедете домой и возвратитесь с обещанным, поскольку я не верю, что оно в руках Ла Фамилиа. Тем временем ваша дочь и ваша юная подружка погостят у нас. Журналистка и священник меня не интересуют. Буду ожидать вашего звонка… скажем, сегодня в полночь. Вы сообщите мне, что мой груз готов к транспортировке. Если этого не случится, то я сам нанесу вам визит и привезу девочку с собой – в таком виде, который вам не понравится.

– Что ж, должен заметить, что с вашей стороны это будет ужасной ошибкой. Девочка, кстати говоря, никакая мне не подружка…

– Вздор! Вы меня за дурака держите? Да все на свете знают, что она ваша chingada…

– …и весь свет заблуждается. Что же до моей дочери, у меня создалось впечатление, что тамплиеры не похищают людей, тем более женщин.

– Не похищаем. Соответственно, если я не получу свое добро, то продам ее тому, кто этим не брезгует. Я продам ее Эль Кочинильо. Посмотрим, как вы с ним будете договариваться.

Мардер встал и проговорил:

– Не понимаю, зачем вам это надо, дон Сервандо. Я бы с радостью организовал еще одну такую же поставку, за собственный счет, и отдал бы вам все в качестве дара.

Толстяк неспешно поднялся на ноги, сжал плечо Мардера и наклонился к нему.

– Щедрое предложение, сеньор… только, видите ли, чтобы принять его, я должен вам доверять. А я не доверяю. Ничего личного тут нет, поймите. В наших краях такой человек, как я, вынужден не доверять никому. Это печалит меня, но так уж сложилось.

– Тогда вам стоит подыскать себе другое занятие, дон Сервандо. В вашей власти бросить все это. Видит Бог, у вас наверняка кое-что отложено на будущее. Вы могли бы переехать в края, где людям можно доверять, а похищать девушек нет нужды.

– Отличное предложение, но мои карьерные перспективы обсудим как-нибудь в другой раз. Пока же мы имеем то, что имеем. Я сказал, чего хочу от вас и чего ожидать в противном случае. А теперь вам пора.

– Сперва я хотел бы попрощаться с дочерью.

– Само собой. Хотя лучше скажите ей hasta la vista. Уверен, вы сделаете все необходимое, чтобы вскоре опять увидеться с ней.

19

Едва завидев заграждение на дороге и сообразив, что происходит, Стата Мардер вынула из сумки дедовский «кольт-вудсмен» и заткнула его сзади за пояс, прикрыв рубашкой. Когда она вышла вместе с остальными из фургона, к ним приблизился какой-то sicario, потребовал у женщин сумочки и вытряхнул их содержимое на землю. Послышался крик. Через дорогу к ним направился здоровенный мужчина и в смачных выражениях сделал грубияну выговор, напирая на то, что тамплиеры женщин не обижают, а защищают, после чего заставил его все собрать и отдать сумки владелицам. Он вежливо кивнул сеньорите и извинился перед ней, улыбнулся Пепе и Лурдес, пожал руку священнику и вернулся к своим.

Вслед за здоровяком подошел отец, и Стата обратилась к нему:

– Папа, что тут творится? Кто эти люди?

– Тамплиеры. Ты только что видела Эль Гордо, их jefe. А насчет того, что происходит… боюсь, тебя и Лурдес берут в заложницы.

– Что?!

– Ну да, Эль Гордо хочет получить свое оружие. Не волнуйся, он вряд ли станет вас обижать.

– Ну а если не будет оружия?

– Выплачу выкуп. Обычно этого достаточно.

У Статы задрожали коленки, и ей пришлось сесть на подножку фургона. Священник стоял на другой стороне улицы и, похоже, спорил с Эль Гордо.

– Получи пинок под зад, что называется. Вот стоило только встать в позу, как сразу контрольная проверка: девочка, а ты и в самом деле такая храбрая или просто языком мелешь? Обычно все по-другому; как правило, с такими замечательными иллюзиями расстаешься не настолько быстро.

– Это Мексика, – сказал Мардер. – Тут такое не прокатывает. – Он достал бумажник и протянул дочери пачку купюр. – Вот все деньги, которые у меня есть. Уж не знаю, будет ли от них толк, но…

Она сжала в руке толстую пачку лиловых пятисотпесовых банкнот.

– Все нормально, пап. Все будет хорошо.

На самом деле ничего хорошего Стата не ожидала, но ей хотелось чуточку успокоить отца, не прибавлять к его панике собственную. Он всегда был для нее образцом хладнокровия, но потом случился этот приступ на кладбище, и сейчас, глядя на бледную, покрытую испариной, дрожащую фигуру перед собой, она почувствовала, что ее мир пошатнулся.

– Все нормально, – повторила она. – У меня есть пистолет.

– Ты что, не надо тебе никакого пистолета! Отдай мне!

Он лихорадочно заозирался – не следят ли за ними? За ними не только следили – к ним уже направлялись двое молодчиков, и Мардеру пришлось обреченно наблюдать, как его дочь и Лурдес уводят прочь. Донесся голос Лурдес: «Что еще такое? Они нас в аэропорт повезут?», но тут ожили все моторы одновременно, и ответ, если он был, потонул в их рычании.

В «Фольксвагене» священник и журналистка также потребовали объяснений.

– Езжайте, – сказал Мардер. – И побыстрей.

И вот они помчались по горным дорогам к побережью. Нога священника подолгу не отпускала педаль газа, курицы в деревушках разбегались от фургона, а Мардер тем временем рассказывал о произошедшем. Пепа подалась с заднего сиденья вперед и схватилась за кресло Мардера, держа голову поближе к его голове, потому что иначе ничего бы не услышала из-за неисправного глушителя и шума ветра.

– Но вы ведь отдадите ему обещанное?

– Думаю, нет, – отозвался Мардер. – Скелли сказал мне, что с таким вооружением любой желающий в два счета захватит Каса-Фелис и вытурит нас оттуда. Потому-то оно нам и понадобилось. Пока у нас есть оружие, будет и земля. И конечно же, нет никаких гарантий, что Гомес отпустит заложниц, даже если получит свое. Под суд мы его отдать не сможем. И его будет тревожить, как бы парочка ребят, наловчившихся ввозить в Мичоакан тяжелое оружие и героин, не перекинулись к Ла Фамилиа или даже какому-нибудь постороннему картелю. Нас двоих он застрелит без лишних церемоний. Если найдет в colonia народных вожаков, их тоже пристукнет, скорее всего.

– Но твоя дочь, – поразилась Пепа, – она ведь твоя дочь. Ты рискуешь ее жизнью из-за дома и людей, которых и не знаешь толком?

– Я в ужасе, – произнес он и повернулся, чтобы журналистка прочла все на его лице – бледность, заметную даже под загаром, побелевшие губы, измученные глаза. – Но суть как раз в том, чтобы не поддаваться этому ужасу. Я не стану вести себя как родители похищенного ребенка, которые готовы пойти на все, лишь бы вернуть его, впадают в панику, во всем подчиняются похитителям. Не собираюсь, хотя именно этого мне и хочется. Вижу, вы не понимаете меня, но я приучил себя покоряться воле Божьей. Если случится непоправимое, я опла́чу свою потерю. Если нет – возрадуюсь. Это не в моей власти. Я не просил себе такой судьбы, но все сложилось именно так, поэтому я намерен держаться за свою землю и защищать доверившихся мне людей, пока жив, а там будь что будет. К слову о судьбе, на кладбище мне кое-что пришло в голову: много лет назад я выкрал из Мексики девушку – и теперь Мексика требует другую взамен. Абсурдная идея, если считать жизнь чередой событий без всякого смысла, но не в том случае, если веришь, что каждой судьбой движет некий тайный план. А я верю.

Пепа не нашлась что ответить на это, и дальше они ехали молча, под рев двигателя и визг шин на крутых поворотах.

Стату и Лурдес заперли в кузове грузовика, не имевшем окон. Все его убранство состояло из груды одеял, нескольких мягких подстилок, ведра и двухлитровой пластмассовой бутылки с водой. Сквозь дырочки в крыше проникало немного света. Грузовик затрясся по кочкам, и Лурдес спросила:

– Так мы в аэропорт едем, да?

– Вообще-то, нет. Нас похитили тамплиеры.

Матовую гладь точеного девичьего лба прорезала морщинка.

– Шутишь.

– Если бы. Эль Гордо кое-чего хочет от моего отца и Скелли, и пока не получит этого, нас не отпустят.

– Ну и ладно, пусть получат, и я тогда полечу в Дефе. Как думаешь, это надолго?

– Не знаю, Лурдес. Может, и надолго, потому что вряд ли Скелли захочет отдавать свое добро.

– Это ведь наркотики, да? Я так и знала, что Скелли narcotraficante. Он все отрицает, но я догадалась. Да ничего, отдаст, он же меня любит. Даже если его потом убьют.

– Ну, вполне…

– Без вариантов, – отрезала девушка. – А дон Рикардо, твой отец, тоже за тебя заплатит. Такое часто случается, это все понимают. Хотя обычно забирают мальчиков. За мальчиков больше платят, я слышала.

Она томно потянулась и соорудила себе спальное место из подстилок и одеял.

– Вздремну, – сообщила она, располагаясь на полу. – Я всю ночь не спала… как-то не ожидала, что такой старый мужик может всю ночь этим заниматься. Наверно, виагру принимает, не знаю. – Она взглянула на Стату. – А у тебя есть бойфренд?

«Бойфренд», не novio[146]; Лурдес была девочкой современной.

– Сейчас нет.

– Что, тебе с мальчиками неинтересно?

– Очень даже интересно, – сказала Стата. – Просто у меня полно других дел, а на бойфренда нужны время и силы.

– Да, Пепа тоже так считает. Она говорит, не давай бойфрендам испортить тебе карьеру. Найди кого-нибудь, кто тебе точно поможет, и оставайся с ним, пока сама не встанешь на ноги. Хороший совет, правда?

Стата вспомнила про доктора Шумахера и лабораторию в МТИ.

– Да, хороший, – ответила она и подумала: «А поменялась бы я местами с этой девочкой? Даже если забыть про внешность, сумела бы я просто существовать, не мысля и не планируя, не копаясь постоянно в себе, не просчитывая каждый шаг?» Она уже лет в шесть ничем не походила на Лурдес – и вот пожалуйста, теперь у нее отобрали все планы, всякую возможность что-то контролировать. И, к удивлению Статы, ее это не сломило: как видно, нынешнее похищение было логическим продолжением предыдущего, когда она сама себя похитила – выдернула из жизни, которой вроде бы так желала. И ей опять подумалось: что бы ни произошло, она не стала бы ничего менять, не сошла бы с пути, который привел ее к этой жизни, странной и такой насыщенной.

Грузовик катил себе дальше, и по углу наклона Стата догадалась, что они едут в горы. Сумку у нее отняли, но обошлись без обыска, часы тоже не тронули. Поэтому, когда грузовик сбавил ход, несколько раз повернул, сдал назад и остановился, Стата наверняка знала, что на дорогу ушло два с половиной часа; следовательно, они находятся где-то в tierra caliente, в горном краю.

Двери кузова распахнулись, и какой-то тип велел им выходить. Было темно и тепло, пахло пылью и, еле ощутимо, лошадьми. Их привезли в конюшню, только с бетонированным полом. Двое мужчин вывели их через боковую дверь на узкую улочку, а оттуда в здание напротив. Лурдес пожелала узнать, где ее сумки, – в этих сумках у нее было все необходимое для Мехико: одежда, косметика и все такое прочее, – но ответа от конвоиров не получила. Они прошли через большую кухню, пропахшую щелоком и топленым салом, и далее по коридору. Дом на ранчо, догадалась Стата – интересно, не здесь ли держали и отца со Скелли? Ее оставили одну в какой-то комнатушке. На двери имелся засов с висячим замком – и, судя по звукам, им не преминули воспользоваться. Во время краткой прогулки по дому она слышала рев двигателей и гомон толпы – вероятно, кто-то смотрел по телевизору автогонки. Непонятно почему, но от этой мысли Стате стало легче. Никто пока что не сказал ей ни слова.

В комнате находилась кровать с трубчатым каркасом, на ней – голый матрац, рядом ведерко с крышкой и умывальник с белой эмалированной раковиной. Единственное окно было забрано деревянными жалюзи – как выяснилось, они не поднимались. Впрочем, в одной из планок обнаружилась трещина; расковыряв ручкой, Стата надломила ее и смогла выглянуть. Как и на многих горных ranchos, здесь имелся внутренний двор, и он худо-бедно просматривался из окна ее комнаты. Оказалось, насчет автогонок Стата ошиблась. Двор был забит машинами – пикапами, джипами и седанами, все они беспрерывно газовали, передвигались и выстраивались в колонны. Вокруг толпились десятки и десятки, если не сотни людей – все в черных бейсболках и темных рубашках, многие с автоматическим оружием. Все вместе это напоминало войско, готовящееся к походу, – да так оно и было.

На самом краю ее зоны обзора виднелся большой пятиосный грузовик, подвергшийся любопытным модификациям. К кузову приварили стальные пластины – внахлест, как чешуйки панголина[147]; поверх грузового отсека устроили подобие бронебашни, обложив его мешками с песком, зафиксированными при помощи металлической сетки. Между мешками зияли темные щели, которые могли быть только бойницами. Еще один стальной лист защищал ветровое стекло и капот, для водителя оставили лишь небольшую прорезь. Бампер также укрепили толстой пластиной, поверх нее приварили I-образную балку – мощный таран. Над ней, в свою очередь, были навалены мешки с песком, обмотанные сеткой. Кабину по бокам бронировали тем же манером; на месте окна для водителя предусмотрели люк на петлях. Как инженер, Стата не могла не восторгаться подобным – она видела «наркотанк» воочию впервые, – хотя сердце ее сжималось при мысли об очевидной цели этих приготовлений. Броневик пройдет через ворота Каса-Фелис, как пуля через куклу Барби, и стена особняка тоже не особенно его задержит. Всего один рывок – и в штабе отца окажется полсотни вооруженных врагов.

Тем временем взревели моторы, люди расселись по машинам, и колонна покинула двор, оставив за собой облако желтой пыли, которое еще долго висело в воздухе. Живот Статы стало покалывать от паники; лицо покрылось холодной испариной. Надо было бежать отсюда. Найти телефон, дозвониться до отца и предупредить его, потом связаться с майором Накой и привлечь военных. Сумку у нее забрали вместе с мобильником и деньгами, но и в карманах осталось много интересного. И конечно, пистолет за поясом. Может, и вправду стоило отдать его отцу, да времени не хватило. Стата еще в жизни ни в кого не стреляла, и хотя в тире она била без промаха, отец и Скелли накрепко внушили ей, что стрелять по мишеням и по людям – это не одно и то же. Ей вспомнился совет Скелли: никогда не наставляй оружие на человека, если не собираешься в него стрелять, а если уж наставила – стреляй. Это только в кино двое могут разговаривать, держа друг друга на мушке. Ей представилось, как она палит в человека – и как впадает в ступор, а враг отбирает у нее пистолет. Выкинув из головы эту зловещую сцену, она изучила содержимое своих карманов: маленький блокнот в кожаном переплете, черная шариковая ручка «Ротринг», малюсенький фонарик на брелоке с мотоциклетными ключами, флешка, двадцать семь песо монетами, красная зажигалка «Бик» и миниатюрный швейцарский армейский нож с ножничками, пилкой для ногтей, зубочисткой и тридцатимиллиметровым лезвием.

Стата задумалась о побеге: в кино герой всегда пытается сбежать, но она сомневалась, что это хорошая идея. Выбраться из комнаты будет несложно. Быстрый осмотр показал, что можно разобрать стальной каркас кровати, а потом использовать одну из трубок вместо рычага – чтобы сломать жалюзи, хватит с лихвой. Но что дальше? Она не знала даже, есть ли во дворе караул. Конечно, Стата могла застрелить охранника (могла ли?) и перемахнуть через стену, а потом на невидимом аэроплане пролететь пару сотен километров до Апатсингана, где майор Нака немедленно предоставит в ее распоряжение свои войска, если, разумеется, он еще там.

Нет, действовать наобум было верхом глупости. Кроме того, она несла некоторую ответственность за эту дурочку, Лурдес. Нельзя уходить, не узнав, где ее держат и что с ней хотят сделать. С другой стороны, впереди ночь. Если в следующие несколько часов у нее получится что-то выяснить, то можно попробовать скрыться под покровом темноты. Она заведет машину при помощи проводков – какую-нибудь старую модель, без сигнализации и прочих наворотов, – повредит остальные и уедет. Интересная фантазия, конечно… ну а вообще, хоть кому-то за всю историю удалось сбежать от похитителей? Этого она не знала. А Стата не любила во что-то ввязываться, не имея на руках фактов, хоть это и немодно.

Так что она просто ждала. За всеми этими размышлениями Стате ни разу не пришло в голову, что ей грозит смерть. Ее жизнь представляла собой сплошную череду успехов и завоеваний, поэтому она полагала, что имеет преимущество перед всеми, кому вздумается ее обидеть, и без труда подавляла самые тягостные мысли. А еще ей претило понапрасну тратить время, поэтому она уселась на кровать, прислонилась к стене и достала ручку с блокнотом. Открыв его на пустой странице, стала набрасывать инновационную модель энергетического и производственного развития Колониа-Фелис.

Сзади сердито забибикали. Взглянув в водительское зеркало, отец Сантана съехал на обочину, пропуская колонну пикапов. В каждом тряслось по горстке молодых людей с суровыми лицами; коротко остриженные головы покачивались в хищном окружении автоматных дул.

– К чему бы это? – проронила журналистка.

– Похоже, у кланов общий сбор, – отозвался Мардер.

– Сейчас гляну в Сети. – Покопавшись пару минут в смартфоне, Пепа вдруг воскликнула: – Иисус-Мария!

– Что такое? – в унисон сказали мужчины.

– Тамплиеры подорвали одну из яхт Куэльо в гавани Плайя-Диаманте и обстреляли из пулемета одну из его кантин.

– Jefe достали? – спросил Мардер.

– Не сообщается. Я бы на это не рассчитывала: он осторожен, у него много яхт в Плайя и в Карденасе и целая куча подконтрольных ему заведений. Так или иначе, похоже, что разгорается война – причем прямо здесь, на побережье.

Эта догадка быстро подтвердилась: на пути к прибрежной дороге им попалось еще две такие колонны – десятки машин, сотни людей. Когда «Фольксваген» наконец повернул на север, Мардер проговорил:

– Слушайте, буду вам признателен, если вы какое-то время помолчите насчет Кармел с Лурдес. Я хочу сам все рассказать Скелли.

В итоге Скелли узнал лишь часть правды. Мардер нашел его в командном центре. В бывшую гостиную набилось почти все взрослое население острова и многие дети. Скелли по-солдатски вытянулся перед побеленным листом фанеры, на котором была изображена в крупном масштабе карта Исла-де-лос-Пахарос. Мардер встал у двери, среди других зрителей; друг заметил его, но никак не прореагировал.

Скелли, конечно, был блестящим инструктором. Не возникало сомнений, что его понимают, несмотря на ломаный испанский. Он даже раздобыл прозрачный пластиковый лист и, прикладывая его к карте, восковым карандашом обозначал на нем позиции своих войск. Тактическая обстановка не отличалась сложностью. Остров имел яйцевидную форму, с горбом посередине, и тянулся с севера на юг. С материком его связывала насыпь, расположенная чуть ниже экватора, протяженностью метров сто. Со стороны моря раскинулся пляж. Оставшаяся часть северного берега представляла собой отвесные утесы, которые обрывались прямо в море. Особняк, их последняя надежда, располагался на вершине возвышенности в центре южной половины острова, на одной прямой с насыпью.

Блестящая указка Скелли – бывшая автомобильная антенна – порхала над картой, обозначая немногие вероятные направления атаки: собственно насыпь, пляж и южная оконечность острова, где прежний владелец устроил крошечную гавань с полукруглой бухтой и двумя деревянными причалами. В распоряжении оборонявшихся были три тяжелых пулемета «ДШК» и шесть легких «ПКМ», все из старых советских запасов, а также семьдесят два «АК-47» того же происхождения. Под командованием Скелли находилось восемьдесят четыре мужчины, в том числе три хмонга – los chinos, как называли их люди; в данный момент все трое сидели на корточках в углу и перешептывались на своем стрекочущем языке. Каждому из них доверили по «ДШК» – здоровенному пулемету калибра 12,7 мм на колесном лафете; пулеметам соответствовали три опорных пункта, на которых строилась оборона острова и которые охватывали все три вероятных направления вражеской атаки.

Тюк, тюк, тюк, стучала указка. Всех остальных разделили на четыре группы. Три закрепили за опорными пунктами: «Альфа» с крыши и на подступах к дому будет контролировать насыпь, «Браво» займет позицию на юге, над гаванью, «Чарли» разместится пониже террас, приглядывая за пляжем. «Дельта» засядет внутри дома в качестве резерва либо последнего рубежа обороны.

Нехитрый план, подумал Мардер, но с такими неопытными солдатами чего-то более сложного они себе позволить не могли. Пока он вглядывался в лица мексиканцев, Скелли закончил инструктаж.

– Вопросы?

Вопросов не было. Крестьяне и ремесленники, защитники Колониа-Фелис, сжали в руках такие непривычные автоматы и смущенно зашелестели «разгрузками». На кротких смуглых лицах появилось выражение совсем как у мальчишек, которые в первый раз оказались на танцах и жмутся к стеночке. Те, что помоложе, разумеется, щеголяли красными повязками на головах и имели воинственный вид. Вдруг Мардер понял, что почти все присутствующие смотрят на него. После недолгих колебаний он выступил вперед и обратился к ним.

Ему нечасто приходилось произносить речи, и уж точно не такие, но все они в конечном счете строились по одному образцу – и за историю этой несчастной страны люди вроде собравшихся здесь выслушали немало подобных речей. Он сказал, что им предстоит вершить историю, что они ведут битву против негодяев, которые пытаются отобрать у них землю, уничтожить все созданное ими, украсть будущее у их детей. Сказал, что пришел сюда как чужак, но его жена была из этих мест, и он решил увековечить ее память, делая то, что сделала бы она сама, будь у нее такая возможность. Сказал, что родителей его жены убили, как и многих других, дурные люди – те же самые, которые скоро заявятся сюда с оружием, вообразив, будто силой можно взять что угодно. Поклялся памятью своей жены и именем Святой Девы, что никогда не уступит и будет сражаться до последней капли крови. Сказал, что если кто-то желает уйти, то сейчас еще не поздно, и ничего позорного в этом нет; но когда начнется битва, ему хотелось бы, чтобы каждый был готов сделать то, на что готов он сам, – отдать жизнь за мир, справедливость и лучшее будущее для себя и своих детей. Да здравствует Колониа-Фелис!

На этих словах Мардер вскинул кулак, чувствуя себя дураком и самозванцем, но люди воодушевились: они кричали: Viva Don Ricardo, Viva Don Eskelly, Viva la Colonia Feliz! Arriba los Felizistas![148] Мардер поймал взгляд Пепы Эспиносы: та уставилась на него с выражением, которого он еще не видел на ее лице, – неприкрытым изумлением.

Люди начали расходиться по своим постам. Мардер взял Скелли под руку и предложил прогуляться. Через парадный вход они прошли в сад и по дороге выбрались в деревню. По пути им попался тот самый грузовик с логотипом пивоваренной компании, на котором Скелли переправил сюда оружие из Азии. Мардер заметил, что бригада рабочих загружает в него мешки с удобрениями.

– Вижу, ты нашел применение грузовичку Ла Фамилиа, – сказал он.

– Ну да, нужно удобрить почву. У них посевная началась.

– Раз они не бросают хозяйство, то верят, видимо, что у нас получится отстоять остров.

– Ты тоже должен в это верить, босс. Впечатляющая речь, надо признать. Не думал, что в тебе такое есть.

– Ну а если серьезно – каковы наши шансы?

– Серьезно? Как и в любом бою, возможны варианты. Конечно, о самоубийстве речи не идет, иначе меня бы здесь не было. Эти парнишки никакие не солдаты, но они сражаются за родной дом – а это немаловажно, как мы все узнали во Вьетнаме. Всякие хитрые схемы тут не прокатят, так что буду доволен, если они просто останутся на своих позициях и будут дисциплинированно вести огонь. Кроме того, у нас лучше с вооружением – это настоящие военные образцы, разработанные специально для простых людей, крестьян. Оружие довольно точное, а сломать его практически невозможно. У противника будут паленые американские автоматы, придуманные на радость уродам из правого крыла. В случае бойни это барахло не выдержит. К тому же наши враги тоже ведь не солдаты – они воюют за легкую жизнь и возможность помыкать людьми. Разве это так же важно, так же вдохновляет, как если ты бьешься за родной очаг? Конечно, вермахт поначалу неплохо работал на этом топливе, но опять-таки, los malosos – не вермахт. Думаю, они не станут лезть под автоматный огонь, которым мы их будем поливать какое-то время. Ключевое слово – «какое-то». Пополнять запасы нам, естественно, неоткуда, и патронов у нас не так много – сотни три на каждый автомат и по паре тысяч на пулеметы. Двадцать шесть самодельных мин, дюжин пять самодельных же гранат. Нам должны были доставить РПГ, но их в контейнере не оказалось. Бан сказал, что гранатометы ожидаются – ты только подумай! – в следующей партии. Дурное влияние интернет-магазинов. Короче говоря, какое-то время мы должны продержаться – достаточно долго, чтобы поднялась шумиха и подключились военные. Ну а если нет… что ж, когда кончатся патроны, перейдем на колья и грязную ругань.

– А с чего вы решили, что подключится армия?

Мардер со Скелли обернулись, застигнутые врасплох. Реплика исходила от Пепы; похоже, она все это время тихонько следовала за ними, не забыв и про видеокамеру.

– А почему бы нет? – спросил Мардер.

– Начнем с того, что самое пекло на севере, в больших городах, и в Акапулько на юге. В Веракрусе, Гвадалахаре, Монтеррее массовые убийства, не говоря уже про резню по всей границе. А теперь они орудуют еще и в Дефе, и это невыносимо, это унижение для всей нации. В общем, ваша войнушка для армии может оказаться не на первом месте. Во-вторых, военные наверняка сочтут ее рядовым столкновением группировок. Они не слышали ваших возвышенных речей про дом и родной очаг. Кроме того, мексиканским властям вряд ли понравится, что крестьяне держат оборону с военным оружием в руках. Я всего лишь хочу сказать, что если вы рассчитываете на поддержку военных, то вас может постичь разочарование.

– Но я рассчитываю и на тебя, – сказал Мардер. – Не меньше, чем на солдат.

– На меня, ну надо же.

– Да. На твой талант и на Интернет. Ты будешь записывать все происходящее и выкладывать в Сеть: интервью, перестрелки, вспышки сигнальных ракет, взрывы снарядов, мертвых и умирающих, полный репортаж о том, как простой народ сопротивляется тирании наркоторговцев. Если тебя не убьют, прославишься.

Пепа лишилась дара речи.

Скелли оглушительно расхохотался.

– Как мило, Мардер. Сам решил отправиться в последний путь и других за собой тянешь. Только вот со связью могут возникнуть проблемы, потому что первым делом они обрежут интернет-кабель. Точка подключения как раз в начале насыпи.

– Можно выходить с сотового, – напомнил Мардер.

– И потому вышка будет их первой целью, – парировал Скелли. – Пепе, наверно, придется спасаться вплавь с флешкой в зубах.

– Если понадобится, поплыву, – сказала Пепа неожиданно для себя самой. Обычно она подобного не говорила – фраза как из низкопробного кино. Поразительно все-таки, подумалось ей: в собственных благородных словах нам всегда видится фальшь. Любопытный феномен; притихнув, она погрузилась в раздумья.

Тут мимо них гурьбой промчались дети, нагруженные коробками с боеприпасами, а также продуктами и водой для бойцов на позициях. Они болтали, смеялись и вообще неплохо проводили время. Среди них был и Ариэль; он обернулся, весело помахал Мардеру и прокричал что-то не вполне разборчивое.

– Он что сейчас крикнул – «Победа или смерть»?

– Кажется, да, – подтвердила Пепа. – Бог ты мой!

Мардер повернулся к Скелли:

– Да уж, Патрик, нас снова угораздило ввязаться в ис-торию, из-за которой могут погибнуть дети. Как же так вышло, а?

– Везучие мы, наверное, – без улыбки ответил Скелли. – Кстати, а ты не знаешь, где у нас Лурдес? С самого утра ее не видел.

– Должна быть уже в Мехико, – сказал Мардер. – Утром отец Сантана отвез ее и Стату в аэропорт.

Не то чтобы правда, но и не совсем ложь.

Скелли наградил его акульим взглядом – такого не случалось со времен Вьетнама, и Мардеру потребовалось все его самообладание, чтобы не съежиться от страха.

– Да ну? И как же до такого дошло?

– Лурдес сама захотела уехать. Она тут не узница. Разве она ничего тебе не сказала?

– Нет. Как и ты. Или твоя подружка.

Скелли хотел еще что-то добавить, но передумал и предпочел ухмыльнуться, хотя сжавшиеся и побелевшие ноздри выдавали нешуточную злость.

– Ладно, я мальчик большой и все понимаю. Ей страшно, не хочется упускать хорошую возможность… я желаю ей только лучшего. Может, когда все закончится, слетаю и навещу ее. – Он хлопнул в ладоши. – Ну ладно, мы славно прогулялись, но теперь мне пора на el golf, проводить смотр.

Он двинулся было прочь, но Мардер тронул его за плечо.

– Постой… когда начнется, где бы ты хотел меня видеть?

Улыбка Скелли стала более искренней.

– Ну уж не на командном посту. Что бы я ни приказал, все будут оглядываться на patrón. Как насчет крыши? Возьмешь свой «стейр» и большую винтовку. Можешь поработать снайпером. Тебе же вроде это нравится.

Они проводили его глазами.

– Он не лучше их, – заметила Пепа.

– Ну уж немножко получше, – возразил Мардер. – И на нашей стороне.

– Правда? Ты что-то очень ему доверяешь, Мардер. Должна сказать, для такого расчетливого человека, как ты, подобное доверие нетипично. Особенно когда дело касается chingaquedito вроде него.

– Что ж, мы давно знакомы. Ты умеешь управляться с байдаркой?

Она захихикала – непривычный звук – и одарила его широкой улыбкой, от которой помолодела лет на десять.

– Ничего себе сменил тему! Байдарка, говоришь? Я три лета подряд ездила на море Кортеса в элитный лагерь для обеспеченных девиц, так что да, с байдаркой управляться я умею, хотя это было… стыдно сказать, как давно. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что если случится худшее и тебе придется, как сказал Скелли, выбираться отсюда с флешкой в зубах, то в зарослях азалии, к западу от лодочного сарая у бухты, ты найдешь пластиковую байдарку. Надо только дождаться темноты.

– Готовил отходной путь для дочери?

– Вообще-то, для тебя. Кармел своим ходом уплывет отсюда быстрей, чем ты на лодке. К тому же байдарка тут уже была. От Гусмана осталась, он был любитель активного отдыха. Я ее просто припрятал в кустах, когда лодочный сарай переделали под опорный пункт. Конечно, есть еще катер Скелли, но ключ у него, да и слишком крупная это мишень. Лучше на байдарке.

На ее лице появилось странное выражение; Мардеру показалось, что Пепа смущена. Она потупила глаза и скривила рот, потом издала нервный смешок.

– Ты постоянно спасаешь мне жизнь, Мардер. Я вот все думаю – это хорошая основа для отношений или нет?

– Надо посмотреть, как это согласуется с нашим зверским сексуальным влечением, – весело бросил Мардер, но ей шутка не понравилась.

– Да, посмотрим. Надеюсь только, ты не заиграешься в мексиканца. Начинается все с таких вот игривых фразочек, а потом ты уже щупаешь меня на людях за задницу и рассказываешь своим дружкам, какая я в постели. Я вам не chingada, дон Рикардо.

– Учту. Хотя я испытываю такой ужас, когда думаю о тебе, что до этого твоего теоретического chingadismo точно не дойдет. Уверен, ты чувствуешь себя так же.

– То есть как это? Думаешь, я тебя боюсь?

– Да. Подспудный страх перед возлюбленным сопутствует всякой истинной любви. «Грозна, как полки со знаменами», как сказано в Библии[149]. Понятное дело, у женщин есть все основания бояться мужчин, но я не то имею в виду. Я вот о чем: мы дозволяем другому человеку проникнуть под оболочку, под панцирь, в… как еще говорят?

– Тайники души.

– Да, хотелось бы чаще слышать это выражение. Мы уже не флиртуем, Эспиноса, – мы открываем друг другу сердце.

– Да, и мне кажется, тебе лучше сбавить обороты. Может, это все из-за ситуации: близость смерти толкает людей на сумасшедшие поступки, и… если не считать предыдущей ночи, мои тайники души, вообще-то, на замке.

– Ну а сегодня? Ждать ли визита?

– Давай оставим вопрос открытым, хорошо? Если придется делать на коленке документалку про эту твою locura[150], то у меня впереди уйма работы. Хотя, может, будет тебе сюрприз. Hasta luego[151], Мардер.

Она отвернулась, сделала три шага в сторону colonia, потом вдруг крутанулась на каблуках, подошла к нему, крепко поцеловала и молча удалилась.

К слову о безумии, подумал Мардер, провожая ее взглядом.

Особого сюрприза не получилось. Было поздно, часа за два ночи; перед этим ему пришлось переделать тысячу мелких дел, которые, судя по всему, мог решить только el patrón, – улаживать споры, распределять припасы, устраивать нагоняи, успокаивать, подбадривать упавших духом. Он только-только начал отходить ко сну, убаюканный шумом прибоя, как дверь без предварительного стука отворилась, и в комнату вошла Пепа, облаченная только в легкий шелковый халатик и с ноутбуком в чехле. Оставив и то, и другое на краю кровати, она без лишних слов скользнула к нему в постель – и одарила неописуемым, таким знакомым, но вечно свежим и удивительным ощущением обнаженного тела, приникшего к его собственному.

Ей хотелось быть сверху и все контролировать, и Мардер не возражал. Она не церемонилась и чуть ли не с яростью обрушивалась на него, ритмично работала телом, не щадя кровати; не обошлось также без покусываний, царапанья и сквернословия.

– Да, я твоя chingada, – сказала она потом.

– Хорошо. Постарайся не забыть.

Мардер рассмеялся, Пепа – тоже и стукнула его под ребра, потом встала и направилась в ванную. Вернувшись, она включила ноутбук, надела очки для чтения и принялась обрабатывать видеозаписи, снятые за день.

Он наблюдал, как она работает. Вспомнил, как посматривал когда-то украдкой и на Чоле, когда они сидели вместе в своем просторном кабинете. Теперь его охватил тот же чудной, почти эротический трепет, прилив свое-образного духовного вуайеризма.

Почувствовав его взгляд, Пепа проговорила:

– Не подглядывай. Не выношу, когда висят над душой во время работы.

– Вообще-то, я наслаждался видом твоих сосков – они колышутся, когда ты стучишь по клавишам. Еще ты говоришь под нос – чертыхаешься, вопросы бормочешь. Очаровательно. Как продвигается работа?

– Хорошо. Есть отличные интервью, много общих кадров. Конечно, самым убийственным, так сказать, моментом будет само сражение.

– А ты вроде в этом смыслишь. Не то чтобы я присматривался…

– Да, мне пришлось освоить видеомонтаж. Когда я ушла из мыльных опер, сперва устроилась вести прогнозы погоды в Веракрусе. Часто выходила в бикини, можешь ли поверить? Пару лет я с помощью друзей снимала самодельные репортажи и отправляла их руководству, но меня упорно игнорировали. Наконец разоблачила одного политика, а он оказался врагом владельца телекомпании. Тогда меня повысили до репортера, а потом пригласили в Дефе работать в тележурнале на «Телевисе». И вот теперь я здесь.

Она еще немного поработала, потом нажала кнопку сохранения и скопировала файл на флешку.

Продемонстрировав ее Мардеру, Пепа сказала:

– Вот эту штучку, видимо, я и буду держать в зубах, выгребая на байдарке. Ну или спрячу в какое-нибудь более интимное местечко.

Она закрыла ноутбук, положила его на пол и забралась на Мардера.

– Кстати, об интимных местечках…

– Ой-ой-ой. Опять.

– Нет. Мне надо выспаться, и тебе тоже, мой Сапата. Просто мне нравится на тебе лежать. Для этих целей крупный мужчина в самый раз.

Они немного понежничали, потом Пепа выговорила:

– Бедный ты, обреченный…

– Не обязательно. Все еще может измениться.

– Да, и потому-то тебе никогда не понять Мексики. В моей стране политика – трагедия, и все наши великие политики были фигурами трагическими – или святыми, или демонами. Ты, конечно, из разряда святых. Только настоящих перемен никто и не ждет, потому что в нашей нации отражается сама человеческая природа, первородный грех, как ты это ни назови. Всегда будут chingón и будут chingada, и единственный вопрос – это каких людей к какой группе отнести. У тебя на родине, с другой стороны, принято верить в возможность перемен, поэтому политика у вас – комедия. А политики, соответственно, клоуны.

– Это лишь одна из точек зрения, – произнес Мардер, – хотя в себе я нахожу достаточно мексиканского, чтобы исповедовать трагический взгляд на жизнь. Понимаешь, я же впутался в это не нарочно; не писал ведь никаких манифестов и сюда приехал не для того, чтобы их осуществлять. Долг обязывает меня надеяться на лучшее, но я не дурак. Думаю, смерть найдет меня очень скоро, и, querida, сердце мое, ни с кем я так охотно не провел бы свои последние часы, как с тобой.

– Знаешь, ты ведь такое все время говоришь. Меня поразило, когда тот мальчишка крикнул про победу или смерть. А потом Скелли пошутил насчет флешки в зубах, и я еще сказала: «Если надо, поплыву». Как-то не тянет уже иронизировать. Я вот все гадаю, с чего бы.

Запиликал мобильник Мардера – дурацкая стандартная мелодия, которая в нынешних обстоятельствах звучала особенно по-дурацки. Он встал и принял звонок, отметив, что уже четвертый час ночи.

Звонил Эль Гордо.

– Что ж, дон Рикардо, у вас есть последняя возможность вернуть то, что мне причитается.

– С великим сожалением вынужден сообщить вам: я и мой коллега пришли к выводу, что в настоящее время это не в наших интересах. Мой коллега использовал американское выражение: если хотите мое оружие, вам придется вырвать его из моих холодных мертвых рук. Как насчет полумиллиона взамен? Долларов.

– Рад слышать, что вы располагаете такими средствами. Когда я завладею вами, вашим домом и своим имуществом, это обстоятельство облегчит переговоры о вашем освобождении. Искренне надеюсь, что мне не придется ничего вырывать из ваших мертвых рук, хотя дело ваше. Hasta la vista, дон Рикардо.

– Тамплиеры, да?

Мардер вернулся в постель.

– Дон Сервандо собственной персоной. По сути, обещал явиться за тем, что, по его мнению, мы ему должны. Не вижу, почему бы ему не напасть прямо завтра. Надо полагать, он давно к этому готовился.

– Пытаюсь придумать какую-нибудь изящную остроту, но в голове пусто. Кажется, мы теперь в зоне для нешутящих.

Мардер обвил руками ее теплую, гладкую спину.

– Да, ирония не защитит, когда чувствуешь кожей ветерок от взметнувшейся косы и слышишь шорох Ее крыльев.

Пепа повернулась к нему лицом. Ее глаза округлились, огромные зрачки чернели в полумраке.

– Царица Небесная! Господи, а ты ведь в машине все правильно сказал. – Она говорила еле слышно, срывающимся голосом. – Ты очень меня пугаешь. Мне не верится, что я здесь. Не верится, что я встала по своей воле на пути целого картеля. Puerco Dios[152], Мардер! До меня только сейчас дошло: мы ведь все умрем, да?

– Только не ты, – сказал он.

20

– Ты спишь?

Лицо Пепы уже проступало из рассветного сумрака. Мардер погладил ее по щеке.

– Да нет. То задремываю, то просыпаюсь, сны дурацкие.

– У меня тоже. Переживаешь за дочь?

– Все время хочется вскочить и бегать кругами, орать, сам не понимаю, как еще удерживаюсь. Только дело в том, что, по сути, я беспомощен. С ней либо все будет хорошо, либо нет – отдаюсь на волю Божью. Это одно из преимуществ религиозного сознания, без которого девяносто процентов жителей этой страны давно бы свернулись в клубочек и померли.

– Интересная точка зрения. Может, стоит прямо сейчас взять у тебя интервью.

– У тебя есть запись моей легендарной речи. Предлагаю обойтись ею. Не я звезда этого шоу. Кроме того, я голый.

Они еще смеялись, когда в дверь бешено заколотили, и послышались пронзительные крики Ариэля. Больше смеха не будет, подумал Мардер, вскакивая с постели и натягивая штаны.

– Что такое, muchacho?

– Корабли идут – очень много, целая армия.

– А где дон Эскелли?

– На крыше, сеньор.

– Спасибо, Ариэль. Возвращайся на свой пост.

Журналистка тоже встала и поспешно одевалась. Мардер накинул рубашку защитного цвета и плечевую кобуру, отыскал бинокль, «стейр» и гуарачи.

– Удачи, querida, – бросил он, покидая комнату. – Может, еще увидимся.

В воздухе на крыше все еще чувствовалась ночная влажность. Небо над восточными хребтами окрасилось в персиковые тона, железно-серое безмятежное море пока было в тени. Скелли стоял рядом с пулеметом, разглядывая морские дали в свой «Цейс».

Мардер тоже приник к биноклю. Примерно в километре от пляжа лежал в дрейфе большой рыболовный траулер, его сопровождал довольно внушительный, футов сорок в длину, катер. На траулере к острову доставили с дюжину надувных лодок – их как раз бойко сгружали с задней платформы, на которую втягивают обычно заполнившиеся тралы. Это были крупные «Зодиаки» с навесными моторами – вероятно, в каждый битком набились вооруженные люди, хотя Мардер различал лишь смутные силуэты, черные сгустки на фоне темных вод.

– Профессионально работают, надо сказать, – заметил он.

– Да. Эль Гордо владеет пристанью для яхт – или контролирует владельцев. Отсюда и лодки. А с дисциплиной у него вообще неплохо. Опаньки, перевернулась лодочка. Ну ничего, такое и у спецназа случается.

С берега донесся стрекот автоматов. В сторону траулера потянулись зеленые трассы, некогда популярные в странах Варшавского договора.

Выругавшись, Скелли схватил мобильник и устроил разнос Дионисио Портере, командиру «Чарли». Лодки пока вне зоны поражения, объяснил он; всем ждать сигнальной ракеты – и ради бога, стрелять только короткими очередями. Закончив разговор, он перекинулся парой слов с Ньянгом, отвечавшим за крупнокалиберный «ДШК». Хмонг тут же рванул затвор, навел пулемет на цель и надавил на спаренные спусковые крючки.

Поднялся такой оглушительный грохот, что Мардер инстинктивно отпрянул. В то же мгновение из дота на поле для гольфа донесся голос другого «ДШК», поливающего шеренги надувных лодок продольным огнем. На глазах Мардера одна из них превратилась в пузырчатую смесь из ошметков резины и красной кашицы, и ему пришлось отвести взгляд. Скелли сжал его руку и указал на двадцатимиллиметровку, установленную рядом на двуноге.

– Пальни по ним зажигательными. Попробуй зацепить мостик траулера, – велел он и продолжил наблюдать в бинокль.

Мардер прильнул к прицелу винтовки и слегка сместился, поймав в перекрестие покачивающийся на воде траулер. Затем все вокруг залил свет, словно вспыхнули прожекторы на съемочной площадке, – это Скелли выстрелил сигнальной ракетой, и пулеметы над пляжем открыли огонь.

Мардер выпустил по мостику три зажигательных снаряда, устроив пожар. Судно развернулось и подставило корму пулеметам. На палубе, похоже, остались одни трупы. К невысокой корме траулера прибило волнами спущенные остатки двух «Зодиаков».

Оставив винтовку, он отступил и обнаружил в каком-то футе от себя объектив «Сони» Пепы Эспиносы.

– Что, будешь брать интервью?

– Нет, я только хотела заснять, как ты топишь вражескую армаду. Очень впечатляет.

– По-моему, о потоплении речи не идет. Калибр мелковат.

– Но лодок они больше посылать не станут. А мне пора вниз, к месту событий.

И она бойко потрусила по лестнице. Мардер надеялся, что Пепа остановится, вернется к нему и поцелует, как вчера, но этого не произошло. Он выглянул в щель между наваленными мешками с песком. Вдоль пляжа тянулся ряд черных лодок, в основном сдувшихся, во многих лежали мертвецы. На пологом берегу скошенными снопами валялись трупы – как на зловещих фотографиях высадки в Нормандии, только в миниатюре.

«ДШК» на крыше умолк. Патронный ящик опустел, пол вокруг был усыпан стреляными гильзами и звеньями лент. Но внизу пулеметы по-прежнему не унимались, как и автоматы группы «Чарли», – и похоже, вели слишком частый огонь, потому что Скелли опять орал в трубку.

Убрав мобильник в карман, он взглянул на Мардера.

– Эти pendejos задумали расстрелять весь островной боезапас за первые пять минут. Чего я и опасался. Слушай, последи за обстановкой – я пока схожу и вправлю им мозги.

И он скрылся с глаз. Хмонг вставил в пулемет новую ленту. Остальные бойцы на крыше нервно хватались за автоматы и посматривали за брустверы, хотя смотреть было не на что. Мардер еще раз глянул в прицел на траулер. Деревянный капитанский мостик весело пылал – с кораблем покончено. Катер отошел и был теперь вне досягаемости пуль. Те, кто высадился на пляже, остались в изоляции и не могли рассчитывать на подкрепление. В конце концов им придется сдаться. Неужели все так просто?

Тут кто-то вскрикнул, и через секунду все стоявшие ближе к насыпи принялись голосить и показывать пальцами. Перейдя на другую сторону крыши, Мардер увидел, что вдоль прибрежной дороги медленно движется что-то большое и черное. Он сбегал за двадцатимиллиметровкой и установил ее у восточного бруствера. Взгляд в прицел показал, что перед ним образчик машины, которую в Мексике называют «наркотанком». Как он слышал, картели строили такие для устрашения конкурентов, но использовали нечасто. Очевидно, сегодня был тот редкий случай, когда одну из этих штуковин решили бросить в бой.

Танк медленно выполнил поворот и покатил по насыпи в сторону дома, набирая скорость. К передней части грузовика крепилось что-то светлое. Телескопические прицелы плохо приспособлены для слежения за подвижными объектами, и Мардер долго не мог навести фокус. Когда машина подошла поближе, ему наконец удалось разглядеть, что это такое – клетка из проволочной сетки, устроенная на стальной пластине, которая защищала грузовик спереди. В клетке находилась Лурдес Альмонес. Ее запястья и лодыжки приковали к сетке, полностью ее обездвижив. Голова девушки располагалась чуть правее центра узкой амбразуры, оставленной для водителя.

Сложный выстрел, подумал Мардер, но все-таки возможный. У него будет единственная попытка, потому что грузовик ехал слишком быстро. Все, что от него требовалось, это вогнать пулю в щель величиной примерно с прорезь для писем в почтовом ящике, не угодив при этом в голову Лурдес или броню; задачу усложняло чувство вины, его собственный ужас и ужас, который читался на заплаканном лице девушки, а также понимание, что случится, если танк пробьет ворота. Лурдес была уже все равно что покойница, и только из-за него. Эти мысли промелькнули в его голове за три секунды, прошедшие между моментом, когда он узнал Лурдес, и мгновением, когда надо было либо жать на спуск, либо прощаться со своим домом, если только не получится навести прицел точно на…

Выстрела Мардер не услышал – почти. Только увидел яркую вспышку, озарившую черноту за оконной щелью, еще увидел, что у Лурдес по-прежнему есть голова, а потом из щели повалил желтый дым, и танк ушел – лениво, словно бегемот, которому вздумалось принять морскую ванну, – с насыпи налево, навстречу валунам у ее подножия, со страшным скрежещущим грохотом врезался в них и завалился набок.

Монстр не успел даже завершить этот последний маневр, а Мардер уже несся вниз по ступеням, и поскольку случившееся видели все присутствующие на крыше, вслед бросилось еще с дюжину человек. Он промчался через дом, крича всем, чтобы бежали за ним; он вытащил пистолет; он кинулся на улицу, миновал брустверы у ворот, вылетел через калитку на дорогу, а оттуда – на насыпь.

Услышав громкий топот за спиной, он быстро оглянулся и увидел… Мардер забыл, как зовут этого парнишку, – бывшего ni-ni, теперь работника стеклодувной мастерской; на нем была баскетбольная майка с эмблемой «Лейкерз» и красная налобная повязка, а в руках – пулемет «ПКМ».

Издали донесся рев двигателей, хлопки выстрелов, и над макушкой Мардера зажужжали пули. Он бросил взгляд в конец насыпи. По дороге на всех парах неслась длинная колонна машин, состоявшая в основном из крупных пикапов; с кузова головного по Мардеру вели огонь. Пригнувшись, он ринулся вперед, спрыгнул с насыпи на камни и заскакал с одного на другой, как козлик, подбираясь к поваленному танку.

Лурдес была на прежнем месте, в сеточном коконе, ее кожа почернела от сажи и пестрела кровавыми брызгами. Мардер просунул руку сквозь сетку и дотянулся до запястья девушки. Пульс есть. Засвистели пули, с визгом отскакивая от борта грузовика и от камней.

Он повернулся к парнишке.

– Как тебя звать, muchacho?

– Хуан Беневиста, дон Рикардо, из группы «Дельта».

– Отлично, Хуан Беневиста. Давай сюда свое оружие, а потом дуй со всех ног к сараю за домом. Возьмешь болторез, найдешь санитаров с носилками и вернешься сюда. Патроны не все расстрелял?

– Вообще еще не стрелял, сеньор, – с явным сожалением признался парень.

– Хорошо. Тогда подожди вон за теми камнями, а как я начну стрелять, лети быстрее ветра!

Мардер установил пулемет в тени под нависшим бортом танка. Когда до головного пикапа осталось футов сто, он открыл огонь, прочерчивая зеленые дорожки-трассы от себя к решетке радиатора, потом к лобовому стеклу, потом к людям, сгрудившимся в кузове. Ветровое стекло разлетелось вдребезги, и пикап резко вильнул влево. Одно из колес сошло с полотна и налетело на камень; пикап перевернулся и еще ярдов тридцать проехал кверху дном, оставляя за собой полосу из крови и изувеченных тел. Следующая за ним машина начала тормозить, но ее уже занесло на луже крови, растекшегося топлива и масла. Мардер полоснул по ней короткой очередью, хотя необходимости уже не было: пикап въехал в перевернутого собрата, и пассажиры разлетелись из кузова, словно куклы. Мардер добил тех немногих, кто сумел встать на ноги.

Остаток ударной группы затормозил метрах в тридцати от танка; поперек дороги бросили джип с грузовиком и под их прикрытием устроили отчаянную пальбу. Тут воспламенилось топливо из подбитых машин, и клубы черного дыма скрыли Мардера от нападающих.

Подтянулись бойцы из дома, человек двадцать, во главе с командиром «Дельты» Луисом Арайсой. Он присел на корточки рядом с Мардером и смотрел в сторону вражеских позиций. О стальной борт над ним лязгнула пуля. Арайса хоть и храбрился изо всех сил, но вздрогнул.

– Как дела, Луис? Началось веселье?

– Мы еще ничего не делали. Сидели в доме, мы ведь резерв. Теперь пора, jefe?

– Пора. Вот что я тебя попрошу сделать. Раздели своих ребят на две группы и расставь по обе стороны насыпи. Проследи, чтобы narcos не подослали никого понизу – от дома и с крыши эта зона не простреливается. Нужно удерживать их как можно дальше от дома. Гранаты у вас есть?

– Да, jefe.

– Слышишь грохот? Это ребята из танка пытаются выбраться наружу – их там может быть человек сорок. Пошли кого-нибудь наверх, пусть закинет парочку гранат через вон ту башенку. Прямо сейчас, пока еще дымит.

Арайса с сомнением посмотрел на черную громадину. Снова засвистели пули, зарикошетили от стальных пластин.

– Я сам, – сказал мексиканец.

Пока Мардер прикрывал его огнем, Арайса вскарабкался по борту наркотанка. Прогремело три глухих взрыва, и грохот из кузова прекратился. А потом, в одно из тех странных мгновений затишья, которые не редкость даже в разгар самых ожесточенных перестрелок, до слуха Мардера донесся тоненький пронзительный плач.

Подоспел Хуан Беневиста, взмокший, но с улыбкой до ушей и болторезом. Вернув ему пулемет, Мардер кинулся к передней части танка и кромсал наручники с сеткой, пока наконец не освободил Лурдес. Когда он извлек ее из кокона, девушка стала ощупывать свое лицо. Увидев кровь, она схватилась за волосы, потом заметила сажу – и завыла от горя. Кто-то тронул Мардера за локоть.

– Пропустите нас, дон Рикардо, мы ее заберем.

Это была Росита Моралес в компании еще одной мексиканки. Он припомнил, что женщины сами вызвались на роль санитарок – и вот теперь явились с самодельными носилками. Бережно уложив на них девушку, они укрыли ее одеялом и поспешили обратно к дому.

Дым стал редеть, и тамплиеры сделали несколько попыток прорваться понизу. Они действовали беспорядочно, несогласованно, их легко было остановить, что показалось Мардеру странным: по его прикидкам, за заслоном поперек дороги находилось несколько сотен человек. По-видимому, Скелли не ошибся: sicarios Плайя-Диаманте не подписывались лезть под пулеметный огонь.

Он достал телефон и клавишей быстрого набора вызвал Бартоломео Ортиса – кузнеца и по совместительству командира группы «Альфа», засевшей на крыше особняка.

– Ортис, как обстановка? Что творится на пляже?

– Думаю, мы их побили, дон Рикардо. Дон Эскелли говорит, некоторые попрятались по кустам. Наши щелкают их, как кроликов.

– Ну что ж, отлично. Слушай, Ортис, по заслону на насыпи нужно хорошенько вдарить. Шарахни по нему из «ДШК», а Рубена посади за двадцатимиллиметровку. Скажи ему, пусть целится по топливным бакам, надо поджечь эти машины.

– У нас осталась всего одна коробка пулеметных патронов, сеньор.

– Да, знаю, но есть шанс, что тогда они от нас отстанут. Мне кажется, они дрогнут, если мы сейчас поднажмем.

Ортис замялся; он явно побаивался подчиняться еще кому-то, кроме Скелли, но и спорить с patrón ему не хотелось. Через несколько минут большой пулемет принялся изрыгать в джип с грузовиком трассирующие пули с толстыми зелеными шлейфами, потом захлопала автомобильная дверца – это проснулась двадцатимиллиметровка. От вражеских машин полетели кусочки, какой-то бандит пустился наутек и был обезглавлен пулей, а затем рванули топливные баки, и люди, укрывавшиеся за автомобилями, бросились бежать. Фелисисты заулюлюкали.

Мардер побрел к дому. Чувствовал он себя дерьмово: в пылу боя не ощущаются бесчисленные синяки и мышечные растяжения, которые потихоньку копятся, пока человек стреляет и сам находится под обстрелом, но теперь они в голос заявили о себе, ибо Мардеру было далеко уже не девятнадцать.

В доме царила атмосфера, какая царит в раздевалках после победы в важном матче – в женских, поскольку среди тех, кто приветствовал Мардера возгласами и объятиями, преобладали именно женщины. Он на все отвечал улыбкой, пробираясь потихоньку к лазарету. По словам Ильды Салинас, медсестры, они отделались довольно легко: шестеро раненых, всего один убитый – паренек по имени Хесус, он работал с металлом. Его лица Мардер не помнил. Он спросил, как там Лурдес.

Сестра с кривой усмешкой поджала губы и отвела взгляд, как обыкновенно поступали местные, когда смущались на виду у важного человека.

– Он ее забрал.

– Кто – он?

– Дон Эскелли. Он привел раненого с пляжа и увидел ее. Они поговорили, а потом он взял ее на руки и вышел.

– Ясно. Ну а как у вас дела, сеньора? Вам чего-то не хватает?

Она резко рассмеялась.

– Всего. Сюда бы врачей, и кого-нибудь, кто прошел не только курсы первой помощи, и морфия, и рентгеновский аппарат, и плазмы побольше. Некоторые из этих людей умрут, если все не закончится и мы не отвезем их в нормальную больницу.

Она глубоко вздохнула и постаралась изобразить профессиональное выражение лица.

– Простите меня, дон Рикардо, мне бы не надо жаловаться, но мы тут не готовы к войнам. Sicarios просто приходят в больницу и завершают начатое, и никто их не может остановить. Вытаскивают людей прямо из коек – свидетелей, конкурентов и так далее, а потом рубят на куски и выбрасывают на дорогу. Вот потому я и пришла к вам.

– Понимаю, – сказал Мардер. – Постараемся такого не допустить. Ну а Лурдес как – сильно пострадала?

– Физически не особенно. Мелкие порезы, царапины, ожоги. Только вот при аварии она получила сотрясение мозга. Нужно отвезти ее в больницу и сделать снимок головы. Он сказал, что сам этим и займется. – Сестра посмотрела куда-то за спину Мардера. – О, а вот и он.

Когда Мардер обернулся, Скелли подошел к нему и, ни слова не говоря, двинул в челюсть.

В десять минут восьмого незнакомая женщина принесла Кармел ужин. Та провела здесь уже шесть часов и чувствовала себя странно – не столько даже из-за того, что оказалась в заточении, а потому, что впервые за долгое время осталась без Интернета больше чем на несколько минут. Она взялась за проектирование, ей то и дело требовалось что-то уточнять, выполнять расчеты – а негде; она постоянно тянулась к смартфону, которого не было, словно завязавший курильщик, ощупывающий карманы. Потерять доступ к информации все равно что остаться без кислорода, подумалось ей; от этого ее мышление притуплялось, и приходилось все делать по памяти, а кто в наши дни пользуется памятью?

Еще у нее заканчивалась бумага. Маленький блокнот (сам по себе анахронизм) заполнился выкладками по Колониа-Фелис – потребление мощности на квадратный метр, пропускная способность труб разного диаметра, подключенных к насосам разных типов, – которые Стата выполняла бы на экране, будь у нее экран. Она попробовала использовать стены, но писать по грубой штукатурке было трудно, а ручку портить не хотелось. Да и нужно ли? Эта мысль снова и снова посещала ее. Может, это первый симптом психического расстройства, как у тех ребят из «Пи» и «Игр разума», – навязчивая тяга к вычислениям?

А может, и оберег от смерти. Раз у нее столько планов, раз она хочет принести пользу стольким людям, то тогда ее, скорее всего, и не убьют. Впрочем, эта мысль ворочалась глубоко-глубоко и почти не всплывала в сознании, напоминая о себе лишь неясной тоской, заставлявшей ее время от времени протяжно вздыхать.

Ужин состоял из свежих, с пылу с жару, тортилий и пряного рубленого мяса, carnitas, которым славились эти края, а также зеленого риса и фасоли, и в придачу ко всему принесли большую жестяную кружку черного кофе. Стата попыталась завязать с женщиной разговор, но та показала на рот, на ухо и покачала головой: глухонемая. В коридоре служанку дожидался охранник – крупный мужчина с безразличным, злобным лицом и сужавшимся к макушке черепом, форма которого только подчеркивалась короткой стрижкой и выбритыми висками – похоже, это был официальный стиль тамплиеров.

Стата съела ужин – прекрасный образец мичоаканской кухни, на которой она выросла, и задумалась о матери, стараясь не раскисать вконец, но все-таки немножко поплакала. Потом воспользовалась ведром, ополоснула лицо и села на кровать. С ней обращались довольно сносно, и это, решила Стата, хороший знак. Раз ее кормят, не донимают, не стали даже толком обыскивать, не отобрали часы и прочие вещи, то рассчитывают отпустить. С этой мыслью остаток вечера она чувствовала себя довольно комфортно. Лампы в комнате не имелось, и когда окончательно стемнело, она отложила ручку с блокнотом, сняла обувь и растянулась на кровати.

Сон пришел быстро, и она крепко спала, пока часа в четыре утра в комнату не ворвались двое мужчин. Они вытащили ее из постели, связали руки за спиной, заклеили рот, сдернули с нее брюки, нашли пистолет, посмеялись, дали по губам, накинули на голову мешок, босой вытолкали в ночную прохладу и швырнули в багажник легковушки. «Ага, – подумала она, – вот теперь у меня неприятности».

Мардер предвидел удар и принял его, даже не пытаясь уклониться или пригнуться. Его сшибло с ног, и он с размаху приложился головой о пол. Ну как, а теперь-то мистер Тень пробудится или нет? Какая-то часть Мардера хотела этого; как же его утомило ожидание! Ему вспомнилась строчка из «Улисса»: она жила так, будто каждый миг – следующий[153]. Его мать частенько цитировала эти слова… а вот и она, в цигейковой шубе, которую всегда надевала зимой, с непременной аккуратной шляпкой. Мама играла в джин-рамми[154] с мистером Тенью – за раскладным карточным столиком посреди Ньюкирк-авеню, перед церковью святого Иеронима. Мардер был счастлив, что все происходило, как об этом рассказывают: ты видишь тех, кто ушел до тебя, и белый свет, и встречает тебя некая фигура, Иисус или еще кто, и так начинается новое великое приключение. Но тут мистер Тень взглянул на него поверх карт и швырнул их на стол, а мать сказала: ну вот и король, мне как раз его не хватало, а потом посмотрела на сына и прибавила: времени-то, времени! Опять ведь опоздаешь, Рики!

Мардер открыл глаза, бормоча: «Опять опоздаю», и увидел над собой лица Пепы Эспиносы и других – целый кружок обеспокоенных смуглых лиц. Итак… похоже, и не в этот раз.

Позже, поднявшись на крышу, Мардер прижимал к челюсти полиэтиленовый пакет с подтаявшим льдом и наблюдал за тем, что происходит на насыпи. Тамплиеры подкормили своих бойцов метом и пустились в яростную атаку, швыряя примитивные гранаты с товексом[155] и беспрерывно паля из автоматов. Фелисистам удалось отбить ее, но был уничтожен один «ПКМ» и убито четверо человек. Мардер сомневался, что они опять сунутся на насыпь, – по крайней мере, без нового броневика. У защитников острова оставалось шесть зажигательных снарядов и половина ленты калибра 12,7. По его приказу бойцы заполняли бочки удобрениями и дизельным топливом. Он прикинул, что если использовать русские гранаты вместо детонаторов, то можно расставить бочки по обе стороны ворот и подорвать их, когда нагрянет новый наркотанк или что-нибудь в этом роде. Ну а потом? Они могут сколько угодно клепать наркотанки, а вот у него нет таких ресурсов, чтобы бесконечно обороняться от них.

Если не считать ноющей челюсти, Мардер словно онемел, чувствовал себя укутанным в невидимую вату. Скелли уехал – сел с Лурдес на катер и испарился вместе с троицей хмонгов. Небо давило на Мардера, словно прутья на тигра в клетке; одному, без Скелли, ему не справиться, и он все всматривался и всматривался в горизонт, втайне надеясь – вот сейчас его друг вернется с ухмылкой на лице и скажет, что это была очередная шутка. Случившееся не укладывалось в голове; такие же ощущения Мардер испытывал, когда ему сообщили о смерти жены.

– Почему? – спросил он. – Не понимаю.

Пепа Эспиноса ответила:

– Потому что он убийца с нестабильной психикой. Знаю, ты был к нему привязан, но так, как он к тебе, нормальные люди друг к другу не относятся. Мне кажется, ты проецировал на него собственные хорошие качества – доброту, ответственность… много чего.

– Пепа, извини, но ты не знаешь, о чем говоришь. Мы с ним друзья с тех пор, когда сам я был лишь чуть старше Лурдес. Я просто не верю, что он взбесился и ушел из-за такой ерунды – ну приврал насчет девчонки, и что с того?

– Угу, а я б не отказалась получать по сотне песо каждый раз, когда слышу такие речи от подруг. Да как он мог?! Я же тебе говорила уже – вы ведь не просто приятели были, дружки армейские. Это был роман. Ты заинтересовался симпатичной девушкой. Он забрал ее себе. Потому что влюбился? Ну конечно, нет – но ожидал этого от тебя и решил показать, кто здесь главный. Ты задумал отстоять эту землю и живущих на ней людей, и он тебе помог. Значит, ему не до фонаря было? Ну конечно, нет – это он хотел, чтобы ты зависел от него, нуждался в нем. И вот ты нарушаешь правила, врешь ему, чтобы помочь девочке с побегом, и что же происходит? Он ведет себя как обманутая истеричка-chingada, вырубает тебя и дает тягу. Как бы говоря: ну посмотрим, как ты теперь без меня. Это старая история, Мардер. Может, самая старая. Господи, да про это даже в «Илиаде» есть.

– В «Илиаде», да? А может, это ты у нас ревнуешь?

– ¡Ay chingate![156] Да что вообще толку разговаривать с мужчиной, который тебя не слушает? И опять-таки, с брошенными женщинами все точно так же, с той лишь разницей, что без твоего дружка-pendejo тебе и в самом деле не выжить.

– Думаешь?

– Знаю. Ты его не видел на пляже, когда они пошли в атаку, а я видела. Боже, какой потрясающий материал я там засняла. Против наших тридцати шло человек полтораста, и они бы нас просто снесли, не будь там Скелли. А он был везде – лез под пули, носился туда-сюда, подбадривал этих бедных ребятишек, не давал им бросить оружие и разбежаться, командовал пулеметчиками… Он сам по себе армия. А ты?

– А я нет. Скелли уникален, других таких бойцов я не встречал. У меня иной набор навыков. То есть пленка получилась хорошая, так?

– Так, только у нас больше не говорят «пленка», Мардер. Ну и каковы же твои навыки?

– Терпение, выносливость, хитрость и вопиющее безразличие к собственной жизни и смерти. С такими качествами люди выигрывали войны, не сделав ни единого выстрела. Ох, а закат-то сегодня – загляденье.

Устремив взгляд на море, Мардер приобнял Пепу Эспиносу. На одно неловкое мгновение она напряглась, но потом все же расслабилась. Как славно было стоять с ней на крыше дома и наблюдать за гневными метаморфозами неба: ленты облаков одна за другой вспыхивали алым, потом малиновым пламенем, и среди этих огненных тонов все еще проглядывали вкрапления восхитительного бледно-голубого цвета, хотя пламя разгоралось все яростней, а идеально круглый пылающий шар с невероятной быстротой погружался в море, отбрасывая на его металлическую гладь блестящую красную дорожку. Наконец потухла последняя искра, и небосвод налился сочным до вульгарности розовым, словно знаменуя кульминацию некоего космического стриптиза, после чего упала целомудренная завеса сумерек – синий час[157].

Все это время они молчали. Когда представление закончилось, Мардер сказал:

– Думаю, они попробуют еще раз прорваться под покровом темноты. Тогда я соберу всех в доме, постараюсь как можно больше их перебить при помощи мин и как можно дольше продержаться. Насколько долго, зависит от того, когда мир обратит на нас внимание. А это значит, что тебе нужно уезжать и увозить записи.

– Я могу послать их с сотового.

– Нет, не можешь. Они палили по нашей антенне несколько часов подряд. Местная связь еще работает, но про отправку здоровенных видеофайлов с таким сигналом, боюсь, лучше забыть. Кроме того, ты сама должна быть там – участвовать в ток-шоу и вообще пожинать лавры. «И спасся только я один, чтобы возвестить тебе»[158]. Это ключевой момент всего сюжета. Еще на твоем месте я бы остался как есть – рубашка-хаки, волосы грязные и спутанные, бандана. Слегка потрепанная красота. У тебя даже рана имеется.

Она взглянула на заскорузлый бинт у себя на предплечье.

– Осколком камня задело. Ерунда.

– Но это поможет продать твой сюжет и принесет мировую славу: хорошенькая, боевитая, смелая, чумазая и настрадавшаяся журналистка, совсем как наша несчастная страна. Нет, тебе надо уезжать. Но перед этим я хочу попросить тебя об одной услуге, как раз по твоему профилю.

– Проси.

– Мне нужно, чтобы ты засняла кое-что. Сегодня ближе к ночи я планирую встречу с несколькими нашими людьми… часов, скажем, в одиннадцать. К тому времени как раз управлюсь. А ты успеешь подготовить материалы и скинуть их на флешку.

Он обнял ее и удалился, оставив без ответа все ее вопросы.

В библиотеке покойного abogado[159] Гусмана Мардер без труда нашел образцы нужных ему документов и соответствующие разделы мексиканского законодательства, которое хоть сплошь и рядом игнорировалось на практике, сохранило разумную ясность французской философии и тягу к справедливости, порожденную столетиями насилия. Он работал у себя в кабинете; двое бойцов, дежуривших у амбразур, из почтения к patrón удерживались от разговоров. В восемь в дверь постучалась Ампаро и спросила, ждать ли его к ужину. Он распорядился принести еду на подносе, затем велел ей подождать и набросал коротенький список людей. Их всех он желал видеть на кухне сегодня в одиннадцать. Взглянув на бумажку, мексиканка кивнула и покинула комнату.

Эпифания молча внесла поднос. Он съел энчиладу и опустошил почти весь кофейник. Он набирал текст, распечатывал, правил и распечатывал снова. Ему комфортно работалось со словами, это было напоминание о прежней, навсегда оставленной жизни, печальное и радостное одновременно, – такое чувство, словно читаешь старые любовные письма. Он закончил в половине одиннадцатого, подготовил нужное количество экземпляров, на кремовой бумаге прежнего владельца написал от руки еще один документ и спустился на кухню.

Все уже ждали его, большой стол освободили и выскребли дочиста. Мардер сел во главе и попросил сесть всех остальных. На собрание он пригласил четырех командиров, назначенных Скелли, а также Ампаро и горшечницу Роситу Моралес. Пепа Эспиноса тоже присутствовала – прислонилась к большому холодильнику с камерой в руках. Мардер вгляделся в лица сидевших за столом – всех оттенков бронзы, на каждом читается ожидание, может быть, даже трепет, но еще и некое упрямое достоинство, исконная мексиканская серьезность. Они многим обязаны сеньору, говорили их лица, но все же не слепые орудия в его руках; они вступили в бой с sicarios ради самих себя и победили, но задавались вопросом, не ждет ли их теперь поражение, ведь и предки их одерживали победы, однако теряли завоеванное. Они с подозрением поглядывали на разложенные Мардером бумаги. Опыт подсказывал им, что от бумаг хорошего не жди.

Обошлось без дежурных шуток, с которых неизменно начинается любая важная встреча в Америке. Мардер кивнул Пепе, та включила камеру, и он без всяких предисловий объявил:

– На случай моей смерти, вероятность каковой в нынешних обстоятельствах весьма велика, я принял меры, которые помогут спасти это селение. Перед вами, – он продемонстрировал тоненький лист, – документ, передающий право собственности на эту недвижимость – дом, землю, все постройки, – в ведение доверительного фонда согласно мексиканскому законодательству. Управлять данным фондом будут семеро попечителей, эти попечители – вы. Почему вы? Я выбрал четырех командиров, потому что все эти мужчины имеют голову на плечах и пользуются уважением в общине, а также, полагаю, это люди не робкого десятка. Сеньора Моралес здесь потому, что она тоже смелая и уважаемая женщина, а еще потому, что ее гончарня приносит больше дохода, чем любая другая мастерская. Она будет заботиться о деловых интересах общины. Настоятельно рекомендую вам избрать председателем Бартоломео Ортиса, а Ампаро Монтес назначить ответственным секретарем. Все то время, что я живу здесь, Бартоломео проявлял себя прирожденным лидером. Насколько могу судить, это человек исключительной честности. Ампаро, как вам известно, получила образование; она досконально разбирается в системе учета, умеет пользоваться компьютером и Интернетом, и в этом залог вашего дальнейшего процветания. Через несколько дней это место прославится на весь мир, многие люди захотят приобрести изготовленные здесь изделия, и не только из-за их красоты.

Он раздал всем собравшимся по комплекту документов. Читать никто не стал. Все взгляды были обращены на Мардера.

– Это копии сопутствующих бумаг для ознакомления, – продолжал он, – а вот документ, которым непосредственно учреждается фонд. Когда он будет подписан и заверен у нотариуса, остров и все, что на нем имеется, отойдет в доверительное пользование к вашим семьям и потомкам, навсегда. Еще один документ я написал от руки для своего адвоката – это распоряжение перевести в фонд определенные средства, которые помогут вам продержаться до той поры, пока вы своим трудом не добьетесь самоокупаемости. А вот по этому документу остров отходит в общественное пользование, то есть крупного строительства тут не будет никогда. Вот максимум того, что я могу предпринять, чтобы это место не отняли у вас законными средствами. Конечно, вы можете расстаться с ним и по мексиканскому обычаю – уступить силе или утратить из-за междоусобиц и зависти. Но, во всяком случае, у вас будет шанс. Есть вопросы?

– Это ведь ejido, верно? – спросила Ампаро.

Хорошо известное слово вызвало у присутствующих шепотки. Все они знали про древнюю мексиканскую форму общинного землевладения, изрядно опороченную и оклеветанную, но по-прежнему милую сердцам campesinos.

– Да, совершенно верно, – подтвердил Мардер, – и развею ваши сомнения, если они есть: в том маловероятном случае, если я останусь жив, фонд все равно будет учрежден по всей форме. Надеюсь, вы позволите мне прожить здесь остаток дней в качестве гостя, но можете и вышвырнуть на улицу. Решать вам. И да, чуть не забыл: нам придется поручить Пепе Эспиносе, чтобы она доставила эти документы в безопасное место, заверила их и рассказала о нас миру. Возлагаю свои надежды на то, что снятые ею кадры и всеобщая огласка вынудят правительство выполнить свой долг и защитить нас от этих бандитов.

Говоря это, Мардер смотрел в объектив камеры.

Прощаясь, оба нервничали; пылкого, слезного расставания не хотелось никому. Она обняла его и сухо чмокнула в обе щеки, словно он был коллега-chilango, а не любовник.

– Не умирай, Мардер, – сказала она. – Никогда себя не прощу, если тебя убьют.

– Тебя это тоже касается. Как думаешь, доберешься?

– Разумеется. Обогну мыс, переплыву устье, а там уже и огни Плайя-Диаманте покажутся. Тут не то чтобы глушь.

– Я, вообще-то, про хищников в человеческом обличье.

– Ну, женщину на байдарке они цеплять и не подумают. Просто буду улыбаться и говорить на ломаном испанском, с акцентом гринги. Все со мной будет хорошо.

– Обязательно. Ты станешь знаменитой тележурналисткой. Осуществишь заветную мечту.

Она устроилась в байдарке, оттолкнулась от причала и развернула лодку вокруг оси, чтобы Мардер убедился в ее сноровке.

– А нашлось ли в этих хитрых схемах место и для Мардера? Откроется ли нам и его заветная мечта?

– Что ж, я хочу вернуть дочь. Пока что хватит и этого. А потом буду рад любым новостям. – Он помахал ей рукой. – Vaya con Dios, corazón mío[160], – добавил он и зашагал по причалу прочь.

21

Кармел Мардер в громыхающем темном багажнике пыталась удержаться от истерики. Это ей не удалось, и она закричала – точнее, замычала, как животное, потому что рот у нее был заклеен. Обильно текущие слезы и сопли пропитывали грубую ткань мешка, накинутого ей на голову. Не помня себя от ужаса, она бормотала проклятия – проклинала мать за то, что умерла так глупо, отца за то, что свихнулся и приехал в это отвратительное место, проклинала Мексику и саму себя – за гордыню, за беспредельный идиотизм своей жертвы.

Постепенно она устала и погрузилась в такое глубокое отчаяние, что оно казалось спокойствием. «Я и вправду беспомощна, – подумала она, – но вообще-то, была беспомощной и раньше. Может, страсть к контролю, которой я жила, ничего и не значит. Может, то была иллюзия, а это реальность: все мы беспомощны и зависим от других, такова человеческая доля; судьба настигает нас там и тогда, где захочет». Из недр ее памяти выплыл образ отца – такой отчетливый, будто все случилось вчера, а не давным-давно. Только-только умерла ее бабушка, в церкви служили заупокойную мессу с открытым гробом. Кармел было десять лет, и она вместе с отцом стояла перед телом. Люди вокруг плакали, а вот отец – нет, и ей хотелось знать почему. Еще ей хотелось знать, куда же это ушла бабушка, но спрашивать она не стала. Даже в десять вся эта небесная механика казалась ей нелепой. Ее умишко бежал этих тайн; она уже была инженером. То, что сказал тогда отец, теперь так ясно прозвучало в грохочущем мраке, словно он говорил ей прямо в ухо: «Мне грустно, потому что я ее любил и больше не увижу, но я все-таки верю, что она до сих пор существует, и она тоже в это верила. Она сейчас со мной, точно так же, как и ты, только невидимая. Я ее чувствую. Вот почему любовь сильнее смерти».

В том-то и дело: ее отец не боялся смерти, как все люди. И еще ей вспомнилось, как они с ним возвращались на машине с Лонг-Айленда, куда ездили кататься на парусной лодке, и вдруг по радио запустили, как часто бывало в те годы, сигнал оповещения гражданской обороны, и диктор объявил, что это учения, просто учения, и если бы тревога была настоящей, вам бы дали указания, и все такое прочее. И отец сказал: «Вот тебе и смысл жизни». И объяснил ей, как объяснял все на свете. В их семье это стало фирменной шуткой, девизом на случай любых нежданных неприятностей: это учения, просто учения.

Конечно же, отец говорил в том числе и о смерти, хотя тогда она этого не сознавала. А теперь поняла, и вместе с пониманием неизвестно откуда пришло чувство глубокого покоя.

Они привезли Стату в какое-то место, где воняло луком, и там она долго лежала на бетонном полу. Ей разрешили помочиться в ведро, а потом опять швырнули в багажник. Мешка с головы снимать не стали. К тому времени, как ее вытащили снова, тело у нее одеревенело и ее мутило от выхлопных газов. Ковыляя в компании двоих конвоиров, она уловила знакомый звук и учуяла знакомый запах. Позвякивание такелажных креплений на алюминиевых мачтах. Запах моря. Ее вели к какому-то судну. Она немножко воспряла духом. Вода – это хорошо.

Они остановились. Кто-то сказал: «Ну, давайте посмотрим на сучку», и мешок с ее головы сдернули. Они находились на краю причала в гавани Плайя-Диаманте. Вечерело, и фонари вдоль причала уже горели, освещая стоявших мужчин, словно актеров на сцене. Помимо двоих бандитов, которые ее держали, присутствовали еще трое мужчин, но лишь один из них заслуживал внимания. Она взглянула на его лицо и поспешно отвела глаза, как мы делаем, когда средь бела дня происходит что-то чудовищное – скажем, самоубийца разбивается о тротуар. Такого человека Стате еще не доводилось встречать.

Это был невысокий мужчина, почти одного с ней роста и примерно одного возраста с ее отцом. Она вспомнила не к месту фильмы, где актеры так пыжатся изображать злодеев, и подумала, что разница тут такая же, как между ярким оранжевым шаром в кино и детонацией мощной взрывчатки в реальной жизни, неизмеримо более устрашающей, когда ударная волна несет невидимую смерть и хищно жужжат разлетающиеся осколки. Фотографии арестованных наркобаронов, которые Стата, как и все, видела в прессе, также не имели ничего общего с этим лицом. Разница – как между тигром в зоопарке и тигром в джунглях, который вот-вот прыгнет на вас. Этот человек не знал ограничений, он властвовал над жизнью и смертью. Это был реликт первозданной Мексики – страны, где на вершинах пирамид вырывали еще бьющиеся сердца, где конкистадоры заживо сжигали индейцев. Она уставилась на него и получила в ответ нечеловеческий взгляд, в котором ощущалось легкое любопытство и первобытный, вечно подозрительный ум; это было как смотреть в черные блестящие глаза богомола.

Один из конвоиров протянул Мельчору Куэльо ее «кольт» и пояснил, откуда тот взялся. Куэльо взвесил пистолет в руке, проверил затвор, а затем резко выбросил руку вперед и нацелился пленнице в лоб. Стата заставила себя выдержать его взгляд. Кажется, немая сцена длилась очень долго. В конце концов Куэльо фыркнул, вернул пистолет охраннику и сказал:

– Отдайте его Габриэлю. Может, засунет ей в щель и пальнет пару раз. Он же у нас любит такие приколы, а?

Все присутствующие посмеялись над этой милой мальчишеской шуткой, и после короткого разговора, которого Стата не расслышала, конвоиры подтащили ее к краю причала и столкнули в небольшую стеклопластиковую лодку с увесистым подвесным мотором, затем спрыгнули сами. О мешке никто даже и не вспомнил. Теперь уже не имело значения, что увидит пленница, да и не было рядом никого, кто бы мог ее узнать. Она радовалась возможности дышать и смотреть по сторонам, но в смысле шансов на выживание отсутствие мешка не сулило ничего хорошего. Ее везли прямо в лапы Эль Кочинильо.

Лодка с ревом сорвалась с места и вскоре уже неслась по слегка зыбящимся водам гавани, и при каждом скачке Стата больно ударялась головой о пол. Упершись ногами, она сменила позу и посмотрела за борт. Плайя-Диаманте отдалялся, пока не превратился в белую линию на фоне зеленых гор. Они все дальше забирались в море, и вскоре моторка уже не скользила по зыби, а боролась с настоящими океанскими волнами. Бандиты у руля болтали и покуривали, не обращая на нее никакого внимания. Наконец они вырубили мотор и осторожно подошли к корме огромной белой яхты.

Стата немало времени провела на воде, но такое громадное частное судно видела впервые – это была настоящая глыба из стеклопластика, как минимум сто сорок футов в длину. Поднимаясь по трапу, она прошла мимо юноши в форменных шортах и кителе, драившего палубу. Встретившись с ней глазами, он быстро отвел взгляд.

Стату провели по широкой палубе с навесом, уставленной круглыми столиками и стульями, затем по лестнице вниз и коридору с многочисленными узкими дверями. Потом они забрались в люк, спустились по еще одной лестнице и очутились ниже ватерлинии, в машинном отделении. Там было жарко и душно, слышался шум дизельных двигателей.

Бандиты открыли дверь. Один из типов ухмыльнулся и сорвал со рта пленницы скотч.

– Кричи сколько хочешь, chica. Здесь тебя никто не услышит.

Ущипнув Стату за ягодицу, он втолкнул ее в комнату и закрыл дверь. Раздался щелчок замка.

Похоже, помещение отводилось под кладовую, хотя сейчас пустовало, и стеллажи из стеклопластика сияли чистотой и еле заметно пахли чистящим средством. Под потолком светила единственная лампочка за стальной решеткой. Шевельнулась мысль, что если у человека есть желание кого-нибудь помучить и он может себе это позволить, то яхта в море – прекрасный выбор. Криков никто не услышит, избавиться от тела проще простого. Пытаясь справиться с паникой – чем это еще могло быть, как не пыточной? – она встала на колени, опустила голову на пол и затряслась всем телом. Из карманов выпали блокнот, ручка «Ротринг 600» и крошечный швейцарский нож. Она перевалилась на спину и стала ерзать, пока не нащупала его. Чтобы разрезать коротеньким, но острым лезвием пластиковые стяжки на руках, потребовалась минута. Убрав нож и блокнот обратно в нагрудный карман, Стата сняла с ручки колпачок. Оружие из «Ротринга» так себе, но все же у него был цельный латунный корпус и стальной наконечник. Она села в углу, спрятав руки за спину, и принялась ждать.

Кошмар пустой комнаты, и никаких часов, чтобы отмерять проходящие минуты… время растворилось, и текущий момент, которым нас призывают жить мудрецы, обратился в квинтэссенцию ужаса. Однако, пережив несколько мгновений жуткой безысходности, Стата вызвала в памяти то чувство покоя, что испытала чуть раньше, когда ее везли в багажнике. Она подумала, что представляет собой дисциплинированный разум в дисциплинированном теле, что у нее есть козыри, о которых ее похитители даже и не подозревают, и с этими мыслями стала следить за своим дыханием, как всегда поступала, чтобы снять напряжение во время важных состязаний, а вслед за тем пришел и соревновательный азарт. Хотя Стата не особо стремилась дорасти до олимпийских стандартов, в душе она была чемпионом; ей нравилось побеждать, и ее осенило вдруг, что это ведь тоже состязание, только наградой, вместо медали, – жизнь, и ее сердце исполнилось неистовой радости.

И вдруг в ее памяти вспыхнула необычайно яркая сцена. Ей тогда было лет четырнадцать, они с отцом жили в Беркширах, в коттедже у озера, который сняли на лето. Они только что сплавали до другого берега и вконец выдохлись, но хохотали как заведенные. Стата вот уже несколько лет обходила его на дальних дистанциях, как произошло и на этот раз, и отец жаловался, какой он теперь старичок; ей отчетливо вспомнился миг, когда она стала пристально разглядывать шрамы у него на спине, как будто видела их впервые – бледную отметину над левым бедром и еще одну, похожую на перевернутый вопросительный знак, у правой лопатки. Она спросила, откуда они у него, и он ответил, как обычно, что получил их на войне; травма, мол, от печатной машинки – традиционная шутка; но Стата как раз вошла в возраст, когда у детей просыпается страстный интерес к истине и все прежние увертки взрослых перестают работать. Нет, ну в самом деле?

Он всегда уверял, что служил в ВВС на какой-то штабной должности, однако теперь Стата взялась за него всерьез. Разведка? Может, он был шпионом, выполнял секретные задания и вот тогда-то получил эти шрамы? И после нескольких уклончивых ответов, которые она с негодованием отвергла, отец все-таки выложил свою историю, набросав ее самыми широкими мазками. Ты убивал людей? Да, убивал; он убил мальчишку, который был почти одного возраста с ней. Что ты чувствовал при этом, спросила она, и отец явно боролся с искушением ответить ложью, удобной и легкой, а потом сказал: я чувствовал восторг. В бою есть нечто радостное – отчасти потому, что враг твой уже умер, а ты нет, и отчасти потому, что мы свирепые существа, мы люди. Тогда она не знала ни про побег из деревни, ни про ангельские голоса.

А если б узнала, изменилось бы что-то в ее жизни? Сейчас-то было уже неважно, но ей вспомнилось, о чем они говорили вместо этого – о войне и Скелли, о том, какой он редкий человек, прирожденный солдат, как в нем уживаются восторг и ужас. Стата задумалась, почему этот эпизод так живо вспыхнул в ее памяти, и пришла к выводу, что он как-то соотносится с ее нынешним положением и с тем, как она собиралась использовать свое жалкое оружие. Это все гормоны, осенило ее; состязание и сражение, жажда жить и побеждать, спорт и война – по сути, это все одно и то же. И она припомнила еще кое-что из сказанного отцом в тот день. Кармел спросила, а бывают ли и у женщин такие чувства. Отец ответил: о да, только у них они намного сильнее. Вот, скажем, твоя мать гораздо, гораздо свирепей, чем я. И ты тоже. Вот истинная причина, почему женщинам не дают воевать. Они бы захватили весь мир.

В замке заворочался ключ. Дверь отворилась, и в комнату ввалился Габриэль Куэльо в бордовом банном халате из велюра и парусиновых шлепанцах. В руках у него был пистолет Статы. Прикрыв дверь ногой, он прошел в центр помещения.

– Сучка-гринга, я так и знал, что мы снова встретимся, – сказал он.

Стата для виду попятилась, держа руки сзади. Он придвинулся ближе. Она уселась на корточки и вжалась спиной в угол, образованный двумя перемычками.

Куэльо помахал «кольтом».

– И из этой пукалки ты меня подстрелить хотела?

– Могла бы – подстрелила бы, – отозвалась она.

Ее тон ему не понравился; нахмурившись, он подступил еще на шаг и теперь нависал прямо над ней. Она чувствовала запах его одеколона.

– Знаешь, chiquita, а ты ведь вообще ни хрена не понимаешь, что сейчас с тобой случится. Думаешь, раз ты гринга, тебя спасут – не папаша, так морпехи, да? Только я от тебя хочу уважения, усекла? Будешь делать все, что я скажу, и улыбаться при этом, потому что…

– А я думала, тебе только мертвеньких трахать нравится, – перебила она. – И меня бы это устроило, потому что, честно говоря, я скорее умру, чем буду что-то делать с таким извращенцем и уродом, как ты.

Он с улыбкой кивнул.

– Ой-ой. Ну болтай, болтай, chiquita. Посмотрим, как ты заговоришь, когда я насру тебе в рот. И ты еще меня об этом умолять будешь. Для начала можешь отсосать.

Он сунул пистолет в карман, распахнул халат и подался вперед, правой рукой потянувшись к ее волосам.

Стата резко распрямилась, вложив в рывок всю силу своих натренированных ног, и врезалась макушкой ему в нос. Куэльо отшатнулся, но она метнулась следом, вцепившись левой рукой в ворот его халата. А правой вогнала металлическую ручку ему в горло, чувствуя, как глубоко та проникает в трахею.

Он кое-как высвободился и, выпучив глаза, потянулся к горлу, нащупал ручку, выдернул. Из раны гейзером забила кровь. Куэльо закашлялся; слышно было, как в трахее булькает жидкость – это он пытался дышать, несмотря на кровь, хлынувшую в бронхи. Стата хорошенько прицелилась, собралась и со всей силы пнула его в неприкрытые гениталии. Колени бандита подогнулись, и он сложился вдвое, лицо его стало лиловым. Она отступила и сделала бросок, ударив его в живот и сбив с ног. «Кольт» выпал у него из кармана и заскользил, вращаясь, по полу. Она подняла его. Курок оказался взведенным. Она выстрелила Куэльо в голову, тот повалился и затих.

Она подождала перед дверью с пистолетом в руке. Тишина. Должно быть, остальные подумали, что он ее убил и сейчас предается некрофильским утехам. Стата открыла дверь и посмотрела в обе стороны. Коридор был пуст. Она пробежала тем путем, которым ее вели, – по двум лестницам, а оттуда к двери, ведущей на палубу. Взглянув в окошко, она увидела двоих мужчин – те сидели за одним из столиков спиной к ней, лицами к морю, пили и курили. Она как можно тише отворила дверь, встала в стойку, держа пистолет обеими руками, тщательно прицелилась и выстрелила одному из них в затылок. Второй развернулся и вскочил на ноги. Он потянулся к поясу, и Стата загнала ему в грудь три пули с полыми наконечниками. У мужчины был удивленный вид, он успел вытащить собственный пистолет, потом сел и умер. Тогда, не выпуская из руки дедушкин «кольт», она бросилась через леер в море.

Погрузившись в воду, она проплыла под кормой, вынырнула под свесом вышки для ныряния и схватилась за одну из опор, невидимая с палубы. Яхта медленно дрейфовала в южном направлении. Лодка, на которой ее привезли, волочилась следом на лине. На секунду Стата задумалась, не умыкнуть ли ее, но сразу откинула эту мысль. По скорости моторке не сравниться с яхтой, и на борту наверняка есть оружие, с помощью которого ее можно снять издалека. Так что она тихо плыла вместе с судном, размеренно и глубоко дыша. Послышались крики, шум и гам, топот многочисленных ног. Должно быть, они обнаружили дохлого Поросенка; скорее всего, спорят сейчас, что предпринять и кто теперь за старшего. Спешить к Эль Хабали с новостью, что его сын и наследник мертв, точно никто не станет. С такими вестями без ее головы в коробке лучше не являться.

Кто-то включил прожектор и направил на море. А если он додумается заглянуть под вышку? Пора уходить. Она сунула пистолет рукояткой вниз в просторный нагрудный карман и застегнула тот на пуговицу – наружу торчало лишь дуло. Поглубже вдохнув, Стата нырнула и поплыла на восток, в сторону суши. Ей и раньше удавалось продержаться под водой на дистанции в сто с лишним метров, а сейчас она шла на личный рекорд. Море было теплое, температуры тела; плыла она с легкостью – брассом, по-лягушачьи раскидывая ноги, стараясь максимально использовать каждый толчок. Когда она наконец вынырнула и оглянулась, яхта осталась в отдалении, а световое пятно от прожектора шарило метрах в двадцати от Статы. По-собачьи поддерживая себя на воде, она подождала, пока волна приподнимет ее, надеясь разглядеть огни на берегу.

Только никаких огней не было. Она оказалась посреди темной пучины, освещенной полумесяцем и крапинками звезд, над поверхностью воды была только ее голова да стремительно отдаляющееся судно. За время ее заточения яхта не стояла на месте, и Стата понятия не имела, много ли та успела пройти. Если яхта направлялась в открытое море, то сейчас до суши могло быть миль тридцать. Хотя зачем им двигаться в открытое море? Чтобы останки одной расчлененной девушки не выбросило на берег? По крайней мере, она знала, в какую сторону плыть, поскольку воображаемая линия, проведенная через рога месяца, должна была указывать на южный горизонт. Стата поплыла на спине, напрягая глаза. Никак на востоке что-то еле-еле светится? Она убедила себя, что светится, и поплыла. Пистолет тянул ее книзу с каждым замахом, но пускать его на дно она не собиралась.

Перед сном Мардер коротко переговорил с Бартоломео Ортисом. Они устроились за длинным столом под большой картой Скелли тет-а-тет – всех остальных отослали. Мардер взглянул на замызганный листок из блокнота, на котором Ортис школьными каракулями составил опись арсенала своей маленькой армии. Арсенал оказался до обидного скромным, хотя после наступления темноты группа отборных бойцов вскрыла подбитый наркотанк и сняла с изувеченных тел врагов тридцать два автомата «AR-15» и несколько тысяч патронов.

– Ну что вы думаете? Сможем ли мы удержать нынешний периметр с таким вооружением?

Ортис смутился. Его взгляд заблуждал по комнате, огромные руки, изуродованные шрамами, сжимали одна другую, будто старались выдавить решение всех проблем из самих себя.

– Ну так что же? Вы у нас главный командир, Ортис. Вам и решать.

– Дон Рикардо, я умею ковать. Я говорю людям, что делать, и обычно меня слушаются, иначе я использую вот это. – Он продемонстрировал свой внушительный кулак. – И еще я служил в армии, поэтому дон Эскелли и назначил меня командиром. Но я был всего лишь капралом и работал в автопарке. Резал, подгонял и гнул металл. Я не разбивал армий, понимаете?

– Да, понимаю, потому что сам я был книжным редактором. А Идальго – священником, Сапата – крестьянином, Вилья – бандитом, но все они возглавляли армии куда больше нашей. Мы делаем то, что можем и что требуется. Итак, реально ли нам удержать периметр?

Здоровяк опустил было голову, но тут же вскинул ее и посмотрел Мардеру в глаза.

– Нет, сеньор. Даже с учетом нового оружия и боеприпасов у нас в строю всего семьдесят один боец, не считая женщин. Я про тех, что с автоматами. На каждый пулемет осталось по двести с небольшим патронов. И всего триста на три больших пулемета.

– Ну ладно. Отведите пулеметы на вторичные позиции согласно карте Скелли. И еще – могу я внести одно небольшое предложение?

– Конечно, сеньор.

– Отправьте пару надежных людей на северные утесы. И переместите «ДШК» из дота над пляжем вот сюда, за деревню, чтобы он смотрел на тропинку через поле для гольфа.

Мардер отметил требуемое место крестиком на карте. Ортис нахмурил брови и сделал неуверенную мину.

– Но для чего? По тем скалам никому не взобраться, там даже высадиться негде – пляжа нет.

– Маленький бережок все-таки есть, и тропинка через скалы тоже. Если вдруг там объявится противник, то нас застанут врасплох: с северного фланга мы полностью открыты.

– Но откуда им знать? И ведь раньше они нападали со стороны большого пляжа и насыпи.

– Да, и мы их отбили. Через насыпь наверняка полезут снова, а вот с пляжа или гавани им уже не пробиться. Ну а как узнают… достаточно, чтобы один хороший пловец добрался до материка и все им выложил. Как вам известно, мексиканские революции часто предавали. Так что давайте будем начеку. А что там у нас с минами?

– Мы заполнили десять бочек, дизтоплива хватит еще на две. Их уже закапывают там, где вы велели.

– Отлично. Распорядись, чтобы одну принесли в дом.

– В дом?

– Да. Может, мы и проиграем, но дом они не получат. Если понадобится, я обрушу его им на головы.

– Как Самсон в Библии? – с благоговением спросил Ортис.

– Примерно так, – ответил Мардер.

Его разбудила пальба. Мардер вскочил с кровати, оделся и вооружился – взял «кимбер», «стейр», коробку пуль для винтовки и пару запасных обойм. Затем он бегом бросился в штаб-гостиную, чтобы выяснить, что происходит. Ампаро встретила его сияющей улыбкой.

– Это военные. Они пришли и напали на тамплиеров. У тех же машины стояли у дороги – теперь все они взрываются. И отец Сантана здесь. Мы спасены!

На фоне стрельбы действительно то и дело раздавались оглушительные взрывы. Но кое-что в них настораживало.

– Найдите Ортиса! – крикнул он. – Я на крышу, хочу сам посмотреть.

Он взбежал на верхнюю террасу. На западе море было укутано пеленой тумана, на востоке уже проглядывал бледный румянец восходящего солнца. Это был час, когда белую нить толком не отличишь от черной – лучшее время для штурма. Все бойцы «Альфы» собрались у бруствера поглазеть на фейерверк. Красные трассирующие пули разлетались во всех направлениях; было видно, что на базу тамплиеров навалились гораздо более внушительные, чудовищные силы. По-видимому, перед рассветом атакующие тихонько рассредоточились по окрестным холмам и обрушили на плотно составленные машины шквальный огонь. Еще они заблокировали дорогу с обеих сторон, и то на одном конце, то на другом периодически расцветали яркие вспышки, от которых протягивались огненные линии, конечную точку которых отмечал мощный взрыв. Мардер давно не слышал характерного «бух – ш-ш-ш – БАБАХ» «РПГ-7», но эти звуки так просто не забудешь.

Подбежал запыхавшийся Ортис. Мардер схватил его за толстую ручищу и оттащил подальше от остальных.

– Надо отводить людей на вторичные позиции. Наверно, их мы тоже долго не удержим. Еще нужно будет…

– Дон Рикардо, но мы же спасены! Армия пришла!

– Это не армия, друг мой. Это Ла Фамилиа. Они хотят подчистую выкосить конкурентов, а потом захватить colonia.

– Не понимаю. Как вы…

– Они используют «РПГ». И посмотри сам: никакой военной техники, никаких бронемашин. Нет, это Ла Фамилиа – похоже, стянули силы со всего района. Там около тысячи автоматчиков. Я думаю…

Негромко запиликал сотовый.

– Ответьте на звонок, Ортис.

Кузнец вынул из кармана мобильник.

– Альфа ноль, – сказал он, хотя теперь возглавлял уже всю «Касу». Он выслушал звонившего, задал несколько вопросов, отдал короткий приказ и завершил разговор.

В полумраке лица Ортиса было почти не видно, только поблескивали глаза и зубы. Но голос его дрожал.

– Все как вы сказали, сеньор. Они подошли на траулере к скалам и выгружаются. Дионисио говорит, их много, не меньше пятидесяти. Я велел своим отступать к большому пулемету.

– Правильно. Через скалы они могут перевалить только в одном месте, и вы будете сшибать их, как кегли – по одному за раз. Скажи своим, чтобы отперли у ДШК затвор и разбили корпус кувалдой, когда кончатся патроны. Есть у них кувалда?

– Будет.

Оглядевшись, кузнец приметил маленькую фигурку, наблюдавшую за салютом с груды мешков. Когда его окликнули, Ариэль не заставил себя ждать. Ортис велел мальчику бежать в кузницу, найти там кувалду – не большой молот, а инструмент поменьше, со скошенной кромкой, – и отнести Эктору Сосе, он ждет за пулеметом на поле для гольфа. И поживей.

Сверкнула детская улыбка, и мальчишка умчался прочь. Мардер подумал, что со стороны Ортиса было мудро отправить с таким поручением ребенка, а не вооруженного мужчину – это ослабило бы оборону.

Солнце тем временем поднялось над холмами, и дымовую завесу у начала насыпи живописно проредили лучи света, но происходящее было неплохо видно и без них. Там пылали и тлели десятки машин. Тамплиеры метались вокруг них, но и сами сгорали заживо и потому не вели ответного огня по позициям Фамилиа, а оттуда меж тем не прекращался массированный обстрел. Вскоре сопротивление окончательно угасло, и Мардер разглядел в бинокль, как из зарослей хлынули полчища бойцов, чтобы добить врага.

С севера донесся характерный грохот «ДШК», и Мардер кинулся на край террасы. У бруствера выяснилось, что дальнюю оконечность поля для гольфа загораживает кучка низкорослых мексиканских елей. Взобравшись по лесенке на северо-западную башенку, он улегся на крыше и прильнул к прицелу винтовки.

Он сосредоточился на участке, где лесная тропинка выходила на главную улицу colonia. «ДШК» замолк, и через минуту показался фелисист, потом еще один. Укрывшись за стволами деревьев, они стали отстреливаться. Мимо пробежала группа их товарищей – эти неслись как угорелые, некоторые тащили на себе раненых, хотя лиц Мардер рассмотреть не успел. Прикрывающие стреляли, пока не кончились патроны, затем тоже обратились в бегство.

На тропинке показался sicario Фамилиа, и Мардер снял его с первого выстрела, потом еще одного и еще. Новые не появлялись, и он подумал, что теперь они попробуют прорваться через лес другим путем – это все-таки непроходимые джунгли, хотя… но нет, они сделали еще одну попытку, выбежали целой группой. Мардер подстрелил двоих, но остальные попрятались в проходах между домами colonia. Он физически не мог стрелять с такой скоростью – еще одно доказательство того, что пулемет не дураки придумали. Мардер уже хотел слезть со своего насеста, но поймал в прицеле какое-то движение и застыл.

По тропинке шагал Скелли – неторопливо, словно на прогулку вышел. Из оружия при нем был только пистолет. Он поднял глаза, будто знал, что его держат в перекрестии прицела, и не придавал этому значения, а потом проследовал за sicarios и скрылся между домами.

Ну что ж, неудивительно, что Скелли перекинулся к Ла Фамилиа. Куда еще ему было податься? А решающим аргументом в переговорах стали «РПГ» из того самого контейнера, которые он благополучно приберег. Мардер понял, что бессмысленно ненавидеть его за предательство. Пепа права. Скелли не обычный человек, он похож на стихию – такой же смертоносный и чуждый морали, как ураган.

Мардер снова приметил какое-то движение. На плоскую крышу одного из домов забрался человек и встал так, чтобы его не было видно из-за бруствера на крыше. В руках он держал базуку. Мардер успел крикнуть: «Ложись!», потом ракета стартовала, и в следующую секунду башенка с оборудованием разлетелась на куски.

Он подстрелил бандита и сполз на террасу. Очевидно, базука была не одна, поскольку почти сразу только что покинутая им башенка взорвалась столбом пыли, во все стороны брызнули осколки камней и черепицы. Повсюду лежали раненые – стонали и плакали, звали матерей, кто-то совсем затих. Мардер отбросил винтовку и стал помогать переносить раненых в лазарет. Каждые несколько минут дом сотрясал взрыв очередной ракеты или одной из самодельных мин, заложенных силами обороны.

Во время последнего рейса в лазарет воздух прорезал жуткий крик, точно вопила банши[161], – это Ампаро стояла на коленях над почерневшим окровавленным телом своего сыночка, и безутешное горе обезобразило ее приятное умное лицо. Она трясла труп, била по обмякшим щекам и испускала вопль за воплем, пока другие женщины ее не увели.

Мардер отыскал взглядом отца Сантану и подождал, пока тот закончит помазание умирающего – человека по фамилии Энрикес, который делал из стекла маленьких блестящих зверюшек. Когда священник поднял глаза, Мардер сказал:

– Идемте со мной. Я хочу кое о чем вас попросить.

Они отошли в угол. Мардер вгляделся в лицо отца Сантаны. Кожу и черные как смоль волосы священника припорошила пыль от штукатурки. На его воротнике-колоратке виднелись пятна крови. У него был вид испуганного человека, который отчаянно храбрится. Мардер подумал, что мексиканец напоминает Скелли в пылу сражения, и это еще больше убедило его в том, что священнику можно доверять.

– Рад видеть вас здесь, святой отец. Как вы пробрались к нам?

– Я приехал еще до нового штурма. Тамплиеры обрадовались мне. У них много умирающих, и они не возражали, чтобы я помог и вам.

– Что ж, хорошо, что вы здесь. Послушайте, святой отец, так больше нельзя. Вторичные позиции подавляют одну за другой, у людей кончаются пули. С таким количеством боеприпасов мы сможем удерживать дом лишь несколько часов, не дольше. Прошу вас выйти к ним и договориться о перемирии.

– О чем вы? Если они и так победят, то что вы можете им предложить?

– Себя. Куэльо я нужен живым. Ему захочется помучить меня, выставить мое тело у всех на виду с назидательной надписью – как предупреждение всем, кто вздумает ему перечить. Если он не согласится, скажите, что мы будем стоять насмерть. Ему придется вычищать дом комната за комнатой. У нас еще предостаточно АСДТ[162]. Он потеряет сотни людей и так ослабнет, что его сможет прижать какой-нибудь другой картель или jefe. Кроме того, скажите ему, что я готов официально передать ему права на всю мою собственность.

– В самом деле? А я слышал, вы учредили ejido.

– Верно, только jefe про это не знает. Я могу подписать любой документ, но по мексиканским законам он не будет иметь силы. Так мы выиграем время, отец. Когда Пепа опубликует свой репортаж, общество станет требовать вмешательства военных. Все люди Куэльо сейчас на острове. Их возьмут одним махом.

– Но вас убьют. Вас будут пытать.

– Возможно. Но как говорят у нас, фелисистов, победа или смерть. И да, они могут ведь и вас застрелить. Ну так что, возьметесь?

Священник звучно сглотнул, кадык его дернулся. Затем он широко улыбнулся.

– Может, оба станем святыми. Сан Мигель и Сан Рикардо Мичоаканские – навеки вместе, как Перпетуя и Фелицитата[163]. Знаете, я вот давно гадаю – не предрасполагает ли сама фамилия «Мардер» к мученичеству? Не кроется ли в ней некий потайной смысл?

– Нет, никакого отношения к мученичеству моя фамилия не имеет. По-немецки «мардер» означает «куница» – это такой крупный хорек. Проныра. Если задуматься, мне это больше подходит.

Отец Сантана рассмеялся, но каким-то визгливым смехом. Затем он выдохнул, словно изгоняя из легких ядовитый газ.

– Господь Всемогущий! А ведь это даже интересно. Я так долго, долго жил в ужасе перед ними – а теперь ужаса нет. Бояться смерти – сущий идиотизм, особенно с моим родом занятий, а теперь я и вспомнить-то не могу, каково это было – бояться. Наверное, это как научиться плавать… нет, говорить – и потом ты уже не помнишь времени, когда не умел этого. Что ж, дон Рикардо, жалею лишь о том, что мы с вами столь мало и редко беседовали на эти возвышенные темы.

– Мы еще живы, святой отец, – произнес Мардер. – Вам надо где-нибудь раздобыть белый флаг.

22

Стата отмеряла время по гребкам, что помогало оценить и пройденное расстояние: в жизни она столько раз проплывала восьмисотметровку, что неплохо представляла, сколько примерно для этого требуется движений. Спустя пять таких интервалов – то есть четыре километра – она чувствовала себя нормально, по крайней мере, физически. Прежде ей не приходилось плавать на такие расстояния в море, ну да и что с того – вода есть вода, а на соленой, вообще-то, держаться проще, чем на пресной, хоть какое-то преимущество. Продвигаясь вперед, она думала о классических заплывах на длинные дистанции – скажем, Ла-Манш в ширину составлял около сорока восьмисотметровок, – с которыми сотни раз справлялись другие люди, причем все они не отличались каким-то там особым соревновательным духом. Ей это тоже по силам – двадцать одна миля, чего тут сложного. Ну или двадцать восемь с половиной, если оплыть по кругу Манхэттен, а это какие только неумехи не проделывали.

С другой стороны, все эти люди были не совсем одни, плыли не в темноте и знали расстояние до берега. Сколько же до него? Может, все тридцать миль? Удастся ли ей проплыть тридцать миль без многомесячной подготовки, с балластом из мешковатой рубашки, с пистолетом в нагрудном кармане, из-за которого у нее на каждом гребке сбивался баланс? Наверное, нет. Но расстояние должно быть меньше, гораздо меньше. Она поднялась на яхту, когда с той еще было видно сушу, а путь на моторке не мог занять больше получаса – и далеко ли они отошли потом? Стата припомнила, как сидела в пустой кладовой. Если бы судно неслось на всех парах, она бы уловила вибрацию от работающих винтов, но никакой вибрации не было. Или все-таки была? У нее вылетело из памяти.

По крайней мере, направление она выбрала верно. Стата перевернулась на спину и расслабилась, взмывая и падая вместе с волнами. Звезды сплошь усыпали небосвод, выстроившись в привычные фигуры. Ковшик Большой Медведицы был на обычном месте, Полярная звезда – по правую руку от Статы, месяц тоже находился где положено, и проведенная через его рожки прямая касалась южного горизонта. Стата определенно плыла на восток; всего-то и нужно было двигаться дальше, и вскоре она достигнет Северной Америки.

Вот только у нее болел желудок. Она ничего не ела со вчерашнего дня и проголодалась, как волк. В дни усиленных тренировок ее организм сжигал по три тысячи калорий, и хотя сейчас Стата не так усердствовала, ее резервы глюкозы стремительно истощались. Тут пригодился бы жир, но вот жира-то у нее и не было. Те, кто плавает в океане на длинные дистанции, отличаются, как правило, приличным весом; помимо прочего, жир служит и защитой от холода. А холод тоже может стать проблемой, если городские огни не покажутся в ближайшее время. По ее прикидкам, температура воды была не менее восьмидесяти по Фаренгейту[164], но это все равно намного ниже температуры человеческого тела. С каждой минутой, проведенной в воде, из ее организма утекало тепло, которое должно было восполняться за счет пищи или жира, но Стата расходовала слишком много энергии, и вот посреди десятой восьмисотметровки одно из бедер уколола первая судорога.

Она перевернулась на спину и зависла на месте, уговаривая ногу расслабиться, мышечные волокна – не сокращаться так мучительно. Надо вылезти из бассейна и помассировать бедро. У Статы и вправду мелькнула такая мысль, и от этого ее паника лишь усилилась. Холод начал сковывать ее рассудок, тело отказывалось от борьбы, остывающий мозг стал выдавать галлюцинации. Она взглянула на небо. Нет, Полярная звезда не там, где надо – она справа, а должна быть слева. То есть она плыла в открытое море? Как долго? И что это меняет?

Она развернулась и плыла еще несколько минут, пока судорога не ударила вновь. Ей опять пришлось остановиться и улечься на спину, разглядывая звезды. В голове ожило одно из первых воспоминаний детства. Она сидела ночью на причале – наверное, перед домиком, который они снимали на южном берегу Лонг-Айленда несколько летних сезонов подряд, – и мать сказала ей, что звезды – это дырочки в небесах, через которые льется сияние Господа. Даже в четыре годика такие объяснения ее не устраивали, и позже, выяснив истинное положение вещей, она пришла к выводу, что в вопросах, связанных с реальным миром, маме доверять нельзя. Звезды оказались гигантскими шарами из пылающего газа, их количество и расстояние до них – ошеломляющим, и Бог тут был ни при чем, совсем ни при чем; Вселенная, развернувшая над Статой блистательное звездное полотно, оставалась совершенно безразличной к ее судьбе.

Поэтому она воздержалась от молитв, хотя в минуты отчаяния, как известно, к ним прибегают даже атеисты. Точнее, от молитв за себя саму; глядя в лицо Вселенной, она вслух помолилась за своего истинно верующего отца: если существует Нечто, неравнодушное к людям, то пусть оно позаботится об отце, поможет ему пережить смерть дочери, пусть он не винит себя, пусть утешится тем, в чем религиозные люди находят утешение.

Когда с этим было покончено, ее затопила постыдная жалость к себе, из глаз покатились соленые слезы и смешались с соленой морской водой. Она профукала свою жизнь; никто ее не любил, и она никого не любила; она не внесла ни малейшего вклада в дело человеческого прогресса; вскоре она пойдет на дно и будет миля за милей погружаться в черноту, затем ее пожрут падальщики, она перестанет существовать и вернется в небытие.

Потом она обломком корабля покачивалась на волнах, ожидая, когда холод лишит ее сознания; сколько минут, сколько часов это длилось, Стата не знала – само время утратило смысл, она всегда была здесь, болталась в обманчиво теплом море, беспомощно дожидаясь смерти. Судороги унялись, но в ее конечностях совсем не осталось сил; ей едва хватало энергии, чтобы просто держаться на воде. Пистолет она выкинула – и при этом даже не слишком сильно выиграла в плавучести; теперь решение оставить его казалось нелепой прихотью человека, которым она больше не была. Ее окутывала дрема, в голове всплывали образы из прошлого – строчки выученных наизусть стихов, сценки из школьной жизни, всяческие конфузы. Она глядела на звезду прямо над собой. Вот та стала размытой, превратилась в светящуюся петельку, погасла; она ушла под воду, она тонула.

Ее ноги что-то коснулось.

По телу Статы как будто прошел электрический разряд. Конечности сами выполнили давно отработанные, автоматические движения и вынесли ее на поверхность. Над морской гладью горел одинокий огонек, отбрасывая тусклый конус желтоватого света на рыбацкую лодку и воду вокруг нее. С лодки тянули сети – вот что означало это прикосновение. Три несильных гребка – и она у сети, до отказа заполненной поблескивающими креветками. Стата вцепилась в нее и через несколько минут уже лежала на фанерной палубе, разглядывая удивленные лица рыбаков.

– Не одолжите сотовый?

Оторвавшись от экрана ноутбука, Пепа Эспиноса увидела перед собой Кармел Мардер. Но узнала ее не сразу: так осунулось лицо девушки, такими красными и безумными были ее глаза.

– Иисус-Мария, Кармел! Что с тобой стряслось, черт побери? Где ты пропадала?

– Пожалуйста. Мне нужно позвонить отцу.

– Не выйдет. В casa связи больше нет. Господи, да присядь же! Как ты еще на ногах стоишь.

Пепа работала за столиком в «Эль Кангрехо Рохо», в зоне, которая не просматривалась с центральной площади Плайя-Диаманте. Стата так и рухнула на предложенный ей стул.

Пепа помахала официантке.

– У тебя голодный вид, niña[165]. Тебе нужно поесть. Что они с тобой сотворили?

– Я была в море. И да, поесть не откажусь.

Журналистка смотрела, как она поглощает еду: стопки смазанных маслом тортилий, куриный суп с рисом, полдюжины говяжьих энчилад, тарелку тако с начинкой из свежего huachinango[166], и все это запивалось чаем со льдом, стакан за стаканом. Не отрываясь от еды, Стата рассказывала.

– Погоди-ка, ты убила Габриэля Куэльо? Ручкой?

– Да. «Ротринг 600» за сто сорок девять баксов. Жаль ручку.

– Перо опаснее меча, как говорится[167].

– Да, странно, когда старые метафоры воплощаются в жизнь так буквально. Хотя, вообще-то, я убила его, пустив в череп пулю двадцать второго калибра. Но если бы я предпочитала дешевку вроде «Бик», то сейчас была бы мертва, а он бы нарезал меня кусочками и скармливал крабам.

Осекшись, Стата подняла к губам пластиковый стаканчик. Кубики льда стучали, словно кастаньеты, пока наконец ее пальцы не разжались. Стаканчик полетел на пол, и Кармел Мардер зашлась в пятнадцатиминутной истерике.

– Посттравматический стресс, – заметила Пепа, когда все закончилось.

– Наверно. Или мозговая травма. В общем, убив его, я прыгнула за борт и плыла в темноте, пока меня не подобрали рыбаки. К ножу у меня крепится стальная коробочка из-под таблеток, там я держала двести долларов. Я дала их рыбакам и сказала, что они получат втрое больше, чем думают выручить за своих креветок, если отвезут меня в гавань Плайя-Диаманте, и вот я здесь.

– Как только прибудет моя съемочная группа, я возьму у тебя интервью. Изумительная история. Девушка спасается из лап Эль Кочинильо, да еще и закалывает его ручкой? Да я штаны сейчас уделаю!

Стата сразу же решила, что никакого интервью не будет. Она никогда и никому не расскажет о тех двоих, кого хладнокровно застрелила, и о случившемся в море, и о том, как проплыла, по собственным оценкам, больше двадцати миль. Ни о мысли, которая намертво засела в голове и никак не желала уходить: то, что она оказалась на пути рыбака Серафина Монтойи и его сына Ассенсио, – чистейшая случайность. Ей не хотелось думать о сбивчивых объяснениях сеньора Монтойи: укутывая ее в одеяла и потчуя горячей ухой, он сообщил, что они с сыном забрались на юг гораздо дальше обычного и что идея отклониться от курса неожиданно возникла в его мозгу, когда он молился Богородице Гваделупской о хорошем улове, как делал каждую ночь, и что это спасение, несомненно, есть чудо, явленное Господом и Святой Девой. И ей не верилось, что за час, предшествующий спасению, он выловил больше креветок, чем за всю жизнь, и потому-то так охотно согласился сделать крюк в пятьдесят миль, не имея никаких гарантий вознаграждения, кроме слова незнакомки.

Еще Стата впервые осознала всю реальность мук своего отца и менее очевидных терзаний Скелли, осознала, каково это на самом деле – убить человека. Ей хотелось сейчас быть с отцом, обнять его и не отпускать, хотелось, чтобы он понял – ей это тоже знакомо, и поделиться своей надеждой, что в их власти простить друг друга за эти преступления от имени всего человечества.

– Ага, без проблем, – произнесла она. – Ну так что там творится в casa? Куда подевалась связь?

Журналистка рассказала ей о вчерашних приготовлениях Мардера и поделилась догадками насчет того, что произошло после ее бегства с острова: Ла Фамилиа предприняла массированную атаку на конкурентов, продолжив ее штурмом Каса-Фелис. Пепа не спала всю ночь, названивала людям по сотовому, будила их и сулила репортаж десятилетия. Доверив документы о передаче собственности одному городскому notario, который не до конца еще прогнулся под картели, она отыскала торговый пассаж с точкой доступа Wi-Fi и загрузила все видеофайлы на компьютер своего продюсера. В это самое время репортаж готовился к эфиру. И Пепа, и продюсер не сомневались, что, когда видео появится на ТВ и в Интернете, властям под давлением общества придется выслать армию.

– Но как быть сейчас, Пепа? На это может уйти не один день. Вы говорите, что у Ла Фамилиа на острове сотни sicarios – пока военные раскачаются, они успеют убить моего отца и всех остальных. Нужно, чтобы армия была там уже сегодня, сейчас, сию же минуту.

– Да, но я не представляю, что мы можем…

– Давайте сотовый!

Визитка майора Наки не пережила купания в океане, но у Пепы Эспиносы, разумеется, нашелся его номер.

– Третий батальон, сержант Санчес, сэр! – отчеканил голос в трубке.

Стараясь имитировать выговор fresa, Стата пояснила сержанту, что майор Нака ее хороший друг, что она располагает важными сведениями, касающимися вопросов национальной безопасности, и что ей срочно нужно переговорить с майором.

Командира сейчас нет на месте; он участвует в операции, и связаться с ним нельзя.

– Сержант Санчес, выслушайте меня внимательно! Меня зовут Кармел Беатрис Мардер. Я должна сию же минуту переговорить с майором Накой. Понимаю, у вас приказы, но наверняка ведь есть возможность как-то соединить меня с его полевым штабом. Сержант Санчес, не хотела бы я быть на месте солдата, из-за которого сорвется такой звонок.

Похоже, обращение по имени (она его запомнит!) и чистый выговор сделали свое дело.

– Минутку, сеньора, – сказал сержант. Потом послышался шум помех, и последовал недолгий разговор с еще одним связистом.

– Сеньорита Мардер, какой приятный сюрприз. Хотя я вдвойне удивлен, что вас со мной соединили.

– К сожалению, я вам звоню не затем, чтобы поболтать, майор. Ла Фамилиа пошла штурмом на дом моего отца. Они перебили всех тамплиеров, которые до того осаждали остров, и теперь вот-вот захватят дом. Можно не пояснять, какая тогда начнется резня. Вам необходимо без промедления перебросить своих людей к Исла-де-лос-Пахарос и обрушиться на них. У вас есть возможность уничтожить Ла Фамилиа в Мичоакане одним ударом. Но действовать надо прямо сейчас!

– Не могу, сеньорита. Чтобы мне дали «добро» на такую операцию, нужно будет пройти по всем инстанциям. Утверждение плана может занять несколько дней и, я боюсь…

– Нет, майор, вы не поняли. Это ваш звездный час. Все sicarios Ла Фамилиа собрались на острове, соединенном с материком узеньким перешейком. Вы можете накрыть всех разом, точно крыс в корзине. Сколько раз вы врывались в здания, пугали старушек – а malosos уже и след простыл? А это будет настоящая война и важная победа для сил правопорядка. Ну и кроме того, если вы придете, вас буду ждать я.

Сдавленный смешок.

– Даже так? И видимо, вы сделаете все, что я захочу.

– Нет. Я буду вытворять такое, о чем вы и не мечтали. Даже в подростковых фантазиях.

Майор расхохотался уже в открытую.

– Ну серьезно, Кристобаль, – продолжила она. – Конечно, я не очень хорошо вас знаю, но у меня создалось впечатление, что вы человек empeño[168], что эта вся no importa вам осточертела. Мой отец погибнет ужасной смертью, а вместе с ним и сотни других мексиканцев, если вы не вмешаетесь. Вы способны это прекратить. Только вы.

– Вы просите слишком многого, сеньорита. Вся моя карьера…

– Ваша карьера не пострадает. Вообще-то, даже наоборот. Со мной рядом сейчас сидит Пепа Эспиноса. Она сняла на видео, как тамплиеры атакуют остров, но вооруженные селяне дают им отпор. Через час этот репортаж выйдет на «Телевисе» и разойдется по всему Интернету. И Пепа гарантирует, что пустит в ход все ресурсы «Телевисы», чтобы для Мексики вы стали героем. Вы не только останетесь целы – вся страна будет требовать, чтобы вас представили к награде.

На том конце линии повисла тишина. Слышался треск и призрачные обрывки каких-то других разговоров. Наконец майор нарушил молчание, и голос его казался звучней, чем прежде:

– Ну ладно. Что-то надоело мне быть майором. Я все сделаю. Будем там в течение часа.

– Мне пора в банк, – заявила Стата, попрощавшись с майором и вернув телефон владелице. – Надо снять десять тысяч песо для Серафина… нет, лучше двадцать. Арендую его лодку на весь день.

– Постой… зачем тебе понадобилась лодка?

– Чтобы наблюдать за сражением, ясное дело. И чтоб высадиться на острове, когда армия одержит победу. Идем!

Она встала и двинулась к выходу. Пепа заметила, что на ней до сих пор рубашка-сафари, пропитавшаяся морской солью, и грязные обрезанные шорты цвета хаки – размеров на шесть больше, чем надо, и подвязанные оранжевым шнуром.

– Мне нужно дождаться съемочную бригаду, – проговорила журналистка.

– Да ладно вам! Это ведь финал вашей документалки – окончательный разгром злодеев. А когда военные захватят остров, можно высадиться на причале и заснять их триумф. Официальную прессу они и на милю не подпустят, а у вас будет еще одна сенсация.

После секундных безнадежных колебаний Пепа взяла сумочку, положила на стол деньги и сказала:

– В магазин успеем заскочить? Тебе бы прикид обновить, chica.

– Почему?

Мардера держали на голом бетонном полу в темноте, и лица гостя было не видно, но падавший в дверной проем свет очерчивал силуэт, который несомненно принадлежал Скелли.

– Потому что я поклялся, что никогда больше не встану на сторону проигрывающих. Этому меня научил Лаос. Ты, видимо, вынес другой урок.

– Тогда зачем ты приехал? Зачем вообще стал нам помогать?

– Мардер, ты все время забываешь, что я наркобарон. Ты не хочешь в это верить, но это так. Мои друзья из Азии видят, как у мексиканцев идут дела с метом, и хотят с ними работать. У них полно героина, а рынок для мета большой – все эти миллионы китайчат, которые пашут в две смены. Не охота ли им слегка кайфануть? Ну конечно, охота, а что может быть прибыльнее? На запад уходит героин, на восток – мет. Им нужен был партнер из местных, и Куэльо подошел в самый раз. Я решил оказать ему услугу – избавить от тамплиеров, а твой островок пусть будет в подарок. Он доволен как слон. Кстати, о тамплиерах: они захватили Эль Гордо и вроде бы хотят соскоблить с него жир – тепловым ножом, ими еще пластик режут. Не терпится посмотреть.

– Как там Лурдес? – спросил Мардер.

– Нормально. Она в Дефе, как ты и хотел.

– Что ж, хорошо.

– Да, теперь будет упорным трахом пробивать дорогу к звездам. Ну и монстрика ты породил, кстати говоря, и все из благих побуждений. Вернемся к делам: я так полагаю, с передачей прав на остров ты ничего не намудрил?

– Нет.

– Весьма разумно. Тебя все равно порубят на куски, но сначала все-таки пристрелят. Если б ты стал артачиться, обошлись бы и без этого.

– Знаешь, Скелли, сейчас мне уже все равно. Про Стату что-нибудь слышал?

– О, Кармел катается на яхте, насколько мне известно. С Поросенком. Надо думать, он знакомит ее со своими понятиями о романтических встречах.

– Ты можешь что-нибудь предпринять?

– Только не я. Встревать между jefe и его сынулей – не лучшая стратегия. Знаешь, Ла Фамилиа напоминает мне другую организацию, где с виду все такие добренькие и святые, а с изнанки – извращенцы да насильнички. Тебе ли удивляться, что и старушку Стату засосало.

– Ты же ее на коленях нянчил. Она тебя на ночь целовала. Любила.

– А не хрен было так ошибаться. Все, кто меня любит, плохо кончают. И мой тебе совет: в следующей жизни держись за победителей.

– Ну тогда иди с Богом, Патрик, – сказал Мардер.

Скелли развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Мардер лежал в темноте, стараясь не думать, пытаясь выйти на связь с мистером Тенью. Он намекнул, что если мистер Тень не против, то сейчас самое время лопнуть. С некоторых пор Мардер смирился со смертью, но если у него оставался выбор, он не хотел бы умереть от пыток, под хохот гнусных людей. Он видел, как пытают пленников, и знал – за коротенькую передышку иные сделают что угодно, сознаются в чем угодно, и в этом плане он не питал иллюзий на свой счет. Скелли сказал, что его пристрелят, но можно ли ему хоть в чем-то доверять? Вообще, со Скелли что-то не так: этот финальный выплеск злорадства не мог исходить от человека, которого Мардер знал сорок лет. Скелли был очень, очень плохим человеком, но не садистом, а тут прозвучал именно монолог садиста. Наверное, у него тоже проблемы с мозгом – ничего нельзя исключать.

Еще Мардер был уверен, что Кармел не умерла и не подвергается истязаниям. В нем жила почти мистическая вера в существование духовной связи между ним и детьми; он часто ни с того ни с сего звонил им, если вдруг чуял неладное, и почти всегда попадал в точку, даже если они и не сразу в этом признавались.

В том, что его убьют, сомнений не было. После того как он сдался и подписал все бумаги, Мардера усадили между двоими молчаливыми sicarios на заднее сиденье машины и привезли сюда, не позаботившись завязать глаза. Так что он знал, что находится в старой пивоварне «Эрнандес и Сия», где, видимо, располагалась база местного филиала Ла Фамилиа. Здесь по-прежнему варили пиво – в воздухе ощущался запах дрожжей, – а заодно и мет, который развозили на тех же самых грузовиках. Перед главным зданием выстроился целый автопарк, и Мардеру стало любопытно, вернул ли им Скелли грузовик, похищенный из порта.

В помещение брызнул свет – из зарешеченного прямо-угольника в верхней части стены, явно входившего в систему вентиляции. Мардер увидел, что все вокруг заставлено стальными бочками на металлических тележках – и в бочках, конечно же, было не пиво. Через решетку доносились голоса и смех, и один из голосов, очевидно, принадлежал Эль Гордо. Что он там говорил, Мардер не разобрал, но в тоне его сквозила истерика, слова вылетали быстро, без пауз, пока не перешли в пронзительный крик. Потянуло вонью паленых волос и горелого жира; казалось, крики продолжаются уже много часов. Мардер заткнул бы уши, но ему связали руки, так что пришлось слушать – как и было задумано, понятное дело.

Наконец крики оборвались. Вновь послышался смех, шутки, потом единственный выстрел, и по бетонному полу с неприятным вш-ш-ш потащили что-то влажное. Через несколько минут распахнулась дверь, вспыхнул светильник на потолке, и в комнату вошли четверо мужчин. Двое были sicarios в традиционных строгих костюмах и с пустыми безжалостными лицами, еще один тип облачился в белоснежный защитный костюм с пластиковым фартуком и нес бензопилу, ну а четвертым был дон Мельчор Куэльо.

Sicarios подкатили точно под светильник пустую тележку из-под бочки, развязали Мардеру запястья и лодыжки, уложили на тележку и привязали уже к ней. Посмотрев в глаза Куэльо, Мардер проговорил:

– Нам стоит обсудить вашу модель ведения бизнеса.

Человек в защитном костюме бросил взгляд на своего jefe, держа руку на пусковой кнопке бензопилы. Куэльо жестом велел ему погодить.

– Да неужели? И что же с ней не так?

– Ну, если в целом, то любая модель, основанная на пытках и убийствах, в перспективе нежизнеспособна. Вам, конечно, это известно – вы человек умный. Все первоначальные лидеры Ла Фамилиа уже убиты, а когда наркобарон добирается до власти, ему остается жить… ну сколько там в среднем? Лет пять? И все это время вы живете как загнанный зверь – за вами повсюду охотятся, у вас нет чувства безопасности и, в общем, шансов насладиться деньгами. Вот можете вы на частном самолете слетать с подругой в Париж и пожить в «Георге V»?[169] Какое там. Можете рассчитывать на престиж и привилегии, положенные другим состоятельным людям, – особняк в Чапультепеке, приглашения на светские вечера, можете выдать дочерей и внучек за солидных людей, пользоваться уважением в обществе? Не можете. Наверняка это вас расстраивает, и все из-за вашей модели бизнеса.

Куэльо слушал его со снисходительной улыбкой.

– И чем вы предлагаете мне заняться вместо этого?

– Выходите из наркобизнеса. У вас уже достаточно капитала, больше вам ни к чему. Дайте образование тем sicarios, что поумней, остальных отправьте на пенсию. Это реально… да что там, примеров хоть отбавляй. В прошлом веке половину крупнейших состояний в Америке сделали на торговле самогоном при сухом законе. Сообразительные уходили, сорвав куш. Дураки закончили жизнь в тюрьмах или на улице. Продайте лаборатории и систему сбыта. Направьте деньги в политику. Не поску́питесь на взятки – наверняка выбьете себе амнистию. Вкладывайтесь в ценные бумаги. Платите налоги. Жертвуйте на благотворительность. Через пять лет никому и дела не будет, что вы начинали как наркобарон.

– И для начала, я так понимаю, мне следует отпустить вас?

– Это было бы красиво и символично.

Лицо Куэльо стало задумчивым, и какое-то время он молча глядел в пустоту. Но наконец сказал:

– Что ж, интересная мысль. Признаюсь, я и сам размышлял об этом. С другой стороны, если все будет идти как прежде, то картели в Мексике сравняются по силе с государством. В конце концов они договорятся с властями, как уже было при ИРП. Мы сможем свободно торговать, подкупая политиков, и тогда передо мной откроются все преимущества респектабельного образа жизни, о которых вы сейчас упомянули. При этом – при этом – я смогу, как и прежде, крошить своих врагов на кусочки, а это, что греха таить, доставляет мне удовольствие. Но попытка была хорошая. Оригинальная.

Потрепав Мардера по щеке, он отступил от тележки и кивнул человеку в защитном костюме, который сразу дернул тросик бензопилы, и та дробно зарычала – но звук тут же потонул в грохоте грандиозного взрыва, раздавшегося где-то снаружи. Здание задрожало, с потолка и стен посыпалась пыль. Светильник наверху заморгал.

– Вырубай! – рявкнул Куэльо. Бензопила утихла. Они все стали прислушиваться, но в ушах слишком сильно звенело. Затем прогремел еще один взрыв, страшнее прежнего, и на этот раз свет потух. Загорелась лампочка аварийного освещения над входом. Куэльо велел sicarios выяснить, в чем дело. И обратился к Мардеру: – Лаборатории иногда взлетают на воздух. Такова цена нашего бизнеса. Но лабораторий у меня много. Хотя тебе повезло, кстати. – Не меняя тона, бросил он человеку с бензопилой: – Надо уходить. Сними ему голову, хватит с него.

Послышался отрывистый кашляющий звук. Мардер подумал, что это тоже бензопила, но бандит вдруг выронил ее и рухнул на пол. В дверях стоял Скелли, в руках у него был автомат с длинным глушителем.

Показав на Куэльо, он ухмыльнулся Мардеру и сказал:

– А ты и уши развесил, да?

Затем Скелли разрезал ножом его путы. Мардер сел – голый, как был, – и уставился на Куэльо, которого случившееся словно парализовало.

– Руки вверх, jefe, – приказал Скелли и ловко обыскал его. – Так, что это у нас тут? Неужто «глок 17»? И почему я не удивлен?

Вынув из плечевой кобуры пистолет, он протянул его Мардеру. Это был отцовский сорок пятый армейского образца.

– А его-то ты как нашел?

– Да у тебя вещи валяются где попало – с оружием так нельзя, Мардер, я даже удивлен. А теперь будь добр подержать jefe на мушке, пока я вынимаю обойму.

Закинув автомат за плечо, он на секунду отвернулся, вынул из «глока» обойму и отбросил ее к дальней стене. Железка звякнула, отскочив от бочки. Скелли кинул пистолет на пол и отшвырнул его пинком.

– Взрыв, надо думать, твоих рук дело? – поинтересовался Мардер.

– Ага. В знак доброй воли я решил вернуть грузовик, украденный тамплиерами. Три тонны аммония рванули будь здоров, вот тебе и удобрение. Думаю, живых тут не особо много осталось.

– Ну да. Слушай, Скелли, а по-другому никак нельзя было? У нас столько людей погибло. Даже детей.

– Что тут скажешь, шеф? Один человек против двух бандитских шаек? Тут вариант один – как в «Телохранителе»[170]. И он сработал, как видишь. – Сняв с плеча автомат, Скелли продолжил: – В соседней комнате я заметил ящик с защитными костюмами, советую приодеться. Если только у тебя не возникло желания разделать этого парня бензопилой. Тогда и голым можно поработать – ну, ты меня понял.

Заиграла веселая мелодия – такая же неуместная в этой ужасной комнате, как ярмарка в концлагере.

– Что за хрень? – удивился Скелли и стал хлопать себя по карманам. Наконец он достал мобильник и принял звонок, ни на миг не спуская с Куэльо глаз и держа его на прицеле.

– Да? Ух ты! Детка, это просто охрененно. Как ты… Что? Серьезно? Сама-то цела?

– Это Стата? – встрепенулся Мардер и потянул руку к телефону.

– Погоди, тут с тобой папаня хочет поговорить.

– Кармел, как ты? – сказал Мардер.

– Нормально. А ты?

– Тоже. Ты где?

– Дома. Тут уже все закончилось. Пришли военные и перебили всех бандитов.

И она обо всем ему рассказала.

Завершив разговор, Мардер вернул сотовый другу и перевел взгляд на Куэльо. На злобном лице наркобарона застыло выражение непрошибаемого достоинства. Смерти он в любом случае не боится, подумал Мардер; только вот для него есть вести и похуже. Он вышел в коридор, обогнул трупы застреленных Скелли sicarios и отыскал ящик с костюмами. Одевшись, Мардер направился к искореженной двери, повисшей на единственной петле. Снаружи не было ничего, кроме черного маслянистого дыма, адского смрада и полнейшей разрухи. Среди обугленных и еще горевших домов и машин не наблюдалось никаких следов жизни. Подходящие Götterdämmerung[171] для империи зла.

Вернувшись в комнату с бочками, Мардер застал Куэльо у дальней стены – тот сполз на пол и задыхался от рыданий. А-хн, а-хн, а-хн – слышалось снова и снова.

– Я рассказал ему. Кажется, он все принял близко к сердцу.

– Мои соболезнования, дон Мельчор, – проговорил Мардер. – Мои предсказания сбылись, хотя и гораздо быстрей, чем я думал. И теперь мой долг – разъяснить вам причины этой катастрофы.

Куэльо замолк и поднялся на ноги.

– Просто застрели меня, урод! Chingada cabrón! Хочешь порубить меня на куски – начинай!

– Нет, я хочу лишь объяснить. Это касается убийства дона Эстебана де Аро д’Арьеса и его жены, Кармелы Асунсьон Касальс.

– Кого?

– Да, так много было убийств – вы вполне могли забыть одну-две жертвы. Вероятно, вы даже и приказа прямого не отдавали. Позвольте вам напомнить. Вы хотели получать долю с небольшой гостиницы, принадлежавшей дону Эстебану. Он отказался, поскольку у него и так много чего отняли, и тогда ваша организация разделалась с ним – а заодно и с его женой. И так вышло, что это были родители моей жены. Ее звали Мария Соледад Беатрис де Аро д’Арьес Мардер, и гибель отца с матерью стала причиной ее собственной смерти. Потому-то мы все и здесь. Когда я приехал в Мичоакан, мне казалось, что добраться до вас будет трудно. Я совершенно не представлял, как этого достичь, и поэтому решил выждать. Я купил дом через человека, который желал мне проблем, ну а кто был главным источником всех проблем в Плайя-Диаманте, как не вы? Я знал, что рано или поздно, если вести себя как можно порядочней, делать как можно больше добра, у вас кончится терпение. Хотя добычи хватает на всех, хотя денег у вас больше, чем вы способны потратить, вас невыносимо мучила мысль, что Исла-де-лос-Пахарос достался кому-то другому. Вы просто обязаны были вмешаться, и я нисколько не сомневался, что мой друг отыщет способ вас раздавить, когда это случится. Так и произошло. Я же сказал вам, скверная эта бизнес-модель. Вопрос в том, что вы будете делать теперь.

Куэльо в изумлении вытаращился на него.

– Нет, – произнес Мардер, – убивать я вас не собираюсь, хотя если кто-то в Мексике и заслуживает смерти, то вы. Сейчас мы покинем это место, и вы тоже вольны уйти. Последнее свое убийство я уже совершил – по крайней мере, надеюсь на это. Вы можете принять смерть от конкурентов, или попасться военным, или сбежать из страны, начать новую жизнь и пустить свои деньги на благие цели. Вы могли бы поискать искупления.

Повернувшись к бандиту спиной, он направился к двер-и.

– Идем, Патрик. Я хочу видеть свою дочь.

Они зашагали по коридору. Тишину нарушали только рев пожара во дворе да шуршание защитного костюма Мардера. В воздухе висела дымка и пахло химикатами.

– Ты совершаешь ошибку, босс, – проронил Скелли. – Этот тип не исправится.

– За его поступки я не отвечаю, только за свои.

– Ну и мудак же ты, Мардер. И чего я тут с тобой торчу?

Мардер остановился и посмотрел Скелли прямо в глаза.

– Ты торчишь со мной потому, что тоже хочешь прощения. Об этом надо просить Бога, но ты в него не веришь, поэтому просишь у меня. Я сейчас говорю с человеком, который раз в год дает кучке бомжей избить себя и ограбить – так он наказывает себя за нестерпимое бремя вины. И все эти безобразия ты творишь только для того, чтобы выяснить – а простит ли меня Мардер и на этот раз или подтвердит наконец то, что я думаю о Патрике Скелли: что никакое искупление ему не светит, что он полное дерьмо? Поэтому ты и клеился все время к моей жене, хотя она оказала тебе услугу и не принимала этого всерьез, переводила все в шутку. Ты что, думал, я не знаю? И только я бросил Нину Ибанес, ты сразу прыгнул к ней в постель. Шик просто. Ну да, про это я тоже знал. Она сама мне рассказала, ясное дело. А тебе она рассказала, естественно, что я купил Исла-де-лос-Пахарос – и что это означает. Ты хоть раз задумался, почему из всех риелторов на свете я выбрал того, с кем меньше всего хотел бы иметь дело, у кого были причины желать мне зла? Да как только я выслал чек, она сразу же кинулась тебе звонить, чуть ли не ликуя, – не так разве? И знаешь что? Я тебя прощаю. Я понимаю, что ты не можешь себя изменить, да и какая разница. Я ехал сюда, чтобы сделать кое-что хорошее, и ты был мне нужен. А заманить тебя можно было единственным способом – внушить, что делать мы будем что-то гадкое.

Скелли отвел взгляд. Это удивило Мардера, поскольку его друг был классическим бессовестным лжецом.

– Тут другое, – произнес Скелли.

– Да? И что же? Очень интересно.

Издали донесся вой сирен. Кто-то заметил столб дыма и вызвал пожарных.

Скелли открыл рот, но не успел сказать и слова, как из дыма выступил Мельчор Куэльо и наставил на Мардера «глок». В последний миг Скелли встал между ними, но раздался выстрел, и он с криком повалился на пол. Мардер, не раздумывая и не колеблясь, вскинул «кольт» и выпустил в Куэльо три пули: в грудь, шею и голову.

Скелли лежал на спине, пялясь на свою заляпанную кровью руку. Выше пояса по рубашке расползалось темное пятно.

– Поверить не могу. Сраный патронник. Как я мог забыть? Всегда его проверяю. И зачем я оставил пистолет?

– Не думай сейчас об этом. Лежи и не двигайся. Дай посмотрю на рану.

– Нет! – вскрикнул Скелли и закрыл живот руками. – Толку уже не будет. Он меня достал, Мардер. Кранты мне. Позвоночник перебил… ниже пояса ничего не чувствую.

– Выкарабкаешься. Слышишь – сирены. Скоро они будут здесь.

– Нет, я покойник. Мардер, ты мне скажи кое-что – только честно. Считай, это мое предсмертное желание. Как, черт возьми, тебе это удалось?

– Что?

– Дотащить меня от Лунной Речки до лагеря. Ты же не мог. У тебя не было подготовки. Ты ж ни хрена не знал, как выживать в дождевом лесу. И за тобой охотилась вся ВНА в полном составе.

– Я думал, мы сошлись на том, что ты меня вытащил.

Вялая ухмылка превратилась в гримасу.

– Ну да, брехня эта. Только я все сознавал. У меня же горячка была, а не крыша съехала. Все понимал, все. И все-таки, как… как?

– Мне помогли высшие силы. Ты спрашивал то же самое, когда приходил в сознание, и я тебе говорил, только ты забыл все.

– Угу, а если серьезно? Мардер, я тут умираю, мне надо знать.

Вой стал громче, со двора донесся шум двигателей и шин, и сирены с ворчанием умолкли.

– Держись, Скелли. Я за подмогой.

Мардер бросился к выходу. Горло саднило от чада, он с трудом мог дышать. Выбежав на улицу, он увидел, что на всех пожарных респираторы. Взрывы нарколабораторий, случайные и подстроенные, были не такой уж редкостью в Мичоакане. Подъехала «Скорая», и Мардер принялся хриплым голосом звать на помощь. Из машины выскочили врач и два санитара. К удивлению Мардера, врач оказался Родригесом – тем самым доктором, который выхаживал Скелли в Центральной больнице. Он провел медиков в здание, Скелли погрузили на носилки и потащили к выходу.

Мардер сжал окровавленную руку друга.

– Скажи мне! – еле слышно прохрипел Скелли.

– Ну ладно. В день бомбардировки я наткнулся на отряд монтаньяров, которые работали на другую группу спецсил. Они помогли тебя нести и показали дорогу до Куанглока.

По лицу Скелли расползлась улыбка.

– Я знал, – сказал он, а потом закрыл глаза и больше уже ничего не говорил.

23

Мардеру тоже пришлось ехать на «Скорой», когда выяснилось, что у него затруднено дыхание. Он не мог держаться на ногах. Его положили все в ту же больницу в Ласаро-Карденасе, дали кислород и подыскали для него приличную палату, потому что он был важным человеком, а еще потому, что его дочь настаивала на этом и для убедительности раздавала пачки купюр.

Когда она вошла в палату, в руках у нее был объемистый букет бархатцев, а по лицу ручьями текли слезы. Мардер знал, почему она плачет. Он развел руки, и дочка кинулась ему на грудь. Он обнял ее, бормоча что-то утешительное, бессмысленное.

– Когда ты?..

– Мне сказал доктор Родригес. И передал послание от Скелли. Завещание, по сути. Он все оставил мне – квартиру в Нью-Йорке, машину. Еще там указаны реквизиты счетов во всяких зарубежных банках. С чего он так?

– Он тебя любил. Он всех нас любил, на свой ужасный манер. Мы были его семьей.

– Но он же постоянно придирался ко всем. Особенно к тебе. И эта ужасная выходка в конце, когда он притворился предателем…

– В этом был весь Скелли. Он думал, что кругом одна ложь, одно притворство. За исключением нас. А потом и я оказался вруном…

– Да прекрати ты! Не выношу, когда ты себя так бичуешь. Ты совершил ошибку, мама переборщила с таблетками и упала с крыши. Да, это все очень тяжело, но мы ведь не в античной трагедии, чтоб тебя! Кстати говоря, Питер уже в пути.

– Правда?

– Да, я сказала, что иначе нагряну в Калтех, изобью его до полусмерти, а потом буду с транспарантом ходить за ним по кампусу и стыдить перед друзьями и знакомыми. Ханжа, поганец мелкий! Ты ведь мог умереть!

Она заплакала было снова, но потом шумно высморкалась, встряхнулась, со смущенной улыбкой взглянула на отца и вернулась в привычный образ девушки-инженера.

– Ну и как же ты намерена распорядиться привалившим богатством? – спросил Мардер.

– Погоди, в завещании есть одно условие. Мне нужно будет отвезти его пепел в Лунную Речку и там развеять. Дичь какая-то, но он написал, ты знаешь, где это.

– Это в Лаосе, – сказал Мардер, оправившись от потрясения. – Думаю, я смогу назвать тебе точные координаты. Но ты же не прямо сейчас улетаешь, правда?

– Нет. У меня полно работы в casa. Ремонт, усовершенствования… ну и все такое прочее. Поскольку мы прославились на весь мир, особых проблем с деньгами не будет. Хочу после Нового года выбраться.

– Ну ладно. А Пепу ты не видела? Я, вообще-то, думал, она меня навестит.

– О, наша Пепа теперь в Дефе большая звезда. Засветилась во всех ток-шоу, в каких можно, а на «Телевисе» ей вроде бы предложили вести собственную программу с журналистскими расследованиями. Кажется, в Плайя-Диаманте она особо не появляется. Ой, да ты расстроился?

– Да не особо. Конечно, я был бы не против с ней увидеться, но, наверное, наши пути разошлись. По сути, мы оказали друг другу по услуге и расстались без обид. Все бы отношения так заканчивались. А как там майор Нака? Кармел, ты что, покраснела?

– Ну, в общем, он явно мной интересуется.

– А ты им?

Она поерзала, рассмеялась, и ее лицо раскрылось, как цветок, озарилось улыбкой – даже десны стало видно.

– М-м-м. Знаешь, может, я и попробую.

– Замечательно. Мне он показался хорошим человеком. Не говоря уж о том, что тебя вряд ли посмеют тревожить люди определенного сорта, если ты будешь встречаться с мужчиной, который командует целым батальоном. – Он улыбнулся дочери, и той стало больно – до того печальной была улыбка. – Что ж, похоже, моя работа здесь завершена.

– То есть как это? Опять удрать задумал?

– Как знать, – сказал Мардер и откинулся на подушку. Стата подумала, что после смерти матери ни разу еще не видела отца таким умиротворенным и счастливым.

В конце января, недели через три после отцовских похорон, Кармел Мардер села в Мехико на рейс «Сингапурских авиалиний» и первым классом долетела до Сингапура, выложив за билет больше, чем составляла ее годовая стипендия в магистратуре. Такая расточительность была ей не свойственна, поскольку она унаследовала отношение отца к показным тратам, пусть и с половиной его многомиллионного состояния. Но последние несколько месяцев она работала не покладая рук, а ее нынешняя миссия была сопряжена с немалым стрессом, так что папа наверняка одобрил бы.

Из Сингапура она на голубом «Эйрбасе» «Вьетнамских авиалиний» добралась до Сайгона, а оттуда на самолете поменьше до Хюэ. В аэропорту, как и было условлено, ее встретил молодой человек, взял ее багаж, помог с таможенными и иммиграционными формальностями и провел к белой чистенькой «Тойоте». Он попросил называть его Лаки; Карен Лю, ее бывшая коллега по лаборатории, приходилась ему дальней родственницей. Узнав, что подруга собирается в одиночку путешествовать по Лаосу, Карен пришла в ужас и прямо-таки силой навязала ей гуаньси[172], которыми располагал ее род в этой части света, и вот теперь Стата с комфортом катила по узким улочкам старой столицы к отелю «Империал», укутанная в пуховое одеяло конфуцианских представлений о долге.

На следующий день Лаки заехал за ней ни свет ни заря. Недолго думая, она заняла место рядом с водителем. Тот бросил на нее хмурый взгляд, затем пожал плечами и завел машину. В городе было свежо, влажно и пахло – не так уж неприятно – цветами, дизельным топливом и подгнившими фруктами.

Когда дорога пошла по сельской местности, Стата поинтересовалась, далеко ли ехать.

– Недалеко. Километров пятьдесят – пятьдесят пять.

– А, так это ерунда.

– Да, но это только по шоссе легко, до границы. Километров сорок пять. А последние десять – очень сложная дорога. – Рассмеявшись, он изобразил рукой синусоиду. – Вверх и вниз. Но вы не беспокойтесь, машина у меня сильная.

И в доказательство он напряг тощий бицепс.

Вскоре они выехали на 49-е шоссе, протянувшееся вдоль самой узкой части страны. Как и большинство соотечественников ее возраста, при мысли о Вьетнаме она представляла тропические джунгли, но здешний ландшафт напоминал скорее Виргинию: холмы, сады, пыльные маленькие деревушки, изредка встречались нарядные полуразрушенные гробницы, выделяясь белизной на фоне зелени.

Ей попалось лишь одно напоминание о войне – лист авиационного алюминия с облупившейся краской защитного цвета, служивший теперь забором в загоне для буйволов.

– Лаки, вы часто думаете о войне? – спросила она, когда этот реликт остался позади.

– Хотите посмотреть на поля сражений? Тут неподалеку Кхешань[173].

– Нет, просто мне интересно, думают ли у вас о войне. Ну там, сохранилась ли до сих пор обида на американцев. И как все оценивают – стоило оно того или нет.

– Это было давно, – сдержанно произнес Лаки. – Дела потихоньку налаживаются.

– И вам не кажется странным, что потомки вьетконговцев выстраиваются в очереди, чтобы их наняли посыльными или горничными в отели, которые принадлежат французам и американцам?

– А это хорошие места. Лучше, чем работать на ферме или на вьетнамцев.

Сменив тему, она стала расспрашивать его о жизни. Он учился на фармацевта.

Дорога пошла в гору. Эти места напоминали уже скорее Западную Виргинию с ее более теплым климатом. Вокруг потянулись застроенные районы. Наконец Лаки свернул на автостраду.

– Это Тропа Хо Ши Мина, – сообщил он.

Стата глазела в окно на пеструю жизнь, кипевшую вдоль обочин, – автомастерские, лавчонки с аккумуляторами и шинами, лотки с едой и магазинчики, ассортимент которых остался для нее загадкой, поскольку цветастых надписей она не понимала. Эта дорога принесла им победу, но что-то ее не вымостили золотом.

– В войну мой папа пытался разрушить эту дорогу, – заметила она. – В смысле, их таких было много тысяч, но и он в том числе.

– Это было давно, – повторил Лаки, явно не желая развивать эту тему.

Границу они пересекли в А-Йене. Парочка низкорослых лаосских пограничников, одинаково растрепанных, без интереса взглянула на их паспорта и разрешила проезд. Теперь они колесили по однопутным дорогам, проходя повороты на первой скорости. Вокруг возвышались характерные для региона горбатые горы, поросшие лесом и похожие на иллюстрации из детской книжки; из-за них линия горизонта казалась до смешного изломанной, а сами склоны принимали всевозможные оттенки зеленого в зависимости от того, падала на них тень от облаков или солнечный свет.

Они переехали широкую реку по старому бетонному мосту и пару километров ползли по неуклонно сужающейся колее. Стата дала Лаки координаты, указанные отцом, и вьетнамец забил их в GPS.

– Уже близко, – сказал он. – Вот по этой дороге уходим на север, а когда переедем через… как это называется? Маленькая река, которая втекает в Лун, то есть вот эту?

– Приток?

Вьетнамец осклабился.

– Да-да. Река Мун – это приток Лун. Когда дорога упрется в реку, мы на месте.

Колея была разбитой донельзя, и Лаки пришлось несколько раз вылезать из «Лендкрузера» и обрубать упавшие ветви с помощью мачете. Наконец дорога вывела их к рощице молодых деревьев. Когда двигатель умолк, послышалось журчание небольшой речки. Стата достала из сумки жестяную банку.

– Мне хотелось бы побыть при этом одной, – сказала она.

Лаки кивнул:

– Конечно. Я подожду здесь.

Она пошла на шум воды. Идти было тяжело: на каждом шагу попадались бугры и неестественно глубокие рытвины. И вдруг Стату озарила шокирующая догадка: это все воронки от снарядов. Вся зелень в зоне видимости выросла здесь уже после того дня, когда «B-52» разгромили деревню.

Речка представляла собой поток в десять метров шириной цвета кофе с молоком. Став на колени на мшистом берегу, Стата открыла банку. Пепел был белый, зернистый, и ее пробрала дрожь. Она чувствовала себя слишком одинокой и в то же время ощущала близость мертвых. Вздрогнув, она взмахнула рукой и по широкой дуге развеяла пепел над рекой.

– Прощай, Скелли, – сказала она лесу и вытряхнула остатки пепла в мутную воду.

– О, наконец-то, – произнес голос позади нее. – Мне уже стало тесновато в этой банке.

Взвизгнув, она обернулась.

Он отрастил бороду и загорел до бурого оттенка, но перед ней, без всяких сомнений, стоял покойный Патрик Френсис Скелли и улыбался во весь рот. Она выкрикнула проклятие и запустила ему в голову банкой, а потом накинулась на него, молотя руками и ногами. Чтобы унять ее, потребовалась не одна минута, а она за это время надавала ему немало тумаков. Он сам учил ее драться – и хорошо научил.

– Ну так ты выслушаешь меня или мне тебя связать?

– Ты ужасен, ужасен! Как ты мог обойтись с ним так? Он же тебя любил. Я неделю проплакала!

Руки, обхватившие ее, знакомый запах – минувших лет как не бывало, к ней вернулся мужчина, который исполнял каждый каприз девчонки-сорванца, озорной дядюшка, о котором мечтает всякая пацанка. Она расплакалась.

– Зачем? Зачем ты…

– Затем, что меня заказали. В Мехико меня пыталась убрать парочка киллеров, и я воспользовался шансом инсценировать собственную смерть.

– Но ты же мог нам сказать, – прохныкала она.

– Нет, за вами велась слежка, и хотя за Мардерами водится много талантов, актерский в их число не входит. Вы должны были поверить, что я умер. Теперь тебя можно отпустить?

Разжав объятия, он спустился к реке. Через секунду она последовала за ним.

– Как это тебе удалось? Хотя погоди – это же доктор Родригес подсуетился, да? Я еще заметила, что он дерганый какой-то; думала, это из-за смерти богатого пациента, но на самом деле ты подкупил его, чтоб он зафиксировал твою смерть и тайком вывез тебя из больницы. Но как ты убедил отца, что рана смертельная? Уж Куэльо, наверное, в твоей афере не участвовал.

– Верно. Я подготовил холостой девятимиллиметровый патрон и таскал с собой несколько дней, ждал. Потом сунул его в пистолет Куэльо и понадеялся, что он погонится за твоим папой. Ковырнул ножиком, чтобы кровь выступила, и дело в шляпе.

– Он считал тебя героем. И думал, что ты погиб, спасая ему жизнь.

– Я не герой. Я убийца. И никогда не претендовал на роль героя.

Он закурил и уставился на реку.

– Когда-то я частенько приходил сюда с девушкой, которую любил. Она гадала мне по листьям, проплывающим по реке. Мы должны были прожить долгую жизнь и нарожать кучу детей. Только и с этим тоже не сложилось. И… мне жаль, что я не смог прийти на похороны.

– Мог бы и прийти. Тебя бы никто не заметил. В церкви было пять тысяч человек. Делегации от военных и правительства, пресса. Даже от картеля Синалоа прислали венок. Гроб на целый день выставили для публики, армия выделила почетный караул. Campesinos натирали о гроб четки и скапулярии[174].

– Что ж, он всегда хотел стать святым.

– Нет, он хотел, чтобы другие люди были святыми. Это разные вещи. Себя он считал вместилищем порока. Хотя, может, без этого святости не бывает.

– Ты похоронила его в Ла-Уакане?

– Да, рядом с мамой. Но у нас теперь тоже есть свое кладбище, за полем для гольфа. Он заказал памятник жителям colonia, павшим в сражениях, – большой мраморный постамент с бронзовой статуей плачущей Богородицы и табличкой, на которой выбиты имена погибших. И надпись: «В память о тех, кто погиб в боях с narcoviolencia, защищая свои дома, во имя Мексики».

– Очень в его духе.

– Ага, у всех есть свои заскоки. Ты зачем меня сюда затащил, Скелли? Ну да, пепел бросить в реку – от барбекю у кого-то осталось, наверное. Или из собачьего крематория.

– Хотел тебя увидеть.

– Для чего? Чтобы поболтать о старых временах?

– Тебе честно сказать?

– У-у-у, даже не начинай! – воскликнула она.

– Нет, я тебе скажу. У меня не жизнь, а дерьмо. Куча денег, хороший дом, все удовольствия, а мне все равно хреново. Живу в страхе, постоянно забыться хочется, но забываться нельзя, потому что иначе потеряю бдительность, и мне крышка. И тогда я думаю: «Да ну на хер – может, лучше умереть?» Только и это не совсем то. Мардер сказал бы, это все потому, что во мне Бога нет. Да ведь не верю я во всю эту хренотень.

– Та же проблема.

– Вот! Сама же видишь. Больше мне о таких вещах поговорить не с кем. Что мне делать-то, раз его нет теперь?

Она еще долго размышляла об этом, глядя, как кружатся на воде листья разных форм и цветов, пророча всем и каждому такие разные варианты будущего, один из которых обязательно сбудется.

От переводчика

В начале 2014 года мексиканские власти заключили мирное соглашение с так называемыми вигилантами (vigilantes) – силами народной самообороны, бросившими вызов организованной преступности. Устав от бездействия правительства, в 2013 году жители штата Мичоакан взяли в руки оружие и дали бой наркокартелю «Рыцари ордена тамплиеров» (Los Caballeros Templarios). Главой картеля считается Сервандо Гомес Мартинес, также известный как Учитель и Профессор.

После ожесточенных боев народным дружинам удалось выбить бандитов из ряда городов и взять в кольцо главный оплот картеля – Апатсинган. Произошло и несколько столкновений с федеральными войсками: простым гражданам Мексики запрещается носить оружие, но сдать его и вновь оказаться во власти картелей ополченцы отказались.

И вот в январе 2014 года Министерство внутренних дел страны объявило о легализации вигилантских отрядов. Все они вольются в так называемые силы сельской обороны (Cuerpo de Defensa Rural). При этом вигилантам будет позволено сохранить оружие, которое зарегистрируют как армейское. Кроме того, народные патрули получат дополнительные средства связи и поддержку регулярных войск.

От всякой хорошей книги, даже откровенно фантастической, тянутся незримые ниточки в реальность. Так и роман Майкла Грубера, впервые опубликованный за полтора года до упомянутых здесь событий, намного ближе к действительности, чем может показаться на первый взгляд.

Примечания

1

Лофт – жилье, обустроенное в помещении бывшей фабрики, склада и т. п. Хотя изначально лофты привлекали людей с ограниченным достатком (например, молодых художников), со временем они перешли в класс элитного жилья. Здесь и далее прим. пер.

2

Вероятнее всего, подразумевается список бестселлеров по версии газеты «Нью-Йорк таймс», который еженедельно публикуется с 1931 года и считается самым авторитетным в США.

3

Традиционная мексиканская шаль (накидка), обычно яркой полосатой расцветки. Серапе носят преимущественно мужчины.

4

Narcoviolencia – наркотический террор, разборки наркоторговцев (исп.).

5

«Правильной» (то есть справедливой и благородной, в отличие от Вьетнамской) в американской культуре нередко называют Вторую мировую войну. Одноименная книга писателя и журналиста Стадса Теркела, опубликованная в 1984 г., получила широкий общественный резонанс и удостоилась Пулитцеровской премии.

6

Медаль «Пурпурное сердце» существует с 1932 г. и присуждается военнослужащим, раненным или погибшим в результате действий противника. «Бронзовая звезда» с 1944 г. вручается за проявленный героизм и другие военные заслуги.

7

В 1984 г. вышел ролик корпорации «Эппл», рекламирующий первую модель персонального компьютера «Макинтош» и обыгрывающий мотивы знаменитой антиутопии Джорджа Оруэлла. Съемками руководил Ридли Скотт, к тому времени уже известнейший режиссер. «1984» неоднократно признавался лучшим рекламным роликом 1980-х.

8

Соответственно Массачусетский и Калифорнийский технологический институты – ведущие технические университеты США, важнейшие научные центры.

9

Роберт Эдвард Ли (1807–1870) – главнокомандующий армии Конфедерации, одна из важнейших фигур Гражданской войн-ы.

10

Прозвище вьетконговцев.

11

Командование по оказанию военной помощи Вьетнаму – структура, осуществлявшая в годы войны контроль над всеми силами США в Южном Вьетнаме.

12

Самолет дальней радиоэлектронной разведки, производившийся компанией «Локхид» с 1954 по 1982 г.

13

Промышленная компания, один из крупнейших поставщиков американского военного ведомства.

14

Имеется в виду крупный политический скандал, разразившийся в 1989 г. на фоне общего кризиса ссудосберегательной сферы США. Пятеро сенаторов были уличены в получении взяток от руководства крупной компании, попавшей в поле зрения проверяющих государственных органов.

15

В католицизме выделяют семь телесных проявлений милосердия (кормить голодных, посещать больных и т. п.) и столько же духовных (наставлять невежественных, увещевать грешников и т. п.).

16

Пистолет производства немецкой компании SIG Sauer. Известно несколько десятков моделей.

17

Каджуны – этническая группа, довольно широко представленная на юго-востоке США (прежде всего в штате Луизиана). Имеют франкоканадское происхождение, отличаются своеобразной культурой. Особенно славится уникальная каджунская кухня.

18

Moon River (англ.) – «Лунная река». Так называется известнейшая песня, впервые прозвучавшая в популярном фильме «Завтрак у Тиффани» (1961).

19

Примерно 36 кг.

20

Жилет с множеством карманов, элемент военной экипировки. Полное название – разгрузочный, или тактический, жилет.

21

Под упрощенным названием «Братья христианские» известны сразу две католические организации – Конгрегация Братьев христианских и Братья христианских школ. Обе располагают широкой сетью образовательных учреждений во многих странах мира, в том числе в США.

22

Закусочная, где подают тако – популярное мексиканское блюдо. Аналоги – буррито, энчилада, шаурма.

23

Английский писатель Дэвид Герберт Лоуренс (1885–1930) наиболее известен романом «Любовник леди Чаттерлей», получившим скандальную славу из-за обилия откровенных эротических сцен.

24

В Мексике – бар, где подают алкогольные напитки и легкие закуски.

25

Ранчера – песенный жанр мексиканской народной музыки, сформировавшийся в начале XX в., своеобразный аналог кантри. Кумбия – преимущественно танцевальный жанр, зародившийся в Колумбии под влиянием африканских музыкальных традиций.

26

Воксель (воксел) – трехмерный аналог пикселя. Из вокселей строятся объемные виртуальные модели.

27

В оригинале with a wild surmise – крылатые слова из сонета великого английского поэта Джона Китса (1795–1821) «На первое чтение чапменовского перевода Гомера».

28

Моряк Попай – популярный персонаж комиксов и мульт-фильмов, обладатель впечатляющих мускулов и большой любитель шпината.

29

Кинсеаньера – обряд посвящения девочек во взрослую жизнь, распространенный в странах Латинской Америки. Празднуется в день пятнадцатилетия.

30

Взятка (мекс. исп.).

31

Завтра (исп.).

32

«Красный краб» (исп.).

33

Ласаро Карденас (1895–1970) – 44-й президент Мексики, перед этим – губернатор Мичоакана, представитель Мексиканской революционной партии.

34

Небо, поднебесье (исп.).

35

«Цветущие пальмы» (исп.).

36

Асьендами (гасиендами) в Испании и многих странах Латинской Америки называли крупные частные поместья. Бразильский аналог – фазенда.

37

Иные (исп.).

38

«Семья» – наркокартель, реально существовавший в штате Мичоакан. В 2011 г. мексиканская полиция заявила о его полной ликвидации.

39

Землевладелец, помещик (исп.).

40

Торговая марка органайзеров – оригинальное приспособление для ведения картотеки адресов, хранения визиток и т. п. Записи делаются на отдельных плотных карточках, которые перелистываются вращением бокового рычажка. Производится с 1958 г.

41

Американская мыльная опера, выходившая в эфир с 1954 по 2010 г. Один из самых длинных сериалов в истории телевидения.

42

Мезоамерика (Месоамерика, Срединная Америка) – историко-культурный регион, простирающийся от центральных областей современной Мексики до Никарагуа и Гондураса. Родина таких культур, как майя, тольтеки, ацтеки и др.

43

Север (исп.).

44

Изначально термин применялся в искусствоведении, позднее распространился на многие другие сферы жизни.

45

Тесто (исп.).

46

Хозяин, господин (исп.).

47

Тупица, недоумок (исп.).

48

Зд.: ублюдок (исп.).

49

Тольтеки – индейский народ, населявший в VIII – XII вв. территорию Мезоамерики. От цивилизации тольтеков дошли до наших дней впечатляющие памятники архитектуры и скульптуры.

50

Злодеев (исп.).

51

Не работают, не учатся (исп.).

52

Зд.: заправила (исп.).

53

Неважно, мама (исп.).

54

Хулиган, драчун (исп.).

55

Креолами (исп.). В данном случае – потомками испанских колонизаторов.

56

Царьков, заправил (исп.).

57

Имения, поместья (исп.).

58

Разговорное название Мехико.

59

Девочка, девушка (исп.).

60

Проспект, бульвар (исп.).

61

Улица, проезд (исп.).

62

Мэрия, ратуша (исп.).

63

Управление США по борьбе с наркотиками.

64

Киллеров, наемных убийц (исп.).

65

Прозвище сразу нескольких моделей вертолетов компании «Сикорски».

66

«У Рика» – клуб из классического фильма «Касабланка» (1942), принадлежащий Рику Блейну, главному герою этой истории.

67

Крутой (исп.).

68

Зд.: лохи (исп.).

69

Имеется в виду Ломас-де-Чапультепек, элитный жилой район в Мехико. Граничит с парком Чапультепек, одним из крупнейших в обеих Америках.

70

Моле – традиционный мексиканский соус, в данном случае имеется в виду его «зеленая» разновидность, которую готовят с использованием свежей зелени.

71

Древесина мескитового дерева часто используется для приготовления блюд на огне. Мескитовые дрова горят долго и выделяют сильный жар, а дым от них придает пище особый вкус.

72

Жанр мексиканской народной музыки, а также сами музыканты, играющие в этом жанре. Мариачи часто исполняют rancheras.

73

Вечнозеленое дерево, растущее в тропическом и субтропическом климате.

74

Золотым треугольником называют географическую зону, расположенную в горных районах Лаоса, Мьянмы и Таиланда и ставшую в середине XX в. одним из крупнейших в мире центров производства опиума. Главной силой в этом регионе несколько десятилетий оставался бирманский полевой командир Кхун Са. После его ареста объемы наркотического производства в Золотом треугольнике резко сократились.

75

Аналог героина (либо героин особо высокого качества), один из самых сильнодействующих наркотиков.

76

Девиз американской компании «Сара Ли», производившей различные потребительские товары, звучал так: «Все что-то не любят, но нельзя не любить «Сару Ли».

77

Делоникс королевский известен ярко-красными цветками, за которые и получил свое название.

78

Герой хрестоматийной поэмы Сэмюэла Кольриджа (1772–1834) «Сказание о Старом Мореходе», обреченный скитаться по земле и рассказывать людям о совершенной им ужасной ошибке.

79

Жители полуострова (в данном случае Пиренейского) (исп.).

80

Пирожок с начинкой, обычно мясной.

81

Шурин (исп.).

82

Головорез, бандит (исп.).

83

Община ремесленников (исп.).

84

В католицизме образ Девы Марии, оплакивающей мертвого Христа.

85

В христианской традиции – четыре раны, полученные Христом непосредственно при распятии, а также рана от копья, нанесенная римским легионером Лонгином.

86

Бедняк, голодранец (исп.).

87

Педераст (исп.).

88

Фелипе Сантандер (1933–2001) – известный мексиканский драматург и театральный деятель.

89

Etsy.com – популярный интернет-сервис, площадка для продажи и покупки изделий ручной работы, винтажных (старых) вещей, материалов для рукоделия.

90

Федеральный округ (исп.).

91

Пансион, гостиница (исп.).

92

Международный финансовый конгломерат, одна из крупнейших компаний мира в области финансовых и банковских услуг.

93

Бомбу BLU-82 прозвали «косилкой маргариток» (англ. Daisy Cutter), поскольку после ее взрыва даже в густом лесу возникала готовая вертолетная площадка.

94

Крупный район Лос-Анджелеса, известный неблагополучной социальной обстановкой и высоким уровнем преступности. В 2003 г. официально переименован в Южный Лос-Анджелес.

95

Старики (исп.).

96

Американские граждане латиноамериканского (как правило, мексиканского) происхождения.

97

Шоссе (исп.).

98

Зеро Мостел (1915–1977) – американский характерный актер, отличавшийся плотным телосложением.

99

Джордж Баланчин (1904–1983) – выдающийся американский хореограф русско-грузинского происхождения.

100

Джейн Фонда (род. 1937) – актриса и политическая активистка, ярая противница Вьетнамской войны.

101

Аллюзия на знаменитый одноименный роман английского писатели Уильяма Голдинга (1911–1993), повествующий о жизни мальчишек на необитаемом острове.

102

Теодор Качинский (род. 1942), также известный как «Унабомбер» – американский математик, террорист, анархист, неолуддит. С 1978 по 1995 г. разослал по почте 16 бомб в различные университеты и авиакомпании, в результате чего 3 человека были убиты и 23 ранены. Свои убеждения изложил в пространном манифесте «Индустриальное общество и его будущее».

103

Ставшее крылатым выражением заглавие книги Э. Ф. Шумахера (1911–1977), изданной в 1973 г. Шумахер выступал за внедрение экологичных технологий, решающих конкретные хозяйственные задачи при минимальном потреблении ресурсов.

104

Кофе с молоком (исп.).

105

Хрустящий сандвич с особой начинкой.

106

Латифундисты, крупные землевладельцы (исп.).

107

В современной американской культуре протектор с ручками – карикатурный атрибут гика (оторванного от жизни заучки-ботаника), наподобие очков, перемотанных изолентой.

108

Превосходный (исп.).

109

Мигель Идальго (1753–1811), Хосе Мария Морелос (1765–1815) – деятели Мексиканской войны за независимость. Эмилиано Сапата (1879–1919), Франсиско Игнасио Мадеро (1873–1913), Панчо Вилья (1878–1923) – деятели Мексиканской революции. Сторонники Сапаты (в том числе современные) известны как сапатисты.

110

Кокколоба ягодоносная, или морской виноград.

111

Наркотической балладе (исп.). Корридо – жанр песен-баллад, зародившийся в годы Мексиканской революции.

112

Зд.: агенты федеральной полиции, федералы (исп.).

113

Номер два (исп.).

114

Имеется в виду роман «Смирительная рубашка» («Странник по звездам»), впервые изданный в 1915 г.

115

Горячая земля (исп.). Так в Латинской Америке называют территории с тропическим климатом, расположенные достаточно высоко над уровнем моря. Кроме того, под тем же названием известен конкретный регион Мексики, а также музыкальный стиль, зародившийся в этом регионе.

116

Широкомасштабная противопартизанская операция, разработанная ЦРУ и проводившаяся на территории Южного Вьетнама в 1967–1972 гг.

117

Чорисо – пикантная свиная колбаса. Чипотле – копченый перец халапеньо.

118

ЭРНАНДЕС И СИЯ, ПИВО И НЕ ТОЛЬКО (исп.).

119

Пиньята – мексиканская детская забава, получившая распространение по всему миру. В фигуру (обычно в виде животного) из папье-маше или другого хрупкого материала помещают сладости, игрушки и т. п., после чего подвешивают к потолку или на ветке дерева. Ребенок с завязанными глазами пытается разбить пиньяту палкой.

120

Шаны – азиатская народность, проживающая на территории Мьянмы, Лаоса, Таиланда и Китая (в том числе в Золотом тре-угольнике). Выращивают опиумный мак и ведут торговлю высококачественным опиумом.

121

Китайцы (исп.).

122

Крестьяне (исп.).

123

Уипиль – длинная свободная одежда мезоамериканских индейцев, туника особого покроя.

124

Приношения, подношения (исп.).

125

Скелет щеголихи, букв. череп щеголихи (исп.). Изначально гравюра мексиканского художника Хосе Гуадалупе (Гвадалупе) Посады, созданная в 1913 г. Со временем образ женского скелета в нарядном головном уборе стал невероятно популярен.

126

Зд.: выдержанный напиток (исп.).

127

Землетрясение 1985 г., одно из самых разрушительных в истории Южной Америки.

128

Простолюдин, плебей (исп.).

129

Гитаррон – мексиканская шестиструнная бас-гитара очень крупных размеров, традиционный инструмент мариачи.

130

Реально существующий культ «святой Смерти» представляет собой смешение доколумбовых и католических религиозных воззрений. Считается, что перед Санта Муэрте равны все, в том числе преступники.

131

«Голубка» (исп.). Популярная песня, написанная испанским композитором Себастьяном Ирадьером в 1863 г. Переводилась на многие языки мира, в том числе и на русский.

132

Дорогой, любимый (исп.).

133

Карлос Фуэнтес (1928–2012) – всемирно известный мексиканский писатель. Некоторые его произведения, в том числе и роман «Старый гринго» (1985), переведены на русский язык.

134

Марка высококачественных боевых ножей.

135

Общеобразовательный колледж Колумбийского университета популярен среди бывших военнослужащих, спортсменов и т. п.

136

Известные современные тележурналистки, освещавшие в том числе и ситуацию в горячих точках мира.

137

«Что произошло?» (исп.)

138

Не за что (исп.).

139

Мистический трактат, созданный в Англии в XIV в.

140

Для католического монашеского ордена цистерцианцев характерны аскетизм, затворничество и созерцательная жизнь.

141

Марфа и ее сестра Мария – персонажи Нового Завета. В отличие от склонной к созерцанию Марии, Марфа символизирует практичное отношение к жизни.

142

3-я Цар. 19:12. В современном переводе Библии соответствующая часть стиха звучит так: «После огня был тихий, нежный звук». В Синодальном: «…после огня веяние тихого ветра». В англоязычной традиции принято переводить: «голос» (voice).

143

Люнет (люнетта) – в архитектуре и изобразительном искусстве полукруглый элемент, расположенный над дверью или окном и ограниченный аркой. Может служить чисто декоративным целям или использоваться как дополнительное окно.

144

Водка, самогон (исп.).

145

Элемент облачения священника в некоторых христианских конфессиях – длинная шелковая лента, свисающая по обе стороны от шеи. В православии столе соответствует епитрахиль.

146

Жених (исп.).

147

Панголины – род редких млекопитающих, встречающихся в Африке и Азии. Тела панголинов покрыты крупными роговыми чешуями, лежащими внахлест.

148

«Да здравствует дон Рикардо, да здравствует дон Эскелли, да здравствует Колониа-Фелис! Вперед, фелисисты!» (исп.)

149

Песн. 6:4 (цитируется в Синодальном переводе).

150

Безумная затея (исп.).

151

До свидания (исп.).

152

Букв.: свинячий бог (исп.).

153

Цитата неточная, но важно понимать, что слово «следующий» (вместо «последний»), делающее фразу бессмысленной, употреблено в знаменитом романе Джойса намеренно.

154

Карточная игра, произошедшая от мексиканского кункена.

155

Взрывчатка, более современный и надежный заменитель динамита.

156

Да пошел ты! (мекс. исп.)

157

В фотоискусстве – период между сумерками и ночью (либо между ночью и рассветом) с особенными условиями освещения.

158

Иов 1:15 (цитируется в Синодальном переводе).

159

Адвоката, юриста (исп.).

160

С Богом, любовь моя (исп.).

161

Банши (баньши) – в ирландском фольклоре дух в обличье женщины, чьи завывания и стоны предвещают смерть.

162

Взрывчатое вещество, состоящее из аммиачной селитры и (как правило) дизельного топлива.

163

Христианские мученицы, принявшие смерть в Карфагене в начале III в. н. э.

164

Около 26 °C.

165

Девочка, малютка (исп.).

166

Мексиканский (кампечинский) луциан – вид промысловых рыб.

167

Крылатая фраза из пьесы английского писателя Эдварда Булвер-Литтона (1803–1873). Буквально «перо могущественней меча».

168

Зд.: высоких идеалов (исп.).

169

Пятизвездочный отель в центре Парижа.

170

«Телохранитель» (1961) – классический фильм Акиры Куросавы про самурая, который избавляет маленький японский городок от двух бандитских группировок, умело лавируя между ними. По мотивам «Телохранителя» был снят не менее классический ремейк – вестерн Серджио Леоне «За пригоршню долларов» (1964) с Клинтом Иствудом в главной роли.

171

Сумерки богов (нем.). Название оперы Рихарда Вагнера, отсылающее к Рагнарёку в германо-скандинавской мифологии.

172

Понятие китайской культуры, наиболее близкое к термину «социальный капитал». Родственно понятиям «связи», «блат», но не имеет отрицательной окраски.

173

Битва за американскую военную базу Кхешань стала одним из самых значительных сражений Вьетнамской войны.

174

Предмет, который некоторые католики носят по обету. Представляет собой два прямоугольных куска материи, дерева или ламинированной бумаги (на них наносятся религиозные изображения или тексты), соединенных между собой шнуром.

Content

Майкл Грубер
День мертвых

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

От переводчика

Примечания