Игорь Гриньков

БЕЛЫЙ ПИДЖАК,

или Назидательная история о пагубном влиянии чрезмерного винопития

«In vina veritas»

«Истина в вине»

(древняя латинская поговорка)

«Лучше пить и веселых красавиц ласкать,

Чем в постах и молитвах спасенья искать.

Если место в аду для влюбленных и пьяниц,

То кого же прикажете в рай допускать?»

(Омар Хайям)

«Пьяниц не люблю, трезвенникам не доверяю»

(Максим Горький)

«Пьянство есть упражнение в безумстве»

(Пифагор Самосский)

Глава I

На экзамене по политэкономии (был такой предмет в советское время).

Профессор: «Скажите, что наша страна в основном импортирует из Индии?».

Студент тупо морщит лоб и пытается мыслить.

Профессор задает наводящий вопрос: «Ну, что Вы по обыкновению пьете по утрам?».

Студент: «Рассол, что ли?».

Это повествование следует начать с того момента, когда завершилось мое почти двухгодичное хождение во Власть. За это время я успел увидеть краешек этой самой Власти изнутри, что весьма расширило мой кругозор, да обзавелся двумя-тремя представительскими костюмами, среди которых мне особенно нравился белый костюм в стиле «тропикл». Облачение в это белоснежное произведение портняжного искусства всегда сопровождалось неуловимыми ассоциациями, среди которых присутствовали легкий бриз, покачивающий разлапистые пальмовые ветви, поскрипывающий под мягкими подошвами мокасин от «Гуччи» чистый прибрежный песок, фосфоресцирующее теплое южное море, лоснящиеся от пота смуглые животы и бедра мулаток, извивающихся в пароксизмах самбы.

Но этот костюм нес на себе печать неотвратимого Рока. Не будем считать пять единичных случаев, когда он был одеваем по нужным поводам и благополучно возвращался через какое-то время на вешалку в шкаф, выполнив свою облагораживающую функцию, представив своего хозяина в роли элегантного бонвивана — баловня жизни, плейбоя и жуира. Все остальные случаи заканчивались удручающее однообразно: стоило мне одеть его, как в тот же вечер я напивался вдрызг, и наутро, наряду с тягостным похмельным синдромом, на прикроватном стуле в скомканном виде лежало нечто жалкое и грязное — вещественное доказательство моих свинских наклонностей и прямой укор непотребному поведению.

Уже после первого такого выхода в свет были безнадежно порваны брюки, не подлежащие никакой реставрации, и хоть от костюма осталась только половина — пиджак, проблема не сократилась наполовину, положение вещей от этого нисколько не изменилось. Белый пиджак стал одноразовым предметом одежды, и вписался в стереотип следующих действий: вечернее облачение, уже без «неуловимых ассоциаций» — крутая пьянка с провалами в памяти — мучительное утреннее пробуждение с отчаянным созерцанием уделанной до неузнаваемости вещи, на которой, кроме винных пятен и обильных загрязнений, можно было увидеть и кровь, и сажу, и губную помаду — ритуальное посещение «немецкой химчистки» в центре города. Только там могли восстановить первоначальный вид проклятого пиджака.

С другой одеждой подобные казусы, конечно, тоже иногда случались, но не в обязательном порядке, а заколдованный белый пиджак прочно вписался именно в такой, не поддающийся коррекции, замкнутый круг. Я суеверно стал опасаться натягивать его на свои плечи, но когда такое время от времени случалось, все повторялось по однажды уже запущенной программе.

Конечно, никакого ореола мистики вокруг белого пиджака не имелось. Он являл собой символ того состояния, истоки которого надо было искать на заре молодости, когда я после школы отправился из степной столицы изучать медицину в один южный волжский город.

Anamnez morbi[1] начиналась там. Мне, что называется, повезло. Поступив в институт, я, зеленый салага и неиспорченный провинциал, был поселен в общежитие в одну комнату с третьекурсниками, людьми солидными и опытными, сразу взявшими меня под свою опеку и начавшими активно приобщать к истинным ценностям студенческой жизни. В иерархии этих ценностей на одном из первых мест стоял алкоголь, но не как вульгарный спирт этиловый плюс вода, а как средство душевного общения, помощник при решении трудных вопросов и способ для снятия напряжений, связанных с учебой, а также как верный спутник веселого времяпровождения: вечеринок с девушками, прослушивания дефицитных музыкальных записей и прочее. Я оказался способным учеником.

Сокурсницы моих сожителей по общаге, девицы уже повидавшие всякие виды, умиленные наивным провинциализмом новичка, быстренько стряхнули пыльцу девственности с моих невинных чресел. Так что, к концу первого года обучения «курс молодого бойца» я успешно усвоил с помощью моих друзей-наставников.

Должен признаться, что разлагающее действие алкоголя проявилось не сразу. Обычно поутру, после попойки я бодро вставал с постели, не испытывая никакого дискомфорта и спускался в буфет на первом этаже, где завтракал с завидным аппетитом, покуда мои соседи по комнате томно валялись в смятых постелях, не имея сил для лишних движений. Они заметно оживлялись, когда я возвращался из буфета, прихватив специально для них свежего «Жигулевского» пива. Проурчав что-то удовлетворенно-нечленораздельное, они жадно припадали к горлышкам пивных бутылок, издавая при этом такие звуки, как будто испытывали оргазм.

Спасительный рвотный рефлекс еще действовал, и по ночам, после обильных возлияний с перебором, я подолгу «стращал» унитаз в общежитейском туалете, избавляясь не только от излишков выпитого, но и от содержимого желчных протоков. Процедура была бесконечной, изнурительной и постыдной, но, не понимая, что это нормальная защитная реакция здорового организма, я мечтал побыстрее избавиться от этого недостатка, чтобы стать настоящим стойким мужчиной, как мои соседи-опекуны.

Не оказалось рядом умного, авторитетного человека, который сказал бы: «Чувак, что ты с собой делаешь? Ты не успеешь даже глазом моргнуть, как втянешься в это дело окончательно и бесповоротно, и потом тебе будет очень трудно!»

Время начала моей студенческой жизни совпало с расцветом всесоюзного пьянства, когда трезвый человек в компании воспринимался с большим подозрением: это мог быть или безнадежно больной, или провокатор.

Вино продавалось повсюду: почти во всех продуктовых магазинах стояли так называемые «конуса» или «соски», вместительные стеклянные колбы, в которых на выбор, на разлив продавалось несколько сортов сухого и крепленого вина; к стакану прилагалась липкая конфетка на закуску. Должен для объективности заметить, что даже ординарные вина того времени, вроде портвейна «Кавказ», «17», «33», «777» и «Портвейна розового», по сравнению с нынешними опасными для жизни спиртными напитками, казались нектаром; это были натуральные крепленые виноградные вина годичной выдержки, хотя далеко и не являлись портвейнами, как таковыми. Про марочные («херес», «мадеру», «Токай» и другие) говорить вообще не стоило — это были шедевры винокуренных заводов, качественные, относительно дешевые, а, стало быть, доступные для кармана нашего брата-студента. Водку, да и вообще крепкие напитки, я тогда еще не любил: виски напоминал мне самогон не самой лучшей возгонки, можжевеловая водка — джин венгерского производства с корабликом на ядовито-синей этикетке — изделие парфюмерной промышленности. И немудрено, его надо было добавлять в коктейли в определенной дозировке, мы же глушили его гранеными стаканами.

На каждом шагу попадались заведения, которые назывались очень понятно и аппетитно: «рюмочная», «закусочная», «паштетная», «чебуречная» и так далее — не в пример нынешним названиям с претензией на американо-европейский стандарт. Тогда к рюмке пшеничной подавался ломоть истекающего жарким соком расстегая либо бутерброд с килькой пряного посола с налипшими к ее тугим серебристым бокам кусочками лаврового листа и мелкими зернышками пахучего кориандра, нынче — к водке, благоухающей нефтепродуктами, химической лабораторией или магазином лакокрасочных изделий, предлагают несъедобную сосиску в тесте. Зазывно и гостеприимно перед вами распахивались двери многочисленных пивных, стационарных и павильонов-шалманов, где к прохладному, пенистому пиву подавался не какой-нибудь эрзац в виде соленых сухариков или орешков, а настоящая волжская вобла, янтарная и полупрозрачная на просвет, с тонкими красноватыми прожилками сосудов, пронизывающими сочную рыбную мякоть. Для любителей имелась «сушка» — пересушенная, твердокаменная мелкая плотва, нестандартная воблешка и красноперка.

Разгул питейного демократизма достигал такого масштаба, что даже в институтском буфете свободно продавалось пиво, и в перерывах между лекциями можно было увидеть такую картину: преподаватель, примостившись на углу столика, поедал свою булочку с кефиром, а за соседним столом, сгрудившись, сидели студенты его курса, расставив локти среди стаканов, бутылок, рыбьих костей и чешуи…

Единственное, что нарушало романтизм приема вина, было наличие рвотного рефлекса, но он исчез довольно быстро, чуть более чем за полгода, а отсутствие похмельного синдрома создавало иллюзию, что эта беда меня никогда не коснется.

Но сколько бы веревочке не виться… Однажды утром я проснулся с мучительной острой головой болью, сопровождавшей меня весь день. Накануне мы праздновали день рождения одного капитана или шкипера небольшого судна, большого приятеля моего закадычного друга. Навигация на Волге еще не началась, и посудина, на которой отмечался юбилей, была пришвартована к дебаркадеру и вросла в прибрежный лед, на котором темнели опасные обширные полыньи. Я, вообще, удивляюсь, как в ту ночь никто из нас, гостей, не вывалился за борт, учитывая то упоительное состояние, в котором поголовно находились все участники торжества.

Но вернемся к головной боли. Это была даже не боль, а какое-то сверло, вставленное в голову и постоянно терзающее мозг. Кроме сверла, в висках плескался расплавленный свинец, а в затылке методично стучали молоточки, дробь которых усиливалась при любом, даже осторожном повороте головы. Моих старших товарищей в общежитии не было; в связи с каким-то предпраздничным днем они разъехались по домам. Так что, дать дельный совет было некому. Я пробовал прогуливаться по улицам города в надежде, что променад на свежем воздухе как-то облегчит страдания, ложился в постель, но головная боль преследовала меня неотступно, словно тень в яркую солнечную погоду. Самое интересное, что мне даже в голову не приходило, что подобное можно лечить подобным (принцип гомеопатии), а по-народному — клин клином вышибают.

Вечер застал меня одного, скрюченного в постели, в сумеречной комнате, за окнами которой постепенно безрадостно меркли отблески красного заката. Внезапно в комнату без стука ввалился однокурсник Боб (Борис) Белов, по обе руки которого находились, как пристегнутые, две красавицы — студентки Рыбвтуза. Кроме барышень, у Боба под мышкой торчал конверт пластинки популярной в наше время австралийской рок-группы «Bee Gees» чехословацкого производства и две бутылки портвейна. Минут через пять после выпитого стакана вина, под балладу «Holiday» и щебет милых девушек, я почувствовал, что моя дневная болезнь исчезла и растворилась, как летний сон, а всем моим существом овладело наслаждение, сродни нирване, разлившееся по каждой клеточке организма.

Из этого был сделан совершенно неправильный, глубоко ошибочный вывод о том, что утром здоровье не только можно, но просто необходимо обязательно поправить. Причем, речь тогда еще не шла о дозе спиртного, как о необходимом реанимационном мероприятии ради спасения жизни. Так были незаметно сделаны два роковых шага: я лишился защитного рвотного рефлекса, и сделал легкую опохмелку непременным условием начала следующего дня после принятого накануне…

Сосредоточием вечерней и ночной жизни молодежи города, кроме танцплощадок, парков культуры и отдыха и набережной, был «Брод» (производное от нью-йоркского Бродвея) — небольшой «аппендикс» на одной из центральных улиц, по правой стороне которой тянулся тенистый парк. Поверх высоких крон деревьев виднелись верхушки куполов древнего Кремля (с центральной колокольни, по преданию, беспредельщик-ушкуйник и любимый герой русского фольклора Стенька Разин живьем бросал оземь строптивых бояр), а по другую сторону сияли неоновыми огнями различные питейные заведения, куда можно было всегда заскочить на пару минут и у мокрой буфетной стойки пропустить сотку на скорую руку. Подозреваю, что в любом маломальском российском городе имелся свой «Бродвей», причем, именно под таким названием. Этот участок улицы был закрыт для автомобильного движения, и толпы молодых людей и подростков слонялись без всякой видимой цели прямо по проезжей части и по тротуарам с одного конца Брода до другого. Но эта на первый взгляд бессмысленная толчея до полуночного часа была наполнена глубоким социальным содержанием. На этом месте можно было непременно встретить нужного человека или группу людей, что при отсутствии в те времена сотовых телефонов, являлось очень важным коммуникационным средством; познакомиться с девушкой; договориться с приятелями о дальнейшем продолжении вечера или уже ночи и прочее.

Народ здесь собирался разный. Было много студентов и просто праздно шатающейся публики; выпивохи со всех близлежащих околотков слетались сюда, как мухи на продукт метаболизма; тусовалась фарца с виниловыми пластинками и шмотьем в спортивных сумках; опасными рядами двигались блатные, одетые в неизменные кепки и домашние шлепанцы; прислонившись к литой чугунной ограде парка, культивировали небрежные позы местные «бродовские» знаменитости. Злые языки указывали на некоторых девиц, которые, якобы, продавали свою любовь за деньги, но, поскольку денег у нас все равно не было, нам приходилось общаться с теми, кто шел на контакт из любви к самому процессу.

Как-то случайно я услышал разговор, происходивший между тремя сорокалетними мужчинами на углу закусочной. Один из них, с заметным оживлением и предвкушением приятного, доверительно сообщал приятелям: «Мама приготовила уточку с демьянками и дала мне на соточку «Стрелецкой», чтобы я выпил перед ужином».

Друзья с завистью смотрели на товарища-холостяка; на такой кошт от своих жен они вряд ли могли рассчитывать.

Мы частенько фланировали по Броду, а в теплое время года делали это практически ежевечерне. Во-первых, такая прогулка просто доставляла удовольствие, во-вторых, вкупе с алкоголем, выветривала из ноздрей стойкий запах формалина после посещения анатомички.

Кстати, кафедра нормальной анатомии находилась совсем неподалеку от Брода и размещалась в старом корпусе института, которое до Революции 1917 года и воцарения Совдепии принадлежало армянской духовной семинарии. Нас, студентов-первокурсников, разбивали на группы из трех-четырех человека, и мы должны были препарировать какую-нибудь законсервированную в растворе формалина конечность умершего: например, содрав задубевшую шкуру, удалив подкожно-жировой слой и фасции, выделить нервно-сосудистый пучок, обозначив аккуратной биркой каждое анатомическое образование.

Но прежде, чем приступить к творчеству, предстояло спуститься в подвал-преисподнюю анатомички и выбрать себе нужный для работы объект. В бетонный пол подвала был вмурован огромный чан, наполненный едким вонючим раствором формалина, от которого сразу начинало течь из глаз, носа, моментально возникал сухой надсадный кашель. Но то, что вам предстояло увидеть в дальнейшем, не предназначалось для слабонервных; по этой причине некоторые студенты оставили учебу. Над гладью адовой жидкости возвышались какие-то непонятные предметы. Присмотревшись повнимательнее, вы обнаруживали, что это могла быть голова, спина, согнутая в локте рука или другие части плавающих в растворе бренных тел бесхозных бомжей, предназначенных для научных целей; хоть какая-то польза по окончании жизни.

Простерилизованные неразбавленным спиртом санитары грубо и равнодушно подцепляли баграми с крючьями первое попавшееся на глаза тело, зафиксированное консервантом в самой неестественной позе, будто закоченевшее на морозе, ловко выдергивали его из формалина на дощатый помост, перекладывали на каталку; остальное предстояло делать студентам…

В нашей комнате на 2-м этаже постоянно творились всяческие безобразия. Однажды какая-то психопатка по пьяни пожелала сигануть в окно. Оконная рама вместе со стеклом со страшным звоном и грохотом разбилась, ударившись об асфальт, к великому чуду не травмировав никого из проходивших внизу людей. Ловкий Калмыков, один из наших жильцов, в последний момент ухватил психопатку за ногу, не дав свершиться суициду. Тем не менее, народу в комнату, включая коменданта и членов совета общежития, набежало несметное количество. Лишь благодаря дипломатическому таланту Дэви (в миру Слава Денисенко), удалось погасить этот конфликт.

В другой раз любознательный Калмыков решил путем эксперимента установить, сколько воды вмещает презерватив. Удостоверившись, что — ровно одно ведро, он мог бы на этом вполне удовлетворить свое любопытство. Но, как выяснилось, водка полностью лишает человека мыслительных способностей, и Калмыков выбросил раздувшийся презерватив в окно, со смехом наблюдая, как он взорвался у ног приличного прохожего гражданина в шляпе, окатив его водой от носков ботинок до самой шляпы. Возмущенный гражданин вошел в общежитие, но так и не смог выяснить, из какой комнаты метнули этот нетрадиционный предмет. Нашкодивший Калмыков, запер изнутри дверь на ключ, и мы, затаившись, не откликались на стук в дверь, изображая свое полное отсутствие в помещении.

Мы постоянно пребывали на острие всяких конфликтных ситуаций, которые возникали, разумеется, не без присутствия алкоголя.

Как-то, спокойно ужиная в шашлычной «Арарат», я, переполненный пивом, решил справить малую нужду и удалился в туалет. Друзья мои оставались за столиком. Закончив дело, я открыл дверь кабинки и увидел стоящего перед собой стеклянного от водки и обдолбленного «планом» урку в кепке и домашних шлепанцах (такая у них была мода), который держал на уровне живота вилку, явно намереваясь причинить мне тяжкий вред здоровью посредством протыкания зубьями вилки передней брюшной стенки. Мне это очень не понравилось. Друзья были далеко, а зубцы вилки торчали в каких-то двух-трех сантиметрах от тела. Наверное, инстинкт самосохранения сработал (ведь по природе я совершенно мирный человек): резким ударом головы я врезал урку по сопатке-переносице, отчего тот упал навзничь, приложившись затылком своей бестолковки к противоположной стенке, и тихо замер. У меня даже мелькнула мысль: «Вот так, наверное, и убивают человека?…». Но это не помешало мне перешагнуть через распростертого на заплеванном кафеле пола блатного, пройти в пивной зал и предупредить товарищей, что банкет следует потихоньку сворачивать, пока друзья урки не подняли кипеш.

После этого случая у меня с неделю болел лоб, и зрела умная и правильная мысль, что пьянка до добра не доведет. Жаль, что вызревавшая мысль так и не дала тогда плодов.

В другой раз мои друзья поздней ночью решили подарить своим девушкам по охапке цветов. Где их взять в такое позднее время, ни у кого не вызывало вопроса: конечно, на Главной площади, на которой среди роскошных клумб и фонтанов высилась бронзовая фигура Вождя гегемона всех стран с распростертой вдаль дланью, сурово взирающего не непутевых студентов, копошащихся внизу. Трое из наших по-пластунски утюжили клумбы, набивая перевязанные узлами рубахи разноцветными, ароматными, слегка влажными цветами; остальные стояли на васере. Если бы в ту минуту нас застукала и загребла милиция, то… прощай институт, карьера медика, белые халаты, черные сибиреязвенные карбункулы, бледные спирохеты, красные кресты и полумесяцы! Но планида была к нам тогда благосклонна…

Холерное лето 1970 года наша институтская группа встретила в разгар трудового семестра на бахчевой стоянке колхоза имени то ли «Знамя Ильича», то ли «Заветы Ильича», посреди бескрайних арбузных плантаций.

К тому времени практические врачи давным-давно забыли про эту заразу, искорененную на территории Советского Союза. Стерлись в памяти институтские знания о том, что это кишечная инфекция — болезнь «грязных рук», попросту — дрисня, хотя и чрезвычайно опасная для здоровья и жизни, и она не передается воздушно-капельным путем, вроде гриппа, острых респираторно-вирусных заболеваний и некоторых форм чумы. Поэтому сначала дело дошло до натурального анекдота. Когда первого больного холерой везли на поезде из района в Астраханскую клинику, то состав тормознули за несколько километров до города, а встречала его бригада инфекционистов, упакованных в полные противочумные костюмы: колпаки на голове, специальные герметичные очки, маски и респираторы, наглухо завязанные спереди халаты с рукавами, заправленными в медицинские перчатки, и штаны, заправленные в высокие резиновые сапоги. Это уже потом в палаты к больным заходили лишь в масках, обычных халатах и бахилах, которые снимались перед выходом из бокса.

Мы жили в мазанке, одну половину которой занимала наша группа, а вторую — ребята таджики с подготовительного курса института, плохо говорившие по-русски, но удивительно трудолюбивые, выполнявшие по три-четыре дневных нормы, в то время как мы, изнеженные горожане, едва справлялись с одной. В своей половине отгораживаться от девушек-одногруппниц не было никакого смысла, потому что мы спали под плотными, в несколько слоев марли, пологами — единственным спасением от звероподобных, огромных комаров. Кроме студентов, в подсобке проживала стряпуха, готовившая еду на всю ораву, и два бича-сезонника, зарабатывавшие себе на безденежный зимне-осенний период. Среди них выделялся азербайджанец Тельман, маленький, верткий, чернявый, с кожей более темной, чем у таджиков, на которой с трудом просматривались многочисленные татуировки с блатной символикой. Тельман не единожды побывал в качестве сидельца на зоне. Он отличился в первый же день, сожрав всю нашу аптечку, включая этаминал натрия, эфедрин и кодеин, которые тогда еще не являлись препаратами, усиленно охраняемыми госнаркоконтролем.

Спозаранку Тельман варил себе чифирь в банке из-под сгущенного молока, не допуская к этому священнодействию никого из посторонних. Он угощал чифирем и нас, но дегтеобразная горькая отрава, от которой бешено колотилось сердце и появлялась дрожь в коленках, не пришлась ребятам по вкусу. Вокруг мазанки густо зеленела дикорастущая конопля, и Тельман, поглощавший абсолютно все, что вызывает кайф, рачительно пользовался и этой природной благодатью. В порыве дружелюбия он предлагал попробовать «зыбнуть» забитую «беломорину» и нам, но «дурь» нашему брату «не покатила»; нам больше нравилось веселящее сердце вино.

Чтобы добыть вина, мы уже после обеда отряжали по графику двух добрых молодцев, на спине у каждого находился мешок со специально отобранными огромными кавунами. Нужно было преодолеть под палящими лучами южного солнца с этим тяжелым грузом несколько километров бахч и целины, чтобы успеть на 6-й разъезд ко времени прибытия махачкалинского поезда, делавшего буквально минутную остановку. Здесь и происходил бартер; веселые дагестанцы с удовольствием меняли арбузы на бутылки вина: «Один штука — на один штука!»

Это был нелегкий труд, сходить гружеными туда и обратно за несколько километров, особенно — туда, но что не сделаешь, чтобы вечером всем было хорошо! Когда темнело, и дневной зной сменялся относительной прохладой, мы усаживались под салтенью (так на местном наречии назывался навес), натершись от докучливых комаров одеколоном «Гвоздика». Вино развязывало языки, размягчало душу, делало собеседников приятными, привлекательными и остроумными. Те, кто успел сколотить парочки, прижавшись плечами, ворковали о чем-то своем.

Потом под открытым небом запаливался громадный кострище. Аполлон, прозванный так за кучерявость и древнегреческий профиль, настраивал свою «Спидолу» на волну «Радио Люксембург», и в ночную тьму-таракань, в сопровождении эфирных помех, врывались хиты того сезона: «Bridge Over Troubled Water» Simon and Garfunkel, заводная «In The Sommertime» группы «Mungo Jerry», битловские «The Long And Winding Road» и «Get Back». Словно древние язычники-огнепоклонники, мы отплясывали вокруг костра какие-то дикие танцы, отбрасывая причудливой формы и огромных размеров тени; вино сближало нас с гнездящимися глубоко в генах духами предков.

Из-за холеры все студенты, работавшие в колхозах, стали «невыездными». Карантинная служба запретила любые перемещения, и нам пришлось пролонгировать (то есть, продлить) трудовой семестр до двух месяцев. Правда, команда из нескольких человек совершила вылазку на два дня в город, но по возвращении нас ожидали медики, одетые в те же противочумные костюмы, тут же определившие путешественников-нарушителей в обсерватор-карантин. Походив несколько дней с персональными ночными вазами — горшками в руках для трехкратной сдачи анализов, мы благоразумно решили больше не испытывать судьбу.

В народе прочно утвердилось мнение, что на холерный вибрион губительно действует водка, и в ресторанах города стали сквозь пальцы смотреть на посетителей, приносящих с собой спиртное. Вот счастливый случай, когда душевная тяга совпадает с выбором лекарства! И, хотя, как медики, мы понимали, что такая профилактика — форменная лажа, все же возможность употреблять, вроде бы как для лечения, а не для банального кайфа, делала эту процедуру оправданней и осмысленней.

Поскольку спиртное выпивалось накануне без остатка, то утолять утреннюю жажду приходилось, исходя из местных условий. Аполлон выбирал на грядке самый крупный арбуз, темный и влажный от росы, и резким, натренированным ударом ребра ладони раскалывал его надвое, после чего из него руками без церемоний извлекалась сочная, красная, холодная и хрусткая мякоть сердцевины с черными и крупными, как гитарные медиаторы, семечками, здорово освежавшая наши шершавые языки и потрескавшиеся губы. Остатки арбуза, почти целого, выбрасывались на грядку в ботву.

К концу второго месяца наш трудовой коллектив оброс волосьями, изрядно пообносился; мы выглядели совершеннейшими бродягами. Я даже привез домой фотографию, на которой на песчаном бархане были запечатлены несколько моих одногруппников, включая меня самого, стоящих на песке на коленях, в рубашках и штанах, на которых явственно просматривались прорехи, с неприлично длинными по тем временам волосами и небритыми щеками. Бедная мама, увидев это фото, решила, что сын ее вступил в какую-то шайку, и уничтожила вещественное доказательство — фотографию, бесценный экспонат на сегодняшний день…

После четвертого курса мои соседи по комнате в общаге все как один поступили в филиал Военно-медицинской Академии, в другой, более северный город. Но я не остался сиротой, поскольку уже обзавелся компанией по интересам, часть которой состояла из коренных жителей города. Поэтому, у нас всегда имелась возможность беспрепятственно собираться то на одной, то на другой квартире-флэте, слушать без помех «The Beatles», «The Rollng Stones», «The Doors», «Pink Floyd», «Creedence Clearwater Revival» и другие модные рок-группы, беседовать о преимуществах того или иного направления в западной молодежной музыке под мелодичное звяканье стаканов, наполненных мудрым портвейном, уединяться с девушками в соседней комнате или, на худой конец, в кухне или в ванной.

Не надо только думать, что «наша компания» была лишь примитивной потребительницей вина, рок-н-ролла и секса. Отнюдь!!! Мы и Жана Поля Сартра почитывали, и запрещенный самиздатовский Александр Исаевич гулял у нас по рукам, и премудрости Зигмунда Фрейда нами постигались, да и занятия по основным институтским дисциплинам не забывались окончательно. Правда, на эти занятия катастрофически не хватало времени, поэтому перед зачетами и сессиями начинался форменный штурм.

Некоторые из нас играли на музыкальных инструментах, неплохо рисовали, пописывали стишки; у Вайса, например, получалось очень недурно, но он быстро спился. Конечно, это были потуги провинциального интеллектуализма, но я не вижу в нем никакого принципиального отличия от столичного.

Как это ни странно, но кое-кто из нашей братии принимал участие в общественной жизни института. Я, например, в составе редколлегии занимался выпуском стенной газеты «Collega» — огромной бумажной простыни, склеенной из множества ватманских листов, на пол-институтского коридора. Я отвечал за общее художественное оформление, раздел карикатур и колонку юмора, которую мы готовили с моим закадычным другом Володей Морозовым. Там попадались стебы, которые нам очень нравились, например: «При совершении обряда обрезания раввин местной синагоги хватил лишнего» или «Новости: На острове Кюсю ничего нового».

Делать газету приходилось, стоя на коленках, в просторной ленинской комнате. Туда почему-то иногда заглядывал заведующий кафедрой психиатрии, профессор А. М. Халецкий, от которого так и веяло психоанализом и несоветским аристократизмом. Видя меня, одетого в нарочито драные джинсы и свитер, с длинными волосами на прямой пробор, он произносил снисходительно и с обворожительной улыбкой аспида на голом блестящем черепе: «Богема!..»

Да, в жизни мы были, естественно, прежде всего, раздолбаями!

Между прочим, при всей ориентированности на западные культурные ценности, мы любили свою страну, к людям иных национальностей относились не просто терпимо, а практически не делали различия между ними. Да иначе и быть не могло. В нашем кругу, кроме русских и татар, были евреи, армянин. С земляками-калмыками у меня вообще были прекрасные отношения. Старшие из землячества даже присматривали, чтобы нас, студентов младших курсов, кто-нибудь не обидел. Чего мы не признавали, так это Систему. Вернее, делали вид, что не признавали, существуя, вроде бы параллельно, но, потребительски пользуясь тем, что она предоставляла: бесплатное обучение в вузах, в дальнейшем — обеспеченную работу и бесплатное жилье. Правильнее будет сказать, что мы демонстрировали свою отстраненность от внешних проявлений Системы в виде слишком явных перекосов: всяческих ленинских зачетов, субботников и демонстраций (хотя и посещали последние; все — таки — лишний повод выпить), комсомольских собраний, идеологических запретов на любимую нашу литературу, музыку и живопись.

По-своему мы были даже патриотичны. Когда Валерка Хряк, у папаши которого Лева Кольчевский снимал комнату, услышал о том, что Левка поговаривает об отъезде в Израиль, то он сразу предложил ему поискать другое пристанище до отбытия на «землю обетованную». Мы могли ругать свою страну, но очень не любили, когда это делали другие, чужие люди…

Всякие курьезности встречались на разухабистой нетрезвой дорожке. Как-то мой приятель Самвел, полугрузин-полуармянин, пригласил меня на вечеринку с взрослыми дамами, одна из которых, его пассия, являлась к тому женой преподавателя нашего института. Бесшабашный и рисковый тга (парень — по-армянски) был мой приятель Самвел! Хозяйка, недавно разведенная, в годах между тридцатью и сорока, занимала просторную квартиру с паркетом и высоченными потолками (эти дома в центре города строили после войны немецкие военнопленные, на совесть и по-немецки добротно). Где обретался изгнанный муж-журналист неизвестно, но, полагаю, не в таких хоромах. Прежде чем отправиться на «парти», мы с Самвелом основательно заправились разливным хересом в винной лавке «у пани Моники»; было такое знаменитое заведение.

На вечеринке нас ожидали нарядно одетые дамы, шампанское и Том Джонс, натужно ревевший из динамика проигрывателя. На руках хозяйки квартиры были натянуты тонкие черные нитяные перчатки длиной до локтя.

«Какой шик!» — мелькнуло у меня в полупьяном мозгу. Юноши, то есть мы, пользовались у дам успехом. Самвел успел даже пару раз нырнуть со своей половиной в смежную комнату, откуда возвращался с горящим взглядом; южный темперамент не позволял ему дождаться конца застолья и танцев. Внезапно, в самый разгар интеллигентного веселья, в квартире появился муж Ирины-хозяйки. У него, видимо, имелся запасной ключ. Он смотрел на этот шабаш как-то сокрушенно и лишь с ноткой горького сожаления сказал: «Вот уже и до мальчишек докатилась?!»

Самвел со сжатыми кулаками готов был вступиться за честь женщин, но я был настроен более миролюбиво. В глубине души мне было даже жаль этого здоровенного бородатого дядьку, которого, мало того, что выгнали из собственной квартиры, да еще беспардонно наставляли ему рога с пацанами-студентами. До разборок дело не дошло, разведенный муж безнадежно махнул рукой, взял из книжного шкафа несколько книг и удалился, ссутулив широкие плечи.

Когда дело дошло до логического финала, то уговаривать меня особенно не пришлось. Но утром я испытал настоящее потрясение. Разлепив глаза, я с ужасом обнаружил, что у лежавшей рядом со мной женщины отсутствовала правая кисть руки. Сначала я решил, что это алкогольные глюки начались, но, сопоставив ее вчерашний наряд с перчатками, надетыми, очевидно, на протез руки, понял, что похмелье здесь не причем. Эстетические мои пристрастия были сильно уязвлены, поэтому я прошлепал в кухню, достал из холодильника оставшуюся водку, выпил полстакана и стал ждать внутреннего примирения между эстетикой и действительностью. После второй порции внутренний конфликт был, если и не исчерпан полностью, то основательно сглажен теплой волной алкоголя, разлившегося по телу.

В кухне появилась Ирина с видом побитой собаки, робко присела ко мне на колени, боясь посмотреть в глаза (протез был уже на месте, но без всякого камуфляжа). Я обнял ее за плечи, дав понять, что все нормально, и мы уже совместно приняли на грудь остатки водки, скрепив, таким образом, любовь и дружбу.

Так я поселился на некоторое время у Ирины. Она преподавала в школе английский. Очень быстро я сообразил, что несчастная женщина была законченной алкоголичкой. По утрам, собрав в кулак все свои силы, она наспех наводила небрежный макияж и с тяжелыми, мучительными вздохами отправлялась на работу. Я же совсем ударился в праздную жизнь, почти забросил посещение лекций в институте, заменив их возлежанием на удобном диване, почитывая четырехтомник Хемингуэя из библиотеки ее бывшего мужа, слушая изрядно надоевшего Тома Джонса; другие пластинки с записями песен Радмилы Караклаич, Сальвадора Адамо и исполнителей советской эстрады меня абсолютно не вдохновляли. Мне не хватало только халата, чтобы сходство с гончаровским Обломовым было окончательным. А что, не такой уж и отрицательный персонаж, этот симпатичный Обломов?!

Иногда я выходил из дома на набережную попить пива. Где-то около пяти вечера возвращалась измученная, груженая тяжелыми сумками Ирина. Каждый день стоил ей огромного напряжения сил, которых едва хватало до вечера. Бросив сумки на паркет в прихожей, она прямиком шла в кухню, на ходу откупоривала купленную по дороге домой бутылку водки и тут же выпивала одну за другой пару рюмок. Придя в себя через несколько минут, она становилась знакомой мне Ириной, ласковой, преданной и послушной. Начинала заниматься домашними делами, готовить ужин, который частенько перерастал в многолюдное застолье с обилием спиртного, потому что редкий вечер к нам кто-нибудь не заглядывал на огонек.

Чтобы поддерживать такой образ жизни, нужны были деньги, и немалые, явно превышающие размеры учительского жалованья. Я стал замечать, что из квартиры постепенно исчезали различные дорогие вещи: то хрусталь, то сервиз, то ковер.

Причин, по которым я ушел от Ирины обратно в общагу, было несколько. Я не очень уютно ощущал себя в роли альфонса — мужчины на содержании у женщины. Потом, я почувствовал, что начинаю натурально спиваться; лекалы будущего белого пиджака уже где-то выкраивались. В довершении ко всему, стало очевидным, что при таком житье-бытье я просто завалю предстоящую летнюю сессию…

Круг моих знакомств расширялся. Появились друзья-фотографы, ребята постарше лет на пять, которые давали нам, студентам, возможность подзаработать. Каморка из двух комнат, где размещалась их фотолаборатория, располагалась рядом с набережной Волги и гордо называлась «фирмой». С началом навигации, когда в город приплывало до несколько туристических теплоходов в день, запарка на «фирме» начиналась настоящая. Туристы традиционно фотографировались группами на главной площади города в первой половине дня. Отснятые негативы надо было спешно отпечатать, чтобы к отплытию теплоходов распространить фотографии среди туристов и получить «бакшиш». Рабочих рук не хватало, поэтому привлекались волонтеры из числа студентов, которые с пачками глянцевых фотоснимков сновали по теплоходам и реализовывали продукцию. «Глава фирмы» Роман Козлов, еврей с русской фамилией, был не жаден на деньги и платил нам по червонцу в конце вечера. Единственное, чего он терпеть не мог, так это дешевого альтруизма; деньги надо было заработать. Считаю, что это правильный подход.

Заработанные червонцы пропивались в тот же вечер в кафе «Лето», открытой площадке у реки, с полосатыми зонтиками-тентами над столами, и доброжелательно относившимися к нам молодыми, доступными официантками, всегда радостно приветствовавшими наше появление: «Ага, наши мальчики пришли!».

Нам, особенно молодежи, нравилось разыгрывать из себя этаких кутил — прожигателей жизни; мы засовывали в кармашки белых накрахмаленных передничков официанток смятые рубли, чем еще больше поднимали в их глазах свой рейтинг. В этой компании очень скоро я стал пользоваться заслуженным авторитетом, излечив, как будущий доктор, от триппера некоторых невезучих товарищей. Поэтому Роман приблизил меня к себе, стал давать особые поручения, да и «гонорары» мои выросли значительно.

Первый мой серьезный конфликт с Системой возник в конце третьего курса, почти перед самой сессией. Как-то раз ко мне в гости в общежитие пришли уже пьяные однокурсники. Один из них, дошедший до невменяемости, когда все хочется ломать и крушить, оборвал радиопроводку в коридоре, лишив весь этаж удовольствия слушать бой курантов и одиннадцатичасовую производственную гимнастику. На Совете общежития, куда я был вызван как смутьян, мне дали трехдневный срок для устранения обрыва и восстановления бесперебойного радиовещания. Я почему-то крайне легкомысленно отнесся к заданию и не уложился в указанный срок. Через день после окончательной даты ко мне в комнату зашел председатель Совета общежития и, испытывая непонятную неловкость, скороговоркой сообщил, что сегодня, в 16 часов меня вызывают на расширенное заседание Комитета комсомола института.

Когда я явился на заседание, то увидел, что народу на него вызвано порядочно. По какой-то причине нас не оставили в коридоре, приглашая по очереди, а завели всех скопом в просторную комнату Комитета ВЛКСМ и даже предложили сесть. Я чинно присел на свой стул. Среди членов Комитета было несколько знакомых, и это вначале придало уверенность. Но они вели себя отчужденно, только один или двое сухо кивнули головой в виде приветствия; так что излишняя, необоснованная уверенность быстро испарилась.

Первым рассматривалось заявление хорватки Оралицы, одетой во все импортное студентки (лучше бы она оделась попроще!), в котором она просила разрешить ей летом поездку к родственникам в Югославию. Слово взял Главный Комсомолец института Изя Горланд.

Изя выстроил свое выступление политически зрело и грамотно:

— Товарищи, члены комитета комсомола!

Мы ознакомились с заявлением студентки Оралицы. Стремление встретиться с родственниками всегда следует приветствовать, но, надо сказать, что это родственники дальние, что очень существенно. В прошлом году Оралица уже выезжала к ним в Югославию, и мы тогда не чинили ей никаких препятствий, позволили ей выезд за границу.

После такой преамбулы почему-то захотелось дать товарищу Изе по морде.

Но он продолжал:

— Я должен вам напомнить, товарищи, что Югославия не является в полном смысле страной социалистического лагеря. Ее руководитель Броз Тито потворствует империалистическим кругам, проявляет недружественное отношение к нашей стране.

Тут Изя Горланд многозначительно посмотрел на синюю джинсовую юбку «Levi Straus», туго обтягивающую бедра Оралицы, как на явное доказательство проявления недружественного отношения к СССР и потворства империалистическим кругам.

— Частное посещение, скажем прямо, почти капиталистической страны может привести к формированию взглядов, чуждых советским людям, комсомольцам, к их моральному разложению.

Я предлагаю на этот раз в просьбе студентки Оралицы отказать. Кто за это предложение, прошу проголосовать?!

Члены Комитета комсомола дружненько, все как один, подняли руки, и униженная Оралица, дразня аскетов в скромных галстуках синим коттоновым фирменным знаком морального разложения и упадка, удалилась из помещения.

По моим совершенно точным данным, пламенный комсомольский вожак товарищ Изя Горланд давно уже греет свои немолодые кости и суставы под горячим солнцем «исторической родины» — Израиля, а вот тогда, с его легкой руки, хорватке Оралице было отказано в посещении родственников, проживающих в Югославии. Да и некоторые из нас, выпивох, разгильдяев, политически подозрительных личностей, так и не удосужившихся изучить «Малую землю» и «Целину» товарища Леонида Ильича Брежнева сподобились сделать потом что-то полезное для здравоохранения своей страны.

Наконец дошли до моего вопроса. Оказывается, оборванная радиопроводка в общежитии была лишь формальным поводом для обсуждения: на меня давно уже поступали сигналы. Как выяснилось позже, в нашей компании оказался засланный стукачек, который регулярно докладывал куда надо, чем мы занимаемся, какие настроения царят в нашей среде. И если Оралица только потенциально имела возможность морально разложиться, то я разложился уже полностью и окончательно. Мы и музыку слушали неправильную («Катюшу», признаюсь, не спевали), и анекдоты рассказывали с антисоветским душком, и спиртное пили, и не с теми девушками проводили время, и читали что-то весьма далекое от проповедуемых образцов, и к общественно-политической жизни института относились спустя рукава. Вот стоящий перед вами недостойный комсомолец сдал Всесоюзный Ленинский зачет всего лишь на тройку!

Посему, товарищ Изя Горланд предложил исключить меня из рядов ВЛКСМ и выселить из общежития. Что и было поддержано большинством членом Комитета. Справедливости ради, должен сказать, что несколько человек воздержалось от голосования. Странно, что исключение из комсомола не повлекло за собой автоматического отчисления из института; я объясняю это каким-то сбоем в работе Системы.

Исключение из комсомола явилось для меня шоком: уж так мы были воспитаны со школьной скамьи. Но друзья на «фирме» быстро меня успокоили, проведя сеанс доморощенной психотерапии. Налив более половины стакана водки и, дав закусить куском соленой осетрины, Роман проникновенно и доходчиво внушал: «Не бзди, студент! Главное, что из института тебя не выперли, и ты имеешь шанс стать хорошим врачом. А комсомол — так и хер с ним! Мы вот не комсомольцы, а на табак, водку и хлеб себе зарабатываем. А ваш Изя — не еврей, а натуральный «поц» (на «идиш» — нецензурное название мужского полового органа)! И в комсомоле вашем одни говнюки и засранцы собрались! Учись быть свободным человеком!»

В тот вечер я был пьян до умопомрачения. Лежа на топчане в прокуренной до синевы каморке «фирмы», я видел над собой небеса в алмазах, а среди них уже четко прорисовывались контуры белого пиджака…

В перестроечные годы многие жулики и проходимцы, сидевшие в местах не столь отдаленных за уголовные преступления, а также не совсем здоровые на голову личности, обретавшие в психушках-дурках, объявили себя страдальцами за торжество Демократии и получили статус несгибаемых борцов с Тоталитаризмом. Мне в ту пору тоже можно было объявить себя диссидентом, уже в младые годы раскусившим гнилую сущность Режима, и претерпевшим за это всяческие гонения. Но что-то мешало сделать это. Зато к любой Системе у меня с той поры выработалась стойкая идиосинкразия — особый вид аллергической реакции.

Глава II

Профессор на лекции с трудом взбирается на кафедру и пишет мелом на доске: «Идея».

Студенты записывают в тетради: «Идея».

Профессор продолжает писать: «Идея».

Студенты начинают недоуменно переглядываться.

Наконец, после третьей попытки профессор коряво выводит на доске: «Идея нахожусь?»

Предваряя начало второй части, хочу коротко остановиться на некоторых причинах, которые побудили меня взяться за перо и написать эту очень личностную, почти автобиографическую повесть. Первое, что я услышал от знакомых и близких людей, прослышавших о моей неразумной, с их точки зрения, затее: «Ты что, с ума сошел, совсем рехнулся!?! Разве нормальный человек станет публично рассказывать о своих пороках или болезненных пристрастиях? Только мазохист какой-нибудь или очередной любитель геростратовой славы! Зачем портить себе репутацию? Возьми уж тогда псевдоним, что ли, если так уж невтерпеж!».

В точности повторялась народная, и, на мой взгляд, довольно сомнительная мудрость: «Грех не беда — молва нехороша!».

Это все равно, что: «Воровать не грешно, главное — не попадаться!».

Возможность спрятаться за забрало псевдонима позабавила, но особенно не воодушевила. В голову приходили какие-то претенциозные глупости типа Игоря Забарханного, Гарри Черноземельского или Зултурганского, Маныча-Погудельского. Чушь, одним словом!

В небольшом городе, где, как поется в одной старой матросской ливерпульской песне, все жители спят, накрывшись одним одеялом, делать что-то под грифом «совершенно секретно» — по крайней мере, смешно. У нас любой чих в 1-ом микрорайоне тут же отдается громогласным эхо в Сити-Чесс или в районе «Поля чудес». И как бы ни надувал спесиво щеки тот или иной известный деятель, народная молва безошибочно доносит — пил, стервец, и не единожды, «Тройной одеколон» вкупе с «Огуречным лосьоном», причем, прилюдно и не таясь.

Профессиональной репутации «признательные показания» повредить никак не могут; что заработал своими руками и головой, то — твое, оно никуда не денется. Ты хоть запейся в молодости, но если дело свое познал и разумеешь, выполняешь его качественно, как следует, то будь ты хоть ведьмаком, извергающим из ноздрей снопы искр, на основной продукции никакое позорное клеймо не появится! Другое дело, если окончательно пропиты мозги и утрачены рабочие навыки. Тогда можно смиренно сказать: «Мир тени его, когда-то он что-то умел, но это было в далеком прошлом, и об этом не стоит даже вспоминать!»

Так стоит ли изображать из себя, простите, целку в публичном доме? Нормальный человек поймет все правильно, а дефективные субъекты литературно-художественные журналы и книги, как правило, не читают.

Другой вопрос, ради чего это делается? Люди, не мне чета, в различных формах и различными способами исповедовались в своем пагубном влечении к алкоголю, в иллюзорной надежде предостеречь грядущие поколения. И каждый — на основании собственного трагического опыта, с силой и мощью таланта, присущему каждому из них.

Джек Лондон — в своем автобиографическом романе «Джон Ячменное Зерно», рассказавший о своей гибели как индивида и писателя. Виль Липатов — в пронзительной повести «Серая мышь», описавший человека в последней стадии алкогольного разложения. Михаил Булгаков — в рассказе «Морфий», с дотошностью истинного клинициста показавший все этапы становления законченного наркомана. Венечка Ерофеев — в классической ернической поэме «Москва — Петушки», смешной и такой страшной, заглянувший в самые черные глубины русского российского пьянства. Список этот можно продолжить.

И что же, после этих исповедей-предостережений человечество перестало пить или убавило свою тягу к саморазрушению? Да ничуть не бывало.

И неужели я льщу себя надеждой добавить что-то к тому, что сделали эти и многие другие незаурядные люди? Но, как бы тщетны не казались усилия каждого отдельного человека, пока существует возможность остановить на краю пропасти хотя бы одну людскую пропадающую душу, это надо делать обязательно.

Не стану скрывать, что и элемент фрейдовского психоаналитического метода — катарсиса присутствует в этой идее: выплескивая на бумагу свои воспоминания, страхи, переживания и сострадание к себе подобным, попробовать добиться очищения духа и, таким образом, решить чисто терапевтическую задачу. А вдруг, это, кроме кого-то другого, и мне самому поможет?…

Но вернемся к тому периоду, на котором заканчивалась первая часть повести, когда в неведомой портняжной мастерской фасон белого пиджака был уже окончательно определен.

Скитания по квартирам студента, изгнанного из общежития, никак не назовешь трагедией, это обычное будничное, житейское явление, даже интересное с какой-то стороны. Но лишение членства во Всесоюзном Ленинском Коммунистическом Союзе Молодежи делало меня в некоторой степени изгоем, и поначалу тяготило. По крайней мере, мне так первое время казалось. Потом мне стало — плюнуть и растереть!

Я сменил множество мест. Проживал на случайных съемных квартирах; у друзей; у подруг, но, как только с их стороны появлялись первые симптомы посягательства на мою свободу и независимость, я мигом бесследно испарялся. Жил у родственников по материнской линии в районе Трусово на другой стороне Волги, носящем имя революционера, чья фамилия почему-то очень ассоциировалась у меня с нижней деталью мужского исподнего белья; на улице имени руководителя восстания рабов в Древнем Риме; и, наконец, в районе со странным названием Криуши. Этимология этого слова мне неизвестна. Не знаю, у кого там были кривые уши, но дома в этом месте стояли в основном деревянные, покосившиеся, вросшие в солончаковую землю, с кирпичными цоколями, покрытыми и разъеденными рапой. Такое прекрасное захолустье, что даже кинорежиссер Леонид Гайдай, выбирая место для съемок очередного фильма из жизни занюханного уездного российского городка, остановил свой выбор именно на нем. Благодатная натура оказалась, ничего не скажешь!

Несмотря на обманчивое внешнее убожество, зайдя внутрь иной кособокой деревянной лачуги в два этажа по скрипящей лестнице с отвалившимися от времени перилами и проваливающимися ступенями, вы могли быть поражены открывшимся перед вашим взором роскошным внутренним убранством, полным набором советской мечты о материальном счастье: богатыми огромными коврами, которые не висели разве что только на потолках; замечательными чехословацкими люстрами; коллекционным фарфором и хрусталем, в тонких гранях которого проскальзывали искры-всполохи — родные сестры звезд Эльдорадо; многочисленными корешками, желательно, чтобы в тон обоев, дефицитных, и поэтому особо престижных книг, страницы которых никем и никогда, похоже, не перелистывались.

Встречались, правда, и другие интерьеры: дешевые коврики с русалками во фривольных позах на потертых дерматиновых диванчиках времен НЭПа, колченогая, самодельная мебель, «лампочки Ильича» в обрамлении антикварных абажуров с висящей грязноватой бахромой, откормленные пруссаки, нагло разгуливающие по столу среди немытой посуды, борода паутины по углам, стены, оклеенные плакатами вместо обоев, которые тоже были дефицитом.

Люди здесь жили разные, но преимущественно зажиточные татары — рубщики мяса на рынках, работники советской торговли, заготовители. Примечательны Криуши были также тем, что тут всегда без труда можно было разжиться «планом», то есть анашой. И хотя тема наркотиков напрямую не связана с моей личной эпопеей, поскольку в лоб меня не коснулась, но не затронуть эту проблему просто невозможно из-за ее актуальности в настоящее время и страшных бед, которые она уже принесла и принесет в будущем.

В мой родной город эта зараза в конце 60-х и в начале 70-х годов еще широко не проникла, по крайней мере, в те далекие лета никто из моих сверстников с ней не сталкивался. Но, там, где я учился, она уже была довольно обыденным явлением, хотя, пока еще не конкурировала с винно-водочными изделиями. В туалетах зимних танцплощадок при Домах культуры и отдыха вас сразу обволакивал густой, насыщенный, маслянистый, чуть сладковатый запах «шмали», от которого начинала кружиться голова и появлялась истома в теле. Там в перерывах между танцами анашу курили открыто, не особо заботясь о конспирации.

Экзотическое слово Indian cannabis не употреблялось, его просто никто не знал; имелись вполне понятные синонимы из жаргона наркокультуры: «план», анаша, «шмаль», «дурь». В основном, потребителями были шпана, блатные-уголовники, и лишь небольшая часть «нормальных» молодых людей. Но самое прискорбное, что наркотики стали проникать в стены вузов, в том числе и моей Alma Mater. На нашем курсе был (я повторяю «был», а не учился), например, такой студент, Вова Дасаев, ныне, естественно, покойный, — однофамилец славного вратаря «Волгаря», московского «Спартака» и сборной Союза по футболу. Не знаю, каким образом он втянулся в это дело, но уже на первом курсе он постоянно носил в кармане «заряженный» шприц-«баян» (сленг наркоманов) и во время лекций «двигался» — колол наркотик в бедро прямо через брюки. Его быстро вычислили и перед изгнанием из института вызвали на заседание ректората.

Заведующая кафедрой английского языка профессор Л. А. Татаринцева, думаю, из чисто женского любопытства спросила: «Володя, скажите, что Вы ощущаете, когда делаете, ну, это…?»

Дасаев по обыкновению явился в ректорат под изрядным кайфом и, будучи неглупым от природы, решил поглумиться напоследок над уважаемой аудиторией: «Вы можете мне не верить, но в этот момент я ощущаю, что готов умереть за Родину!!!».

Профессор Татаринцева даже глаза зажмурила от сладкого ужаса, смешанного с восторгом, после такого неожиданного пафосного ответа, что, впрочем, не предотвратило отчисление Дасаева из института.

Был еще один наркоман-студент, которого я лично знал, Слава Ткачев, однокурсник моих сожителей по комнате в общежитии. Но это был элитный потребитель. Единственный сын обеспеченных родителей, Слава проживал в отдельной большой комнате роскошной номенклатурной квартиры и имел все, о чем мог мечтать обычный студент: ежедневные деньги на карманные расходы, превышающие размеры месячной стипендии, стереосистему, лучшие импортные пластинки, редкие книги, модную одежду и обувь. Он был умен, дороден телом, по-мужски красив в своих дымчатых очках в солидной роговой оправе, начитан и хорошо воспитан. Его мать работала большим начальником в Управлении аптеками области, и Слава имел возможность пользоваться чистым заводским «марафетом»-морфином, а не каким-то ужасным варевом вроде «ханки» или «химки», от которых мозги выворачиваются набекрень минимум через полгода.

Но «чистота» наркотика вовсе не обозначает его безопасность и безвредность. Уже на первом курсе Слава женился, и каждая очередная беременность его жены заканчивалась выкидышем, что, я думаю, напрямую было связано с пагубным пристрастием мужа. В конце концов, они развелись. Как и большинство наркоманов, Слава не перешагнул 40-летний жизненный рубеж.

Коля Погорелов (Никсон) пригоршнями (жменями, как любил говаривать один мой друг) глотал таблетки кодеина, запивая их вином. И таких было немало. Три-четыре личных эксперимента с анашой мне понравились, но эйфория от спиртного доставляла мне большее удовольствие, так что, к счастью, дружбы с наркотой у меня не получилось.

Более того, я испытывал какой-то необъяснимый безотчетный подсознательный страх перед инъекционными наркотиками. Во время медсестринской практики после 3-го курса мы дежурили в качестве ночных палатных медсестер-медбратьев в хирургическом отделении Кировской больницы. Нынешних строгостей с учетом использованных медикаментов тогда не было, все было достаточно формально и строилось на доверии и предпосылке, что никаких злоупотреблений с лекарствами по природе у медиков быть не может. Перед началом очередного ночного дежурства старшая медсестра выдала мне вместе с остальными медикаментами два бумажных пакета, в одном из которых находились ампулы с промедолом, в другом — ампулы с омнопоном. Я должен был в определенные часы сделать обезболивающие уколы тяжелым послеоперационным больным и расписаться в специальном журнале. Использованные ампулы наутро никто скрупулезно не пересчитывал, да и технически существовала простая манипуляция: вколи больному анальгин с димедролом, себе — наркотик, а надломленные ампулы помести в нужные пакеты. Лишь бы с отчетностью было все в ажуре!

Когда часть процедур была выполнена, в моем мозгу внезапно промелькнула быстрая и острая, словно молния, импульс-мысль: «А, может, попробовать!?» Мне стало страшно оттого, что эта мысль вообще смогла появиться, даже в такой предположительной форме. Долго сидел у ночного окна за процедурным столиком, пока окончательно не пришел в чувство, убедив самого себя, что мысль эта не моя, чужая и дикая.

Внутреннее животное ощущение того факта, что мой организм не в силах противостоять никакому препарату, вызывающему привыкание (алкоголь в расчет вообще не принимался, ведь он легально продавался в магазинах), уберегло меня от наркомании.

Кстати, от многих коллег я слышал впоследствии, что на том или ином этапе соблазн «ширнуться» возникал и у них; к счастью, многие его преодолели.

Сдается мне, что такая беспечность царила не только в Кировской больнице, так что ручеек оттока наркотиков из лечебных учреждений имел именно такую природу. Некоторые наши коллеги даже не хотели задуматься над тем, а каково же приходится онкологическому больному, раздираемому ужасными болями, которому вместо промедола, хоть на короткое время утоляющего страдание, вкалывали пустышку?

Сейчас распространение наркомании в нашей стране приняло характер неуправляемой эпидемии, грозящей национальной безопасности государства. Всемирная Организация Здравоохранения в конце 90-х — начале 2000 годов провела фундаментальное исследование с привлечением множества специалистов, с обработкой статистического материала по многим странам и использованием метода математического анализа и моделирования. Результатом этого исследования стал вывод: любая страна, в которой около 7 % населения пристрастилось к наркотикам, не имеет будущего, она обречена на деградацию и медленное вымирание. По официальным данным Российской статистики (а все знают, что за лукавая штучка — наша официальная статистика), почти 4 % россиян являются наркоманами. На самом деле этот процент, безусловно, выше.

Предлагаю угадать с трех раз: какое будущее ожидает нас и наших детей?..

Но давайте вернемся в не столь далекое прошлое и продолжим наше повествование. Учиться на четвертом курсе стало гораздо легче, так как за спиной остались предметы, для которых надобна чугунная задница. Латынь, анатомию, гистологию логикой не поймешь, тут требуется элементарная зубрежка. С четвертого курса пошли в основном клинические дисциплины, контакты с пациентами, а это довольно интересно.

На «фирме» Романа Давидовича Козлова я наконец-то перешел на водку (просто другое там не пили). Это самый «честный» из спиртных напитков, если такое употребление уместно в данном случае. Другие алкогольные изделия прикрываются всяческими вкусами, букетами, ароматами, запахами. Противная, горькая водка честно выпивается для достижения основной и единственной задачи — как можно быстрее опьянеть без всяких там красивых прикрытий. Поэтому она в России — лидер в мире спиртного.

Или от того, что я стал пить крепкие напитки или по логике развития болезни, у меня появились пугающие провалы в памяти. Сидишь, бывало, за столом в окружении любимых или незнакомых людей, тебе хорошо, пьешь, как положено, не опережая членов коллектива, душа начинает воспарять в космические выси или погружаться в гинекологические глубины, и вдруг… Черная Пустота. Провал. Утром первым делом ориентируешься на местности, выясняешь, где ты хотя бы приблизительно находишься. Обнаружив оторопело рядом чье-то женское тело, после осмотра-обследования досадливо и болезненно морщишься: «И где я вчера мог подцепить такого крокодила?»

Осторожно, дабы не разбудить ненароком «рептилию», начинаешь лихорадочный поиск чего-нибудь для опехмелки. Если везло, и ты находил искомое, то после употребления наступал период занятия умеренной самокритикой, не переходящей еще в самобичевание: «Нет, раньше я куда более избирательней был!»

Кроме головной боли и общей муторности, стали ощущаться, как выражаются медицинские работники, вегетативные расстройства: легкая дрожь в пальцах (пока еще не до такой степени, чтобы не застегнуть гульфик на брюках), учащенное сердцебиение, повышенная потливость — гипергидроз. Пока все эти неприятные симптомы моментально купировались одной 50-100-граммовой дозой «лекарства». Вот когда бы насторожиться, да куда там!..

Тем временем, коммуникабельный Роман Козлов познакомился с коллегой по «цеху» — Дмитрием Мурашко, художником-фотографом гайдаевской киногруппы из «Мосфильма», снимавшей в городе одну из новелл Михаила Зощенко в фильме «Не может быть». Почетный гость сначала посетил «фирму», а затем пригласил нас в свой номер в гостинице «Лотос»; угощение, естественно, — за счет «аборигенов», которые и так должны были быть счастливы от одного лицезрения столичной знаменитости. Кстати, таких знаменитостей на Москве хоть пруд пруди!

Но знаменитость, толстый седовласый мужчина в возрасте слегка за сорок, вела себя достаточно просто, представившись нам, молодежи, коротко: «Дима!»

Пока мэтр с набитым нежным малосольным заломом ртом, не забывая опрокидывать через равные промежутки времени очередную стопку, вещал нам всяческие мосфильмовские байки, мы смиренно делали вид, что нам все это очень интересно. Роман поддерживал беседу, задавая коллеге вопросы. Мурашко неожиданно спросил у Козлова: «Роман, скажите, а Вы еще не пишете книгу?»

Роман слегка опешил и как-то пристально посмотрел на Диму; они, что там, в Москве все на собственных книгах помешались? Ну что мог написать 26-летний Роман Давидович Козлов, в детстве мечтавший поступить в медицинский институт, но залетевший по малолетке за хулиганку, немного посидевший на «киче», прошедший курсы фотографов и ныне делающий «халтуру» (его собственное выражение) на Новогодних елках, летних туристах и на передовиках производства предприятий города? В глубине души Рома, конечно, не был удовлетворен своим положением разъездного фотографа, хотя материально был обеспечен хорошо: натура у него действительно была художественная, артистическая.

Тем не менее, он с полной серьезностью ответил, что пока только занимается сбором материала.

Дима, прожевывая следующий волжский деликатес, заметил: «Думаю, Роман, у Вас очень интересная книга должна получиться!»

В комнату неожиданно зашел сам Леонид Гайдай. Сухой, немногословный, как мне показалось, замкнутый в себе. На данный момент его интересовало не святое искусство, а цены на судака.

Кстати, тот же Дмитрий Мурашко спустя срок поведал нам, что перед выездом в Москву Гайдай купил по дешевке отборных судаков, лично выпотрошил и подсолил, чтобы довезти в сохранности домой. В этом не было ничего удивительного. В эпоху нехватки абсолютно всего, кроме вина и водки, даже такие люди, как всесоюзно известные, популярные кинорежиссеры, не брезговали такими способами «подхарчиться».

Те, кто видел фильм «Не может быть», должны помнить Дмитрия Мурашко, снявшегося в мизерном эпизоде, где он играет самого себя. Это момент, когда франтоватый герой Олега Даля, затянутый в черный бархатный сюртучок, напевая про Купидона, пронзающего своими стрелами сердца, выходит на набережную Волги, а в углу кадра фотограф в белом балахоне снимает с помощью допотопной камеры и магния двух усатых джигитов-велосипедистов, одетых в кепки-аэродромы и полосатые футболки. Так вот, фотограф в белом балахоне и есть Дмитрий Мурашко.

Сближение со старшим по возрасту Козловым привело к тому, что кроме дел, связанных с фотографией и выпивкой, у нас появились и общие амурные интересы. В один непродолжительный период времени мы с Романом «дружили» с двумя великолепными в физическом плане, породистыми особами, аспирантками педвуза, большими интеллектуалками и очень, ну, очень культурными девушками, к сожалению, сильно испорченными эмансипацией. Вот когда я воочию убедился, что чрезмерное увлечение эмансипацией — не есть хорошо. Мелко, по-птичьи, но очень культурно прихлебывая коньяк из фужеров и, прикуривая одну сигарету от другой, наши подруги могли часами рассуждать о Кафке, экзистенциализме, Годаре, Кейдже и Штокгаузе, в то время как пепельницы были переполнены окурками, в мойке горой громоздилась немытая, грязная посуда, а на креслах беспорядочно валялось всякое женское барахло, включая смятые колготки. Хмуро выпивая водку и дожидаясь момента, когда дамы наговорятся о Высоком, и можно будет приступить к делу, Роман мрачно и неодобрительно говорил мне:

— Смотри, какое страшное явление — эти «эмансипе»! Подальше от них нужно держаться нашему брату, за версту обходить. Ну, перепихнуться там с ними, пистон поставить, вещь, безусловно, нужная. Но, Игорь, не дай тебе Бог жениться на «эмансипе», тогда у тебя в доме будет точно такой же срач!

Уверен на сто процентов и даже готов побиться об заклад, что они даже в рот берут, используя нож и вилку. А если тебе вдруг захочется узнать про этого, как его, Штокгаузена, что ли (начитанный Роман умышленно исказил фамилию композитора-авангардиста), возьми энциклопедию.

У самого Романа была жена Фаина, девушка из приличной еврейской семьи, которую он впервые увидел во время сватовства. Так что, отношение к брачным узам у него было правильное, по-иудейски формально ортодоксальное, хотя и со специфическими особенностями. Сам Рома был так же далек от иудаизма, как я от христианства, но раз у них с Фаиной рос пацан, то, значит, брак — дело серьезное и весьма ответственное. А интрижки на стороне, по философии Козлова, вовсе не означали измены супруге. Причем здесь супружество и шалавы?

Внимал я своему старшему товарищу, впитывал, как губка, в общем-то, правильные наставления, да и водку пить старался с ним в унисон. Но если Роман Давидович так и остался на всю жизнь просто выпивающим человеком, может быть, выпивающим чуточку больше положенного, чем считают некоторые наркологи-ханжи, то мне на роду было написано другое.

В этот период я мог «поднять на грудь» изрядное количество «беленькой», до одного литра в сутки и более. Это считалось хорошим бойцовским качеством, и я в душе тихо гордился данным обстоятельством, почти достижением. Во время застолий, чтобы достичь желаемой нормы, обеспечивающей полный комфорт и кураж, приходилось выпивать с опережением тостов, а часто обходиться и без оного устаревающего разговорного жанра. Что еще больше вселяло оптимизм, это то, что довольно часто на протяжении почти всего вечера мне удавалось сохранять контроль над собой, то есть, над выпитым, но, увы, провалы в память случались все чаще и чаще.

Кроме «фирмы», где царил «мальчишник», наша компания (по мнению деканата — «моральные уроды») собиралась на квартирах Юли Кузнецовой, Аполлона и Фаридона — маленького, херувимоподобного, всегда модно одетого татарина, давно отчисленного с курса, но по привычке кентовавшегося со своими старыми друзьями по институту.

У Юли мать-врач регулярно брала в больнице ночные дежурства, и в эти дежурства вся проказница-ночь была в нашем распоряжении. К Юльке во время наших шумных посиделок частенько захаживали соседки, две сестры-консерваторши, и худая, почти прозрачная, веснушчатая, рыжая девушка-хиппица Надя, при виде которой всегда возникало непреодолимое желание покормить это истощенное создание с мотками тяжелых бус и цепочек на субтильной цыплячьей шейке. Пока мы нестройными, нетрезвыми голосами горланили:

«Yesterday,

All my troubles seemed so far away…», -

консерваторши с любопытством, иронически посматривали на скопище простолюдинов со столь низкопробными вкусами и деликатно старались не выдать свое истинное отношение к нашей так называемой «музыке», хотя винцо, следует отметить, пили исправно. В качестве альтернативы одна из них могла сесть за пианино и с чувством исполнить «Appassionata» Людвига Ван Бетховена. В отличие от знаменитого рок-барабанщика 60-х годов Ринго Стара, ответившего на вопрос журналистов, как он относится к Бетховену: «Я его люблю. Особенно его стихи», — мы знали, что «Appassionata» очень ценил Вождь мирового пролетариата-гегемона Владимир Ильич Ленин. Так и вставала зримо перед глазами картина: Вождь, намаявшись на заседании Совнаркома, где, скажем, решался сложный вопрос о замене продразверстки (это когда вооруженные люди силой выгребали у крестьян подчистую зерно из амбаров) на твердый продналог, возвращался вместе с товарищем Каменевым или с товарищем Зиновьевым в свою маленькую кремлевскую квартирку, и по пути вопрошал у собеседника: «А не послушать ли нам, батенька, перед обедом «Appassionata»?»

Смежив веки, откинувшись бочком на спинку дивана, с большими пальцами рук, засунутыми в проймы жилетки, под звуки «Страстной» сонаты Вождь предавался мечтам об окончательной победе Мировой Революции.

Но Юлины соседи жаловались матери на шум в квартире в ее отсутствие, и число визитов к Кузнецовой пришлось поневоле сократить.

Мама Коли-Аполлона была куда более либерально настроенной. Работая прозектором в патологоанатомическом отделении, насмотревшись на непрочность хрупкой человеческой субстанции, то бишь — организма, она резонно считала: «А где же еще мальчикам и девочкам встречаться, чтобы пообщаться, послушать музыку и немножко выпить? Не в этих же грязных и противных ресторанах-кабаках?»

Насчет «немножко» она слегка ошибалась, постоянно видя на столе одинокую, торчавшую, словно фаллос в пустыне, початую бутылку вина, тогда как весь остальной арсенал таился в недрах объемистых портфелей, очень модных среди студентов того времени. Причем, ценность портфеля, независимо от того, кожаный он или из кожзама, возрастала прямо пропорционально от количества вмещаемых в него бутылок.

Хороший по всем стандартам портфель должен был, помимо всего прочего, вмещать и тяжелую стеклянную пивную кружку емкостью 0,5 литра, обязательную принадлежность «правильного» студента. Этот предмет был таким же индивидуальным средством, вроде зубной щетки. Пить пиво из другой посуды не то, чтобы возбранялось, но считалось в нашем кругу признаком дурного тона.

В дом Фаридона меня влекло совсем другое. Тетя Галия, мать Фаридона или Фреда, как называли его друзья, всегда привечала меня как-то особенно, зная, что я иногородний студент, а, значит, по ее разумению, всегда голодный. Поэтому она готова была закормить меня татарскими кушаньями, а стряпуха она была отменная, буквально до заворота кишок. До сих пор во рту стоит вкус сочных мясных кайнаров, подобных я сроду нигде и никогда не ел. Малограмотная, но одаренная природным умом, полная, миловидная и очень подвижная, она была мотором в доме, и даже ее муж, этот мрачный заготовитель коровьих шкур и неразговорчивый мусульманский деспот, как мне кажется, не принимал ни одного важного решения, не посоветовавшись с женой. Причем, хитрая тетя Галия обставляла все таким образом, что муж пребывал в полной уверенности, что эти решения — плод его собственных размышлений; умница жена не выпячивалась вперед, не нарушала национальных и религиозных традиций.

В доме Фреда был полный достаток, поэтому у моего друга всегда водились деньги, что его, собственно, и сгубило. Он, нигде не работая, регулярно посещал бары и рестораны, и пил каждый день.

Но настоящей причиной моих посещений дома Хабибулаевых была подруга сестры Фреда Гюзель, которая иногда появлялась там. Впервые увидев ее, я понял, что погиб, причем, в этом ощущении гибели были смешаны горечь и сладость, как джин и тоник в хорошем коктейле. Ее имя было для меня Волшебством, а сама она была живым Чудом. Глядя в ее лицо, я не мог даже точно определить его черты; все заполняли слегка раскосые темные глаза, даже не глаза, а Очи, в глубоком омуте которых я барахтался и медленно тонул.

Иррациональность такого чувства сродни помешательству, но как хорошо быть иногда сумасшедшим!

Я твердо знал, что девушка, что называется, не про меня: старше года на три-четыре, из другой среды, с другими планами на жизнь, которые давно определили ее родители. Мне даже в голову не приходило, что мы можем быть близки. Я сидел с Фредом на веранде дома за столом, старался меньше пить и просто любовался ею, как диковинной вещью, дорогой старинной картиной или драгоценным камнем, покрытыми бронированным стеклом от налетчиков-грабителей.

Мы с ней почти не разговаривали, а те редкие взгляды-стрелы, которые Гюзель метала в мою сторону, вносили окончательное смятение в душу и расстраивали нервы.

Чрезвычайно восприимчивой к романтизму оказалась проспиртованная душа!

Мерзавец Фред-Фаридон издевался: «Для начала я подарю тебе тюбетейку, а потом тебе надо будет обязательно принять ислам! Я дам рекомендацию мулле! Обрезание он сделает под наркозом, ха-ха-ха!»

Прагматичный Козлов рассудил так: «Да, околдовала тебя эта татарка. Тут я вижу два возможных варианта: тебе надо или выбросить ее из головы, как наваждение, или переспать с ней!»

Циничный по отношению к женщинам, закадычный друг Морозов посоветовал: «Да трахни ты ее, со всем пролетарским гневом!».

Ему хорошо давать такие советы: его отец — рабочий, а мой — врач. Где я этого гнева напасусь?

Вот он весь мужской шовинизм без прикрас, философией которого является вульгарный физиологизм, основанный на посыле о первородном превосходстве мужчины над женщиной, хотя, чего уж там греха таить, без физиологии в этом деле, ну уж никак не обойтись! Иначе получается странный микс из писем лейтенанта Шмидта даме, с которой он имел удовольствие проехать всего несколько часов в вагоне паровоза в позе египетской статуи, сидя на разных скамьях, из «мыльных опер» и из чего там «платонического» (уж не из жанра унисекса ли этот «платонизм»?).

Но и сводить все только к проблеме клитора, как это пытались представить мои друзья, мужланы-материалисты, означало отбросить в сторону метафизический компонент, составляющий основную прелесть отношений к Гюзель: все эти сердечные вибрации и спазмы дыхания, приступы полного оглупения, возникающие при одном ее появлении.

Эта история закончилась, казалось бы, прозаически, хотя и вполне закономерно. Тем не менее, оставшийся прекрасный след воспоминаний, может быть, самое лучшее, что было в жизни. И еще один урок: о любой женщине, с которой впоследствии сталкивала судьба, я старался оставлять в памяти самое хорошее, напрочь зачеркивая негатив; ведь они дарили мне частицу самих себя. Без этого существование любого из нас напоминало бы пресный, черствый чурек.

В один прекрасный день родители Фаридона собрались на несколько дней в гости к родственникам. Фред тут же организовал вечеринку с танцами, на которой, естественно, присутствовали обольстительная Гюзель и ее вздыхатель, на удивление, практически трезвый. Танцуя расслабленно-медленный, чувственный блюз чернокожего американца Би Би Кинга, ощущая под рукой податливый, упругий стан партнерши, а на щеке — прядь ее волос, источающих пряно-медовый запах, я окончательно потерял голову и стал искать своими губами ее губы…

Когда все завершилось, и бурный вулканический период сменился неустойчивым эротическим штилем, Гюзель, поправляя свои густые, тяжелые, чудные волосы, источающие пряно-медовый запах, и, мерцая в полумраке комнаты телом богини, проговорила грудным голосом: «Считай, что между нами ничего не произошло, хотя мне было с тобой очень хорошо! Больше мы с тобой не встретимся. У меня есть жених, и через полгода должна состояться свадьба. Так оно и будет. Постарайся просто не забывать меня. И запомни: я тебя люблю!»…

«Любознательные» студенты знали наперечет всех преподавателей института, питавших слабость к спиртному. Все слои общества без исключения были заражены к тому времени в той или иной мере пьянством и алкоголизмом.

Так на военной кафедре, которая проходила в студенческой среде под кодовым названием «дубовая роща», служил некий майор с двойной кличкой Слоник и Конус. Слоник — потому что формой и размерами ушей, а также носом, удивительно похожим на хобот, он напоминал это экзотическое животное. Конус — потому что, закончив занятия на кафедре, прямой, как шпала, с огромным портфелем в руке, он неторопливо отправлялся пешком домой, по пути заходя в каждый магазин, где торговали разливным вином, где выпивал ровно один стакан крепленого красного. Мы не поленились проделать с ним весь маршрут, следуя на некотором удалении от майора Конуса, и подсчитали абсолютно точно, что таких кратковременных остановок Конус делал ровно шесть — по числу магазинов. Причем, нигде он не закусывал (не считая мятой карамельки), а от магазина до магазина походка его становилась все более печатно-строевой, а осанка — все более прямой и горделивой. Одновременно нами был проведен хронометраж времени, который установил, что общее время от института до дома, включая заходы в магазины, встречающиеся по пути, составило 45 минут. Это означало, что через каждые 7,5 минут Слоник-Конус вливал в себя полный стакан винища емкостью 220 грамм. То есть, менее чем за один час он поглощал через относительно равные промежутки времени около трех бутылок крепленого вина. И так каждый день (про воскресные дни мне ничего неизвестно).

Утром на кафедре Конус был неизменно подчеркнуто подтянут, чисто выбрит и ясен взглядом, без малейших признаков похмельной помятости на мужественном лице с непропорционально большими ушами. Вот что значит закалка и выучка офицера, пусть и не боевого, а институтского, паркетного, в советское время!

Как-то поутру мы пили пиво в открытом павильоне неподалеку от автовокзала. До революции там располагался Владимирский кафедральный собор, после революции — черт те что, а в период моего обучения на врача — автовокзал областного значения. Сейчас, после реставрации капитализма и самого здания церковь снова использует его в своем первоначальном значении.

Попивая свежее холодное «Жигулевское», мы вдруг обратили внимание на странную фигуру, в которой не сразу распознали профессора, заведующего одной из кафедр, которую мы прошли уже на первом и втором курсах. Уже немолодой в те годы профессор слыл большим ценителем женской красоты, и некоторые студентки, прослышав об этом, приходили на экзамен максимально декольтированными и в откровенно коротких юбках. Но необходимо было еще иметь соответствующие внешние данные: длинные ноги, роскошный бюст, и взгляд, сулящий негу и исполнение самых необузданных желаний. С этими студентками экзамен проходил в форме неформального собеседования, с обязательным возложением доброжелательной профессорской ладони на круглую коленку экзаменуемой и с непонятным перешептыванием при максимальном сближении лиц.

В настоящий момент странная фигура имела трехдневную щетину, потухший взор, спортивное поношенное трико с обвисшими пузырями на коленях, засаленный стеганый ватник-фуфайку, надетый на голое тело, обрезанные высокие калоши на босу ногу и вместительный солдатский чайник, явно предназначенный для пива. Преисполненные уважения, мы не позволили профессору стоять в очереди; ему сразу же выставили еще не тронутую кружку, а один из наших, овладев чайником, устремился в конец очереди. Профессор сначала даже испугался, но напряжение его исчезло, когда выяснилось, что его экзамен мы давно уже сдали, и, значит, не «шестерим» ради отметки, а делаем все исключительно из искреннего уважения к высокому авторитету достойного человека. Это окончательно его растрогало.

На пятом курсе некоторые студенты нашей группы, в том числе, естественно, и я, полностью пропустили цикл госпитальной хирургии, попросту пропьянствовали весь цикл. Клич бросил закадычный друг Володя Морозов: «А не ударить ли нам по чувизму!?»

Воспользовавшись тем, что у Сяткина, нашего одногруппника, пустовал целый особняк, мы понатаскали туда ящики вина, понавезли чувизма и пришли в себя, когда цикл госпитальной хирургии благополучно закончился.

Приближалась летняя сессия. Реального времени отработать цикл до начала экзаменов не оставалось совершенно. Было над чем задуматься.

Вот мы и думали, сидя на деревянной веранде, расположенной на 17-й пристани, за столиком, уставленным вином и обложенным чалками воблы. Эта веранда была незатейливым сооружением малых архитектурных форм, выполненным из дерева. На второй этаж вела лестница, к перилам веранды и краю крыши были прибиты продольные планки, густо обвитые плющом и диким виноградом, не пропускающими прямые солнечные лучи, но через которые свободно проникала прохлада с Волги. В глубине заведения располагался буфет, тускло поблескивающий разнокалиберными бутылками и разноцветными этикетками. Над буфетом висела чудовищная, писаная маслом копия картины Шишкина «Утро в сосновом бору». Все располагало к отдохновению от мирской суеты, но настроение у нас было самое мрачное.

И вот, как по заказу, на веранде появился наш ассистент с кафедры госпитальной хирургии, к которому мы уже неоднократно подкатывались, но получали ледяной отказ. Он пришел в сопровождении двух или трех коллег-хирургов. Молодые врачи долго топтались у буфета, мучительно и безнадежно шаря по карманам, сумев наскрести мелочи всего на одну жалкую бутылку вина. С этим недостойным трофеем они примостились за угловым столиком, ощущая свою ущербность от невозможности полностью удовлетворить свои потребности.

Мы правильно рассудили, что терять все равно нечего, и, набравшись нахальства, появились у их столика, держа в каждой руке по бутылке вина, приговаривая при этом лицемерно: «От всей души, от всей души!!!»

Вместе с вином на столике оказались зачетные книжки, открытые как раз на той страничке, которая требовала вожделенного автографа. Наш ассистент даже крякнул от досады: «Вот, черти, даже здесь выследили!»

Но под сурово-выжидательными взглядами своих спутников безропотно полез в портфель за авторучкой. Мы вежливо поблагодарили ассистента за правильное понимание проблемы и скромно удалились на свое место, пожелав преподавателям приятно провести вечер.

В настоящее время сооружение малых архитектурных форм — простая деревянная веранда — давно снесена и на ее месте находится что-то бетонно-серое, не имеющее «лица». Так постепенно из наших городов исчезают места, которые мы помним и с которыми связаны самые разные воспоминания.

Был еще один ассистент с кафедры физики, кстати, принимавший у меня вступительные экзамены в институт. По утрам на него просто жалко было смотреть; болезненное внутреннее состояние слишком явно проступало в его внешнем облике. В перерывах между семинарами и лабораторными занятиями он отлучался из здания института, а по возвращении смущенно прикрывал рот носовым платком. К концу занятий речь его становилась смазанной и мало разборчивой. Несмотря на светлую голову (в плане физики и математики), вскоре его уволили из института. Некоторое время он работал простым учителем физики в школе, а затем покинул, вынужденно, конечно, и ее. Несколько раз я встречал его на улице в обществе таких же бывших интеллигентов. Потом я узнал, что он скончался от сердечного приступа в возрасте менее 50-ти лет. Мне жаль, что он не нашел в себе силы противостоять напасти: как педагог, он был хорош, к нам, студентам, относился по-человечески и во время зачетов никогда не вымогал на выпивку. Значит, чувство порядочности и собственного достоинства сохранил…

Иногда по субботам после окончания занятий я отправлялся на автобусе к родному брату отца и своей бабушке, проживавшим в сорока километрах ниже по течению Волги, в селе под названием Икряное. Родина отца располагалась в месте впадения небольшой речушки Хурдум в основное русло Волги. В детстве я застал положение вещей, когда название села полностью соответствовало действительности. В каждом леднике (холодильники были редкостью) имелась икра, не говоря уже о рыбе осетровых пород, тем более — о частиковой. В войну село выжило только благодаря реке. Раньше через Хурдум ходил паром, и чтобы попасть в низовья Волги по суше, надо было подолгу выстоять в очереди, потому что пропускная способность старого парома была невысока. Потом на этом месте соорудили бетонный мост, сразу решивший проблему автотранспортного движения.

Мне нравилось приезжать сюда. На берегу лежали днищами вверх просмоленные лодки (на местном диалекте — бударки), от которых исходил приятный запах древесины и смолы, к которому примешивались запахи реки, гниющих рыбацких снастей и еще чего-то такого, что с трудом поддается определению, но всегда характерно для пресноводных мест, у кромки воды и суши. Вокруг сновали хищные чайки, выхватывающие из воды мелкую рыбешку.

В один из первых приездов в Икряное, еще на первом курсе, я посетил местные танцы. Посещение нельзя было назвать удачным. Я пригласил потанцевать девушку, которую, оказывается, никак нельзя было приглашать. Тактично дав закончиться музыке, меня тесным кольцом обступили местные ребята и пригласили для беседы за пределы танцплощадки. Там мне основательно набили морду, недвусмысленно дав понять, что нечего всяким заезжим городским пижонам фаловать и зариться на местных барышень, особенно на потенциальных невест известных всему селу пацанов.

После этого, во время посещения Икряного, вечерний культпоход на танцы в мою программу не входил. Родственники встречали меня радушно. По субботним вечерам у дяди Саши и его жены существовала устоявшаяся традиция ходить в гости к знакомым. Жена дяди Саши была большой любительницей выпить, поэтому, побаиваясь своего строгого мужа, она в разных, самых невообразимых местах, тайком тарила емкости с брагой. Видя во мне родственную душу, перед уходом в гости, она показывала мне некоторые «нычки» и очень доверительно сообщала, что я могу пользоваться этим добром, сколько душа пожелает.

Как я теперь думаю, к тому времени у меня уже сформировалась психологическая зависимость к алкоголю. Я чувствовал себя комфортно, лишь выпив определенную дозу спиртного. Причем, давно миновал период, когда индивидуальное употребление считалось мной чем-то зазорным и постыдным: вот, в коллективе, это нормально! Какая разница, в коллективе или без коллектива; это условность, придуманная самим человеком, чтобы оправдать себя!

Лежа на диване перед черно-белым телевизором, в полном уединении, обложившись дядькиными журналами «Вокруг света», я с удовольствием отпивал крупными глотками из большой кружки сладковатую с кисловатой горчинкой брагу, листал страницы журналов, останавливаясь на интересных статьях. До тех пор, пока в голове не возникало знакомое ощущение приятной затуманенности, а изображение на экране не превращалось в бесформенное голубое пятно.

Глава III

Один приятель приглашает другого на вечеринку с девушками: «Правда, все они страшненькие. Но выпьешь грамм 150 водки, покажутся красавицами!».

По прибытии на вечеринку приглашенный отзывает товарища в сторонку и сообщает на ухо: «А знаешь! Я, пожалуй, столько не выпью!».

Второй серьезный звонок (первый — это выселение из общежития и исключение из комсомола в конце третьего курса) прозвенел для меня после окончания пятого курса и прохождения двухмесячных офицерских сборов в танковой учебке близ поселка Шали в Чечено-Ингушетии. По возвращении в город постоянной дислокации, то есть, обучения, наш курс должен был сдавать через неделю государственный экзамен по военной подготовке и получить после сдачи военные билеты офицеров запаса медицинской службы Советской армии.

Прибытие на место постоянного расквартирования ознаменовалось бурным банкетом, который начался в известной шашлычной «Арарат», затем продолжился у всех по-разному, а завершился тоже по-разному…

Еще до пробуждения, я всем стылым нутром почувствовал, что нахожусь в очень нехорошем месте. Не решаясь открыть глаза, по звукам и запахам, я все больше укреплялся во мнении, что место это чрезвычайно нехорошее.

Да, это был вытрезвитель! Большая комната, окрашенная отталкивающей грязно-зеленой краской (и где только такую отвратную выпускают?) с характерным казенным колером, с забранными решетками окнами, обитой железом дверью с глазком и с двумя рядами кроватей, на которых под простынями на матрасах были пришиты обыкновенные медицинские клеенки на случай слабости мочевого пузыря кого-либо из клиентуры, со специфическими красноречивыми разводами. Теперь оставалось выяснить, как и, главное, за что я сюда попал? Разрешение этого вопроса не заставило себя долго ждать.

Зычный голос сержанта, вошедшего в палату (не в камеру, а в палату, учреждение — хоть и милицейское, но с гуманным медицинским уклоном) заставил похмельную братву, кряхтя, постанывая и откашливаясь, встать с коек и проследовать в коридор. Здесь всю публику, облаченную в трусы (от семейных, застиранных и обтруханных до крайности или стоящих колом до кокетливых плавок, которые были в явном меньшинстве), разделили на две неравные части. Первым надлежало просто заплатить штраф за ночлег и «услуги» и катиться к чертям собачьим. Меньшая часть по пьянке натворила что-то предосудительное, и ей предстояло теперь еще пройти через горнило суда, который должен был определить степень тяжести содеянного и вынести решение о наказании. Я, к великому огорчению, оказался именно в этой второй, меньшей части. Нам выдали в смерть измятую одежду, засунутую на ночь в полотняные мешки, и стали оформлять бумаги для предстоящего суда.

Вам известен способ превращения человека в бесправное, пугливое существо со всеми имеющимися в природе комплексами неполноценности? Достаточно не дать ему утром побриться, почистить зубы, чтобы уничтожить зловонное, как логово стервятника, дыхание, облачить в одежду «а ля клошар»[2], отобрать документы, и результат достигнут.

Наконец, я все же выяснил причину, по которой мне выпал удел наверняка быть осужденным за мелкое хулиганство. Раздутый от важности возложенной на него ответственной миссии, источающий крайнюю брезгливость и презрение по отношению к «клиентам отрезвительного заведения», буквально сочившиеся вместе с потом и жиром из его пор, толстопузый лейтенантик примерно моего возраста зачитал протокол, согласно которому, вчера, около полуночи, я, находясь в состоянии алкогольного опьянения сильной степени, имел наглость справить малую нужду непосредственно на угол РОВД Кировского района. Был ли это фасад или задняя часть учреждения, в протоколе не уточнялось. Но то, что место не оказалось центральным входом, хоть в малой мере служило слабым утешением и не грозило самой радикальной расправой. Конечно, ужасно стыдно и недостойно помочиться на стенку милицейского участка или отдела, поэтому пузатый не по годам лейтенантик воспринял дерзостный факт не только как проявление крайнего неуважения к власти, но и как личное оскорбление. Со злорадной мстительностью в голосе он предположил, что меньше чем 10–15 суток за такое правонарушение суд мне не определит: «А еще студент-медик! Хотя, может быть, уже бывший!?»

Этого парня в детстве, по всей вероятности, перекормили рыбьим жиром, отсюда проистекала его явная нелюбовь к медицине.

Неприятности никогда не приходят одни: это затертая банальность, но в то солнечное, хотя и очень пасмурное в душе утро, все было именно так. Кто-то дернул меня за рукав. Обернувшись, я увидел еще одного служителя по отрезвлению масс, старшину-татарина, худого и неказистого, на котором милицейская форма висела, словно на вешалке: «Меня ты разве не помнишь? Меня зовут Анвер? Когда ты вчера сопротивлялся и брыкался, то ударил меня ногой по лицу. Что я скажу начальству, своей жене и взрослым детям?»

Действительно, на роже старшины Анвера под левым глазом расплывался синюшно-багровый кровоподтек. Но недаром я уже прошел цикл судебной медицины, чтобы сразу определить, что это далеко не свежий вчерашний фингал, а срок его образования соответствует не менее трем суткам. Глаз не был заплывшим, отек мягких тканей полностью отсутствовал, а по периферии подглазничного украшения явственно просматривалась кайма с прозеленью. Но вступать в полемику по актуальным вопросам судебно-медицинской экспертизы в моем положении было нецелесообразным.

Вымогатель Анвер продолжал с унылыми интонациями: «Я, конечно, могу написать рапорт, тем более, что и свидетели есть. Тогда вряд ли ты пойдешь по мелкому, тебе светит другая, серьезная статья: сопротивление сотруднику милиции при исполнении. Но мне тебя жалко, ты такой молодой, не хочется портить тебе жизнь!»

Общение с Романом Давидовичем Козловым научило меня конкретике при решении некоторых финансовых вопросов, поэтому я спросил кратко: «Сколько?»

Оказалось, что для компенсации физического и морального ущерба, «причиненного» старшине медицинского вытрезвителя Анверу, находившемуся в момент причинения ему телесных повреждений при исполнении служебных обязанностей, требовалось 100 рублей (по тому времени — почти месячная зарплата врача), причем, именно сегодня к 16-ти часам дня.

Нашу партию, ожидавшую суда и мучимую похмельем, долго мурыжили в райотделе, пока, наконец, не подкатил автозак облегченного типа, и нарушителей общественного порядка стали посписочно грузить в это средство перевозки неблагополучных и крайне беспокойных граждан. Я благодарил Небеса, что нас не повели в это раннее утро под конвоем пешком; расстояние от районного отдела милиции до суда той же инстанции было сравнительно невелико. Но даже на этой короткой дистанции при пешей «прогулке» шанс встретить кого-нибудь из знакомых или преподавателей был необычайно высок, а при моей природной застенчивости выдержать такое было просто невозможно.

В народном суде Кировского района молодой судья-татарин, лет на 10 постарше меня (везло мне в утро на представителей этой национальности), очень внимательно прочитал две или три бумажки-документа (мое дело), осмотрел иронически мой растерзанный вид и неожиданно начал рассуждать вслух: «Если я определю Вам несколько суток административного ареста, то этот факт, наверняка, станет известен в институте, что в обязательном порядке породит определенные, нежелательные для Вас проблемы. Да и негоже студенту-медику, без пяти минут врачу, мести тротуары нашего не слишком чистого города. Поэтому я постановляю, Вам надлежит уплатить штраф в размере 100 рублей. Вы согласны?»

Еще бы, не согласен? Я готов был по-братски сжать в своих объятиях этого наимудрейшего, несмотря на молодой возраст, из судей. Какое тонкое понимание человеческой психологии и натуры! Как он предугадал, что мне лучше заплатить любую сумму денег (впрочем, на текущий момент в моих карманах не завалялась даже жалкая копейка), чем стоять, как у столба гражданской казни, посреди тротуара с метлой в руке, с позорным, хоть и невидимым клеймом осужденного за мелкое хулиганство!

На радостях я даже забыл, что на мне висит штраф за пользование благами вытрезвителя; в итоге набегало около 215 рублей, включая «ясак» вымогателю Анверу.

Судья вежливо продолжал: «Молодой человек! Позвольте дать Вам один совет, хотя это и не входит в мои функции. Я понимаю, что вчера у Вас был достаточно веский повод, чтобы выпить. Но постарайтесь держать себя в руках, Вы не производите впечатления потерянного человека. До свидания!»

Выйдя из здания суда, я стал ворочать тяжелыми мозгами, где же мне раздобыть, причем, быстро, такую кучу денег? Только «фирма»! У меня под ногами с утра, еще с вытрезвителя, суетился тщедушный мужичок, потиравший теперь от удовольствия потные ладошки: «Хороший человек, судья! Мне тоже выписал штраф. А то жрать десять дней ихнюю баланду, язву заработать можно. Пойдем, братан, опохмелимся. У меня есть место, где мне наливают в долг. В другой раз, коли доведется встретиться, ты угостишь меня».

Вот оно алкогольное братство! В тяжелую минуту тебе всегда нальют, причем только из одного соображения — человеку худо.

Похмелье, даже отсроченное по непредвиденным обстоятельствам, не утрачивает от этого своей необходимости, а наоборот, нужность и желанность его многократно усиливается. Поэтому я решил немного повременить с решением финансовых вопросов и отправился со своим новым знакомым в его «место». Место это оказалось задним двором кафе-стекляшки на берегу Волги, где мы расположились на пустых деревянных ящиках — таре из-под водки, а мой товарищ отлучился на несколько минут. Я же погрузился в тяжкие раздумья. Деньги я, разумеется, найду, в этом я не сомневался.

Но впервые в голове стали возникать вопросы, которые раньше я себе еще никогда не задавал. Прежде всего, меня, словно древесный червь, точила мысль, что при любом самом благоприятном раскладе (в плане полной конспирации имевших место событий) так дальше дело не пойдет. Даже если все утрясется (или устаканится) наилучшим образом, я, оказывается, уже настолько втянулся в пьянство, что это стало создавать серьезные проблемы, мешающие мне нормально учиться и жить. Кроме всего прочего, пришлось признаться себе как на духу, что период психологической зависимости от спиртного, создающий ощущение комфорта, плавно и незаметно стал перерастать в зависимость физическую, к счастью, еще не сформировавшуюся окончательно.

Мои вполне разумные мысли были прерваны победоносным возвращением товарища по вытрезвителю, держащего большой палец правой руки, словно плебей на трибуне Колизея во время гладиаторских боев, торчком вверх, а левой рукой удерживающего за горлышки две бутылки винища и до безобразия залапанный стакан. Жажда и общее недомогание, а также перенесенные волнения, заставили отбросить в сторону знания, которые внедряли в наши не очень толковые головы на кафедрах микробиологии, инфекционных болезней, организации здравоохранения и общей гигиены, поэтому, экономии ради, лишь для видимости, слегка ополоснув стакан жидкостью из одной бутылки, мы приступили к процессу «оживления».

Очень быстро выяснилось, что двух бутылок оказалось явно недостаточно, но мой благодетель не врал, что пользовался в этом месте определенным кредитом, поэтому он сделал второй заход и вернулся с аналогичной дозой.

Солнце стояло почти в зените, когда я сообразил, что следует заняться и неотложными делами, поэтому, сердечно распрощавшись с новым другом, отправился на «фирму». Романа на месте не оказалось, в наличии был лишь Толик по прозвищу Доктор. Они с Козловым на паях занимались фотографическим делом, хотя Рома был формальным лидером и «руководителем», — «заведующим» мастерской, и отчетность с выручкой в центральную контору доставлял сам. Прозвище Толика — Доктор было связано с тем, что после школы он, как и его «шеф» Роман, делал пару попыток поступить в медицинский институт, врачом хотел стать, но попытки оказались неудачные, а потом его загребли в армию. Дальше пути его сошлись с Романом Давидовичем, и они занялись денежной по тем временам халтурой — фотографией.

Отличительной особенностью Толика Доктора была исключительная преданность своему другу и шефу, за него он готов был порвать глотку любому. Надо сказать, что Роман никогда не злоупотреблял этим обстоятельством и платил ему той же монетой, зная, что на Толика можно положиться в любой ситуации. Он был на сто процентов уверен, что Доктор честен в любом деле и никогда не заныкает даже малую часть денег, и дележ у них был также абсолютно честный — поровну.

Кроме того, Толик был исключительным трудягой, очень бережливым, если не сказать, скаредным; деньги он аккуратно откладывал на покупку дома, куда собирался привести мифическую для всех невесту, к спиртному относился если не равнодушно, то без должного пиетета, без крайнего повода рюмку не поднимал и в питье был умерен.

Выслушав мое бормотанье, Доктор после некоторого раздумья сказал, что слезами и слюнями делу не поможешь, общей кассой из-за отсутствия Романа он распорядиться не может, поэтому поможет мне из собственных сбережений.

Мы отправились в его жилище, расположенное в настоящих трущобах неподалеку от Татар-базара, где он обитал в маленькой, темной, с облупленными от постоянной сырости стенами, полуподвальной комнатушке-келье. Через единственное замутненное, заросшее со стороны улицы грязью оконце, видны были лишь часть тротуара и ноги редких прохожих. Здесь же располагалась спартанская утварь: в крохотной прихожей — простой стол, позаимствованный из какой-то столовой, два стула, обитые дерматином, деревянная полка со скромной посудой; в комнате — спальне — шкаф, который с успехом можно было показывать, как изделие — достижение первых пятилеток, и железная кровать с панцирной сеткой и шишечками. Матрас, простыни, подушка и одеяло были всегда слегка влажноватыми от сырого, затхлого воздуха аскетичного обиталища-скита почти в центре города, приюта то ли монаха, то ли нищего холостяка, то ли человека, презревшего все жизненные материальные условности. Даже какая-нибудь дешевая иллюстрация из журнала «Огонек» не оскверняла демонстративно-нищенскую эстетику этой квартиры. Все только функциональное и самое необходимое для жизни.

То обстоятельство, что Толик решил выручить меня из своих средств, надо было оценить очень высоко, потому что к денежным знакам он относился, можно сказать, чрезмерно бережно и даже трепетно, поэтому выпросить у него денег было сложнее, чем у бедуина снега. И по отношению ко мне с его стороны это был по истине дружественный шаг.

Доктор не доверял никаким государственным институтам, включая сберегательные кассы, поэтому свои кровные денежки хранил, как ему, видимо, казалось, очень надежно, в обшивке дерматинового стула. Хотя из художественной литературы мы знаем, насколько этот способ малоэффективен даже при наличии более респектабельной мебели. Край дерматина на одном из стульев легко отделялся посредством выдергивания бутафорских обойных гвоздей, а под слоем старых, слежавшихся газет разноцветными, аккуратными, перетянутыми резинками для волос, привлекательными пачками-плитками ласкали глаз те самые презренные купюры, наличие которых подтверждало скопидомство Толика. В основном в стуле наличествовал крупняк — сотенные бумажки. Далее в цветовой гамме преобладали фиолетовые четвертаки (25 рублей), красные десятки, изредка перемежаемые вкраплениями синих пятирублевок. Чего абсолютно не наблюдалось, так это зеленых трояков и рыжих рублей. Эта мелочевка занимала слишком много полезного места, поэтому Толик по-хозяйски укрупнял ее у торговцев на базаре.

Отсчитав требуемую сумму, Толик Доктор резонно заметил, что необходимо еще рублей 75 для дачи взятки мелкому начальственному лицу, чтобы бумага о мерзком моем поведении не ушла из райотдела в институт. Благородный Толик взялся меня сопровождать, и не потому, что сомневался в правильном расходовании денег, а для подстраховки: он был старше меня и у него имелся кое-какой опыт.

Для начала мы заплатили требуемые штрафы в сберкассе, получив квитанции; затем направились в Кировский РОВД. На углу уже беспокойно-выжидательно топтался старшина Анвер в штатском; голова его, как на шарнире, крутилась в разные стороны. Отшить этого мелкого вымогателя-милиционера, наверное, не составляло особого труда, но когда речь шла о серьезном деле, разумно рассудил Толя, лучше переплатить, чем экономить на спичках.

Доктор решительно взял его за локоть, представился моим родственником и вежливым, но твердым голосом попросил отойти в сторонку. Там он показал Анверу деньги и не менее решительно потребовал расписку в получении. Тот запротестовал, но Толик пресек эти словоблудия, сказав, что тогда он вообще ничего не получит. Психологический трюк сработал на славу, алчный блеск надежды в глазах старшины не оставлял сомнений, что ради этих денег он подпишет любую бумагу. Единственный компромисс заключался в том, что, согласно расписке, Анвер, якобы, брал эти деньги у Толика взаймы; не мог же он, естественно, написать, что берет отступные за отказ от дачи заявления или рапорта.

Далее Доктор, за которым я следовал, как тень, уверенно прошел в дежурную часть РОВД и обратился к дежурному, с которым о чем-то долго и весьма доверительно разговаривал, осуждающее, но и не без доли сочувствия, кивая иногда головой в мою сторону; неразумный юноша, что с него возьмешь? Вероятно, они вспоминали срочную службу в армии, где, по воле случая, оказались в соседних частях; почти полчки. Затем последовал утвердительный кивок дежурного, после чего рука Толи с ловкостью фокусника переместила нечто из своего кармана под обложку толстого журнала дежурного, который сделал в нем какую-то пометку; финалом ритуала явилось дружеское, крепкое пожимание рук и обоюдные, дружелюбные улыбки двух приятных молодых людей.

«Вот так дела делаются», — не без некоторого самодовольства заметил Толик Доктор. Впрочем, он сделал то, что мне было не по силам по многим причинам, поэтому нотки победителя в его голосе были вполне уместны и оправданны.

Вечером на «фирме» состоялся консилиум. Роман подытожил: «То, что ты вчера, Студент, обоссал здание милиции нехорошо с точки зрения закона, материальных издержек и твоей дальнейшей карьеры. Хотя, по правде говоря, его следовало бы обосрать.

С Толиком ты рассчитаешься, тут базара нет. Часть спишем за счет «фирмы» при условии твоей ударной работы.

Но меня беспокоит другое. Что-то водочку ты полюбил душевно, а взаимности у вас не получается. Повелеть завязать тебе с этим делом я не имею права, я тебе не папа родной. Но что-то делать надо. Поэтому, дорогой ты наш Студент, пить ты будешь теперь под моим контролем, хотя, для чего мне это самому надо, я и сам толком не пойму»…

Государственный экзамен по военной подготовке я выдержал, но, несмотря на все наши усилия, какая-то информация, смутные слухи стали расползаться по коридорам и кабинетам института, грозясь вылиться в неприличный скандал с непредсказуемыми последствиями.

Поэтому, по совету добрых людей, я превентивно оформил академический отпуск по состоянию здоровья…

Во время академического отпуска, со справкой на руках, свидетельствующей о том, что мной полностью прослушан пятилетний курс медицинского института, чтобы не слоняться без дела и хотя бы частично реабилитировать себя в глазах родителей, я был пристроен в некое медицинское учреждение, готовившее кадры средних медицинских работников для здравоохранения республики.

Алкогольные виражи пришлось резко сбавить по нескольким причинам: я находился под относительным надзором и контролем; на новом месте мне предстояло утвердиться с самой положительной стороны, наконец, я подспудно чувствовал, что прежний образ жизни не шел мне на пользу, хотя полного отчета в этом еще не отдавал. В это время много читал, основательно готовился по предмету, который преподавал в училище, иногда встречался со старыми друзьями, но эти встречи, при всей их теплоте, проходили по известному стереотипу — разговоры, прогулки с обязательным приемом спиртного.

Переломным моментом в моем состоянии стал сакман. Я сопровождал наших студенток-сакманщиц в совхоз Улан-Хееч (старое название Аким Пески). В мои функции входило правильное распределение их по чабанским точкам и постоянный контроль: и чтобы они не баловали, и чтобы их никто не обижал. Мне также предписывалось доставить всех туда и обратно в полной целости и сохранности.

Месяц сакмана прошел для меня под знаком тотального пьянства. Каждый управляющий фермой, гуртоправ, чабан считали своим долгом угостить меня до положения полной невменяемости. Как в калейдоскопе мелькали: ужины на сайгачьем пункте, где мы закусывали трехдневными ягнятами, шкурки которых шли затем на выделку дорогих смушек (косточки новорожденных ягнят буквально таяли во рту); вакхическое возлежание вокруг большого эмалированного таза, наполненного до краев казахским бешбармаком, поедаемым исключительно руками, залитыми по локоть жиром; подушкой могла служить спина шелудивого пса, шерсть которого обильно покрывала кошму отвратительными клочьями, особенно вокруг таза с едой; какие-то выезды в степь на пикники, хотя красавица-степь была вокруг и везде, и специально выезжать куда-то не было совершенно никакой необходимости.

Иногда, лежа на спине среди высокого ковыля, устремив в бесконечность неба нетрезвые глаза, я в форме кучевых облаков пытался угадать свою дальнейшую судьбу и жизнь, но это была игра пьяного воображения и только. Одно облако напоминало своим видом белый пиджак, и это было знамением, но я то время не мог понять его значения.

Возложенные на меня начальством функции я выполнил, но вернулся с сакмана зеленый от пьянства, как капустный лист. В этот же вечер с помощью моих друзей я по обыкновению напился, и напился весьма основательно. Повод же был — благополучное окончание окотной компании, без «санитарных» потерь среди моих сакманщиц, нежелательных беременностей, краж невест кавказцами, поножовщины между претендентами на руку, сердце и прочие органы иной неподеленной красотки!

Утром, как ни тяжело мне было на этот раз, я категорически решил не похмеляться. Начать новую жизнь, что ли, взбрело мне в голову? В начале дня я, вроде, кое-как справлялся с неуемной нервной дрожью, перебоями в сердце, которое то колотилось, словно яйцо в крутом кипятке, то я вообще переставал ощущать его биение, беспричинными тревогой и беспокойством. Но когда руки и ноги начали неметь и холодеть, а перебои в сердце грозились перейти в его окончательную остановку, то появился натуральный страх смерти. Я не описываю это состояние в медицинских терминах, поскольку повесть рассчитана на читателя не медика, а пьющие врачи и так все поймут.

Реальное осознание того, что мне скоро, наверняка, придет «кирдык», привело к появлению двигательного возбуждения: мне не сиделось на одном месте, с другой стороны, и бесцельное блуждание по двору не приносило даже видимости облегчения. Вопреки сложившемуся общественному мнению, что алкоголики похмеляются исключительно из-за личной распущенности и от нежелания терпеть посталкогольные «мучения», в данном случае такое утверждение было совершенно несостоятельным. Так называемый банальный похмельный синдром можно и должно контролировать, но то, что наблюдалось в данный момент у меня, в «алхимии» — наркологии называется алкогольным абстинентным синдромом; тут требовалась медикаментозная помощь.

С ледяными, трясущимися конечностями и пульсом с перепадами от «бухающего» до нитевидного, когда он едва-едва определяется, с перебоями-экстрасистолами в работе сердца, с тревогой и страхом неминуемой кончины я метался по дому и двору, клянясь всеми святыми, что никогда не прикоснусь к проклятому зелью. Не исключаю, что в некоторых случаях я подспудно «накручивал» свое состояние, но, полагаю, не очень в этом усердствовал, по крайней мере, не делал это сознательно. Гораздо позже, когда я стал углубленно штудировать специальную наркологическую литературу, для меня стало ясно, что в этот день я условно перешагнул порог, отделяющий 1–ую стадию болезни от 2-ой.

Поскольку мое состояние становилось все хуже и хуже, обеспокоенная мама вызвала «скорую помощь». Приехавшая бригада, не особенно интересуясь причинами недуга, накачала меня по самое «не могу» сердечными, успокоительными, разными другими препаратами, оставив в состоянии то ли полудремы, то ли полузабытья. Через дверь комнаты, где я лежал на кровати, доносились приглушенные звуки работающего телевизора, голоса родных, но как-то в отдалении, в нереальности…

На верстаке невидимого портного аккуратно лежала раскроенная белая ткань; оставалось подыскать нитки, тесьму, фурнитуру, атлас или саржу для подкладки…

На следующий день мой коллега-приятель Гришин, однокашник по институту, узнав о вчерашнем кризе, авторитетно и даже с укоризной в голосе заявил: «Ты что, о синдроме отмены не слышал? Пил себе пил больше месяца, а потом резко завязал. Знаешь, сколько народа сковырнулось из-за этого? Золотое правило: похмелиться нужно было обязательно! Тоже, мне, абстинент нашелся!»

Что тут скажешь. Нужные слова в нужное время!

Академический отпуск закончился, и я снова выехал в волжский город для окончания учебы. Все покатило своим обычным порядком. Даже случай после сакмана мало чему меня научил, разве что — похмеляться в обязательном порядке, по совету коллеги Гришина. Жевательных резинок в то время не было, «железный занавес», расценивающий этот, казалось бы, невинный освежитель зубов и полости рта, как признак буржуазного разложения, продавался из-под полы только у фарцовщиков. Но достаточно было прибегнуть к народным средствам: выпить пол чайной ложки растительного масла, пожевать мускатный орех или пару листиков лаврушки, а затем натянуть в клинике на физиономию двухслойную марлевую маску, и ни одна кинологическая собака не учуяла бы, что за снадобье употреблял этот субъект утром, пожалуй, только испортила себе нюх. Можно было только косвенно догадываться о чем-то по характерному, масляному блеску глаз, но догадки — не из области неопровержимых доказательств.

К неприятным симптомам прибавились следующие. Если прежде первой утренней порции мне хватало практически на весь день, то нынче часа через три-четыре я начинал ощущать нестерпимое желание повторить, что и приходилось делать всеми правдами и неправдами. И не было уже той легкости кайфа, легко кружащего голову и делающего окружающую обстановку радужной и искрометной. Появилась бессонница, поэтому прежде чем отойти ко сну, нужно было выпить стакан вина или рюмку водки. Жеребячье веселье все больше сменялось перепадами настроения, подавленностью и раздражением. Даже к дамскому полу, к которому я всегда проявлял должный пиетет, появились грубость, плоские шуточки и довольно цинично-потребительское отношение. Все вокруг незаметно окрашивалось в какие-то мрачные мизантропические тона.

Общий фон настроения был иногда настолько паршивым, что волей-неволей вспоминались времена с более высоким жизненным тонусом, когда даже опасные «пируэты» воспринимались с юмором. В связи с этим на ум приходила история двухгодичной давности, которая могла иметь трагический финал.

Повышенное женолюбие в сочетании с увлечением алкоголем создавали рискованные ситуации, граничащие с возможностью стать калекой; об этом должен неукоснительно помнить каждый пьющий, любитель поволочиться за любой юбкой.

Трудовой семестр после сестринской практики по окончании третьего курса проходил у нас, студентов-медиков, в связи с форс-мажорной ситуацией по холере Эль-Тор в обсерваторах и баклабораториях. Там платили хорошие деньги, особенно, когда высевался холерный вибрион; тогда шла двойная оплата. Даже нам, выполняющим далеко не самую квалифицированную работу, причитался приличный куш. В предвкушении неплохой получки, я высмотрел в Центральном Универмаге импортные дорогие туфли из коричневой замши. Конечно, это были далеко не «Синие замшевые ботинки», о которых пел в одноименном, популярном рок-шлягере Элвис Пресли, но все-таки!

Получив зарплату в 300 с лишним рублей, я посетил Универмаг и вышел из него, прижимая к груди коробку с замшевой «мечтой». В кармане оставалось не менее половины первоначальной суммы, а по тем временам это были порядочные деньги. По вековой традиции, покупку необходимо было обязательно обмыть, иначе обувь или натрет ноги, или порвется на следующий день. Я поднялся от Универмага на Брод и дошел до кафе-забегаловки под названием «Дружба». Был еще день, народу на Броде слонялось мало, и, как назло, не попадались знакомые, с кем можно совместно разделить радость и совершить обряд обмывания. Пришлось зайти в кафе одному.

Когда я пропустил пару порций, то обнаружил, что за соседним стулом у буфетной стойки восседает чертовски привлекательная, как раз в моем вкусе, девушка: темноволосая, со смешливыми глазами и припухшими губами женщины-подростка (бэби-вумен). Что хороша, то хороша! И фигура ладная, и ноги без изъянов и дефектов, безупречной линии, я бы сказал. Незнакомка первой заговорила со мной, всем своим видом показывая, что заинтересована моей персоной. Что еще нужно нам, глупым и наивным мужчинам, чтобы закружилась голова, к тому же, уже подогретая спиртным! Меня даже не насторожили татуировки на ее руках и некоторая вульгарность речи.

Напоминаю современной молодежи: в годы моей молодости татуировки наносили себе на тело только уголовники и папуасы с острова Новая Гвинея.

После нескольких «медляков» — медленных танцев тело в тело я совсем разгорячился, тем паче, что моя новая знакомая многообещающе прошептала на ухо, что проживает у родной тетки, которая нынче в отъезде. Следовательно, у нас есть возможность провести ночь вместе. Мне хотелось побыстрее слинять из кафе и направиться в гости, но моя подруга все медлила, будто что-то выжидая, предлагая выпить еще, то по одному, то по другому поводу. Наконец я расплатился, прикупил бутылку дорогого марочного вина для смачивания глотки в перерывах между утехами, и мы вышли на свежий воздух. Была уже ночь или поздний вечер.

К новой подруге мы пошли пешком. Шли довольно долго, моя спутница, тесно прижавшись к плечу, о чем-то болтала; в попадавшихся подворотнях мы подолгу и страстно целовались, но другие мои шаловливые попытки пресекались нежным: «Потом! У нас будет много времени!»

Постепенно уличные фонари стали попадаться все реже и реже. Мы забрели в частный сектор в районе Селенских Исад, где царила почти полная тьма, которую немного рассеивал тусклый свет луны, прятавшейся большей частью за ночными тучами, и лишь на мгновенья украдкой выглядывавшей из-за их краев. Внезапно, когда мы, казалось, уже добрались до места, у палисадника какого-то частного дома, будто из воздуха материализовалось несколько темных крупных мужских фигур, тут же взявших меня в плотное кольцо. Спутница моя словно растворилась. Уверенные руки бесцеремонно отобрали у меня коробку с обувью и бутылку, а механический голос спокойно произнес: «Бабки доставай, фраер!»

Я совершенно правильно оценил ситуацию, понимая, что если начну залупаться, то мне или проломят чердак и пересчитают ребра, или, что того хуже, просто сунут перо в бок. Поэтому я безропотно отдал оставшиеся холерные деньги, никак не меньше сотни. Мне попались благородные разбойники, оценившие правильность и разумность моего поведения. Они не стали меня бить, ограничившись напутствием: «А теперь — вали отсюда».

На обратном пути я шел сильно раздосадованный, не знаю, чем больше: или тем, что по пьяной беспечности не разглядел в «бэби-вумен» обычную «наводчицу», в результате чего лишился покупки и заработанных за месяц денег, как последний лох; или, что обломалась ночь любви, на которую я так себя настроил. Я, несомненно, получил материальный и моральный ущерб, но не потерял веру в человечество и не пострадал физически, что, вполне, могло произойти.

Поэтому никогда не следует забывать рекомендации Виктора Цоя, предупреждавшего нас с вами: «…Следи за собой! Будь осторожен!..»…

К зиме на шестом курсе я сошелся с Володей Суриковым, рядовым пожарной части, страстным поклонником Мика Джеггера и обладателем однокомнатной квартиры в военном городке, которую он постоянно пытался перестраивать, переделывать, всячески стремясь улучшить дизайн, вероятно, надеясь в душе преобразовать однокомнатную хрущобку в пентхауз. Но вся перестройка пока ограничивалась натаскиванием в квартиру ворованных кирпичей с соседней стройки, надорванных мешков с цементом, каких-то рулонов и упаковок, так что спать приходилось на узеньком пространстве среди строительного материала, музыкальной аппаратуры, магнитофонных пленок и виниловых грампластинок в затасканных конвертах.

Володя был крайне молчалив, и расположил меня к себе, потому что не докучал своими рассуждениями об эти чертовых музыкальных, изрядно поднадоевших «проблемах», хотя, должен признаться, эрудирован он был в рок-музыке изрядно. С ним было хорошо, потому что мне тоже импонировали «роллинги», а также его немногословность. Выпив в полном молчании, нам достаточно было просто переброситься словами: «А теперь поставим «Beggars Banguet» — «Пир нищих», там во вступлении к «Sympathy For The Devil» — «Симпатия к дьяволу» Чарли клево стучит».

И не нужно было словоблудить о том, что голос Мика в этом рок-стандарте звучит почти по-мефистофельски, потому что обрыдли уже до чертиков все эти многословные обсуждения и словопрения, практически однообразные, не добавлявшие ничего нового.

По части употребления слов Суриков мог запросто посоревноваться с известным Чингачгуком. Нам с ним вполне хватало: «послушаем музон», «клево», «лажа», «кайфово», «в лом», «ништяк», «батл вайн» — бутылка вина, «задринчить вайну»- выпить вина, «кумар», «отходняк» — похмелье, «попса» — примитивная музыка, эстрада, «жаба» — любимая девушка, «надо позвонить чувихам», «мочалки вчера выжрали вайну за нас обоих», «возьмем еще бормотухи». Идеальный и изысканный запас слов для двух молодых людей, один из которых через полгода собирался стать врачом, а другой не имел никаких определенных планов, — он просто жил.

Во многом благодаря этому долговязому, прыщавому, молчаливому любителю «роллингов», спящему среди строительного мусора и евшему с бумаги, мы едва не попали в передрягу, которая закономерно могла закончиться тесным знакомством с пенитенциарной системой.

Однажды в нем проснулся гурман. Поздней, зимней, ненастно-мерзкой ночью, когда общественный транспорт давно уже находился в утепленных депо и автопарках, а на улицах даже бродячих собак с огнем не сыскать, мы возвращались с какой-то гулянки к нему домой в военный городок. Топать пешком предстояло еще прилично. Наш путь пролегал мимо известного «Лебединого озера». Все, кто бывал в старой Астрахани, помнят этот уютный уголок, особенно привлекательный в теплое время года.

Небольшой прямоугольный пруд в самом центре, к которому полого спускались зеленые травяные газоны; лишь у самой воды была укреплена невысокая сетка-рабица от граждан, желающих искупаться в жару или слишком любящих пообщаться с плавающей фауной. На зеленоватой глади пруда на небольшом плотике покачивался аляповатый деревянный, расписанный в псевдорусском стиле домик, в котором круглогодично жили белые лебеди и один черный. Плот с домиком свободно плавали в любом направлении, но в основном держались центральной части; видимо, удерживались тросом, укрепленным ко дну. Лебедям регулярно подрезали крылья, поэтому летать они не могли; так что пресловутая сетка больше была предназначена от посягательств лихих людей, чем препятствием для птиц, которые не могли упорхнуть из гнезда и лишить достопримечательности город. Лебеди привыкли к людям и доверчиво подплывали к берегу, чтобы взять пищу из рук.

В конце 60-х — начале 70-х годов, у одного из берегов пруда-озера находилась старомодная деревянная беседка-мороженица (сооружение малых архитектурных форм), выступающая на толстых сваях-опорах далеко над поверхностью пруда. Летними вечерами, когда на город опускалась долгожданная прохлада, сюда приходили целыми семьями. В соседней булочной детям покупали свежий хлеб и они, ломая его крупными кусками, свесившись с перил, бросали эти куски в воду. Под верандой в воде пруда буквально кишели огромные, величиной с доброго поросенка, откормленные сазаны, которые набрасывались на хлеб. Создавалось впечатление, что кроме стремительно снующих жирных рыбьих спин внизу ничего не было.

Это любимое горожанами место было окружено рядами плакучих ив, обмакивающих концы своих ветвей в воду, белые лебеди охранялись властями города и чувствовали себя полновластными хозяевами водоема. Место, что и говорить, было замечательное! Потом какому-то умнику-градостроителю не глянулась «безвкусная» деревянная веранда, и ее заменили, разумеется, для улучшения ландшафта, на серо-бетонное «ушлепище». После чего «Лебединое озеро» бесповоротно потеряло свое очарование.

И вот мы с Суриковым, продрогшие до костей, шествовали вдоль берега пруда, и мой зоркий товарищ заметил, что в одном месте сетка-рабица отсутствует, а красивая белая птица легкомысленно подплыла прямо к берегу.

Неожиданно со спазмом в голосе Суриков хрипло выдавил из себя:

— Давай поймаем лебедя!

— На кой хрен?

— В доме полный холодильник бухалова, а хавки нет. А ведь лебедей ели князья и цари!

Я представил себе обиталище Сурикова, где кроме кирпичей и цемента, все будет усеяно еще лебедиными перьями и забрызгано кровью, и мысль эта не пришлась мне по душе, как-то не гармонично все это смотрелось бы.

— На потомка какого-нибудь князя или царя из рюриковичей, Вова, ты рылом не вышел, но на внучатого племянника Михаила Самуиловича Паниковского смахиваешь здорово. Тот, правда, специализировался на гусях, но гусь и лебедь — птицы родственные, одного поля ягоды.

— Не хочешь, я поймаю его один, — сипло-одержимо продолжал Суриков.

— Вова, птица охраняется государством. Она сразу начнет орать, то есть гоготать, и нас тут же повяжут. Мало того, еще и срок впаяют.

— Мы свернем ему шею, — молвил Суриков, в котором вместе с гурманом проснулся кровожадный охотник доисторических времен.

— Тогда я пойду один, — с настойчивостью маньяка, которым овладела idea-fix, заявил Суриков, и начал скользить по пологому скользкому газону к воде, придерживаясь для сохранения равновесия одной рукой о грязную землю.

Ничего не поделаешь, следуя известной поговорке, что за компанию и хохол удавился, я стал спускаться за Суриковым. Азарта охотника я не чувствовал, полакомиться царской птицей тоже большого желания не было, но ложное чувство товарищества, усиленное спиртным, возобладало. Лебедь, почуяв что-то неладное, тяжело захлопал крыльями по воде, и отплыл от берега на безопасное расстояние, метра на три-четыре. Мы же с моим другом, влекомые силой инерции, влетели в ледяную купель по пояс, бесполезно растопырив руки, ибо добыча была уже вне пределов досягаемости.

Добежали мы до военного городка раза в три быстрее, чем обычно, что было обусловлено зимним купанием незакаленных организмов и желанием побыстрей согреться. Долго еще на бельевых веревках в квартире Сурикова сушились наши подштанники, а мы отогревались «вайном», закусывая килькой в томатном соусе, доставая ее прямо пальцами из единственной обнаруженной в квартире консервной банки.

И хорошо, что не поймали мы лебедя! В этом же году один из наших студентов в ночь под Новый Год, подстрекаемый нетрезвыми подружками, срубил голубую ель на Центральной площади, такую же, какие растут у Московского кремля. Он был изловлен, естественно, исключен из института и получил реальный срок лишения свободы за ущерб, нанесенный государству.

Так что, как бы вы ни были пьяны, глупы или преступны, с народным добром лучше не связываться; себе дороже окажется. Посягательства на интересы государства и народа, равно как и на народное достояние, всегда считались у нас смертельнейшим из грехов…

Пьющий или пьяный человек постоянно балансирует, словно на лезвии ножа, центры торможения у него подавлены либо возбуждены, нервы не в порядке, поэтому он неадекватно реагирует на любую штатную (банальную) ситуацию, его легко спровоцировать по самому пустячному поводу. И там, где человек трезвый постарается избежать или уклониться от ненужного конфликта, пьяный, наоборот, использует самый ничтожный повод для обострения ситуации.

Уже, когда выпускные экзамены были не за горами, в вечернее время мы прогуливались в своем постоянном составе на территории 17-ой пристани, неподалеку от злополучного «Лебединого озера».

Погода была прекрасная, чего нельзя было сказать о душевном состоянии некоторых из нас. Предстоящие государственные экзамены давили на плечи отработками, несданными зачетами и вполне вероятным недопуском к этим самым важным экзаменам, по окончании которых нас ожидали долгожданные дипломы врачей, ради которых мы изрядно мучились добрых шесть лет. А кое-кто и больше! Может быть, по этой причине степень нашего алкогольного опьянения была минимальной.

Аллея, по которой мы прогуливались, была довольно широкой, на ней свободно могла пройти туда и обратно масса народа, абсолютно не мешая друг другу. Но, словно испытывая судьбу, я совершенно случайно столкнулся плечом с огромным уркой, одетым по традиции тех лет в кепку и домашние тапочки (эта модная традиция местных блатных до сих пор остается для меня загадкой). Урка был, разумеется, не один, и воспринял случайный толчок как тяжелое персональное оскорбление: «Сейчас я тебе «шнифты покоцаю» (т. е. «лишу зрения» — блатное)!»

Угроза была реальной, поскольку урка встал в конкретную боевую позицию, однозначно исключающую любое другое намерение.

«Шнифты» нужны были мне для предстоящих госэксзаменов, да и в дальнейшей жизни они могли пригодиться, поэтому я тоже изготовился к обороне, хотя, судя по нашим габаритам, он раздавил бы меня, как клопа. Хрупкое равновесие нарушил маленький Фаридон, стоявший в сторонке и бывший чуть ли не на полторы головы ниже бугая-урки. Неожиданно он резко разбежался и сильным акцентированным ударом ноги в солнечное сплетение «переломил» противника пополам. Тот взвыл от боли, как мулла на минарете. Такое дерзкое, а, главное, внезапное, нападение внесло в стан противника сумятицу; Фаридон в кустах метелил извивающегося зачинщика, не давая ему возможности приподняться с земли. Остальные его сподвижники были рассеяны нашей дружиной. К стыду своему должен признаться, что почти каждый из нас приложился к поверженному, пнул его к какую-нибудь часть тела. Правда, это не было похоже на сегодняшнее чисто конкретное выведение из разряда живых упавших на землю, когда в горизонтальное положение укладывают специально, чтобы забить насмерть и оставить после себя мертвое тело. Мы били больше для острастки, но где гарантия, что в кураже, носок ботинок не мог попасть в висок, глаз; результат был бы одинаков. Агрессия — неизбежный спутник алкоголизма — сопровождала его во все времена, и времена нынешние отличаются от описываемых лишь большей жестокостью и остервенелостью, чему немало объяснений, о которых всем хорошо известно и что не требует дополнительных комментариев…

Трели милицейских свистков и топот кованых казенных сапог раздались, казалось, со всех сторон, и надо было «делать ноги». Мы бросились врассыпную. Я и Фаридон-Фред пересекли трамвайные и автобусные пути и устремились в сторону Татар-базара, где мой товарищ знал каждый уголок и закоулок. Тяжелое дыхание за спиной и надсадные крики: «Стоять! Стоять!», — (курят, наверное, гады, а это в данном случае на руку!) не удалялись. В голове лихорадочно мелькало: «И надо же, перед самыми госэксзаменами попасть в такой переплет! Хорошо еще, что стрельбой не стращают! Если поймают, то неприятностей будет по самую макушку. Докажи, что не мы спровоцировали драку? Да еще неизвестно, что с этим лежащим в кустах бугаем, будь он трижды неладен? Если у него что-то серьезное, то статья Уголовного кодекса нам обеспечена, в этом не было никаких сомнений. Даже если он в порядке, то дознание или следствие сильно помешают сдачу «госов», если не сделают это совершенно невозможным. Влип по самые помидоры, что называется! Столько лет, выброшенных, словно собаке под хвост!»

Но судьба и на этот раз оказалась к нам благосклонной. Фред, ориентировавшийся в окрестностях Татар-базара, будто в собственном доме, нырнул в щель между глухой стеной высокого кирпичного забора и стационарным ангаром-холодильником для хранения мяса и рыбы. Место показалось знакомым. Однажды мы с Фаридоном в этом холодильнике уже бывали и даже выпивали. Год или два назад, в самое летнее пекло, блуждая в этом районе с бутылкой степлившейся до полного неприличия водки в кармане, мы раздумывали, где оприходовать это неудобоваримое пойло. У Фаридона на Татар-базаре было полно приятелей, и мясник-Захар предложил с часок перекантоваться в холодильнике, тем паче, что там имелась на тот момент приличная закуска — копченые бычьи хвосты. Выдав нам мясницкий разделочный нож-тесак и стакан, он запер нас снаружи, оставив в комфортной обстановке при нулевой температуре.

После нестерпимого зноя, царящего на улице и испепеляющего все живое, в холодильнике, как нам с Фредом показалось вначале, было благолепно, будто в храме. Стены искрились инеем при тусклом свете электричества, в деревянных клетях на крючьях висели разделанные мраморные туши коров и овец, в специальных отделах в глубоких лотках лежала рыба, в основном сазаны, крупная чешуя последних серебрилась легкой изморозью. Отдельно на стеллажах громоздились волосатые копченые бычьи хвосты, из которых мы выбрали самый аппетитный, разделали его по всем правилам искусства[3] и, не спеша, приступили к неторопливой выпивке и закуске.

Водка при низкой температуре очень быстро охладилась до нужной кондиции и, проскальзывая через ротоглотку, почти не вызывала неприятных органолептических ощущений; минеральная вода, да и только! Не оказывала она и должного опьяняющего воздействия и не грела, окружающий колотун делал свое обманчивое дело. Что касается копченого бычьего хвоста, то он был просто великолепен.

Но очень даже скоро мы с Фаридоном почувствовали, что начали натурально замерзать, тонкие подошвы летних туфель стали примерзать к бетонному полу холодильника, футболки с короткими рукавами и легкие брюки оказались все лишь декорациями, толку от них не было никакого. Еще немного — и мы могли превратиться в сосульки. Но тут заскрежетала заржавленная дверь, в образовавшуюся щель просунулась ухмыляющаяся красная рожа Захара-мясника, задавшего невинный вопрос, не слишком ли жарко нам в помещении и не добавить ли холодку.

Выйдя на свежий воздух, мы с Фредом ощутили, как под промерзшими подошвами туфель буквально плавился асфальт. Минут через пять нас развезло настолько, что асфальт под ногами мог соперничать со льдом по степени скользкости.

Так это укромное место стало спасительным убежищем от преследования милиции и уберегло нас от многих неприятностей…

И вот наступили государственные экзамены. За рамками повествования остались многие пьяные похождения, описывать которые совершенно не имеет смысла; они стереотипны почти у всех пьющих. Я постарался выделить только те, которые каким-то образом иллюстрировали постепенный переход от бытового пьянства к развитию болезненного пристрастия, то бишь, к недугу. За бортом оказались и некоторые другие события, не относящиеся напрямую к предмету описания, а так же, как это ни странно, учеба. Какая-никакая, а она все же имела место в институтской жизни, и не будь этого непреложного факта, разве дотянул бы герой нашего повествования до окончания выпускных экзаменов. Она могла быть более насыщенной, хотя не секрет, что половина вузовского теоретического хлама совершенно бесполезна для дальнейшей трудовой жизни.

Сами выпускные экзамены сдавались по известному шаблону: с утра — сдача-проверка крепких знаний; с обеда и до поздней ночи — обильное обмывание полученной отметки, иногда незаметно переходящее и на следующие сутки. Затем два-три дня усиленного и лихорадочного штудирования материала очередного предмета. И так пять раз. Правда, ритм этот не всегда пунктуально выдерживался.

Так, на экзамен по психиатрии я притащился, как сейчас говорят, с «большого бодуна» и, опасаясь сразить наповал дыхательными «выхлопами» ассистента Ярославского, уселся за стол экзаменатора бочком, что, впрочем, не помогло замаскировать мое состояние. От моего дыхания выражение лица ассистента стало сначала суровым и осуждающим, но постепенно преобразилось в жалостливо-соболезнующее. Впрочем, к психиатрии у меня было особое отношение. Одно время я собирался посвятить себя этой профессии и даже посетил несколько занятий научного студенческого кружка при кафедре. Да и вопросы в экзаменационном билете попались хорошо знакомые. Поэтому, несмотря на раскалывающуюся голову, я бойко, насколько позволяла сухая шершавость языка-рашпиля, тараторил про «деменцию»[4] и другие психические заболевания.

Особенно оторвался я на «онейроиде» — переживаниях яркого фантастического или грезоподобного содержания у ряда психических больных, увязав это с фантасмагорией булгаковского романа «Мастер и Маргарита», очень мною любимого. Известно, что Михаил Афанасьевич страдал этим недугом (онейроидом) и, как знать, родилась бы на свет вся эта восхитительная воландовская дьявольщина, будь он совершенно здоров.

В перестроечные годы многие «желтые» газетки и журнальчики стали в изобилии публиковать «истории болезни» (настоящие и вымышленные) многих известных людей: Сергея Есенина, Владимира Высоцкого и многих других. Но какое отношение имело смакование всей этой «клиники» к творчеству перечисленных людей?

Булгакову, как и Достоевскому, отклонения психического характера позволили: одному — создать удивительную дьяволиаду; другому — проникнуть в темный, подпольный мир подсознательного. Поэтому, полагаю, вполне корректно рассматривать их творчество через призму духовного нездоровья.

Ассистент Ярославский был просто растроган, не ожидая услышать что-либо путное от похмельного, не совсем протрезвевшего после вчерашнего студента, поэтому с особым удовольствием, как мне показалось, вывел в зачетке пятерку, кстати, одну из очень немногих за мою студенческую жизнь.

Затем он значительно посмотрел мне прямо в глаза и произнес с вздохом, как напутствие: «Вся жизнь — это борьба с самим собой!»

Он имел право на эти слова. Умница Ярославский сам сталкивался с определенными проблемами, связанными с алкоголем. Его любимым местом было кафе «Уют» на берегу речушки Кутум; может быть, он жил там неподалеку. Не раз и не два мы были свидетелями, как он торопливо заскакивал в это, не ахти какое, презентабельное заведение, быстро пересекал зал со столиками, направляясь к буфетчику, который при одном его появлении сразу наливал что-то в стакан. Опрокинув содержимое стакана в рот, перебросившись парой слов с буфетчиком и расплатившись, наш ассистент моментально покидал питейное помещение; он не любил «светиться». Хорошие и умные люди, как я заметил (но свою персону вовсе не имею в виду), по какой-то странной закономерности чаще других попадали в жестокие, смертельные объятия «зеленого змия»…

Вручение дипломов происходило в торжественной обстановке, в красивом, помпезном зале Областной филармонии. Перед этим, днем мы уже дали «Клятву советского врача», а не пресловутую клятву Гиппократа, о которой постоянно талдычат несведущие дилетанты и обыватели. Разумеется, многие положения клятвы Гиппократа, к примеру, — «не навреди» — в силу своей универсальности и бесспорной полезности перекочевали и органично вписались в клятву совврача, но последняя содержала и массу идеологической шелухи, без чего в то время и шагу нельзя было ступить.

Из-за жары парни-выпускники, за редким исключением, были без пиджаков, и, опасаясь потерять столь дорого доставшийся диплом во время банкета или послебанкетного буйства, я вручил его на хранение девушке Танюше из параллельной группы, которая тут же шустро положила его в свою сумочку.

Когда дым праздничных фейерверков и петард рассеялся, возникла необходимость ехать за дипломом. Однако случилось так, что вместе с ним надо было обязательно забирать с собой и девушку Танюшу.

Итак, я возвращался в родные пенаты, имя при себе;

диплом врача-лечебника;

девушку Танюшу в качестве будущей жены;

польский фонендоскоп и аппарат для измерения кровяного давления, подаренные друзьями из «фирмы»;

желание славно поработать на благо Родной Страны и республики;

а также сформировавшуюся стойкую алкогольную зависимость.

Заодно я прихватил с собой уже готовые выкройки белого пиджака.

Глава IV

В переполненном автобусе дама с негодованием выговаривает пьяному пассажиру: «Молодой человек, Вы пьяны! Вы ужасно пьяны! Вы безобразно пьяны!»

Пьяный, с трудом ворочая языком, отвечает даме: «А у Вас ноги кривые. У вас ужасно кривые ноги! У Вас безобразно кривые ноги! А, между прочим, завтра я буду трезвым!»

Согласно исторической легенде, Великий киевский князь Владимир, принявший на Руси православие, он же былинный Владимир Красное Солнышко, произнес как-то сакраментальную фразу: «Веселие Руси есть пити!»

Прозорлив, на редкость, оказался достойнейший князь! Надобно лишь заметить, что склонность эта — «веселиться пити», на мой взгляд, не генетическая, тем более, не фатальная. Ее формированию способствовали некоторые исторические условия и конкретные люди. Не следует только думать, что мной владеет параноидальная идея, будто зловредные евреи сознательно спаивали и спаивают простодушный русский народ. У нас своих доморощенных умников всегда хватало в избытке.

Из исторических катаклизмов мне хотелось бы остановиться на следующих, хотя их было гораздо больше. 250 лет татаро-монгольского ига, в результате вынужденной ассимиляции с завоевателями, по идее, должны были резко понизить уровень содержания алкогольдегидрогеназы в печени древних русичей, а также других веществ, расщепляющих алкоголь.

Алкогольдегидрогеназа — фермент, обеспечивающий в организме человека первичное окисление этанола. Чем выше содержание этого фермента, тем быстрее окисляется принятый алкоголь и тем меньше шансов превратиться в алкоголика. Специалисты-наркологи упрекнут меня в примитивном толковании сложного процесса метаболизма алкоголя в организме человека, но я не собираюсь излагать в виде монографии все тонкости многообразных биохимических реакций, иначе читатель заснет уже в конце этого абзаца. Поэтому продолжу.

Например, у монголов и калмыков уровень этого окислителя алкоголя, как и другого, не менее важного (АлДГ2), довольно низок. У народов Крайнего Севера и североамериканских индейцев алкогольдегидрогеназа практически отсутствует, поэтому для них первая рюмка «огненной воды» — это необратимый и стремительный путь к логическому финалу — полной алкогольной зависимости. В мгновение ока спиваются целые стойбища, от малых детей до глубоких стариков и старух. Аборигены готовы отдать за глоток «огненной воды» пушнину, оленей, моржовую кость, собственных жен.

Англосаксы покорили Северную Америку не силой оружия и стойкостью духа, а подлым обманом и бутылкой виски, превратившей доверчивых, гордых, бесстрашных и свирепых воинов в безвольные, трясущиеся, пропитанные виски и джином существа, для которых эти напитки стали в одночасье новыми богами, выше чести, дороже родной земли и заветов предков.

Возможное понижение содержания алкогольдегидрогеназы и АлДГ2 у русских, как следствие татаро-монгольского ига, всего лишь моя личная рабочая версия, если хотите, посильный вклад в новую науку — алкоголеведение. Эта гипотеза, несомненно, нуждается в тщательной проверке, потому что явного повышения уровня этих чудесных ферментов в организмах представителей бывшего древнего супротивника, а ныне — братского народа, почему-то не особо заметно.

Уже с 1474 года в России вводится государственная, читай — царская, монополия на производство и продажу хлебного вина — водки, а также меда, пива и немецкого шнапса. Начиная с этого периода, красномордые целовальники-кабатчики становятся прямыми посредниками между спивающимся населением, несущим последнюю копейку в питейный дом, и государевой казной, которая от монопольной продажи водки наполнялась от 30 % до более чем 50 %.

Полагаю, что вполне уместно посмотреть с другой точки зрения и на эпоху Петра I, которую большинство историков оценивает как прорыв России из дикости и азиатского варварства в цивилизацию. А если встречаются более умеренные оценки, то, все равно, они несут знак плюс. А, между тем, вытащивший за уши «неумытую, восточную, лапотную» Россию в благочестивую Европу, прозванный в народе Антихристом, страдающий падучей-эпилепсией Петр, был еще и неумеренным потребителем спиртного, выпивающим в иной день до 30-ти стаканов вина, доходящим порой до приступов бесноватости. Это не очень вяжется с каноническим обликом созидателя-строителя, полководца и реформатора, но такова исподняя часть царской мантии. Он и сподвижников своих заставлял пить вровень с его Императорским Величеством, а такую нагрузку выдерживали немногие.

В период Северной войны Российское государство получало наивысшие прибыли от продажи водки внутри страны. Напомним, что в то время ведро «казенного вина» стоило один рубль. За этот же рубль можно было купить лошадь, а корову — за полтинник.

Заложив в гнилых болотах Финского залива северную столицу, Петр I сразу же после ее первоначального заселения в знак своего правление первым казенным заведением открыл кабак, что весьма символично. Место, на котором был построен Санктъ-Петерсбурх, во всех отношениях нельзя назвать самым удачным. Сдается мне, что могло быть и так: нетрезвый Государь, велев остановить коляску и обозрев мутным взором тряские, хмурые окрестности, просто ткнул тростью в топкую, зыбкую хлюпь и молвил: «Здесь будет город заложен!»

И заложили. На костях десятков тысяч крепостных мужиков, которые, правда, прежде чем умереть от лихорадки, чахотки и цинги, ежедневно получали по чарке водки «для сугреву».

Просвещенная покровительница искусств Екатерина II, в конце 18-го века, всячески поощряла пьянство, любя повторять: «Пьяным народом легче управлять».

При ней водочные доходы составляли треть государственного бюджета.

Возведенный в ранг святого только за свою мученическую смерть Николай II, в жизни бездарный, никудышный правитель и горький пьяница-тихушник, с большим рвением разгонял Общества трезвости, чем кружки социалистов-революционеров, видимо, полагая, что трезвые люди представляют для Империи куда более серьезную опасность, нежели смутьяны и бунтовщики, вознамерившиеся «построить новый мир». Зато доходы от продажи водки достигли при нем более половины всех поступлений в казну. Чем закончилась эта бесовская политика царя, нам всем хорошо известно, свержением самого Николая, его гибелью и революцией.

Первая мировая война, революция, последовавшая за ней гражданская резня, Великая Отечественная война 1941–1945 годов унесли в могилу десятки миллионов россиян, резко ослабив полноценный генофонд нации. Погибали, как правило, всегда лучшие. А у калмыков своя дополнительная беда — высылка всего народа в Сибирь с 1943 года по 1957 год; 13 лет долгой лютой ссылки. Массовая коллективизация и жестокое раскулачивание привели к тому, что огромный пласт крестьянства (счет тоже идет на миллионы), наиболее трудолюбивого и предприимчивого, был снят большевистскими вилами и выброшен на погибель и разорение. После чего на селе осталась деревенская беднота, в среде которой было немало босяков и голытьбы, чуравшихся труда до седьмого пота, но любивших погулять и выпить под гармошку. Послевоенная помощь кадрами национальным окраинам, Союзным республикам, куда направлялись самые квалифицированные специалисты: учителя, врачи, инженеры, рабочие. Расцвет всеобщего пьянства при Генеральном секретаре КПСС дорогом Леониде Ильиче Брежневе, которому приписывают знаменательную фразу: «Хто не п’х, той або хворий, або падлюка».

Эти и другие события просто практически полностью «вычистили» из Центральной России нормальное, полноценное население, особенно мужское.

Вы бывали когда-нибудь в российской глубинке, например, в заштатном городке Моршанске, где, кстати, до перестройки выпускались лучшие в Советском Союзе сигареты без фильтра «Прима»? Там вы с удивлением обнаружите людей совершенно неизвестной расы: мелкорослых мужичков с обезьяноподобными амимичными лицами, пустыми, омертвелыми глазами под нависшими надбровьями, с признаками явного вырождения во всем облике, одетых в резиновые или кирзовые сапоги и стеганые засаленные ватники. Как они не похожи на «народ-богоносец», о котором очень любит разглагольствовать господин Проханов с компанией! Это искусственно выведенная раса, результат особой селекции с применением водки и следствие мудрых деяний многих наших правителей…

Приступив к трудовой деятельности, я сразу столкнулся с очень существенной проблемой: как совместить выпивку и опохмеление на следующее утро с работой, без ущерба для последней. В институте все было гораздо проще. Там можно было явиться на лекции слегка подшофе, в большой аудитории, заполненной массой студентов, ты был незаметен; в крайнем случае, пропустить день-другой, а потом отработать семинарские занятия. В новой жизни это категорически исключалось, существовал его Величество КЗОТ. Вот тогда началась выработка изощренных систем, позволяющих совместить и то, и другое, попыток, как сказано в известной поговорке: «Запрячь в одну повозку быка и трепетную лань».

Очень многие из сильно пьющих и одновременно работающих людей изобретают свои индивидуальные системы пития, которые, по их мнению, не должны позволить выпивке отражаться слишком явно на их служебных обязанностях и не дать ей возможность перерасти в разнузданное пьянство. Некоторым удается довольно длительный период работать и выпивать в рамках разработанных систем, но самообман все равно, рано или поздно, сводит на нет все усилия. У меня был друг из Минска, математик по специальности, который создал на основании сложнейших расчетов математическую модель своей собственной системы, но научная концепция лопнула, не в силах конкурировать с живой природой.

Я говорю в данном случае не о тех нормальных людях, кто выпивает периодически, по праздникам, не вредя своему здоровью и успехам на службе, а о тех, у кого имеется болезненное пристрастие к алкоголю, то есть, об индивидах, страдающих алкоголизмом.

Вообще-то, в российском народе сложилось своеобразное представление об алкоголиках. В глазах большинства — это те тилипающиеся и в жар, и в холод на углах магазинов смурные субъекты, денно и нощно сшибающие у прохожих рубли на покупку «народной» водки — «паленки» — безакцизки, вконец опустившиеся бродяги без крова над головой, собирающие бутылки, или бездыханно лежащие поперек тротуара в луже собственной мочи личности. Это, конечно, крайности пьянства, жизнь куда разнообразнее. Бросаются в глаза также запойные господа-товарищи, творящие во время алкогольных срывов черт те знает что: клубок скандалов, драк, дебошей и прочих довольно ярких и запоминающихся поступков. Но это понимание алкоголизма очень упрощенное, если не сказать, примитивное.

Я знавал алкоголиков (их, конечно, единицы), пьющих ежедневно, по внешнему виду которых никто никогда не сказал бы, что имеет дело с больным человеком. Это были аккуратно и со вкусом одетые люди, без намека на щетину на гладких, лаковых щеках и подбородке, с ясной, твердой речью и упругой походкой. Выпивая по утру граммов 50 хорошего коньяку, они тщательно приводили себя в порядок, принимали контрастный душ, не жалея лосьонов и дезодорантов, а затем спокойно отправлялись на службу. Там они занимались своими делами, и не без успеха, а когда подходило время, выпивали еще такую же дозу хорошего коньку или водки. По их поведению невозможно было определить, употребляли они спиртное или нет. Не обнюхивать же своего непосредственного начальника безо всякой причины, тем более что, кроме запаха дорогих сигарет и французского одеколона, и уловить больше было нечего. Таких подзарядок за рабочий день они делали от четырех до пяти, не увеличивая дозу ни на йоту и не сокращая интервала между приемом вовнутрь.

Со мной, разумеется, не согласятся коллеги-наркологи, но я описываю то, что наблюдал в реальной жизни, а не почерпнул из мертвых схем и классификаций, которые к тому же постоянно изменяются в угоду политической ситуации и в свете «новейших научных открытий». Возможно, продуктивность работы описанных выше алкоголиков была бы гораздо выше, веди они трезвый образ жизни, но и таком режиме они функционировали подолгу.

Встречал я и множество таких, кто в течение рабочей недели, возможно, превозмогая себя, вел себя как абсолютный трезвенник, с нетерпением дожидаясь пятничного уик-энда. Вечером в пятницу эти мужи (да и дамы), дорывались до запретного плода и уж тут гуляли по полной программе. В субботу они отлеживались в постелях, мягко поправляя порушенное здоровье холодным пивом или сухим вином, стараясь после этого выспаться, и не усугублять состояние передозировкой или употреблением более крепких горячительных напитков. В воскресный день одним было немного легче, другим — похуже, но в этот день они старались не брать в рот спиртного, чтобы в понедельник прибыть на работу, пусть и не слишком бодрыми, но трезвыми. Такое могло продолжаться годами, но у большинства начинались сбои в программе. Пьянство ведь дело опасное, чреватое, сгубившее немало полезных для общества и семьи человеков!

Есть у меня еще один знакомый типаж. В прежние годы он пил, не придерживаясь никакой системы, часто запоями, что создавало большие неприятности на службе; только «золотые руки» удерживали его от полного краха. Но вот уже много лет он строго и неукоснительно соблюдает четко отработанную тактику. В течение года — полная и безоговорочная трезвость. С первого дня очередного трудового отпуска — беспробудный запой, черный, как население Африканского континента. Примерно за полторы недели до окончания отпуска, наш герой начинает отлеживаться. Не располагаю никакими данными о том, прибегает ли он при этом к медикаментозной помощи, но сразу же после отпуска он появляется на работе, свежий как овощ с грядки, на которой никогда не применялись химические и минеральные удобрения.

Отношение народа в нашей стране к пьющему люду противоречивое: снисходительное и в тоже время совершенно равнодушное. К вышивающему по тротуару сложные узоры пьяному особых претензий никто не предъявляет. Подумаешь, выпил человек с получки; главное, никого не задевает, не оскорбляет, идет на автопилоте своей дорогой неведомо куда, ну и пускай себе идет! Все выпивают.

Зато мимо лежащего неодушевленной колодой тела могут пройти безучастно, даже не полюбопытствовав о состоянии человека; а вдруг ему просто плохо и он нуждается в помощи. Жертвой такой дикой индифферентности стал популярный в 60-70-е годы советский клоун Леонид Енгибаров, страдавший сердечным заболеванием. В центре Москвы с ним случился сердечный приступ. Мимо него, умирающего на асфальте, катились волны человеческой реки-толпы, озабоченной своими мелкими проблемами и проблемками. Никому из десятков людей, прошедших мимо, даже не пришло в голову нагнуться, пощупать пульс, вызвать «Скорую помощь». Подумаешь, валяется пьяный «хачик» посреди дороги, и хрен с ним! Закусывать надо, как следует! Так и скончался клоун среди многолюдья; возможно, даже почитатели его таланта, ходившие в цирк специально на Енгибарова, были в этой толпе…

По началу я тоже делал попытки приноровиться существовать в двух измерениях; вернее, в трех, ведь не надо забывать семью — третий фактор, несомненно, самый важный. С превеликим трудом дотягивал до конца рабочего дня, чтобы потом засесть с друзьями в ресторане «Элиста» (старый корпус гостиницы) или кафе «Нюдля» (ныне — престижный «Айс»). В 70-е годы это были заурядные заведения, без изощренного дизайна, просто залы со столиками, где можно было съесть отвратительный общепитовский хурсн и выпить. Причем, если компания не заказывала спиртное, то вы автоматически становились личными врагами официантки, метавшей на стол тарелки с едой с явным непочтением и каким-то остервенением. Между столиками шныряли безденежные «стограмщики-халявщики» в поисках друзей или шапочных знакомых; они могли запросто, без всякого приглашения бесцеремонно усесться за ваш столик и потянуться к графину только на том основании, что когда-то кто-то вас с ними на бегу познакомил. В «Элисте» играл живой бэнд, и Жора Подакин, одетый в клоунские полосатые брюки, вполне сносно исполнял на кларнете «Караван» Дюка Элингтона.

Количество питейных заведений в городе в то время было ограниченным, просто смешным по сравнению с днем сегодняшним. Наиболее престижными считались «Тюльпан» и «Россия» (новый корпус гостиницы), далее в табели о рангах следовали «Элиста», столовая обкомовской гостиницы, буфет на втором этаже гостиницы «Россия» (сейчас новый корпус гостиницы «Элиста») — там с 8-ми утра можно было освежиться коньяком. Завершали список ресторан «Степь» на улице Хомутникова, кафе «Лотос» и уже упомянутое кафе «Нюдля». Были еще ресторан на железнодорожном вокзале, кафе-стекляшки «Спутник» и «Дружба», да несколько буфетов при некоторых учреждениях, где продавалось спиртное. На особом счету находилась 6-ая столовая (нынешнее помещение «Парламент-центра»); страждущие уже с семи часов утра имели здесь возможность подлечиться пивом, пусть и не самого лучшего качества. Нельзя не упомянуть и о пивнушках-шалманах, разбросанных в разных частях города: «В тылу врага» — позади городского отдела милиции; «Карга» — рядом со стадионом, под большим ветвистым деревом, всегда усеянном тучами ворон; каждый входящий или выходящий из «Карги» имел шанс получить на голову свою порцию птичьего помета (дополнение к пиву); «Ангелочек» — неподалеку от старой церкви и кладбища; «Вдали от жен» — в районе нынешнего «поля чудес», а также несколько безымянных. Существовало еще «кафе груша», в рощице между родильным домом и улицей Ленина, но посещать это «кафе» на живой природе можно было только летом. Свое название оно получило из-за изобилия растущих там груш-дичков. В «груше» было вольготно, сквозь тесные стволы деревьев звуки с центральной улицы города почти не проникали, ты чувствовал себя почти в лесу, о закуске можно было не беспокоиться. Стоило только немного приподняться, чтобы нарвать висящие прямо над головой кислые и твердые плоды, вполне пригодные для внутреннего употребления в качестве почти экзотического закусона. Единственное, что нарушало комфорт джентльменов, отдыхающих на лоне природы — это изредка забредающие сюда наряды милиции, которым шугануть мирно выпивающую компанию доставляло какое-то извращенное удовольствие. Эти неформальные названия — живое свидетельство неистощимой фантазии нашего народа. Потом все шалманы были в одночасье снесены.

Все мои ухищрения по части «быка и трепетной лани» по началу имели некоторый успех, как я теперь понимаю, просто за счет молодого организма, который, хотя и с трудом, но еще справлялся с алкогольными нагрузками. Если я напивался с друзьями в пятницу, то субботнего дня, в течение которого я периодически подкреплялся винишком, мне вполне хватало для восстановления. Лишь бы воскресный день выдался «сухим».

Однажды пришлось прибегнуть к помощи нетрадиционного «напитка». Долго шаря по сусекам, я сумел обнаружить в ящике кухонного шкафчика лишь пузырек с настойкой женьшеня. Настойка на чистом спирте, женьшень тоже особо не повредит, рассудил я логически, лишь бы не озвереть, поэтому, разбавив настойку «фифти-фифти» водой из чайника, я употребил эту смесь, которая по качеству и по крепости, ну уж никак не уступала водке, а, может, и превосходила ее. Поэтому никогда не верьте сильно пьющим товарищам, когда те говорят, что пьют поутру исключительно армянский коньяк или натуральную пшеничную. Фигня все это! Пьют за милую душу все, что содержит этиловый спирт, избегая лишь явно вредных или ядовитых добавок, а некоторые и этим пренебрегают.

Постепенно стало выясняться, что у меня сформировалась крайне неприятная форма употребления алкоголя — запойная (по-научному — дипсомания). Неприятна она тем, что алкогольный срыв мог возникнуть в любое, самое неподходящее время, нарушив все планы, расчеты и обязательства. Детской шалостью становился факт, когда ты с мусорным ведром в руках, в домашней одежде и обувке выходил из квартиры с самым прозаическим намерением освободить ведро от мусора и… исчезал на трое суток, случайно встретив во дворе приятелей на машине, которые ехали «гулять». Ведро с нечистотами оставалось в состоянии неопределенности на лестнице многоквартирного дома, а ты «зависал» с товарищами на какой-нибудь хате, пока тебя не находили родственники, как правило, отец, или ты сам вдруг не вспоминал, с какой первоначальной целью выходил на улицу. Повторяю, это казалось детской шалостью по сравнению с другими более серьезными вещами: могла сорваться командировка в район, деловая встреча и многое другое.

Парадоксально, но ни медицинское образование, ни отсутствие признаков дебильности не помогали мне осознать элементарную истину, что я уже болен, и болен уже не первый день. Мне все казалось, что я просто как-то «неправильно» пью, что эта призрачная, неуловимая «правильность» вот-вот будет достигнута. Такими мыслями тешат себя очень многие алкоголезависимые люди. Первым, кто забил тревогу, был родной отец. Он реально видел, что сын его медленно, но верно сходит с круга и, будучи сторонником радикального решения проблем, силком отвез меня в село с ласкающим слух названием Приютное, где располагался Республиканский психоневрологический диспансер с наркологическим отделением.

В конце 70-х годов специализированные наркологические клиники существовали только в крупных городах, а в большинстве остальных — наркологические отделения тулились на правах бедных родственников на базах психиатрических больниц.

Первые дни пребывания в наркологической лечебнице заставили меня вспомнить страницы незабвенного романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка», а именно те, где описывается пребывание Швейка в сумасшедшем доме. Там лечили душевнобольных и выявляли симулянтов, «косящих» от призыва в народную австро-венгерскую армию, воевавшую на фронтах первой мировой войны. Как вы помните, лечение в этом дурдоме было очень простым и состояло из трех компонентов: завертывания в мокрую холодную простынь, клистирной трубки (то есть, клизмы) и касторки (слабительного). Несмотря на кажущуюся простоту, по отзыву самого Швейка, лечение было эффективным, и многие больные выздоравливали.

Сейчас о карательном, репрессивном характере доперестроечной советской наркологии (о послеперестроечной поговорим ниже) не рассуждает только ленивый. Курс лечения начинался с так называемой сульфазинотерапии. Сульфазин — это раствор серы на растительном масле, который с ежедневным увеличением дозировки вводился в четыре точки (под лопатки и в ягодицы — на сленге подопытных «ласточка») в течение недели. Буквально через час в местах инъекций возникала страшная боль, которая растекалась по всему телу и сковывала все члены. Затем у вас поднималась температура до 40 и более градусов по Цельсию с обильным проливным потом, сменяемая резкими ознобами. Хорошо помню, как я выщелкивал зубами невообразимые дроби, словно тропическая мартышка на полярной льдине, не в силах согреться под тремя матрасами, которыми был заботливо укрыт товарищами по палате. И так по восходящей — целую неделю.

Вальяжный доктор в солидных очках и с обличьем Пьера Безухова объяснял мне, недоумку, что сульфазин — чудесное средство для изгнания алкогольных шлаков из организма. Видно, я чего-то недопонимал, поскольку был слегка осведомлен о том, что медицина располагает массой других препаратов, куда менее болезненных, чем сульфазин, но выгоняющих шлаки не хуже него.

А потом, разве лекарство назначают в виде наказания? Один больной, пронесший в отделение с воли бутылку спиртного, получил для острастки дополнительно пять порций чудесного сульфазина. Под конец «лечения» его, здорового дюжего мужика, буквально на плечах таскали в туалет два его приятеля; сам он ходить уже не мог. Любой санитар-фельдфебель мог гаркнуть с характерным и неподражаемым приютненским акцентом: «Ты шо, зульфазину захотив?»

Вы можете себе представить, чтобы лекарство назначали в виде наказания? Тогда, следуя этой логике, закурившему в общей палате хирургическому больному следовало бы распустить швы на послеоперационной ране.

Впрочем, мнение о сульфазине у наркологических больных было вполне определенное. В утрированном виде его высказал один многократный посетитель заведения, пожилой ханурик с лицом цвета высохшего винограда «изабелла»: «Сульфазин придумали в концентрационных лагерях фашистские врачи, когда ставили медицинские опыты на заключенных!»

Не вполне уверен, что это было именно так, но если препарат превосходен, почему его не используют сейчас? Почему все современные наркологические справочники и руководства стыдливо умалчивают о его существовании?

Затем после изгнания шлаков наступал черед другой процедуры — алкогольно-апоморфиновой реакции. Нас, основательно накачанных тетурамом (он же антабус, он же дисульфирам) — антагонистом алкоголя, заводили в помещении столовой, где для большего оперативного простора были убраны столы, а вместо них установлены в один ряд длинные деревянные лавки. Все отделение с видом обреченных усаживалось на эти лавки, перед каждым стоял цинковый тазик, немного наполненный водой, чтобы потом легче было отмывать рвотные массы, да простит меня читатель за эти неаппетитные подробности. Предварительно у пациентов измерялось кровяное давление и пульс. Низкое давление и перебои в работе сердца служили основанием для освобождения больного от сегодняшнего лечебного процесса. Рядом с нами стоял наизготовку фельдшер со шприцами, наполненными камфорой и кордиамином, на случай, если у кого-то разовьется коллапс[5] или другие осложнения. Хоть и алкаши, никчемные людишки, но смертность в отделении — явление нежелательное, уж больно портит отчетность и статистику!

И, вообще, лечение не должно медом казаться! Как водяру жрать непомерно своими лужеными глотками, наплевав на вскормившее вас государство и на нормы социалистического общежития, причиняя ущерб обществу, трудовому коллективу и ячейке общества — семье, так это можно! Вот и порыгайте теперь от души, прочистите свое отравленное нутро до пердячей кишки, прочувствуйте на собственной шкуре всю гнусность вашего непристойного поведения, обусловленного патологическим влечением к пагубному зелью!

В наших руках находились два предмета: банка с обыкновенной водой, которую заставляли выпить как можно больше, и стакан, куда наливали граммов 25 водки. Потом в плечо делали укол апоморфина — сильнейшего рвотного препарата. Врач с внешностью Пьера Безухова выжидал, когда начнется действие апоморфина, и хорошо поставленным театральным голосом предлагал сначала понюхать водку, затем попробовать ее на язык и, наконец, прополоскать ею рот. При этом он призывал нас обратить внимание на то, какая она отвратительная на запах и вкус, как наш организм отторгает эту гадость. Действительно, некоторые из сидящих на лавке буквально сразу после слов врача начинали извергать в тазики бурные потоки только что выпитой воды. Вслед за ними и у других начинались рвотные спазмы; водка казалась такой омерзительной, что кое-кого, что называется, выворачивало наизнанку и приводило в полуобморочное состояние.

Метод лечения основывался на теории академика Ивана Петровича Павлова об условных рефлексах. Помните его знаменитые опыты с собаками? Условный рефлекс необходимо было закрепить, поэтому алкогольно-апоморфиновые реакции проводились в виде нескольких сеансов. Условный рвотный рефлекс на спиртное действительно вырабатывался, но он был нестойким и в некоторых случаях имел странные особенности. Так у части пациентов позывы на рвоту возникали при виде цинкового тазика, белого халата или личности самого врача. Рассказывают о случае, когда выписавшийся из наркологического отделения после успешного лечения человек случайно столкнулся в автобусе со своим врачом. Вместо радости от встречи со спасителем, он вдруг ощутил знакомые, крайне неприятные спастические сокращения желудка, и едва доехал до ближайшей остановки, на которой стремглав выскочил из автобуса, зажимая рот руками, после чего испохабил тротуар и ближайшие окрестности съеденным полчаса назад обедом.

Мое мнение таково, что практически любой метод (в том числе и описанный выше) хорош, если применяется умелым врачом, не стереотипно, а с душой, с желанием помочь пациенту. Но тут важен и другой, основной фактор — встречное движение самого больного, его понимание факта, что он действительно болен, а не попал в лечебницу по недоразумению или насильственным путем, и такое же желание избавиться от алкогольной зависимости, его вера во врача. Лишь тогда можно ожидать положительного, стойкого эффекта.

К сожалению, ни у меня, ни у большинства моих соседей по отделению такого понимания еще не было. Преобладало мнение, что это полезный вынужденный перерыв, который желательно продолжить и некоторое время после выписки из больницы, а уж потом мы, поумневшие, будем выпивать аккуратно и культурно. Были и такие, кто прятался в наркологическое отделение от более серьезного утеснения — направления на принудительное лечение в ЛТП.

Лечебно-трудовые профилактории (ЛТП), существовавшие в те годы по всему Советскому Союзу, рассматриваются сейчас как часть карательной советской медицины. Это было действительно так, хотя принудительное лечение алкоголиков существует и сейчас во многих странах, таких как Япония, Канада, Англия, Франция и другие. Наверняка, в другой форме, но существует. Живописать страдания обитателей ЛТП я не буду, так мне посчастливилось не обретать в этих «полузонах», а рассказывать с чужих слов — не самое подходящее занятие.

После выписки из стационара я какой-то период воздерживался от выпивки, но потом все вернулось на свои места. В это период мой белый пиджак был уже почти готов, оставалось только приладить рукава и пришить пуговицы.

До осознания своего реального состояния потребовалось еще определенное время, в течение которого я два или три раза повторял бесполезные курсы антиалкогольного лечения, а моя задница, усеянная рубцами от имплантации (вшивания) «эсперали», стала напоминать грудь полного Георгиевского кавалера, увешанную крестами.

Прозрение наступило как-то неожиданно и в довольно странной ситуации. Однажды после очередного загула я был помещен для протрезвления под «домашний арест» в отчий дом: небольшой особнячок с хорошим, ухоженным приусадебным участком, расположенный почти в центре города. Проснувшись утром, я понял всю безнадежность своего положения: ни в холодильнике, ни в буфете, ни в кухонных шкафчиках спиртного не было, хотя изрядный запас для гостей у отца всегда имелся в наличии. Надо полагать, пока я почивал, все было перемещено в надежное место…

Нет ничего хуже того состояния, когда человек искусственно ограничен в своих действиях. Но мне недосуг было разбираться в философских понятиях «свобода» и «несвобода». Каждая клеточка моего тела взывала и вопила: «Налей!!!» Как загнанный зверь, я вышел во двор и убедился, что калитка высокого металлического забора заперта на ключ. Да и одежда с обувью не располагали к побегу. Мои собственные были также надежно спрятаны, так что я был облачен в спортивные отцовские брюки, для меня очень короткие и широкие в поясе, майку и домашние шлепанцы. В таком босяцком виде делать вылазку в город я постеснялся бы при любом положении. Полная безнадега, хоть плачь!

И вдруг перед глазами блеснул луч надежды. Я обнаружил, что дверь гаража, стоящего в передней части двора, по забывчивости приоткрыта, а ключи торчат в замке. Уж кому, как не мне было доподлинно известно, что в гаражной яме, оборудованной отцом под погреб, на полках среди банок с соленьями, моченьями, маринадами и другими «закрутками» всегда хранилось домашнее вино и хороший алкоголь для праздников или иных событий.

Бдительность и осторожность враз обострились во мне до предела. Убедившись, что отец работает в винограднике на другом конце двора, а мачеха занята в кухне стряпней, я бестелесной тенью проскользнул внутрь гаража и, не включая электричество, стал спускаться по крутым ступенькам в погреб. Лишь там включил освещение, и от сердца моего отлегло: прямо перед моими глазами на полке стояло с десяток бутылок молдавского коньяка «Белый аист», подернутых серой пылью и паутиной. Крадучись, по-воровски я стал распихивать добычу по карманам спортивных штанов, отчего резинка пояса, и так свободная, стала сползать до уровня бедер, так что штаны пришлось удерживать руками. Не теряя звериной осторожности, я так же бестелесно выскользнул из гаража и с удовлетворением удостоверился, что прежняя диспозиция не изменилась. Теперь дело оставалось за малым — как следует перепрятать добытое. Добытое с таким трудом, путем вероломного проникновения в чужое помещение. Полые асбестовые трубы соседской ограды вполне сгодились для этой цели. Одну бутылку (для оперативного употребления) я угнездил в самой гуще самшита. Теперь можно было перевести дух.

Во время обеда отец с удивлением обнаружил, что сын его, никуда не выходивший за пределы двора, к полудню вроде бы как пьян. Внезапно его осенило, он быстро встал со стула и вышел из кухни. Вернулся в состоянии крайнего возмущения, сокрушенно потрясая в руках связкой гаражных ключей…

На следующий день на меня снизошла Благодать. В один миг, как на ладони, я увидел то, что давно уже торчало бревном в глазу. Но, видно, всему свое время. Я совершенно осознанно отдавал отчет в том, что страдаю алкоголизмом или, как принято в Международной классификации болезней-10, синдромом алкогольной зависимости, причем, не один год. А раз так, то надо предпринимать кардинальные меры. Информирован — значит вооружен. Причем, альтернативы — пить или не пить — не существует. Есть только один способ — не пить совсем.

Своеобразный менталитет нашего народа создает курьезные ситуации, когда пропитый до корней волос человек говорит врачу: «Доктор, дайте мне таблетку или сделайте укол, чтобы я не пил. А еще лучше, чтобы я выпивал нормально, как все».

То есть, понимания того, что пить нормально уже не придется, нет совершенно. На этом играют различные шарлатаны от медицины, которых расплодилось сейчас, как известного всем органического вещества, предлагающие невеждам «чудодейственные лекарства», исцеляющие за один прием и позволяющие употреблять спиртное умеренно.

Осознание того, что ты болен и только абсолютная трезвость позволит тебе выкарабкаться из алкогольного болота, лишь первый шаг на пути к освобождению. Этот путь невероятно труден. В связи с этим особый смысл приобретают слова, сказанные мне когда-то ассистентом кафедры психиатрии Ярославским: «Вся жизнь — это борьба с самим собой!»

Моя борьба за собственное «Я» только начиналась, поэтому история белого пиджака на этом не заканчивается.

Глава V

В парфюмерный отдел магазина заходят трое пьянчужек, двое мужчин и женщина.

Один из них обращается к продавцу: «Нам два флакона «Тройного одеколона» и один флакон «Гвоздики».

Продавец: «Берите уж сразу три «Тройного».

Покупатель с достоинством: «Вы разве не видите, что с нами дама?»

1980 год.

Из Афгана в Союз начали поступать первые «грузы 200».

В Москве состоялись XXII-е летние Олимпийские Игры. Игры прошли в «кастрированном» варианте, так как большинство капиталистических стран их пробойкотировало и не послало свои команды в знак протеста против ввода советских войск в Афганистан в декабре 1979 года. По сути, это были спортивные соревнования между командами социалистического лагеря и стран третьего мира.

Во время Олимпийских игр в Москве умер любимец народа, артист театра на Таганке, автор и исполнитель собственных, крамольных для слуха власти песен, 42-летний Владимир Высоцкий. Смерть его не в последнюю очередь была связана со злоупотреблением алкоголем.

В Нью-Йорке крези-фанатом, в возрасте 40-ка лет убит Джон Леннон, организатор группы «Битлз» и самая яркая личность в квартете. После его гибели надежды поклонников, что когда-нибудь Ливерпульская Четверка, может быть, снова соберется вместе, развеялись навсегда.

На фоне этих событий произошли и другие, куда более скромные, но напрямую связанные с темой нашего повествования. Моя семья из четырех человек наконец-то получила по очереди «для молодых специалистов» квартиру в новом пятиэтажном доме, а я поступил на службу в Республиканское бюро судебно-медицинской экспертизы.

Новая профессия сразу заинтересовала. Я обнаружил в ней много аспектов, которые всегда были для меня привлекательными: несуетность самой работы, ее аналитический характер, требующий знания многого кое-чего из смежных медицинских дисциплин, а также из области антропологии и криминалистики; возможность по немногочисленным признакам восстановить картину целого — способа совершения преступления, а в некоторых случаях — и событийный его ряд.

Успешному освоению профессии способствовали достаточно длительные ремиссии (периоды трезвости), в два, три года, двенадцать лет, во время которых я много колесил по стране, попадая в руки хороших учителей, контактировал с коллегами, набирал свой собственный экспертный опыт. Во время одной из довольно стойких ремиссий я встретил старого знакомого, очень хорошо выпивающего мужчину, с горечью и обидой поделившегося со мной терзающей его несправедливостью: «Представляешь, не пью уже два с лишним месяца, а эти сволочи до сих пор говорят обо мне, что я бухарик!»

Я не стал выяснять, кто такие, эти сволочи, а сказал ему: «Коля, не переживай так сильно! Я не пью уже пять лет, а меня каждую неделю видят в ресторанах в гуляющих компаниях, о чем тут же сообщают по телефону родному папе, наверное, чтобы порадовать старика. Не забывай, что нас окружают очень чуткие и доброжелательные люди!

Ты бросил пить для себя и своей семьи или для этих, как ты выразился, «сволочей»? Если для себя, то и живи себе спокойно, продолжай свой гражданский подвиг. А на мнение разных «сволочей» не обращай никакого внимания, попросту наплюй. Это наш пожизненный крест. Ты хоть в святого великомученика обратись, для доброжелателей ты так и останешься алкашом. Мир так устроен, что хорошего все равно ничего не скажут.

А потом, ты хочешь, чтобы тебя за два жалких трезвых месяца к ордену представили?»

Вот такие настроения царят в пьющей среде. То дайте таблетку, чтобы пить умеренно и культурно, то за неделю неполного просыхания извольте забыть бурное, многолетнее пьяное прошлое.

Несмотря на твердую установку на трезвость, понимания факта, что альтернативных вариантов, кроме абсолютного воздержания, нет, наличие ремиссий, рецидивы болезни в виде запойных срывов время от времени настигали меня. Причем, каждый последующий срыв протекал злокачественней предыдущего, а выходы из этого состояния становились мучительнее и продолжительнее по времени. До пошива реального белого костюма оставалось еще достаточно лет, но астральная копия белого пиджака уже висела в моем платяном шкафу. И пиджачишко этот был ладно скроен и славно сшит; точно по фигуре.

В этом нет ничего удивительного. Алкогольная трясина засасывает быстро, а выбраться из нее удается не каждому. Причем, волевой компонент больного человека страдает в первую очередь, он просто растворяется в спиртном. Ничем не мотивированные запои — явление обыденное у дипсоманов. Бытует мнение, что достаточно не попить продолжительное время, необходимое для «восстановления организма», а потом, дескать, у вас появляется возможность употреблять в разумных пределах. Это великое заблуждение или великая ложь! Могу утверждать это на основании собственного опыта, да и литературные источники подтверждают сказанное.

Однажды я прочитал об одном алкоголике-американце, не пившем почти два десятка лет. Он служил клерком в каком-то офисе, и путь его на работу и обратно домой пролегал мимо бара. Данный провоцирующий фактор никак не влиял на поведение этого человека. В одно злополучное утро он отправился на службу в полном здравии и в хорошем расположении духа. Во время рабочего дня с ним не происходило никаких неприятностей и не случалось никаких стрессов. Не возникало даже отдаленных позывов выпить. Обычной дорогой человек возвращался домой. Проходя мимо открытых дверей бара, он попал в зону «короткого замыкания» — у него наступила полная отключка сознания. «Обнаружил» себя этот человек сидящим за стойкой бара, а стакан виски в его руке был уже выпит. Два десятилетия трезвости закончились дичайшим запоем.

Об этом необходимо помнить постоянно, не убаюкивая себя иллюзиями относительно того, что когда-нибудь в будущем ты сможешь за праздничным столом спокойно опрокинуть рюмку-другую. Это время не наступит никогда!

Излеченных алкоголиков не бывает. Здоровый алколезависимый человек здоров до той поры, пока он трезв, а трезвость состояние — хрупкое. Нарушенный метаболизм алкоголя в организме такого индивида приводит к тому, что, сколько бы долго не длилось его воздержание от спиртного, первая доза зелья возвращает его в то же самое состояние, в котором он становил свой пьяный марафон. И наступает веселое времечко, «когда одной рюмки слишком много, а сотни — мало». С этим ощущением недозволенности пития надо смириться и необходимо учиться с ним жить.

Поэтому совершеннейшей похабщиной выглядят рекламные ролики, где самодовольные целители типа альтруиста Маршака задумчиво вещают, что после лечения в их клиниках, в которых, кстати, стригут баксы даже за воздух, которым дышат пациенты, такой-то весьма значительный процент алкоголиков и наркоманов выздоравливает. Надо понимать, исцеляется окончательно раз и навсегда…

Бытовой пьянчуга, а хронический алкоголик, в особенности, существо глубоко антисоциальное. Вокруг него сплошные неурядицы, невыполненные обязательства, семейные скандалы и драмы, распавшиеся семьи, несчастные дети, доведенные до отчаяния родственники. По пьяной лавочке совершается большинство преступлений против личности. Да и сам он всегда потенциальная жертва.

Как-то раз, от нечего делать, я набросал карандашом на бумаге список тех моих знакомых и друзей, чей преждевременный уход из жизни прямо или косвенно был связан с водкой. Мрачноватый, печальный и очень внушительный по размерам получился этот список. Курносая с косой в костлявой руке и початой бутылкой водки в складках драного савана, висящего на ребрах, поработала на совесть своим остро заточенным инструментом. Она основательно выкосила многих моих одногодков и друзей детства с «песков», с бывшей улицы Пионерской, с родной улицы Лермонтова. Не менее основательно прошлась она и по моим институтским товарищам и знакомым.

Коля Аполлон погиб в дорожно-транспортном происшествии в Ики-Бурульском районе, куда был направлен по распределению и где работал рентгенологом. Коротая за выпивкой длинные, скучные сельские вечера, он с друзьями решил однажды покататься для разнообразия на пожарной машине. Поездка в нетрезвом виде закончилась опрокидыванием машины в кювет. Все участники ралли остались целехоньки, за исключением кудрявого Аполлона, который неудачно приложился виском к боковой стойке кабины.

Виктор К. по прозвищу Батя (он поступил в институт после армии и был старше большинства из нас, да и выглядел солиднее) во время отпуска подрядился сопровождать баржу с астраханскими арбузами, шедшую в Москву. Так делали многие молодые врачи, чтобы пополнить семейный бюджет. По прибытию в столицу он получил расчет, но вместо того, чтобы возвратиться домой со «срубленной капустой», решил немного развлечься и погулять. Для этого был снят номер в одной из гостиниц, где и началась гульба. Наутро его обнаружили в номере мертвым, лежащим навзничь на ковре. Он захлебнулся собственными рвотными массами.

Коля Погорелов (Никсон) скончался от кровотечения из вен пищевода, развившегося на фоне цирроза печени.

Юра П., солист и барабанщик институтской бит-группы, обладатель высокого, чистого голоса, утонул в Волге во время пьяного уик-энда.

Фаридон долго умирал от цирроза печени. Красавчик-татарин превратился в существо с тоненькими ручками и ножками, и огромным животом, из которого врачи каждую неделю откачивали по ведру асцитической жидкости. На маленьком личике лемура остались только черные, огромные глаза, в которых стояли боль и обреченность приговоренного к смерти. Его поместили в клинику и категорически запретили употреблять спиртное, как будто это могло предотвратить ожидаемый финал. А без спиртного Фаридон уже не мог прожить и дня. Мудрая тетя Галия, прекрасно понимая, что сын ее все равно не жилец, независимо от того, будут ему давать алкоголь или нет, не желая видеть его дополнительные мучения и унижения, рассудила по-простому, исходя из соображений здравого народного смысла. Каждый день она тайком, утирая слезы, приносила в палату бутылку водки, которую Фаридон прятал в прикроватную тумбочку. Теперь душа его была спокойна. Когда наступало время, он наливал себе дозу в стакан и погружался в обычное сомнамбулическое состояние. Ушел из жизни он тихо.

Закадычный друг Володя Морозов умер от туберкулеза, отягощенного алкоголизмом. Это был интересный человек с оригинальными мыслями и взглядами на жизнь, не чуждый литературному творчеству, особенно стихосложению. Еще он был повеса, пьяница и бабник. Имея неказистую внешность: высокий, худой и сутулый, с оттопыренными ушами (одним словом, далеко не голливудский стандарт), он в любой компании мог уболтать самую симпатичную девушку и победоносно покидал вечеринку с новой подружкой, помахав нам ручкой. Флюиды особые от него исходили, что ли, потому что к нему липли самые красивые и недоступные? По окончании института, он не очень долго работал в медицине и под горбачевские перестроечные фанфары совсем ее бросил, подавшись на кооперативные вольные хлеба. Сначала ему везло на бабки, но потом лафа, как водится, закончилась, и Володя поплыл по стремнине жизни, наполненной вином, женщинами и пьяными приключениями, перебиваясь случайными заработками. Затем он подхватил туберкулез, нигде толком не лечился и отошел как-то быстро и неожиданно.

Виктор В., Ленинский стипендиат, краса и гордость нашего института. Ему прочили блестящее будущее и после окончания ВУЗа оставили на кафедре нормальной анатомии. Будучи аспирантом, он женился на девушке из нашей группы, поэтому наши встречи с ним происходили довольно часто. Виктор уже сильно пил в это время, но никто об этом даже не подозревал. Один из наших как-то задал бестактный вопрос: «Витя, почему у тебя постоянно красные глаза?»

Виктор смешался и пробормотал в ответ, что ему приходится много заниматься, в том числе и по ночам. Знаете, такое напряжение на глаза. Латентный (скрытый) период пьянства рано или поздно закончился, а в открытый период Виктор очень уж резво ушел в крутое алкогольное пике. Он стал приходить на кафедру хорошо выпивший, а то и не приходил вовсе. Его жена поначалу потихоньку терпела все это и молчала (стыд-то, какой!), но, когда предел ее терпения закончился, проговорилась в доверительной беседе, что устала бороться с пьяными закидонами мужа и замучилась натыкаться на заныканные бутылки, которые обнаруживались даже в бачке от унитаза. Вскоре они развелись, а там и с кафедры Витю попросили. Чтобы человек не пропал совсем и окончательно, ему дали возможность восстановить статус, и пристроили в Областное бюро судебно-медицинской экспертизы. Но заняться, как следует, экспертной деятельностью Виктору не пришлось. Во время одного его ночного дежурства по городу образовался очередной труп, на который должна была выезжать оперативно-следственная группа, включая судебного медика. Из райотдела никак не могли дозвониться в Бюро, чтобы предупредить эксперта о необходимости готовиться к выезду и дожидаться оперативную машину. Когда группа приехала за экспертом в Бюро, то обнаружила его лежащим поперек кушетки в совершенно бессознательном состоянии. Не нашли ничего лучшего, как вызвать по телефону непосредственное начальство Виктора; его для чего-то сфотографировали в различных ракурсах, а наутро был готов приказ начальника Бюро об его увольнении по статье КЗОТа. Далее все развивалось молниеносно, он опустился внешне, и его постоянно видели в обществе деклассированных оборванцев (по-народному — ханыг) в районе 17-ой пристани. Скончался Виктор от сердечно-сосудистой недостаточности.

Алик Ж. почти сразу после института оказался в ЛТП, куда его сдала благоверная супруга, полагаю, не в последнюю очередь из-за комфортабельной квартиры на двух уровнях, которая досталась Алику после смерти матери. Выйдя из ЛТП, он нигде не мог устроиться на работу по специальности и продолжал пить. Допился до белой горячки («белки») и был госпитализирован в психиатрическую больницу. «Белка» в дальнейшем накрывала Алика неоднократно, и загнулся он в психушке. Думается мне, что с психическим здоровьем у него изначально не все обстояло благополучно, а массированная алкоголизация, наложившаяся на неблагоприятный психический фон, быстро завершила дело.

Борису К., не пришедшего в себя после сильного запоя, стервоза-жена, не дав опохмелиться, едва живого, потащила с утра на рынок за продуктами. И только набив сумки припасами для утробы, милостиво позволила купить в магазине бутылку пива, выделив для этого деньги точно под расчет. Боре еще пришлось выстоять очередь из нескольких человек (воспитание не позволило переться вперед), прежде чем эта злосчастная бутылка не оказалась в его дрожащих руках, чуть не выскальзывая из судорожно сжатых пальцев. Ему надо было, не отходя от прилавка, прямо «из дупла», то есть из горлышка, выдуть пиво залпом, но он постеснялся пить в помещении магазина и в полуобморочном состоянии, бледный как бумага, едва доковылял до выхода. Оказавшись на крыльце, даже не успев поднести бутылку к губам, он рухнул, как подкошенный на ступеньки: остановилось сердце. Прибывшей бригаде «скорой помощи» оставалось только удрученно разводить руками, реанимационные мероприятия были уже не надобны. Оставалось только констатировать смерть.

Все эти люди ушли от нас молодыми, редкому из них удалось прожить более сорока лет, всех их я хорошо знал, а с некоторыми был близок, и, что называется, ел из одной тарелки и пил из одного стакана. Много и других однокашников по Alma mater, погибших в пьяных драках (раскроенные черепа, ножевые раны), выпавших с балконов, покончивших жизнь самоубийством, но с ними у меня не было таких тесных человеческих контактов, как с людьми, обозначенными в списке.

Были и такие, кто еще не утратил физическую оболочку, то есть, формально оставался в реестре живых, но, право, было бы лучше, если бы они умерли. Кое-кто доживал свой век в богадельнях, лишенный здоровья, рассудка и имущества; в одиночестве, в обществе калек и убогих.

Я совершенно не собираюсь морализировать по поводу приведенного списка или давать комментарии.

Так, что, ребята, пейте «Клинское»! Вас ждет великое будущее!

В 1985 году на страну свалилась форменная напасть в виде перестройки (сначала к слову «перестройка» добавлялось еще и «ускорение»), начатой недалекими прожектерами, понимающими, что делать что-то необходимо, но не имеющими никакого представления, что именно и каким образом (а, возможно, как раз, очень дальновидными людьми издалека). Желчная Тамара Томилина, заведующая отделом экспертиз трупов Главного Бюро СМЭ в Москве, умная и ироничная дама, зябко подергивала плечами от одного слова «перестройка», на ее тонких капризных губах столичной барыни появлялась гримаса, как после съеденного натощак лимона, и она просила собеседника больше не произносить этого мудацкого слова в ее присутствии. Но большая часть интеллигентствующей публики приняли эту «перестройку» с восторгом и непонятной эйфорией.

Доперестроечное пятилетие ознаменовалось для меня двумя поездками на учебу: на первичную специализацию и цикл усовершенствования общей сложностью почти на пол года, в Мать городов русских — Киев (Ах, Киев! До сих пор стоят перед глазами белые свечи твоих каштанов в фиолетово-синеватом сумраке вечернего Крещатика; золоченые купола многочисленных церквей; холмистая волнистость твоего древнего ландшафта!); познанием основ избранной профессии, появлением вкуса к конкретной практической экспертной работе, а также… распадом первой семьи. Последнее событие совершенно выбило меня из седла, хотя было совершенно закономерным. Во-первых, если бы не моя пьянка во время выпускных экзаменов, то этот странный брак-фантом вообще не состоялся. Во-вторых, веди я абсолютно трезвый образ жизни, то смылся бы давным-давно, так как более разных людей, чем я и супружница-Танюша, найти было невозможно. Слабым и инфантильным утешением служило то обстоятельство, что ушел я с гордо поднятой головой, с одним кейсом в руке, в котором уместился весь мой скарб. Но шестилетние малыши, близняшки, мальчик и девочка, не повинные в разногласиях и разборках между родителями, оказались заложниками ситуации и единственными пострадавшими, как это бывает в большинстве подобных случаев.

Семейные неурядицы настолько сильно действуют на человека, что провоцируют даже вполне нормальных людей на неадекватные действия, а уж для алкоголезавимого субъекта был бы лишь повод. Я словно сорвался с цепи. Времена суток смешались в темный сгусток, в котором трудно было разобрать утро, день, вечер и ночь. Чьи-то лица, квартиры, забегаловки — нескончаемый калейдоскоп с преобладанием черной краски и серых тонов, при полном отсутствии других цветов спектра. При таком интенсивном образе жизни, о какой работе можно говорить? Любой, даже самый лояльный руководитель держать такого работника не станет. Что и произошло со мной, с экспертной деятельностью пришлось расстаться более чем на полгода. Как хватило здоровья на запой длиной почти в целое лето, ума не приложу?

Но тут в дело вступил «спонсор» — участковый, предупредивший меня со всей серьезностью, что если я не устроюсь на работу, то он привлечет меня к уголовной ответственности по статье УК «тунеядство». Сидеть на нарах, прямо скажем, никакой охоты не было, поэтому с помощью приятеля детства, Бамбы, главного инженера завода «Одн» — «Звезда», я был трудоустроен в качестве ночного сторожа клуба при этом заводе.

С героями песни Бориса Гребенщикова «Поколение дворников и сторожей» у меня было мало сходства. Те ребята, сам БГ, Майк Науменко, Виктор Цой и другие, сознательно уходили в подполье кочегарок и сгребали лопатами мерзлый снег, чтобы не сотрудничать активно с Системой, а в параллельной жизни создавали Русский Рок, наверняка, не самый профессиональный и забойный в мире, но по части поэтических образов, лиричности и социального заряда не имеющий себе равных. Это была музыка не для ног, а для головы и души. Я же просто отыскал норку, где можно было спрятаться от околоточного и отдохнуть от беспробудного пьянства.

Я даже вынашивал мысль уехать из Калмыкии куда-нибудь подальше, например, на Север, и с этой целью ворошил подшивку «Медицинской газеты», где на последней странице иногда публиковали объявления о вакансиях в различных регионах страны. Но потом, что-то мне подсказало, что этого делать не стоит; подниматься надо именно там, где падал. У меня перед глазами был живой пример: коллега по имени Алик, страдавший тем же самым, что и я. У него трагически погибла жена, ребенка забрали на воспитание ее родители, Алик подолгу не задерживался ни на одном месте, где ему удавалось устроиться на работу (объяснять причину, надеюсь, излишне). За короткий срок он умудрился пропить две квартиры, и опускался все ниже и ниже. Однажды я встретил его в городе, в поношенном пальто, всего какого-то «пожеванного». Отношения между нами были доверительные, поэтому мы без церемоний могли обсуждать свой «животрепещущий» вопрос. Поэтому я спросил у Алика в лоб: «Не собираешься «завязывать»?

То, что я услышал от него, меня очень удивило, потому что непреложную истину про телегу, которую никогда не ставят впереди лошади, вроде, никто не отменял: «Сначала я восстановлю свой социальный статус, а потом брошу пить!».

Алик, конечно, очень глубоко заблуждался. Даже бросившим пить не всегда удается восстановить этот самый «статус»; это еще далеко не факт. А, чтобы было наоборот, об этом мне слышать не доводилось.

Потом следы моего коллеги затерялись; по слухам, он уехал в Армавир, где знакомая армянская семья приютила его в каком-то сарайчике или чулане, и Алику приходилось выполнять всякую черную работу, не связанную, естественно, с медициной…

И вот грянула перестройка. К этому времени, протрезвленный, я вернулся на прежнюю работу в Бюро СМЭ и с двойным энтузиазмом занялся экспертной практикой, которая все больше и больше захватывала меня своей необозримостью и неординарностью. Создал вторую семью, и через год родилась маленькая девочка, поглотившая мое существо без остатка. Думаю, что не последнюю роль сыграл комплекс вины перед старшими детьми, которые оказались лишенными отцовских забот и ласки в шестилетнем возрасте. И я компенсировал этот комплекс вины, изливая всю любовь и нежность на младшую дочурку. Пусть хотя бы она будет беззаботной и счастливой!..

Опустим перестроечные маразмы, вроде попытки исправления многолетнего «бардака» за 500 дней[6] или обещания построить для каждой советской семьи отдельную квартиру к 2000 году (а хрена по всей морде не хотите, господа-товарищи? коммунизм к 1980 году вы, если помнится, тоже строили!), как уводящие в сторону от магистральной темы нашей повести.

Перестройка ознаменовалась началом столь шизофренической антиалкогольной кампании, что порой казалось, что у организаторов этого мероприятия совсем повредились мозги. В прессе и на телевидении потоком пошли материалы, где серьезные, на первый взгляд, ученые убедительно доказывали обескураженному населению, что выпитые им за обедом 100 грамм спиртного так негативно сказываются на здоровье и имеют такие страшные отдаленные последствия, что, право, лучше принять 100 грамм мышьяка; и то вреда будет меньше.

В ход пошли «фанфурики» — одеколоны, лосьоны, любые спиртосодержащие жидкости, медицинского и чисто бытового назначения. Экономные пьянчуги налегали на «тюрю»; в тарелку с водкой густо крошился хлеб, и эта похлебка поедалась ложками. На лицах едоков вы не заметили бы особого удовольствия, скорее, присутствовало выражение отвращения, зато кайф от одной порции на троих в несколько раз превосходил балдеж от той же бутылки водки, выпитой обычным способом.

В этой связи мне вспоминались так называемые «макуны», которых мне приходилось встречать в студенческие годы. Спившиеся индивиды бродили между столиками летних кафе и скромно подходили к некоторым кампаниям, интуитивно находя тех, кто клюнет на их удочку: «Разрешите макнуть?», — удивительно проникновенно и вежливо спрашивали они.

Человек, перед которым стоял полный стакан искрящегося вина, благодушный и ничего не подозревающий, милостиво и утвердительно кивал головой. Черными пальцами «макуна» из недр кармана извлекался свежий хлебный мякиш, слегка приминался и погружался в стакан. Обескураженный доброхот внезапно обнаруживал, что вся влага из стакана исчезала — впитывалась хлебом; лишь на донышке сиротски плескалась какая-то муть с крошками. А благодарный «макун», громко чавкая и не забыв поблагодарить, с достоинством удалялся от столика.

Я знал одного чересчур экономного до безобразия алкоголика, который при минимальном количестве водки добивался максимального эффекта. Он вводил ее клизмой через задний проход. Минуя печень, водка сразу глушила мозг, но тут важно было рассчитать дозировку, чтобы не «крякнуть». Мой знакомый умел тонко определить клизменную дозу, дабы не допустить нежелательного летального исхода.

В перестроечные годы, на фоне крайнего спиртодефицита, особенную популярность приобрел антистатик-аэрозоль «Лана». Обычно для приготовления питья из «Ланы» собирались целые компании, выбиравшие для этой цели, чтобы не помешала милиция, недостроенные здания, пустыри и тому подобное.

Мне самому приходилось наблюдать за этой скрупулезной процедурой, требующей терпения и соблюдения хоть и не очень сложной, но отработанной технологии производства. В трехлитровую банку с водой выплескивался аэрозоль, затем насыпалась соразмерно обыкновенная поваренная соль, после чего коричневая с прозеленью, мутная жидкость терпеливо и методично помешивалась палочкой до тех пор, пока на дне банки не образовывался пластилиноподобный сгусток — «несъедобная» часть продукта, его ядовитые отходы. Отфильтрованная через тряпку жидкость имела желтоватый цвет и была почти прозрачной; она-то и шла на употребление.

В городах и селах были закрыты магазины, торгующие вином и водкой. В некоторых крупных населенных пунктах оставили по одной — две винно-водочные лавки, где с двух часов дня творилась невообразимая давка, толпы страждущих штурмовали окошки-бойницы, из которых в одни руки опускали максимум по 2 бутылки. Понятия «очередь» не существовало, инстинкт толпы разрушал любое поползновение к упорядоченному отпуску продукта первой необходимости для советского мужчины. Тем более, что окошко могло в любой закрыться под предлогом того, что товар кончился; и каждый опасался, что амбразура захлопнется именно перед его носом. Над головами витали жуткий мат и злобные комментарии осерчавшего простого люда: «Гандоны штопанные! Что удумали! У меня поминки завтра, а я, что, компотом родичей буду потчевать? Чтоб им там, в Кремле, каждая рюмка в отрыжку шла!»

Ажиотаж стоял страшный, в иные моменты толпа становилась неуправляемой, поэтому приходилось вызывать наряды милиции. Словно сводки с театра боевых действий, по неофициальным каналам стали курсировать слухи из различных городов о жертвах диких «очередей» — задавленных в толчее людях. В элистинском морге было зафиксировано два трупа, доставленных из таких «очередей» в джалыковский и виноградовский винные магазины: пожилые женщины со сломанными ребрами, которым был поставлен судебно-медицинский диагноз: механическая асфиксия[7] от сдавления органов грудной клетки.

Большего издевательства и глумления над народом трудно себе представить! Ведь не хлеб в голодный год выдавали по карточкам. Стремно было наблюдать, как изгаляются над людьми.

Человечество пило и будет пить всегда не силу своей порочности, а по одной единственной причине: выпивка доставляет удовольствие. И с этим обстоятельством ничего не поделаешь.

Задача действительно дееспособных правителей — разумными мерами регулировать этот процесс, не дать ему перейти опасную черту, за которой начинается мало контролируемая алкоголизация населения. Для достижения этой цели существуют различные способы: просветительский, культурологический, экономический, в том числе и создание социальных условий, когда деньги хочется потратить в другом месте, а не нести в шинок.

А тут спаивали народ столетиями, и вдруг, в мгновение ока, лишили его единственной радости и развлечения, не предоставив ничего взамен, кроме талонов на мясо, масло, сахар, крупы и другие первостепенные продукты питания.

Закоперщики антиалкогольной вакханалии даже не потрудились вспомнить сугубо печальный опыт Америки, где в 1919 году Сенат, несмотря на вето, наложенное президентом Вудро Вильсоном, ввел «сухой закон», просуществовавший до 1933 года. За этот период времени пышным цветом расцвело бутлегерство — контрабанда спиртным, в основном с Кубы; широкой полноводной рекой полилось фальсифицированное виски; недавно эмигрировавшие в Соединенные Штаты сицилийские «семьи» — мафия, взявшая под свой контроль нелегальную торговлю алкоголем, благодаря «пьяным» деньгам крепко встала на ноги и превратилась в серьезный фактор не только в криминальном мире, но и в деловой и политической жизни страны.

То же самое произошло и у нас, только с небольшими поправками на специфические особенности государства Российского.

Я в годы лигачевско-горбачевского «сухого закона» пребывал в очередной крутой «завязке», поэтому был лишен сомнительного удовольствия мять собственные бока в толчее у винно-водочных лавок, мотаться на такси в цыганский поселок, где водка продавалась из-под полы круглосуточно, правда, по пятикратной цене. Буквально на глазах скромный поселок превратился в сосредоточие финансов всего города, небритые ромалы стали разъезжать на автомобилях самых престижных моделей, а если бы в их хозяйстве сохранились лошади, то им наверняка повставляли золотые зубы. Недаром ходил слух о том, что благодарное цыганское племя собирается поставить памятник Михаилу Горбачеву.

Не будем тратить время на перечисление всех абсурдов борьбы с пьянством и алкоголизмом: истребление элитных виноградников, появление смертельного самогона, введение новой традиции — фальшивых безалкогольных свадеб, которые обязательно снимало телевидение. Но, почему-то после отъезда телевизионщиков «новый обряд» приобретал старый традиционный характер, из чуланов вытаскивались ящики водки, и все участники торжества упивались в лежку.

Остановимся на чисто медицинских аспектах. Решением властей в каждом городе открывался наркологический диспансер. В утрированном виде эту идею можно было выразить лозунгом: «Даешь в каждой деревне, в каждом ауле и хотоне свой наркологический диспансер!»

На практике выходило, что диспансеры развертывались в основном в старых, малоприспособленных зданиях, в которых невозможно было оказывать комплексное лечение, включающее в себя обязательный реабилитационный курс. Все лечение ограничивалось, как правило, короткой дезинтоксикационной терапией, то есть выведением человека из запоя путем назначения в капельницах гемодеза и других полезных жидкостей, после чего полуфабрикат отпускался на волю, чтобы через короткое время возвратиться в родную лечебницу. Появился даже тип больных, которые, дыбы прервать запой, падали на наркологическую койку «перекапаться» (немного отдохнуть от пьянки), а как только появлялась резкость в глазах, покидали лечебное учреждение, ставшее сразу ненужным.

Появление огромной массы наркологических диспансеров потребовало большого количества подготовленных, квалифицированных медицинских кадров, а где их сразу взять? В наркологию потянулись врачи разных специальностей, несостоявшиеся терапевты, «безрукие» хирурги, уволенные санитарные врачи. Прежде чем некоторые из них станут настоящими специалистами, пройдут годы. В этом бедламе совершенно затерялся старый добрый врач-нарколог прежней формации (не репрессивщик и каратель), сам тайный алкоголик, понимающий и чувствующий больного, позволяющий себе такие вольности, как плеснуть поступившему трясущемуся пациенту грамм 50-100 сорокоградусной в медицинскую склянку-мензурку или приготовить ему смесь Попова: разведенный дистиллированной водой спирт с добавлением фенобарбитала.

В среде врачей, давно занимающихся наркологией, на полном серьезе обсуждался вопрос, что настоящим целителем может быть человек, сам прошедший в прошлом все адовы круги этого недуга, знающий не понаслышке и не из научной литературы, что такой настоящий абстинентный синдром и каково больному в этом состоянии. В одном очень крупном городе страны (не будем называть, в каком) в должности главного нарколога состоял достойный доктор, страдающий алкогольной зависимостью второй стадии. Уж он-то знал, как помочь своему пациенту, не относился к нему с презрением, как к существу второго сорта, а видел в нем страдающего, глубоко больного человека.

Это вам не современная сверхэрудированная пигалица в модных очках, которая, даже не взглянув на пациента, глубоко ей безразличного и даже противного, шустрым бисерным почерком заполняет лист назначений, преисполненная сознанием своего превосходства, морального и интеллектуального. И не умненький «Гарри Поттер» с металлическими глазами, первым делом выясняющий финансовое положение родственников человека, поступившего в стационар.

В перестроечные годы на страну обрушились маги, чародеи, волшебники и прочие жулики. Массажистка Джуна Давиташвили объявила себя Президентом Академии каких-то там наук и активно общалась с Космосом. Ей режиссировал популярный поэт, проживающий ныне на берегах Гудзона. С экранов телевизоров народ буравил суровым оком Анатолий Кашпировский с хулиганской челкой, зачесанной на лоб. Другой любимец женщин, благообразный, импозантный Алан Чумак, заряжал целительной, исключительно положительной энергией косметические кремы и воду в трехлитровых банках. Народ возжаждал исцелиться от всего, включая алкоголизм, причем, сразу и не прилагая к этому никаких усилий, удобно устроившись у телевизионных экранов, с чаем в руках. Иногда казалось, что несчастную страну сознательно погружают в мракобесие средневековья. По городам и селам весело и бойко шел «Большой Чес».

Как-то я услышал по радио о ноу-хау ленинградских ученых, радикальном излечении от алкогольной и наркотической зависимости. Через узкое трепанационное отверстие в черепе, под рентген-контролем, в головной мозг «подопытного» вводилась тонкая и длинная игла шприца, которая достигала «центра удовольствия», ведающего также и пристрастием к алкоголю, после чего «центр» разрушался специальной жидкостью, наполняющей шприц. В результате человек якобы избавлялся от алкогольной и наркотической зависимости. Все гениальное просто: маленькая дырочка в башке, инъекция в мозги, и ты здоров! Было от чего нервно вздрогнуть и перекреститься, хотя я безбожник!

Сразу вспомнилась статья в журнале «Америка» конца 60-х годов, в которой описывался аналогичный новаторский метод тамошних эскулапов. Стало быть, смышленые питерцы вовсе не первооткрыватели, хотя делиться славой с янки явно не захотели. Не пожелали объявить, что ноу-хау попросту сперли. Но практичные американцы от этого метода впоследствии отказались, поскольку косяками пошли плачевные результаты, явно не соответствующие радужным прогнозам.

Действительно, господа, куда вы лезете со своими сверлами и шприцами? Вы знаете совершенно точно, где расположен этот «центр удовольствия»? Предположим, что знаете, где он должен, по идее и по вашему разумению, находиться. А как быть с анатомической вариабельностью, когда одни и те же органы у каждого индивида имеют чуточку разную локализацию и различные размеры? И это все укладывается в пределы нормы. Да и что мы знаем о сложнейших процессах, происходящих в головном мозге человека? Тысячную долю процента от того, что творится там на самом деле. Может быть, разрушение «центра удовольствия», при условии, что вы действительно в него угодили, влечет за собой такие последствия, о которых мы даже не подозреваем?

Понятны энтузиазм и усердие, замешанные на желании настричь побольше «зелени», но почему люди должны оставаться после таких «ювелирных» манипуляций калеками? И где гарантия, что после подобных вмешательств они вообще останутся людьми?

Да, много развелось со времени перестройки мутных личностей с непрозрачными биографиями, подозрительными дипломами, горячечным блеском глаз и страстным желанием помочь людям (только деньги вперед!).

Волей-неволей, приходиться вторгаться в область запретного, то есть щупать за вымя священную корову, дающую золотое молоко. Это наркология на нынешнем этапе ее развития, когда медицинские репрессии закончились, и наступило время беззастенчивого «чеса». Такая наркология, построенная на зарабатывании денег, не заинтересована в ликвидации алкоголизма и наркомании, поскольку автоматически будет ликвидирована и сама. А когда в «лечебном процессе» крутятся бешеные деньги, кто вам позволит снизить процент больных!?

Да и проблема эта является медицинской в последнюю очередь. Она, прежде всего, социальная, экономическая, а на сегодняшний день и политическая. Кто, например, мешает, политиканам, так скорбящим по поводу распространения наркомании, сделать одну простую вещь: поставить на военное положение заводы, производящие уксусный ангидрид (вещество, используемое для изготовления героина), и пути его доставки. Уже одна эта мера позволила бы уменьшить наркотический вал втрое. Вы случайно не знаете, почему это до сих пор не сделано?…

В 90-ом году мирное существование «со зверем внутри» неожиданно было прервано. Командировка в город Сочи завершилась процедурой выгрузки из самолета моего почти хладного тела и срочным помещением его в наркологический стационар. Выход из помраченного состояния абстиненции был долгим и сопровождался сильной депрессией, усугубляемой ощущением своего бессилия и невозможности противостоять той страшной силе, которая время от времени выбивала меня из седла.

«Неужели, — мучительно размышлял я, — так и придется всю оставшуюся жизнь периодически падать мордой в грязь? Все средства исчерпаны, и силы бороться на исходе. Может, кончить всю эту канитель одним разом?»

Но мысли о возможном суициде, как способе кардинального решения проблемы, не стали, к счастью, доминантой. Мне было за что цепляться. Семья, любимая дочь, работа, дающая возможность не только заработать на кусок хлеба, но и получать удовлетворение, хотя удовлетворение лучше получать на любовном ложе (цитата из Леннона). Я укрепился во мнении, что средством для лечения мигрени не обязательно должна быть гильотина.

И тут в какой-то газете, кажется, в «Труде», я прочитал о докторе Александре Романовиче Довженко. Он не гастролировал по Союзу, а работал в своем родном городе Феодосии и занимался лечением больных алкоголизмом, используя свой собственный метод индивидуального гипноза, за который в начале врачебной деятельности был нещадно порот медицинскими чиновниками, вынесшими вердикт, что метод антинаучен и смахивает на шарлатанство. Работая в портовой поликлинике, он буквально подпольно, на свой страх и риск, принимал спивающихся матросов, которые первоначально составляли его основной контингент. Причем, лечил он каждого строго персонально, а не скопом в концертном зале, тщательно отбраковывая тех, для кого его метод не годился в силу разных причин.

Постепенно слава об успехах доктора из Феодосии распространилась далеко за пределы региона, и к Довженко стали приезжать люди со всего Союза. Чиновничья каста сменила гнев на милость, и врачу выдали лицензию на право официально заниматься наркологической практикой. А ближе к закату его жизни городские власти даже выделили Александру Романовичу под наркологический центр дворец какого-то дореволюционного вельможи, построенный в безвкусном псевдовосточном стиле.

Знающие люди рекомендовали мне настоятельно: «Поезжай в Феодосию, пока старик еще жив. Он твоя последняя надежда!».

И ранней ветреной весной я с женой отправился в Крым. В Феодосии гуляли свежие ветры с моря, гонявшие по тротуарам обрывки газет и пустые смятые пачки из-под сигарет. Само море было неспокойным, покрытым грязноватыми, пенистыми барашками на гребнях холодных свинцовых волн. Под стать морю было и небо, хмурое и неприветливое. Под вечер мы наблюдали на пирсе багровый закат, предвещавший ветер и на следующий день.

В холодной гостинице, под ледяными стеклянными простынями мы пытались согреться теплом своих тел, тесно прижавшись друг к другу.

На следующий день, ясный, солнечный, но свежеветреный, как и предыдущий, в псевдовосточном дворце состоялся сеанс исцеления. Патриарх наркологии, недавно перенесший инсульт, заметно приволакивающий одну ногу, с асимметричным лицом после кровоизлияния в головной мозг, невнятной речью, но осмысленным и незамутненным взглядом, проследовал мимо пациентов, окруженный суетливой челядью. Он опирался на палку, а под локоток его бережно, даже чересчур бережно, поддерживал подобострастный помощник. Обстановка вокруг Александра Романовича напоминала театрализованное представление, тщательно продуманное и выверенное до мелочей. Я предпочел бы лечиться у этого же доктора, сидящего в кабинете-каморке со старой, обшарпанной мебелью, нежели в обстановке, напоминающей дешевые, но помпезные декорации к балету «Бахчисарайский фонтан». На излете жизни Довженко явно не контролировал ситуацию, все более походившую на опереточно-водевильное действо, поставленное бездарным режиссером с дурным вкусом. Но этот карнавальный антураж не мешал самому Александру Романовичу, больному и старому человеку, работать также надежно и ответственно, как и в прежние времена.

Это потом, после смерти Мастера, на свет Божий повыползали «лучшие и любимые» ученики Довженко, да в таком невероятном количестве, что такую свору не в состоянии подготовить даже медицинский институт средней руки. Как говорится в известном изречении — природа отдыхает на детях великих людей; точно также она отдыхает на последователях новаторов, особенно — на «лучших и любимых».

«Кодироваться» у Самого выпала честь немногим, у пожилого и хворого доктора просто не хватало сил на всех желающих. Остальные достались его ассистентам. Я оказался в числе избранных, вероятнее всего, потому что был врачом, а Александр Романович не изменял своим старым предпочтениям — лечить в первую очередь моряков и коллег по медицинскому цеху.

Было предложено «кодироваться» на любой срок, но не менее чем на один год, а также «на всю оставшуюся жизнь». Понятие — «вся оставшаяся жизнь» было для меня в тот момент совершенно абстрактным, поэтому я скромно определил три года. А там видно будет!

В оставшееся время до отъезда в Симферополь мы с женой посетили два культурных очага Феодосии: дом-музей Александр Грина и картинную галерею Ивана Константиновича Айвазовского.

Последний русский писатель-романтик Александр Грин (Александр Степанович Гриневский) последние шесть лет своей жизни обитал в Феодосии и только за два года до смерти перебрался в Старый Крым. Советской власти его произведения, в которых не восславлялся герой-труженик, строитель нового мира, были чужды и не нужны. Книги писателя подвергались обструкции и критике, не переиздавались; ему приходилось в полном смысле голодать. Материальная нужда усугубилась духовными и телесными страданиями. Интерьер музея был выполнен в духе его романов и повестей: «Золотая цепь», «Дорога никуда», «Алые паруса». Видимо, очень любящие творчество Грина люди оформляли этот дом: казалось, сам его воздух был напоен духом флибустьерства, загадочных, манящих приморских городов с непривычными для слуха названиями, рискованных морских путешествий, полных опасностей и приключений. Здесь витала романтика, которой совсем не осталось в обыденной жизни, а, может быть, никогда и не было. Но от этого она не стала менее манящей и прекрасной. На центральной стене висел большой портрет Грина, с которого на вас печально смотрел человек с изможденным, но удивительно одухотворенным лицом.

Другой гражданин Феодосии, обрусевший армянин Иван Константинович Айвазовский, художник-маринист, прожил в этом городе, без малого, почти весь 19-й век и оставил согражданам множество картин, воспевающих море. В перестроечную эпоху в живописи царствовали модернизм и авангардизм; художников, работавших в реалистической манере, критики если откровенно не пинали и не поносили, то относились к ним небрежно — снисходительно. С Айвазовским население в основном было знакомо по дурным копиям «Девятого вала», украшающих стенки общепитовских столовых и ресторанов, да по плоским иллюстрациям в журналах. И хотя сам я почитатель импрессионистов, но, увидев подлинники картин Айвазовского, лишний раз убедился в том, что писать море этот художник умел. Подлинность, как искусства, большого «Черного квадрата» Казимира Малевича и маленького этюда Ивана Айвазовского, где всеми оттенками перламутра переливается живое море и чувствуется дуновение чистого, свежего ветра, становится очевидной при элементарном сопоставлении этих вещей. На одной стороне мы видим эпатаж и мусор в голове, на другой — стремление передать красоту мироздания.

С доктором Александром Довженко, писателем Александром Грином и художником Иваном Айвазовским в душе я в сопровождении жены вылетал из Симферополя в Элисту, чтобы сделать еще одну попытку жить трезвым.

Глава VI

Два пьяных приятеля возвращаются с попойки домой.

Один из них, потеряв равновесие, падает во весь рост в лужу. Барахтаясь в грязи, он вопрошает у собутыльника: «Ты меня уважаешь?»

Следует ответ: «Я тебя не просто уважаю! Я тобой горжусь!»

В 1935 году в мире произошла тихая, в начале никем не замеченная революция. Американский алкоголик Билл Уилсон, в прошлом успешный владелец брокерской фирмы, рухнувшей в период «Великой депрессии», человек, спившийся до такого состояния, что его отказывались принимать как безнадежного во всех клиниках Соединенных Штатов, решил, что, если ему никто не может помочь, то он должен сделать это сам с помощью Бога. Он разработал универсальную систему, базировавшуюся на протестантской этике, но удивительным образом подходящую для людей любой религиозной конфессии, в том числе и для атеистов и агностиков.

Эта система под названием Программа «12 Шагов» легла в основу деятельности общества «Анонимных Алкоголиков», членами которого в настоящее время являются более 2-х миллионов человек в 150 странах мира. Двери «АА» открыты для любого, независимо от возраста, пола, цвета кожи, религиозных убеждений и социального положения. Достаточно прийти в работающую группу и сказать: «Привет! Я — алкоголик!»

Программа «12 шагов», на первый взгляд проста и незатейлива, хотя выполнение любого из «шагов» требует огромной духовной работы и истинного служения.

Вот дословное изложение этой программы.

Первый Шаг.

Мы признали свое бессилие перед алкоголем, признали, что неспособны управлять своей жизнью.

Второй Шаг.

Мы пришли к убеждению, что только Сила, более могущественная, чем мы сами, может вернуть нам здравомыслие.

Третий Шаг.

Мы приняли решение передать нашу волю и нашу жизнь под защиту Бога, как мы его понимаем (это очень важное дополнение, потому что не отторгаются люди неверующие — примечание автора).

Четвертый Шаг.

Мы произвели глубокий и бесстрашный анализ всей своей жизни.

Пятый Шаг.

Мы признали перед Богом, перед собой и каким-либо другим человеком истинную природу наших заблуждений.

Шестой Шаг.

Мы полностью подготовили себя к тому, чтобы Бог избавил нас от наших слабостей и недостатков.

Седьмой Шаг.

Мы смиренно попросили Бога избавить нас от наших слабостей и недостатков.

Восьмой Шаг.

Мы составили список всех людей, которым причинили зло, и приготовились попросить у них прощения и возместить ущерб.

Девятый Шаг.

Мы попросили прощения и возместили ущерб, кроме тех случаев, когда это могло кому-либо принести вред.

Десятый Шаг.

Мы постоянно осуществляем самоконтроль и, когда допускаем ошибки, сразу исправляем их.

Одиннадцатый Шаг.

Мы стремимся путем молитвы и медитации углубить соприкосновение с Богом, молясь лишь о знании Его воли и даровании нам силы для исполнения ее.

Двенадцатый Шаг.

После духовного возрождения в результате выполнения предыдущих шагов, мы стараемся поделиться нашим опытом с алкоголиками, которые все еще страдают, и применять принципы Программы во всех наших делах.

Вроде все несколько декларативно, но в каждой фразе «12 Шагов» заложен глубокий смысл.

По шагу первому: много ли из наших пьющих сограждан признается даже перед самим собой, что он алкоголик?

«Что вы, окститесь! Пью, как и все прочие, хотя иногда бывают досадные переборы. Но некоторые еще сильнее закладывают, по сравнению с ними я просто трезвенник! Под заборами не валяюсь, в семью зарплату приношу, на работе не самый последний (но далеко и не первый), а что два раза попал в вытрезвитель, так это менты поганые план свой выполняют!»

Бросить пить?

«Да хоть завтра! Если захочу, — брошу в любую минуту!»

Но почему-то не бросает, то ли еще не хочет, то ли уже не может.

Второй шаг предполагает, что пьющий должен смирить свою гордыню и самонадеянность. Сам он не силах побороть свой недуг.

По третьему шагу: если вам не нравится в силу ваших убеждений слово Бог, замените его — Высшим Разумом, Космосом, Природой, группой «АА». Право свободного выбора — это единственное право, дарованное человеку.

Четвертый шаг. Кто из нас в состоянии критически и беспристрастно посмотреть на себя со стороны? Полагаю, что очень немногие. Подсознательно все мы боимся заглянуть внутрь себя, ибо в зеркале наверняка появится есенинский Черный человек. Все мы думаем о собственной персоне несколько лучше, чем это есть на самом деле. Между тем, такой анализ просто необходим, если мы хотим сделать попытку духовного очищения.

Шаг пятый. Честно исповедоваться перед другим человеком, а не перед врачом или попом в исповедальне, — задача весьма непростая. Она требует мужества, и это всегда Поступок.

Шестой и седьмой шаги вовсе не предназначены только для верующих в Бога людей. Ты обращаешься к тому, во что или в кого Веришь. Это может быть даже человек, мужчина или женщина, земной и грешный.

Восьмой и девятый шаги опять требуют от тебя поступиться гордыней. Не пьяное покаяние, когда, размазывая слезы и сопли, ты с надрывом и каким-то мазохистским удовольствием, объясняешь другому, какой ты скверный, и как много бед ему причинил, а осмысленное, искреннее действие, идущее от души.

Десятый шаг свидетельствует о ежедневной, кропотливой работе человека над собой, о его самосовершенствовании. Не бесцельное продавливание дивана с дурацкой мечтой о чудодейственной таблетке, в один момент решающей все проблемы. Чтобы чего-либо достичь, надо упорно трудиться, идти по длинной, тернистой дороге, постоянно спотыкаясь и падая, но находить в себе силы подняться, дабы снова продолжить свой тяжкий путь.

Одиннадцатый и двенадцатый шаги для тех, кто посвятил себя служению «АА», достиг, если можно так выразиться, высшего уровня. До этого состояния поднимаются не все, многие ограничиваются первыми четырьмя — пятью шагами. Но у «Анонимных алкоголиков» никто не требует от тебя, чтобы ты проделал все «Двенадцать шагов». Каждый поднимает ровно столько, сколько позволяют его силы.

Это очень короткая программа, которую не осуществишь в одиночку, но за ее лаконичностью скрывается необходимость напряженного духовного труда, дающего тебе возможность не просто Быть Трезвым (то есть, мучиться, осознавая свою ущербность, убогость и неполноценность), а Жить Трезвым (а, стало быть, полнокровно проживать каждый отпущенный тебе день, радостно принимать все хорошее, что он приносит, и не пасовать перед возникающими трудностями)…

На перестроечной волне страну наводнили сонмища миссионеров различного толка и разной масти. Когда Горбачев отпустил вожжи, в Советский Союз хлынул мутный поток благодетелей и спасителей. Как мне пояснил один знакомый ФСБшник, большинство из этих миссионерских, благотворительных организаций и фондов на самом деле просто служили «крышей» для иностранных разведок и спецслужб. Но были и полезные визитеры. Например, «Анонимные Алкоголики». На советской земле это движение сразу прижилось, в крупных городах образовались действующие группы «Анонимных Алкоголиков», которые сначала под патронажем «старших бледнолицых братьев по разуму», а затем самостоятельно стали активно работать, вовлекая в свои ряды все новых и новых членов. Видно, желание спасти себя имелось у многих, но люди не знали способа, как это можно сделать.

В конце августа 1991 года долгобородый Эдуард Варламов, главный врач нашего наркологического диспансера, знавший о моих проблемах, хотя никогда меня не лечивший, подкинул одну идею. В его адрес пришла бумага, в которой содержалась информация о том, что в начале сентября в городе Ростове-на-Дону состоится 2-я Общероссийская конференция «Анонимных Алкоголиков». Эдуард Варламов коротко рассказал об этом сообществе, и ненавязчиво порекомендовал слетать в Ростов, если я сочту нужным. Может быть, что-то в их деятельности заинтересует меня и сможет оказаться полезным. Я второй год трезвеничал под кодом Александра Романовича Довженко, увы, уже покойного, но решил, что кашу маслом не испортишь, и Ростов-на-Дону посетить стоит.

Так в сентябре 1991 года состоялось мое знакомство с «Анонимными Алкоголиками». Показались приятными незаорганизованность мероприятия (не съезд же народных депутатов, в самом деле) и душевное, теплое отношение собравшихся друг к другу. Здесь встретились люди, объединенные одной общей бедой, поэтому все были равны. Обращались, по традиции, только по имени с упоминанием города, откуда прибыл делегат, и исключительно на «ты». Двадцатилетняя девчушка спокойно говорила «ты» убеленному сединами шестидесятилетнему мужчине, дворника с неподдельным интересом выслушивал преуспевающий бизнесмен. Выступление каждого предварялось существительным — «алкоголик»: «Здравствуйте! Я — алкоголик Слава, Марина, Игорь, Владимир,… из Москвы, Волгограда, Элисты, Самары,…!»

Этого слова никто не стеснялся, оно не носило уничижительный оттенок, потому что стесняться было нечего и некого: все окружающие были настоящими алкоголиками, и посторонних людей на этом собрании не наблюдалось.

Конференция началась декламированием духовного обращения:

«Господи,

Даруй нам ясность и душевный покой, чтобы принять то, что мы не можем изменить;

Мужество, чтобы изменить то, что в наших силах,

И мудрость, чтобы уметь отличить

Одно от другого».

Не стану кривить душой и говорить о том, что я сразу проникся идеей «АА»; кое-что показалось мне ненатуральным, особенно, слишком частое упоминание имени Бога. Это резало мой испорченный материализмом слух.

Но самое интересное началось после официоза, когда в тесных комнатках гостиницы «Ростов» за крепким чаем стали собираться группы людей, и каждый рассказывал историю своей жизни и болезни: кто косноязычно, кто остроумно и занимательно, но, самое главное, честно. И эта полная открытость и доверчивая беззащитность «цепляли» за душу, особенно в наш век восковых идолов, фальшивых исповедей и лживых идей.

Особенно выделялась на общем фоне делегация из Киева, сплоченная и очень доброжелательная, в которой оказалось немало молодых симпатичных женщин. Одна из них, с короткой прической под мальчика, ослепив, словно фотовспышкой, лучезарной улыбкой, пригласила меня в Киев на зональную конференцию «АА» с участием представителей Украины, Беларуси, Латвии и Литвы, которая должна была состояться в середине ноября. Не ответить положительно на приглашение после такой сногсшибательной улыбки, означало совершить преступление против человечества.

Ноябрьский Киев встретил последним теплом уходящей осени. Перемены (по сравнению с 1982 и 1983 годами) ощущались во всем. На Майдане Незалежности — Площади Независимости, бывшей Площади Революции, полным ходом шел демонтаж памятника Ленину; голова-маковка и верхняя часть туловища были уже снесены, нижнюю часть скульптуры и постамент плотно опутывали строительные леса. В многонациональном городе, говорившем преимущественно на русском языке, появились антимоскальские и антикацапские настроения. На стенке лифта в доме, где я остановился, жирной черной краской по-русски было выведено: «Смерть хохлам!». Страна готовилась к новой жизни, до Беловежской Пущи и официального развала Советского Союза оставалось чуть более половины месяца.

Но это никак не отражалось на взаимоотношениях эй-эйевцев из Украины, Беларуси, прибалтийских республик и гостей, приехавших из России: мы были братьями и сестрами с одной бедой и единой судьбой. В Киеве я приобрел много новых друзей из разных точек разваливающего колосса — СССР. Вот некоторые из них.

Людмила из Киева, та самая яркая леди, ослепившая меня в Ростове-на-Дону лучезарной улыбкой, притягивающая своим солнечным обаянием всех окружающих, как женщин, так и мужчин (последних, в особенности). Кто мог бы сейчас поверить в то, что три года назад, запертая в собственной квартире родственниками, опухшая от водки и растрепанная, как ведьма-шулма, она пила стеклоочиститель? А главный нарколог города Киева строго-настрого запретил принимать ее на лечение в подведомственные ему наркодиспансеры в виду полной клинической безнадежности и безобразного поведения пациентки.

Валентин из Киева, у которого я остановился на квартире в первый свой приезд, художник, работающий в стиле народного лубка. Из соломы, бересты и сосновых шишек он изготавливал оригинальные стилизованные фигурки и целые сценки из пейзанской жизни — свой вариант «Сорочинской ярмарки». Кое-что из его вещиц раскупали в «Художественном салоне» падкие на экзотику иностранцы, остальную часть продукции Валентин реализовывал сам с лотка на Крещатике. До «АА» он пил так усердно, что лишился членства во всех творческих союзах, в которых имел честь состоять, а также трех жен.

Игорь из Киева, одаренный художник. Во время запоев его мастерская превращалась в проходной двор, в ней ели, спали, пили и совокуплялись разные люди, знакомые, полузнакомые и совершенно незнакомые. В эти периоды, видимо, по случайности со стен мастерской исчезали лучшие его работы. С похмелья Игорек с грустным удивлением рассматривал пустые стены и от огорчения продолжал загул.

Татьяна, его жена. Пытаясь отвадить мужа от пьянства на стороне, особенно в мастерской, она каждый вечер покупала домой к ужину бутылку водки. Чтобы Игорю не было тоскливо пить в одиночку, она составляла ему кампанию. Постепенно Таня втянулась в это дело (много ли времени женщине надо, чтобы спиться?), и в короткий срок заработала алкогольную зависимость. Кстати, такая судьба сложилась у многих замужних женщин, подобным образом пробовавших приучить своих непутевых супругов сидеть дома. Группу «АА» Игорь и Таня посещали на пару.

Славка из Москвы, типичный представитель столичных хулиганов, весь «на понтах». При знакомстве он представлялся: «Индепендент»[8] на сегодняшний день от алкоголя, но все же алкоголик, Славка!»

Отчаянный матершинник, вечно одетый в какое-то хламье: гнусную кепчонку, усеянную всеми значками и эмблемами «АА»; майку с портретом Че Гевары; короткие джинсы, первоначальный цвет которых определить было невозможно; сандалии модели 60-х годов на босу ногу. Родных у Славы не было, кроме сестры, и если бы не «АА», то он давно бы спился, пополнив ряды московских бомжей, или сидел в тюрьме.

Анатолий из Ростова-на-Дону, удачливый предприниматель. Чтобы компенсировать отказ от алкоголя, он ударился в забубенное сатирство, не пропуская мимо себя ни одной юбки. 48-летний Анатолий убеждал меня: «Вот покобелирую до пятидесяти лет, а потом остепенюсь и все время буду посвящать фирме и семье. Дети и жена у меня очень хорошие! А после пятидесяти я стану мудрым».

Сомнительно, чтобы здоровяк Анатолий после полтинника стал мудрым. На мой взгляд, мудрость — это дряхлость, когда физическая обветшалость и немощь не дают возможности творить глупости. Боюсь, что данного зарока Толя не сдержал, очень сильным либидо, патологическим приапизмом [9] и любвеобильной душой одарила его Мать-Природа. Что с этим можно поделать?

Мартынш из Риги, степенный, рассудительный латыш, профессор музыки. Он при знакомстве представлялся так: «Трезвый алкоголик Мартынш!»

Пока профессор Мартынш пил, по-латышски крепко, основательно и продолжительно, жена нянчилась с ним, безуспешно возя в течение 15 лет по всем клиникам Прибалтики и Москвы. Видимо, она настолько вжилась в роль жертвенницы, что, когда Мартынш бросил пить и посмотрел на мир трезвыми глазами, нянька-опекунша внезапно почувствовала пустоту и свою ненужность. И через год она ушла от него. Вот такая парадоксальная ситуация сложилась у нашего рижского «коллеги».

Анзельмас из Вильнюса, доброжелательный и полный специфического юмора человек, сразу проникнувшийся какой-то симпатией ко мне. В молодые годы Анзельмас зарабатывал на жизнь игрой на бильярде, но когда руки стали предательски дрожать от водки, а глаз потерял прежнюю остроту, доходное ремесло пришлось оставить. С приходом к «Анонимным Алкоголикам» увалень-литовец потерял интерес к водке, но зато нашел новую работу и семью. Когда в мае следующего года я прилетел в Вильнюс на конференцию «АА», то в свободное время Анзельмас повсюду сопровождал меня, радушно показывая свой родной город. Утопающий в зелени, чистый, ухоженный Вильнюс, особенно старая часть города, был прекрасен. Для приезжего русского, блуждающего по столице Литвы, страны, недавно сбросившей «оковы порабощения», сопровождение в лице этнического литовца было далеко не лишним, хотя, должен сказать, что истерия русофобии в Литве была почти незаметна и несравнима с соседними Латвией и Эстонией. Повсюду были заметны спешные следы «избавления от оков»; на фронтоне одного дома на месте срубленного барельефа-надписи остались темноватые русские буквы: «Да здравствует Советский народ — строитель коммунизма!» Анзельмас хохотал, указывая мне на подобные следы. С моим другом мы обозревали ландшафт старого города с высоты башни Гедиминаса — красная черепица крыш на белых пряничных домах, в обрамлении темно-изумрудных кружев деревьев под необычно ярким для этих краев солнцем; с любопытством глазели на шествие кришнаитов, облаченных в оранжевые балахоны, с бритыми головами, экстатически скандирующих: «Харе, Кришна! Харе, Кришна!»; в действующем костеле наблюдали за каким-то обрядом для маленьких девочек, одетых во все белое, включая колготки и туфли. Анзельмас даже возил меня на экскурсию в Трокайский замок. В аэропорту, откуда я вылетал домой, молодой таможенник, бесстрастно глядя сквозь меня, потребовал по-литовски: «Паспартас?»

Анзельмас, добродушно положил ему руку на плечо и проговорил на русском: «Сынок! Не волнуйся! У этого парня «паспартас» в порядке!»

Элеонора из Киева. Выполняя Двенадцатый Шаг, она взяла под свою опеку законченного наркомана Стаса и даже поселила его в своей квартире. Разъяренный отец, выходец из Польши, кричал дочери: «Курва! Чтоб ты сгинела! Не могла нормального мужика к себе в дом привести, пся крев!?»

Марина из Волгограда, врач реаниматолог-анестезиолог по профессии, умничка, каких поискать. Работу в медицине пришлось оставить по причине пьянства. Лишь начав посещать собрания волгоградской группы «Анонимных Алкоголиков», обрела почву под ногами, но в медицину не вернулась, а организовала свое дело.

«Теперь я за два-три дня зарабатываю столько, сколько мне платили за месяц. Это позволяет мне ездить по делам «АА» куда угодно и сколько угодно»…

Как врач, я прекрасно понимал, что эффект от посещений собраний и конференций «Анонимных Алкоголиков» — это эффект групповой психотерапии, но эффект был, а это самое главное. Как сказал один из эй-эй-евцев: «Неважно, что мы не знаем природу электрического тока; главное, что горит лампочка!»

И меня уже не коробило, что многие товарищи по «АА» зациклились на Боге. После каждой такой поездки я получал такую положительную энергетическую подпитку, что мне хватало ее месяца на три или четыре. Кроме того, я постоянно контактировал по телефону с наиболее близкими мне друзьями по «АА» из разных городов. Жены бухтела, что на эти разъезды и телефонные разговоры уходит куча денег. Наверное, было бы лучше, если бы я эти деньги пропивал?

Не все у моих собратьев по «АА» проходило гладко, некоторые уходили в срывы. Но они знали, что есть путь, на который всегда можно вернуться, даже если все придется начинать с нуля.

Один случай буквально потряс меня. Не очень склонный к патетике и пафосному стилю, я просто не могу подобрать другого слова, кроме «потряс». Приехав в очередной раз в любимый мною Киев, я узнал, что эй-эй-евец Толик умирает от рака. Толик, простой работяга, пропьянствовал всю свою жизнь и только в шестьдесят лет обратился «в новую веру». Будучи в «АА», он не пил три последних года, а потом у него обнаружили неоперабельный рак, и дни его были сочтены. Мы поехали навестить его дома. Толик лежал в постели, желтый и кахетичный[10] от пожиравшей его изнутри опухоли, но взгляд его был умиротворен и ясен. То, что он произнес, заставило многих заплакать, а в моих ушах стоит по сей день: «Я благодарю Бога, что прожил три года трезвым и буду умирать трезвым!»…

Особенностью почти всех групп «АА» того времени, независимо от города и республики, было резкое неприятие представителей официальной наркологии. Доходило до того, что практических врачей-наркологов просто не пускали на собрания групп.

«Не хрена им здесь делать! Пусть, пидоры, упражняются в своих «генделиках» (государственных наркологических диспансерах)!»

Это, разумеется, крайне радикальная позиция. Одно другому не должно мешать. Сейчас разумные наркологи рассматривают деятельность групп «Анонимных Алкоголиков» в качестве хорошего реабилитационного способа для адаптации страдающих алкоголизмом. Правда, имеются попытки подмять под себя движение «АА», контролировать его. Но «Анонимные Алкоголики» никогда не позволят этого сделать, Билл Уилсон подарил им «12 Шагов» не для того, чтобы кто-то ими руководил.

С другой стороны, при нынешних темпах коммерциализации медицины в целом, и наркологии в частности, пропившийся до рубля страдалец или человек, валяющийся под забором, вряд ли будет интересен для моих коллег-наркологов. И ему остается только одна дорога, к «Анонимным Алкоголикам». Там его, по крайней мере, не прогонят, а напоят чаем, выслушают, и, может быть, и приютят.

Разительным контрастом выглядели выступления людей в Феодосии, приехавших продлить код, и рассказы-исповеди «Анонимных Алкоголиков». В Крыму человек, упав на колени перед Александром Романовичем, благодарил его за подаренные годы воздержания от спиртного, во время которых он успел купить машину, построить дом, обрядить в тряпки жену и детишек. Там Утроба царствовала над Духом. Эй-эй-евцы говорили о том, какое это счастье — просыпаться утром трезвым, чувствовать себя человеком, постепенно обретая душевный покой.

Неофициальными эмблемами «АА» были верблюд и лягушка. Верблюд, напившись однажды до отвала, потом очень долго может обходиться без питья. Лягушка со всех сторон окружена водой (подразумевается, водкой), но это не мешает ей чувствовать себя распрекрасно в провоцирующей среде; сама-то она не пьет. Эти эмблемы, как и значки с названиями городов, в которых мне посчастливилось быть на встречах с эй-эй-евцами, долго висели на стене комнаты, прикрепленные к красному вымпелу, на котором позолотой поблескивали слова «Победителю в социалистическом соревновании».

Кроме Ростова-на-Дону, я неоднократно посещал Киев, побывал в Волгограде, Вильнюсе, Минске, Москве. И так до 1996 года. Но после введения визового режима в некоторых странах ближнего зарубежья, ухудшения общего финансового положения в России, когда нам, бюджетникам, перестали выдавать зарплату, контакты с друзьями по «АА» практически прекратились. А группу в Элисте я не создал, оправдывая это занятостью на основной службе. Пришлось вариться в собственном соку, что было большой ошибкой. Хотя все ссылки на занятость — пустые отговорки, я просто не созрел для того, чтобы организовать группу…

Освобождение из алкогольного плена — процесс очень продолжительный. Ведь проблема заключается в голове, и, чтобы шелуха слетела с угробленных пьянкой мозгов, требуется время. Алкогольный тип мышления, формировавшийся годами, цепко держит вас в путах своих стереотипов. У алкоголика, чтобы он не делал, доминантой в мозге сидит одна единственная ценность — спиртное.

Когда я пил, то обычным было такое явление. Даже в момент интимной близости с женщиной, в мгновенья наивысшего, сладчайшего психического и физиологического взлета, подспудно копошилась мыслишка: «Сейчас, когда все завершится, я открою холодильник, налью рюмку холодной водки, выпью врастяжку, вот тогда наступит полный и окончательный кайф!»

В период «завязки» мне приходилось сталкиваться с необъяснимым с научной точки зрения фактом. Предположим, я выезжал в служебную командировку в другой город. Приходил в какое-либо людное место, например, на местный рынок за покупками, где в огромном скоплении народа меня безошибочно вычисляли; определяли во мне родственную душу забулдыги в несвежих одеждах и с помятыми лицами, прямиком подходившие не к кому-нибудь, а именно ко мне, с предложением сообразить на троих. Добротность костюма, дороговизна импортной обуви и аромат французского одеколона, источаемый моей аккуратно подстриженной бородой, при этом не имели абсолютно никакого значения. На мне стояла «каинова печать», которой я был мечен долгие и долгие годы.

Но незаметно для себя, лет эдак через пять после Феодосии, я стал ощущать себя другим человек. Алкоголь чудесным образом просто испарился из шкалы жизненных ценностей. Синдром «белой вороны» исчез. На назойливое требование сидящих со мной за одним столом: «Ну, выпей хоть немного. Неужели ты нас не уважаешь?» — я мог, не моргнув глазом, ответить: «Действительно. Наверное, я вас не уважаю. Можете считать, что я вас совсем не уважаю, но это ваши проблемы!»

Капризно-кокетливый вопрос играющей шаловливыми глазками девицы: «Ну, какой же вы мужчина, если не можете выпить с нами бокал шампанского?» — уже не приводил меня в смущение. Ишь ты, каждая прошмандовка будет решать, мужчина я или нет!

Разумеется, я не докладывал каждому встречному-поперечному об истинных причинах своего отказа испить с ним из одной чаши, но умному, понимающему человеку не стеснялся откровенно признаться в том, почему я не могу этого себе позволить. В нашей несчастной стране все поставлено с ног на голову. Как было бы здорово, если бы в России стало также модно и престижно избавляться от порока-болезни пьянства, как это происходит на Западе! Там публичные, известные люди даже рекламу себе делают на том, что «завязали». Работодатели в США при приеме на работу отдают предпочтение членам «Анонимных Алкоголиков», зная, что этот контингент более надежен, чем просто люди с улицы. А у нас все прячутся по темным углам, холя и лелея свой секрет Полишинеля, стараются лечиться в условиях строжайшей конспирации, изображая из себя Ленина в Разливе; так бы государственные секреты охраняли! Посещение нарколога или психиатра считается чем-то постыдным. Боятся общественного порицания, что ли? Весьма ханжеского порицания, потому что практически у каждого порицателя и хулителя, как говорят англичане, имеется «свой скелет в шкафу». И это происходит в стране, где у каждого пятого серьезные проблемы с головой.

Долгожданное чувство полной свободы у меня наконец-то наступило. Чувство свободы и радости жизни!

А страна жила уже совсем другой жизнью. Антиалкогольные усилия господина Михаила Горбачева накрылись, что называется, медным тазом, а последовавшая за ней волна алкоголизации ни в какое сравнение не шла со старым добрым доперестроечным пьянством, которое казалось рождественской сказкой по сравнению с фильмом ужасов Альфреда Хичкока. Ядовитый спирт «Royal», фальсифицированные алкогольные напитки, в которых химики обнаруживали всю периодическую таблицу Менделеева, разливанное море пива самых разных марок, хотя с настоящим вареным, «живым» пивом оно и рядом не стояло, потому что разливалось из одной бочки и состояло из одних и тех же компонентов, только в разных пропорциях: вода, спирт и различные вкусовые добавки.

Модным стало дефилировать по улицам с пивной бутылкой в руках; разве мы могли себе позволить себе такую раскрепощенность, в результате которой подъезды домов превратились в филиалы общественных туалетов. Наркологи вовсю заговорили о подростковом пивном алкоголизме. Но это было позволительно делать только в узких профессиональных кругах или на страницах медицинских изданий, которые, кроме специалистов, никто не читал.

Я прекрасно помню оголтелую кампанию против главного санитарного врача Российской Федерации Г. Г. Онищенко, разумного и толкового чиновника здравоохранения, поимевшего «наглость» посягнуть на пивное лобби, публично заявившего, что безудержная реклама пива ведет к развитию пивного алкоголизма, особенно среди молодежи. Что тут началось!

Бедному доктору даже рта не давали открыть, чтобы объяснить свою позицию. А если какие-то отрывки из интервью все же прорывалось на экраны телевизоров, то фразы обязательно вырывались из общего контекста, давая возможность зрителям насладиться видом глуповатого и косного человека, ничего не смыслящего в потреблении благородного напитка, который пьет весь мир.

А пиво-то это, о чем я говорил чуть выше — и не пиво вовсе! Это изготовленный по западным технологиям некий продукт, представляющий собой разбавленный спирт с добавлением специальных эссенций. Вот что значит черный пиар!

Зато как широко раззудили плечи хорошо оплаченные многочисленные телевещатели и телевещуньи, «образованщина», по выражению Александра Солженицина! С ироническими улыбками (а ирония, как известно, убивает желание серьезно дискутировать и превращает оппонента в жалкую фигуру) они на все лады потешались над Геннадием Онищенко, педалируя на тезисе об ужасном ущербе для экономики страны, который повлечет за собой даже незначительное снижение пивного производства. При этом почему-то совсем не упоминался, наверное, в силу своей незначительности, факт, что нынешняя пивная промышленность давно уже принадлежит не России, а Западным корпорациям.

Теперь даже барыш за спаивание российской молодежи кладут себе в карман люди из-за кордона.

Я стал безбоязненно по особым случаям посещать рестораны, которые до этого сознательно избегал. Единственное, что меня там сильно раздражало (кроме пьяной публики, разумеется) — это «кабацкая» музыка. От нее вел свое начало так называемый «русский шансон», густо заквашенный на блатной песне, слезливый, сентиментально-насморочный, исполняемый нарочито хриплыми или «желудочными» ненатуральными голосами. Гаже была только российская «попса».

Эйфоричное ощущение свободы сыграло со мной злую шутку. Иногда, особенно во время выездов в другие города, вместо того, чтобы в свободное от дел время искать встреч с местными эй-эй-евцами, я специально испытывал свою «прочность»: шатался по всяким заведениям, типа ночных клубов, баров, демонстративно заказывая там чашку кофе или сок. На вопросительно вздернутые брови буфетчика-бармена: «Будете заказывать что-нибудь еще?», — я почти надменно отвечал: «Вы, что, не слышали заказ?»

Что и говорить, гордыня так и перла из меня, а надо бы смирения побольше.

Много я стал грузить на свои плечи, забыв о желательности самоограничения, что невредно даже для абсолютно здорового человека, не говоря уже о столь неустойчивом субъекте, как впавшем в трезвость алкоголике.

Да, очень большой ошибкой с моей стороны было то, что я пустил свою трезвость на самотек, совершенно забыв о заповедях «Анонимных Алкоголиков», о необходимости повседневного самоконтроля, об осторожности. Кратковременное пребывание во Власти ознаменовалось пошивом реального белого костюма, от которого вскорости, как вы помните, остался только пиджак. Все началось с многочисленных презентаций, юбилейных торжеств и встреч знатных гостей, во время которых я сначала понемножку, а потом в более значительных количествах, преступно услаждал себя слабоалкогольными коктейлями, употребление которых поначалу не вызывало негативных последствий, что окончательно усыпило мою бдительность.

Видимо, мне суждено было еще не раз и не два наступать на одни и те же грабли. Дремавший во мне Зверь, с которым я мирно уживался в течение двенадцати лет, начал пробуждаться. А, проснувшись окончательно, он вмиг разодрал накинутые на него путы, которые оказались тоньше паутины. И этот момент возвращает нас к началу повествования.

Когда белый пиджак был в очередной раз превращен в отвратительную тряпку неопределенной расцветки, лучший друг посоветовал снова отнести его в «немецкую химчистку», а после этого подарить злейшему врагу.

Но врага, которому я мог пожелать такой участи, у меня не оказалось. Зато рядом со мной стояла тень Билла Уилсона, и, после непродолжительных раздумий, я засунул белый пиджак в пластиковый пакет и выбросил его в мусорный бак, стоящий во дворе.

Если кто-то, из прочитавших эту повесть, пожелает отождествить главного героя с автором, то это его право.

г. Элиста. 2006 год. Ноябрь.

Примечания

1

История болезни (мед.).

2

Французский бродяга.

3

Legi artis (лат.)

4

Слабоумие — снижение интеллекта и обеднение психической деятельности при сосудистых поражениях головного мозга.

5

Резкое падение артериального давления.

6

Программа-утопия интеллектуального теоретика Григория Явлинского.

7

Удушье.

8

Независимый (англ.)

9

Чрезмерно повышенная эрекция.

10

Кахексия — крайняя степень истощения.

Content

Игорь Гриньков
БЕЛЫЙ ПИДЖАК,
или Назидательная история о пагубном влиянии чрезмерного винопития

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Примечания