Анатолий Арамисов

Французская защита

Иллюстрации:

Мария Губарь (1-ая обложка), Соня Карамелькина (4-ая обложка), Отто Шмидт, Наталья Мотуз, Кетка, Илья Комаров

Середина — конец 90-х годов 20-го века.

Русский шахматный мастер Виктор Одинцов играет на турнире в пригороде Парижа. Но вместо честно заработанного приза он волею обстоятельств попадает во французскую тюрьму… Выйдя на свободу, снова сталкивается с труднопреодолимым барьером — своеобразной «Французской защитой», связанной с нечестной игрой противников, произволом судей.

У Виктора появляется любимая девушка, Симона, которая помогает ему. Однако русского игрока преследует одна неудача за другой.

Одинцов, доведенный до отчаяния, изобретает хитроумный способ, свое «ноу-хау», с помощью которого он начинает громить всех соперников.

Вместе с Симоной Виктор преодолевает многочисленные препятствия, воздвигаемые их недоброжелателями.

Он доходит до главного матча с чемпионом мира. И уверенно лидирует в этом поединке, где команда противника применяет грязные методы игры.

За шаг до победы Одинцова в события вмешивается французская красавица Женевьева, которая мстит за свою отвергнутую любовь.

И Виктору наноситься, казалось бы, сокрушительный удар в спину…

В романе рассказывается о нелегких судьбах русских эмигрантов, живущих во Франции.

В этой книге нет привычного разделения строк — на обычные и красные.

Для автора все строчки одинаково звенят своеобразной натянутой нитью алого цвета. Как капельки крови души, выплеснувшей на страницы свои чувства, переживания и эмоции.

Анатолий Арамисов.

Многократно публиковался в шахматных изданиях страны в 80—90-х годах

Работал редактором в журнале «64 — Шахматное обозрение».

Шахматный профессионал, играл в первенстве Франции за клуб.

Его рассказы «Попутчик», «Жизнь в трех словах» и другие неоднократно выигрывали литературные конкурсы в Интернете.

Отзывы, пожелания и предложения автору направлять по адресу: aramis333@mail.ru

А, в общем, мы с тобой в Париже

Нужны, как в русской бане лыжи

(В.Высоцкий)

ФРАНЦУЗСКАЯ ЗАЩИТА (роман)

ЧАСТЬ I. DISQUALIFIE[1]

Сходство с реальными людьми и событиями считать случайным совпадением.

Виктор вошел в турнирный зал и не поверил своим глазам. Его законное место лидера было занято другим шахматистом. Он поискал взглядом табличку со своей фамилией, но уже перед этим, за несколько метров до привычного ряда столов его зрение выдало безошибочный диагноз: трехцветный флажок России на них отсутствовал.

Организаторы турнира, французы, — дисквалифицировали нашего игрока.

Перед самым последним туром, когда победа была у него в кармане. Виктор беспомощно повертел головой по сторонам.

Он по привычке немного опаздывал на начало партии, — это была у него своего рода «хорошая» примета, и уже весь огромный зал был заполнен игроками, начинающими свои последние в этом соревновании поединки.

Отчетливые звуки щелчков от переключения кнопок часов, характерное поскрипывание стульев, тихое покашливание, шелест шагов поднимающихся со своих мест шахматистов. Все это сливалось в один привычный для Виктора негромкий шум турнирной атмосферы. Той самой, что так нравилась ему с давней поры, когда он пионером приехал из глубинки в областной центр на первые в его жизни большие соревнования.

— Что за ерунда!? — вслух произнес Виктор, и в тот же момент почувствовал спиной чей-то пристальный взгляд.

Обернувшись, он успел заметить довольно ухмыляющуюся физиономию того самого француза по фамилии Моллимард, который устроил форменный скандал после партии с ним в четвертом туре.

«Если бы я только знал… — пронеслось в голове Виктора, — эх!»

Он еще раз, словно не веря случившемуся, обошел вокруг ряда столиков лидеров, и только после этого внимание привлек большой белый листок, красующийся на доске объявлений рядом с привычной взгляду турнирной таблице.

Виктор подошел вплотную к этому зеленоватому щиту и после первых строчек понял все.

Хотя практически совсем не знал французского.

На листке с помощью лазерного принтера было выведено:

SANCTION dans le tiumoi GENERAL

Suite a’ une réclamation posee par des joueurs du tournoi GENERAL concernant le ELO du jouerur.

Victor ODINCOV, il a e'te' demande a' ce joueur de prouver son ELO de 1974 indique a' T’inscription. Une enqueste a e'te' mene'e pour essayer de de'ter-miner sa valeur.

L’enque`e indique que Victor Odincov a re'alise une performance de:

— 2400 a ISSY — les — MOULINEAUX

— 2440 a' ROUEN

— 2390 a' CAPELLE-la-GRANDE

La de'cision prise par le Comiete d'Organisation s’appuie sur les 2 points:

— que ce joueur a un nivea supérieur a' celui auotrise dans le General;

— qu'il a pleinement conscience de son niveau.

La de'cision a ete prise apres consultation de joueurs du tournoi Principal, des Arbitres, et des instances Fédérales Françaises.

VICTOR ODINCOV est disqualifie'

Ses parties sont prises apre's en compte pour le tournoi et comptent pour le Classement fédéral.

Le Comité' d’organisation e'tudie un syste'me de re'partion du ler prix.

Le COMITE D'ORGANISATION

Виктор почувствовал, как кровь прихлынула к лицу, и вспотели ладони. Он оглянулся.

Минимум три десятка пар глаз, оторвавшись от своих досок, внимательно наблюдали за реакцией российского шахматиста. Решение организационного комитета стало сенсацией сегодняшнего дня, и все обсуждали его перед началом тура.

Еще бы!

Первый приз, уплывающий к неизвестному русскому, теперь не достанется ему!

И в тишине, воцарившейся в зале, отчетливо прозвучал голос Виктора Одинцова:

— Ну не сволочи, а? Какой Исси ле Моллино? Какой Руан? Я же там вообще никогда не играл!

Это была чистой воды фальшивка!

Под предлогом того, что Виктор при регистрации написал в анкете свой рейтинг ФИДЕ — (международной шахматной организации) слишком «низкие цифры», чем следовало бы, поиздержавшиеся организаторы опен — турнира в пригороде Парижа решили за счет русского сэкономить деньги на первый приз.

10 тысяч франков.

Все игроки отвлеклись от партий и одновременно повернули головы в сторону зеленоватого щита.

— Пресс! — приложив палец к губам, к Виктору направлялся главный судья, тучный, потный француз с вечными пятнами пота у подмышек на его рубашках.

— Comment le traduire?[2] — тыкая пальцем в листок, гневно спросил Одинцов.

— Je ne parle pas russe…[3] — разводя руками в стороны и обдавая Виктора специфическим запахом, проговорил судья…

— Же не парль, же не парль! — передразнил его наш игрок. — Еще скажи: моя же не па сис жур, — не ела семь дней, на тебя это очень похоже! — Виктор вспомнил в эту секунду образ Ипполита Матвеича из бессмертных «12 стульев».

Толстяк пыхтел, молча смотря на русского. В его глазах было снисходительно-презрительное удовлетворение. Он был один из тех, кто накануне вечером проголосовал за исключение Одинцова из турнира.

Который выиграл семь первых партий подряд, в восьмой сделал быструю ничью, обеспечив тем самым себе победу в соревновании.

— Что за рейтинг вы мне здесь приписали?! — нервно произнес Виктор. — Какие 2440? Вы что, обалдели? У меня вообще нет его! И будет лишь через 4 месяца! После того, первого моего турнира на севере Франции его только посчитают!

— Je ne parle pas russe! — опять пожал плечами судья, и, повернувшись, пошел на свое место за длинным столом.

Это была катастрофа.

Виктор вышел на свежий весенний воздух и, обхватив голову руками, присел прямо на узкий каменный бордюр, возвышающийся вдоль тротуара. Он, с невероятным трудом собравший деньги по родственникам и знакомым на эту поездку, и так надеявшийся на успех, бьи в отчаянии.

Одинцову хотелось плакать.

Лишившись работы в разорившемся НИИ, которые пачками провалились в небытие в начале 90-х, он надеялся поправить свои денежные дела с помощью своей давней и горячей страсти — шахматной игры.

С детства Виктор серьезно увлекался ими, и если бы не его поступление в аспирантуру, то в обойме шахматных профи была бы еще одна сильная боевая единица.

Время все расставило по своим местам.

Семья влачила полуголодное существование, и Одинцов решил рискнуть.

Первый же выезд в страну «загнивающего» капитализма принес неожиданный успех. В довольно сильном соревновании Виктор попал в первую двадцатку. И, хотя получил совсем небольшие деньги по обычным западным меркам, домой возвращался окрыленный.

На радостях целую неделю отмечали успех с друзьями, родственниками и соседями.

— Ну, ты, Витюха — давай и дальше так! Развивай победу! — хлопнул Одинцова по плечу подвыпивший приятель Костя. — Дави всех этих французиков и немчуру, как Кутузов в 812-м и Жуков в 45-м!

— Постараемся! — улыбался Одинцов.

Природа наделила его стройной фигурой под метр восемьдесят пять, копной жестких волос льняного цвета и большими, доверчивыми сероголубыми глазами.

— Когда еще за кордон рванешь? — жуя соленый огурец, поинтересовался сосед по лестничной клетке Гога, большой любитель шахмат, домино и женщин.

— А вот, скоро! — улыбнулся Виктор и достал купленный им в первой поездке французский журнал “Europe Echecs” — Смотрите, какой турнир с большими призами начнется через месяц в Париже! — он ткнул пальцем в одну из строчек.

Все с любопытством склонились над красивыми глянцевыми страницами.

— А почему там написано какое-то «Торси»? А не Париж? — с удивлением подняла голову Лиза, жена Виктора, изучавшая в школе французский язык.

— Так это пригород их столицы, — пояснил Одинцов, — там и будет играть народ.

— И много? — с уважением посмотрел на соседа Гога.

— Человек триста, не меньше, зато первый, видите, приз десять тысяч франков! — пояснил Виктор.

— А сколько это на наши деньги? — полюбопытствовал Костик Бывший ученый назвал цифру, и приятель присвистнул:

— Вот это я понимаю! Не то, что наши жалкие зарплаты. И всего девять дней работы, да?

— Девять, но очень нервных, — улыбнулся Одинцов.

— Папа! А ты нам еще что-нибудь привезешь из-за границы? — подскочила к Виктору пятилетняя дочь.

Он ласково потрепал ее по белокурым кудряшкам:

— Конечно, Наташа, зайка моя! Если папа твой выиграет там денежку…

— А ты постарайся уж, папуль! — детские глаза серьезно, по-взрослому заглянули Виктору в душу. — А то опять нам будет нечего кушать…

* * *

Одинцов достал из кармана рубашки пачку сигарет и, чиркнув слегка дрожащими пальцами по колесику зажигалки, закурил.

Потом вытащил из джинсов смятые купюры, какую то мелочь и, не спеша, пересчитал.

Денег оставалось в обрез. Только на то, чтобы доехать в сидячем вагоне до Берлина, а там получить место в поезде до Москвы.

Все средства съела дешевенькая гостиница с двумя синими звездочками и громким названием «Hôtel de France», которую Виктор нашел после долгих блужданий по Монмартру на rue Richer.

Сто франков в сутки — это по-божески…

Одинцов отчаянно экономил на еде, ограничивая себя утренней чашкой кофе с круассаном, и вечерним походом в кафешки типа Макдональдса или Burger King.

Иногда во время партии Виктор не выдерживал жуткой пустоты в желудке и в турнирном буфете покупал себе стаканчик кофе с сэндвичем.

Все надежды были только на первый приз.

И они — рухнули.

Виктор горестно дымил сигаретой, блуждая рассеянным взглядом по ухоженному зеленому газону, который окружал большой спортивный комплекс, где сейчас три сотни игроков боролись за денежные призы.

— Как дела, молодой человек? — знакомый голос вывел Одинцова из состояния ступора. — Вы уже снова сегодня победили?

Виктор резко поднялся и обернулся.

Доброжелательно улыбаясь, на него смотрел пожилой господин, с которым он успел познакомиться в шахматном клубе на Монмартре, принадлежащем известной всем игрокам мадам Шодэ.

— А… Василий Петрович! Добрый день! — как можно непринужденнее ответил Виктор.

Ему сразу понравился этот русский эмигрант лет семидесяти, который почти всю жизнь прожил во Франции, но при этом прекрасно разговаривавший на родном языке. Он каждый день приезжал сюда посмотреть за игрой, к которой в свои преклонные годы питал несомненный интерес.

— Что случилось, Витя? — Василий Петрович с тревогой заглянул в грустные глаза Одинцова.

Тот помолчал, потом махнул рукой в направлении зала:

— Там увидите объявление, сняли меня с последнего тура.

— Как это??

— А вот так.. — с тоскливой безнадежностью в голосе произнес Виктор.

— Ничего не понимаю, пойдем со мной, узнаем, в чем дело! — воскликнул новый знакомый, и, взяв Одинцова под локоть, увлек за собой внутрь здания.

Игра заканчивалась.

Шум в зале заметно усиливался. То тут, то там вспыхивали цейтнотные перестрелки, и вокруг таких столиков быстро собиралась толпа любопытствующих зрителей.

Виктор увидел, как его главный недоброжелатель Моллимард, пыхтя и ежесекундно откидывая назад всей пятерней свои кудлатые волосы, явно играет «на флажок» в ничейной позиции с молодым парнишкой лет шестнадцати.

— Remis? (Ничья?) — резонно предложил разойтись с миром юноша.

— Non! — нагло выкрикнул Моллимард, наклонив голову к часам.

Виктор видел, что флажок на часах парня вот-вот рухнет.

«Что же он не зовет арбитра? Тот по правилам должен зафиксировать ничью!»

Однако неопытный юноша судорожно продолжал делать короткие движения своей ладьей.

Одинцов оглянулся.

Василий Петрович стоял около щита, и что-то горячо доказывал собравшейся вокруг него толпе из судей, организаторов и игроков.

Внезапно сзади раздался торжествующий крик Моллимарда, и с десяток человек поспешили к его столику глянуть на развязку.

Бледный юноша недоуменно смотрел на часы. Красный флажок на его циферблате безжизненно висел острием вниз.

Поражение.

«Ну, надо же… повезло этому козлу…» — с горечью подумал Одинцов.

Его резкая неприязнь к кудлатому, с выпуклыми глазами, французу не была необоснованной.

* * *

Именно в четвертом туре жребий свел их, как лидеров турнира. Противник напористо вел партию, стремясь только к атаке на неприятельского короля. Однако Виктор мастерски защищался и перед контролем времени перехватил инициативу. Моллимард попал в цейтнот и не успел сделать последний, 40-й ход.

…Виктор спокойно оформлял свой бланк, как внезапно француз истошно заверещал.

Из его быстрых слов, выпаливаемых, словно пулеметные очереди, Виктор понял всего несколько фраз.

Моллимард орал:

— Эти русские!! Заполонили все турниры и не дают нам получить хорошие призы!! Вас давно пора всех гнать из Франции!! А ты, — Одинцов, нечестно вел сегодня партию! Ускорял ход часов сильным нажатием на кнопку! Это меня нервировало!!

Вокруг их столика стремительно росла толпа зрителей, и через минуту человек сто пятьдесят молчаливым кольцом окружали Одинцова, наблюдая за его реакцией.

Виктор поставил свою подпись на бланке, положил его в центр доски, и, нагнувшись вперед, произнес по-русски:

— Слышь ты, Дуремар! Подписывай бланки, коли проиграл, истеричка кудлатая!

И без того выпуклые глаза француза выкатились вперед. Он замолк и нервно облизал пересохшие губы.

Виктор встал, отодвинул стул и вышел из зала, сопровождаемый недоброжелательными взглядами собравшейся толпы.

…Теперь Моллимард обвел торжествующим взором собравшихся зрителей и с важным видом стал поучать растерявшегося юношу, как тому надо было правильно играть партию.

Сзади кто-то сжал локоть Одинцова.

— Плохо дело, — Василий Петрович с сочувствием смотрел в глаза своему соотечественнику, — они решили первый приз не давать никому, поэтому к тебе и придрались…

— Так на этой бумаге одна ложь! — запальчиво выкрикнул Виктор.

— Ничего на них не действует, — развел руками Василий Петрович, — никакие аргументы! А всю кашу заварил вот этот друг, — кивок в сторону «Дуремара», — так что ты ему обязан во многом своим несчастьем. Виктор скрипнул зубами.

Организаторы спешно убирали комплекты шахмат, выставляя на столы дешевое вино, фрукты — готовилось закрытие.

Через полчаса счастливчики получали из рук пузатого арбитра заветные белые конверты с призовыми деньгами.

Виктор понуро сидел на стуле рядом с русским эмигрантом и пил из большого бокала Cote du Rone.

— Не огорчайся, — подбодрил его Василий Петрович, — в следующий раз осторожнее будешь…

— Как осторожнее? — не понял Одинцов.

— Ну, не все подряд партии станешь выигрывать, им очень не нравятся такие вещи, поэтому тебе и отомстили за это.

Желваки заходили на лице Виктора, он резко встал:

— Спасибо Вам, теперь буду ученый, — и направился к выходу из зала.

— Подожди меня, на машине подвезу! — бросил вслед ему Василий Петрович.

— Хорошо, я на улицу выйду, здесь душно! — ответил Виктор.

Через несколько минут игроки маленькими группами стали покидать место прошедшего соревнования.

Они проходили мимо нервно курящего Одинцова, со злорадством смотрели в его сторону и удалялись, что-то обсуждая между собой.

Наконец показался Моллимард со свитой друзей.

Виктор выпрямился.

Француз поравнялся с Одинцовым и торжествующе посмотрел на русского.

— Ну что, доволен? — не выдержал Виктор.

— Ce n est pas la peine![4] — с невыносимо гадкой улыбкой выкрикнул француз и сделал опрометчивую, не шахматную ошибку.

Он слегка ударил своим белым конвертом с деньгами Одинцова по носу.

В следующую секунду кулак русского, описав незамысловатую дугу, обрушился на челюсть Дуремара. Тот нелепо клацнул зубами и протаранил спиной свое окружение.

Француз по-заячьи закричал.

Следующий удар пришелся в солнечное сплетение.

Моллимард согнулся, словно циркуль и схватился за живот.

Его окружение оцепенело смотрело на происходящее, потом вдруг все разом закричали:

— N'ose pas! Au secours![5] — голоса французов слились с воем сирены. На беду Одинцова в эту минуту как раз мимо здания проезжала патрульная машина белого цвета с сине-красной полосой на борту.

Спустя несколько секунд чьи то сильные руки схватили Виктора сзади за локти.

— Arrêtes![6] — раздался властный голос. Одинцов попытался вырваться, но его держали крепко, словно клещами…

Все мелькало вокруг: зеленая трава, небо, кричащие лица французов, растерянное лицо Василия Петровича, болезненная гримаса Моллимарда, светящийся маячок белой машины.

И внезапно, через этот сплошной поток видений в лицо Виктора словно заглянули голубые глаза Наташи:

«Ты уж постарайся, папочка…»

Одинцов стиснул зубы и сделал резкий рывок в сторону.

Полицейский отлетел в толпу шахматистов, уронив на траву сразу несколько человек.

В следующее мгновение боль пронзила голову Виктора.

Падая назад, он видел, как беззвучно затряслись губы Василия Петровича.

Сознание померкло.

Когда Одинцов открыл глаза, его взгляду упал на бетонный потолок зеленоватого цвета. Он приподнял голову и увидел свет, падающий из зарешеченного толстыми прутьями небольшого окна тюремной камеры.

* * *

Виктор Одинцов медленно двигал поднос по двум металлическим желобам, выбирая еду, стоящую перед ним на отливающих серебром стальных полочках.

Время обеда во французской тюрьме.

Вкусные куски мяса, которые бы считались деликатесом в далекой Москве, не лезли в горло. Виктор машинально жевал их, глядя в одну точку. Все вокруг было чужое.

Эти люди, одетые в одинаковые комбинезоны синего цвета, весело гомонящие за столами, молчаливые, ухоженные охранники с постоянным выражением невозмутимости на лицах, запахи, которые Виктор никогда в жизни не ощущал, эти чистые полы, стены, потолки и столы — все было чужое, непривычное, тягостное.

По-прежнему ныл затылок…

…После свидания с Василием Петровичем, который не уезжал из этой тюрьмы в пригороде Парижа, пока Виктор не очнулся, стало немного легче.

Виктора привели в комнату для встреч почти сразу, как он, приподнявшись с тонкого матраца, зашевелился, изучая свое новое место обитания.

В замке камеры что-то щелкнуло, дверь отворилась, и охранник — негр молча показал рукой на выход.

— Спасибо, Петрович! — впервые за день улыбнулся Виктор. — Извини, что так получилось, не сдержался я.

— Я тебя понимаю, Витя, — глаза старика чуть повлажнели, — сам бы в молодости на твоем месте врезал!

— Мне на все наплевать, кроме моих родных, — задумчиво опустил голову Одинцов, — ведь они так меня ждут назад… эх!

— Я им позвоню и постараюсь успокоить! Ты оставь телефон, — и Василий Петрович вытащил из кармана пиджака небольшую ручку.

Виктор назвал цифры, а потом тихо попросил:

— В моем номере «Hôtel France», остались вещи, хорошие книги, шахматы. Они для меня дороги. Пусть администрация их отдаст вам или сохранит где.

— Хорошо, сделаю!

— Скажите, а надолго вся эта волынка может растянуться? — с надеждой заглянул собеседнику в глаза Одинцов.

Василий Петрович опустил взгляд

— Будем надеяться на лучшее! Только бы они тебе драку с полицейскими не стали вменять в вину!

Одинцов горько усмехнулся:

— Посмотрим, что они тут будут мне шить…

— Что? — вопросительно вскинул густые брови Василий Петрович.

— Да есть такое выражение у нас, Вы, наверное, и забыли. В смысле, — какие статьи уголовного кодекса мне предъявят к обвинению.

— А… — протянул русский эмигрант, — не знал, не знал.

Он бросил взгляд за плечо Виктора и выпрямился: подходил полицейский, всем видом давая понять — разговор окончен.

Василий Петрович выглядел импозантно. В свои семьдесят с лишним лет он сохранил стройную фигуру, был высок ростом, худощав. Одетый несколько старомодно — в классическую тройку светло-сероватого цвета, с серебряной цепочкой часов, дугой свисающей с нижнего кармана жилетки, он как будто бы вплывал в современный мир из начала двадцатого века.

Грива седых волос делала его похожим на этакого светского льва, голубые глаза не утратили живости выражения, и лишь складки кожи на шее и руках выдавали его возраст.

— Rendez-vous est fini![7] — буркнул негр за спиной Виктора.

— Monsieuer!..Dix minutes![8]

— Bon![9] — согласился охранник и отошел.

Виктор оглянулся на него:

— Что он хотел?

— Сказал, что пора мне уходить, — поправил галстук Василий Петрович.

— Я так и думал, вроде того… Здесь хоть немного начну понимать по-французски, — криво улыбнулся Одинцов, — правда, вот пока не с кем разговаривать.

— А что, тебя в одиночную камеру определили?

— Да, когда очнулся, никого нет, одна моя койка только. Вы попросите их, если есть кто из наших, русских здесь, чтобы меня с ним вместе посадили.

— Хорошо, я сейчас зайду к начальнику, поговорю… — задумчиво произнес Василий Петрович.

— А куда это меня привезли? — оглянулся на окна Виктор. — Вроде не в Торси мы.

— Это городок Vert Galant, — слабо улыбнулся эмигрант, — веселое название, между прочим.

— Веселое?

— Переводится, как волокита или повеса.

— Вот угодил! А как называется это заведение?

— Тюрьма Seine Saint-Denis…

— Похоже на название улицы проституток в Париже?

— Не совсем…

Виктор с полминуты помолчал, потом посмотрел собеседнику в глаза:

— А Вы как во Францию попали, Василий Петрович? Расскажите хотя бы вкратце!

— Вкратце? — эмигрант задумался, достал из кармана чистый носовой платок, протер глаза и потом произнес:

— В 1917-м мои родители, которые владели небольшим заводом под Воронежем, уехали в Аргентину. Потом, в 25-м вернулись в Россию, большевики всех звали обратно, когда стали проводить НЭП. Мне как раз только год исполнился.

— И что, отдали им завод?

— Как бы не так, — горько усмехнулся Василий Петрович, — пришлось начинать с нуля. Но ничего, трудолюбия и терпения им было не занимать, снова свое дело подняли. Эх, если знать бы заранее… — старик поморщился и потряс головой, словно отгоняя от себя эту мысль.

— А что случилось? — придвинулся ближе Одинцов.

— В 37-м расстреляли и отца моего и мать. Остался с маленькой сестрой на руках. Двинулись мы к тетке в Ростов-на-Дону. А когда началась война, сразу пошел добровольцем на фронт, хотя мог бы и не делать этого.

— Почему?

— Я еще имел статус гражданина Аргентины тогда. Но плюнул на все и пошел воевать, время было такое…

Василий Петрович помолчал и продолжил:

— Потом окружение под Харьковом, плен, концлагерь. Удалось бежать и пробраться во Францию, там партизанил.

После войны пожил немного в Париже, затем решил уехать по работе в Бразилию.

— А кто Вы по профессии были?

— Инженер. Мосты строил. В Южной Америке отработал 10 лет, вернулся. Теперь доживаю здесь.

Одинцов ошеломленно протянул:

— Даааа… Вот это биография, я понимаю! А в Россию к нам приезжали?

— Нет, так с войны и ни разу. Сестра навещала меня несколько лет назад.

— Fin rendez-vous! — снова раздалось за спиной.

Василий Петрович встал, и, прощаясь, достал из кармана визитную карточку:

— Вот здесь мои координаты, звони Витя, если что. Я еще приеду сюда. Тебе должны адвоката дать, а насчет переводчика я позабочусь. Сейчас зайду к начальнику, поговорю с ним…

Виктор неторопливо допивал горячий чай, ощущая на себе заинтересованные взгляды узников Seine Saint — Denis. Весть о новичке молниеносно распространилась по коридорам тюрьмы. Напротив Одинцова за столом сидел мулат со странной прической на голове. Его короткие, жесткие волосы были покрашены в какой-то синевато-фиолетовый цвет, тонкие длинные пальцы пестрели наколками, и время о времени вздрагивали.

Когда Виктор бросил взгляд на руки соседа, тот усмехнулся и произнес:

— Je me sens mal…[10]

— Чего? — неожиданно по-русски ответил Одинцов.

— Je narcomane, — улыбнулся мулат и протянул пальцы русскому — Jan Templer!

— Виктор, — машинально пожав их, ответил Одинцов.

— Très bien,[11] — расплылся в улыбке Жан. Он еще что-то стал быстро говорить Виктору, но раздался громкий звонок — обед закончился. Заключенные встали, и, переговариваясь, медленно побрели в камеры.

— Attends![12] — чья то рука легла сзади на плечо Виктора.

Он обернулся.

Молодая женщина в форме, отличающейся от одежды охранников, смотрела ему в глаза. Смугловатая кожа, черные волосы кудрявой копной рассыпались по плечам, нос с чуть заметной горбинкой и глаза цвета спелых оливок придавали бы ее лицу приятное выражение.

Если бы не взгляд, холодный, словно у змеи. И тонкие губы.

Лицо властной женщины, привыкшей к повиновению.

Она с интересом рассматривала новичка. Взгляд скользнул по фигуре Виктора, быстро пробежав от колен до его подбородка, потом неподвижно застыл, вонзившись, словно двумя копьями в глаза заключенного.

— Es-tu joueur d'échecs?[13] — мягко, с грассирующим «р», прозвучал ее голос.

Одинцов кивнул. Небольших познаний, приобретенных в школе на уроках французского, ему хватало на простое общение. Однако быструю речь в этой стране он не понимал.

— Bon.

Она помолчала, по-прежнему разглядывая Виктора. Потом медленно прошлась вдоль стола, у которого он стоял, ее палец заскользил по гладкой поверхности.

«Что ей надо от меня? — подумал Одинцов. — Кто она такая?»

— De la Gard![14] — вдруг выкрикнула в пустынный коридор женщина. Спустя полминуты послышались быстрые шаги, и в столовой возник охранник

Она что-то сказала ему, тот кивнул и удалился. Вскоре вернулся вместе с заключенным.

Виктор перевел взгляд на лицо узника и подумал: «Похоже — наш».

Он не ошибся.

Невысокий худощавый парень лет двадцати пяти, выслушав несколько слов женщины, повернулся к Виктору:

— В общем, так, братан… Она здесь — начальник тюрьмы, знает, что ты шахматист и попал сюда по глупости.

Парень повернулся к начальнице, та снова выдала несколько предложений.

— Она хочет, чтобы ты провел для местных зэков…этот…ну, в общем, сеанс одновременной игры. Понял?

— Понял, — кивнул Одинцов.

— А еще, выслушав просьбу твоего пожилого друга, переводит тебя ко мне в камеру, — улыбнулся земляк, — теперь повеселее нам будет! — добавил новоявленный переводчик.

— Я согласен, — Виктор посмотрел в темные оливки глаз начальницы, потом повернул голову и спросил, — а как тебя звать и ее?

— Меня — Лёха, ее — Женевьева, запомнил?

— Конечно…

— Да не смотри на нее так, — снизив голос, добавил Леха.

— А почему?

— В камере объясню… Потом! — он слегка коснулся пальцами локтя Виктора. Женевьева повернулась на каблуках и, покачивая бедрами, пошла на выход.

Мужчины проводили ее взглядами: черная юбка, плотно обтягивающая стройные ноги, вверху принимала привлекательные, округлые формы. Охранник выразительно посмотрел на товарищей по несчастью.

— Айда и мы! — по-простецки воскликнул Лёха. Через две минуты Виктор увидел свое новое жилище.

‘Rendez-vous est fini! — Конец свидания! (фр.)

"Monsieuer!..Dix minutes — Господин!..Десять минут! (фр.)

***Bon!— Хорошо! (фр.)

""Je me sens mal — Мне плохо (фр.)

““Très bien — Очень хорошо (фр.)

""“Attends! — Подожди! (фр.)

“*""Es-tu joueur d’échecs?? — Ты шахматист? (фр.)

"""“De la Gard! — Охранник! (фр.)

* * *

Оно было попросторнее камеры, в которую поместили Одинцова. Вдоль боковых стен стояли две приличные кровати, в углу на тумбочке красовался небольшой телевизор.

— Ого! — присвистнул Одинцов. — Почти все удобства!

— Да уж, это тебе не наши тюрьмы! — засмеялся Лёха.

— А ты что, и у нас бывал там? — повернулся к нему Виктор.

— Да приходилось… — уклончиво протянул соотечественник, и Одинцов понял, что расспрашивать дальше не стоит.

Он немного повеселел, встретив земляка, и только ноющая боль в сердце, одной нотой, но очень болезненной и нетерпеливой — заставляла Виктора морщиться: «Как там мои? Ждут ведь…»

— Располагайся! — Алексей жестом показал новичку на кровать справа от окна. — В тумбочке твое постельное белье и кой какие вещи для гигиены. Виктор сел на кровать и посмотрел на соседа:

— Давно здесь?

— Давно… — Лёха помолчал и добавил — год уже.

— Привык?

— Нет, конечно. Воля дороже всего, ты знаешь.

Они разговорились.

Лёха был уже в курсе дела Одинцова.

— Не дрейфь, тебе много не дадут! — обнажил он прокуренные зубы. — Максимум месяца 3–4 попаришься, и будешь свободен, как птица!

— А ты? — Одинцов внимательно посмотрел сокамернику в глаза.

Тот вздохнул и, сложив руки на груди, с тоской посмотрел в окно:

— Мне еще долго здесь, — глухо сказал он, — скачок мы с корешем сделали на ювелирный магазин…

— Скачок? — приподнял брови Виктор.

— Ну да. Полгода с другом мыкались во Франции, перебивались случайными заработками. Виза давно истекла, попадали пару раз из-за этого в полицию.

— А почему назад не уехали? — наклонился вперед Одинцов.

— А что там делать? Работы нет, денег тоже, никаких перспектив. Хотели получить здесь гражданство, наладить какой-нибудь бизнес, зажить как люди. Не получилось…

— И что?

— А! — Лёха махнул рукой с выражением безнадежности на лице. — Выпили с корешем, а были голодные при этом…ну и решили: или пан, или пропал!

— И грабанули ювелира?

— Точно так. В полночь подобрались к витрине, саданули по ней что есть мочи булыжником, впопыхах собрали рыжевьё с брюликами и, — ходу!

— А как попали то?

— Попал я один. Сигнализация заверещала, а недалеко патруль их разъезжал. Мы машину увидели и решили — драпаем в разные стороны! Мне не повезло — полицаи за мной погнались. А кореш в метро нырнул и ушел. Теперь, по слухам, магазин большой открыл в Москве…

Одинцов лег на постель и задумался.

В камере наступило молчание.

— Вот так брат, мне еще здесь два года трубить, — ухмыльнулся Лёха, — но одна надежда есть…

— Какая?

— Когда вернусь в Москву, думаю, что друг мой честно поделится, он ведь уговаривал меня на скачок.

— А родные есть у тебя?

— Нет. Родители умерли. А жена, сказали, узнав, что я в тюрьме, ушла жить к другому.

Суд вынес Одинцову приговор: три месяца тюрьмы.

Адвокат, прикрепленный по закону, вел защиту с постоянным выражением брезгливости на холеном лице. Видимо, ему и раньше приходилось участвовать в подобных процессах, где обвиняемыми были иностранцы. Его лощеное лицо часто передергивала гримаса недоумения: именно в те моменты, когда речь заходила о причинах развязанной Одинцовым драке, было видно, как трудно даются французу слова защиты.

Обвинение настаивало на сроке в полгода. В небольшом зале суда, куда Одинцова привозили два раза, присутствовали несколько человек.

Едва войдя в зал на первое заседание, Виктор сразу увидел высокую фигуру Василия Петровича, рядом с ним стояла невероятной красоты молодая девушка лет двадцати.

Ее большие карие глаза прелестно сочетались с каштанового цвета густыми волосами, спадающими чуть ли не до пояса, небольшим вздернутым носиком, немного пухлыми губами. И в лице ее, всей стройной фигуре — от самой макушки до маленьких туфель-лодочек присутствовало то неуловимое обаяние, которое сразу заставляет мужчин непроизвольно «сделать стойку», дабы чем-то понравиться такой женщине.

С первых слов судьи, невысокого пожилого француза с непроницаемым лицом, Виктор понял, что эта девушка будет здесь переводчиком.

В момент зачитывания протоколов дела Одинцов внезапно увидел, как в один момент в спокойно — усталых глазах судьи вспыхнул интерес. Он попросил дать ему бумагу оргкомитета и итоговую турнирную таблицу соревнования в Торси.

Внимательно прочитав их, судья громко хмыкнул:

— C'est injustement!

— Это несправедливо! — с улыбкой на лице перевела девушка.

Адвокат обвиняемого бросил на неё презрительный взгляд.

Он не любил эмигрантов.

Моллимард в течение часа задумчиво поглаживал свои кудрявые волосы и бросал частые взоры в сторону переводчицы. Когда судья спросил его о претензиях к обвиняемому, местная шахматная «звезда» снова завела песню о засилье иностранцев в их родной Франции.

На этот раз долго разглагольствовать ему не дали:

— Assez! — брезгливо поморщился судья.

— Достаточно! — в тон ему воскликнула девушка.

Моллимард осекся на полуслове и замолк, бросив обиженный взгляд в сторону возвышения в центре зала.

К концу заседания стало душно, по его лицу покатились капельки пота, смывая слой грима, скрывавший внушительный синяк на лице француза. Девушка, на которую пялился «Дуремар», старательно сдерживала смех, и лишь теперь, не выдержав, прыснула в ладошку и виновато опустила глаза.

Когда Василий Петрович, подведя переводчицу вплотную к Виктору, знакомил их, необыкновенно — сладкий, неведомый ранее, холодок предчувствия пробежал внутри Одинцова.

— Simone! — протянула маленькую ладошку девушка.

— Виктор — немного смущенно пробормотал он.

«Симона! Вот это имечко! Но она почему-то не похожа на многих француженок… Вяленые воблы, затянутые в узкие юбки, с холодно-непроницаемыми взглядами. В ней есть что-то живое, даже озорное… Кто же она по крови, интересно?» — эти мысли мгновенно пронеслись в голове Виктора, когда он смотрел на переводчицу.

— Détention trois mois! — молоток судьи с грохотом обрушился на деревянную подставку.

— К заключению сроком на три месяца! — перевела Симона.

Обвинитель, высокий, полный француз, пожал плечами и чуть поморщился. Потом, с безразличным лицом сложил бумаги в черную папку и вышел из-за своего стола.

К нему подошел Василий Петрович и что-то сказал. Француз снова пожал плечами и, промолвив несколько фраз, удалился.

Бросив недовольно-прощальные взгляды на своего обидчика, вслед за ним покинули зал Моллимард и оба полицейских.

— Спасибо Вам! — повернулся Одинцов к переводчице.

— Не за что, Виктор, — улыбнулась Симона, сделав необычное ударение в русском имени, — это была сегодня моя работа!

— Обычная, или только на два дня?

— Иногда я работаю переводчицей. Когда меня просят хорошие люди — ее глаза с любопытством разглядывали высокую фигуру москвича, словно она, отрешившись от своей роли на суде, впервые увидела перед собой этого человека.

— А постоянно?

— Я вообще то компьютерный программист, — просто ответила Симона, оглядываясь на подошедшего Василия Петровича.

— Ну что, Витя, здесь вроде обошлось минимальными потерями! — воскликнул он. — А у меня есть для тебя три новости…

— Рассказывайте! — с волнением проговорил Одинцов.

Постоянная мысль о семье не давала ему покоя.

— Звонил в Москву, успокоил твоих родных.

— Каким образом? — недоуменно вскинул брови Виктор.

— Об этом чуть позже. Теперь перехожу ко второй: о твоей истории на турнире написали в свежем номере журнала «Europe E'chess».

— Ну и…? Как написали?

— Да подленько, что характерно для этого издания. Однако здесь получился неожиданный плюс, иногда нехорошая реклама делает больше, нежели положительная.

— Как это? — недоумевал Одинцов.

— А вот так! — засмеялся Василий Петрович. — Тебя приглашают в свои ряды сразу три французских клуба, их директора звонили мне. Узнали, что я с тобой общался.

— О! Поздравляю! — улыбнулась Симона.

Виктор переводил глаза с девушки на седого русского эмигранта, не веря услышанному.

— Вы не разыгрываете меня? Как они так быстро узнали?

— Нет, дорогой, все это правда. Слухом и здесь земля полнится. Потом ты можешь выбрать, за какой клуб станешь играть.

И еще.

Твоей жене я послал с оказией немного денег, сказав, что это первый клубный гонорар, так что она успокоилась. Мой друг уже созвонился с Лизой и передал в Москве ей деньги. Вот это — третья новость.

К горлу Одинцова подкатил ком, на глаза стали наворачиваться слезы. Он хотел что-то сказать, но слова повисли внутри, в душе, у сердца.

— Aller! — в эту секунду его тронул за локоть полицейский.

— Идите! — Симона сделала шаг вперед к русскому заключенному и добавила:

— Не падайте духом, Виктор! Через три месяца мы ждем Вас!

Всю дорогу от здания суда до тюрьмы в ушах Одинцова звенели эти слова молодой красавицы.

* * *

— Ну?! — лежащий на койке Лёха резко приподнялся, когда дверь камеры, лязгнув замком, отворилась.

— Три месяца.

— Вот! Я ж тебе говорил — много не впаяют! — расплылся в улыбке сокамерник. — А если бы ты полицая не киданул, то вообще мог мелким штрафом отделаться!

Виктор сел на свою кровать и, закинув ладони за голову, прислонился ими к стене.

— Но все равно почти девяносто дней здесь париться, — Виктор поймал себя на мысли, что в его речи стали проскальзывать жаргонно-уголовные словечки, и чуть помолчав, добавил:

— А как всё хорошо начиналось! Как в дебюте шахматном: вроде ходы все правильные, и победа уже за нами, а тут — бац! Такая подножка… как будто кто-то незримый защитил, отобрал у меня победу. Пусть даже нечестным путем, но это — их защита.

— Французская, так сказать! — засмеялся Лёха, за короткое время бесед с Одинцовым расширивший диапазон своих небольших познаний о шахматной игре. Он тоже, как и Виктор, в детстве ходил в городской Дворец пионеров, месяц поиграл со сверстниками, но потом забросил это дело.

— Да, французская — горько улыбнулся Одинцов, — они подсознательно защищаются от тех, кто приезжает издалека за лучшей долей. Я слышал, что французы сильно недолюбливают эмигрантов, особенно арабов, верно?

Лёха скривился:

— Да у меня такое впечатление, что они вообще никого не любят, все нации. Немцев, американцев, не говоря уже об англичанах, с которыми воевали веками. К русским относятся настороженно…

— Будешь относиться так, коль такие орлы, как мы с тобой наезжают! — Виктор улыбнулся. — А еще, наверное, пресса про наших бандитов понаписала бог знает что…

Лёха прыснул:

— Это верно! Орлов у нас хватает! И дураков, которые на русское «авось» надеются…

— Как ты с корешом?

— Ну, хотя бы. Только фарт отвернулся от нас. Вернее, от меня.

Сосед Виктора опустил голову, помолчал и добавил:

— А что ты думаешь, среди французов жулья нет? Еще сколько! Только успевай оглядываться, чтоб самого не обворовали. По-мелкому обманывают, и по-крупному. Кто как может.

— И с тобою было что-то?

— Конечно! Нам с другом как-то раз вручили в магазине две двухсотфранковые банкноты сдачи. С купюры в пятьсот. Через пять минут одну из них подаем в табачном киоске сигарет купить, а там заявляют — фальшивые, мол!

Помчались назад в магазин, а француз, что только что сдал эти банкноты, — отказывается признать нас. Мол, не видел и в глаза никогда! Твою мать!

Лёха встал с койки, возбужденно прошелся к окну камеры и назад.

— Ну и что? Так и пропали деньги? Вы ушли?

— А что нам оставалось делать? В полицию обращаться — бесполезно, и с языком у нас напряги. Как доказать? Невозможно. Сами виноваты — лопухнулись, надо было смотреть лучше. Хотя мы эти банкноты видели в третий раз в жизни. Не ожидали такой «подлянки» от интеллигентного на вид француза. Так что, братан, тут — кто кого нае…, в общем, перехитрит! Мы к ним — за деньгами, лучшей жизнью, а они нам — хоп! Барьеры разные. А бюрократы здесь! Ё….твою мать!

Воспоминания распалили Лёху, и он разошелся не на шутку. Долгое молчание было прервано, и теперь организм нашего зэка должен был выплеснуть наружу накопившийся негатив.

— Ничего, выйдем отсюда, мы еще с этой защитой поборемся! Особенно тебе принципиально надо доказать им свою правоту!

— А стоит ли игра свеч? — грустно прошелестел вопрос Виктора.

— Еще как! Я бы на твоем месте все сделал, чтобы отомстить этим французам! Не всем, конечно, а игрокам! Разнести их в пух и прах многократно на турнирах! Чтобы некуда было деваться, кроме как выдать тебе положенные призы!

— Лёха, ты думаешь, — это так просто? Взял и выиграл все подряд? Они тоже не фраера, здесь много сильных шахматистов.

— Так ты же советский человек! — внезапно вспомнил крылатую фразу романа Полевого сокамерник Одинцова, и залился заразительным смехом.

Виктор тоже не удержался и прыснул.

— Ты вот сейчас используй эти три месяца на полную катушку! — не унимался Лёха. — Попроси у администрации шахматы, литературу свежую, у них все есть в библиотеке! Занимайся, коль тебя не сильно привлекают к работам!

— А ведь верно, — произнес Одинцов, — когда у меня было столько времени? То одно, то другое в Москве. Семья, ребенок, работа эта в НИИ. Правда, отпускали меня на турниры иногда, ректор был любителем шахмат и шел навстречу…

— Давай прямо сейчас! — Лёха спрыгнул с койки и застучал в железную дверь камеры:

— De la Gard!

* * *

Через пару часов Одинцов задумчиво передвигал деревянные фигуры на тонкой пластиковой доске с бело-коричневыми квадратами, ежеминутно заглядывая в раскрытый номер журнала «Europe E'chess». Рядом со столом, подперев кулаком подбородок, сидел Лёха, внимательно следя за изменениями позиции. Изредка он задавал вопросы Виктору, тот терпеливо объяснял: зачем и куда пошла та или иная фигура.

— А красиво ты мыслишь! — не удержался сокамерник Одинцова. — Сразу видно, что не новичок в этом деле, не лох, как я!

Виктор улыбнулся:

— Вот лет пять-десять позанимаешься ежедневно часиков по пять, и ты будешь так же мыслить.

— Ну, уж нет! — воскликнул Лёха. — Упаси Боже! Так голова опухнет, что я стану похож на ботаника!

— И я похож? — засмеялся Одинцов.

— Ты? Только чуть-чуть, не обижайся! — Лёха чуть прищурил один глаз, как бы заново оценивая своего соседа. — Ты немного наивный и доверчивый внутри. Хотя внешностью вовсе не смахиваешь на шахматиста, вот, например, на этого…

И Лёха тонким голосом в точности изобразил манеру речи Карпова:

— Няф, няф, няф… тьфу! Разве похож на мужика!

Одинцов расхохотался:

— Да ладно тебе! Зато игрок он гениальный.

— Нет уж, мне такая гениальность и даром не нужна!

— Ну, а Каспаров, например?

— Тот еще нормально говорит, только больно быстро, я иногда не успевал и понять, что к чему, как уже по телику что-то другое показывают — пробурчал Лёха.

— Это у него мысль часто опережает речь…

— Во-во, точно!

В эту секунду в двери заскрежетал ключ, она приоткрылась, явив друзьям бесстрастное лицо темнокожего охранника:

— Souper![15]

— Ужинать зовут, — перевел Лёха.

Друзья поднялись с коек, и вышли из камеры. С каждой секундой в коридорах тюрьмы нарастал шум: хлопанье железных дверей, выкрики охранников, голоса заключенных, топот шагов сливались в один характерный гул.

— Ты кого-то ещё знаешь здесь? — спросил Одинцов, когда они сели за стол, поставив перед собой подносы с едой.

— Конечно, — Лёха обвел глазами большой зал, — и немало.

— А за что сидит народ?

— Да по разным причинам. Воровство, наркотики, в основном.

Потом помолчал, ткнул вилкой в салат и произнес:

— Есть и серьезные люди — за убийство отбывают, и за крупные финансовые махинации. Вон они за тем столом сидят, — и Лёха кивнул головой влево.

Виктор перевел взгляд в указанном направлении и столкнулся с улыбающимися глазами Жана Темплера. Тот как будто ждал внимания со стороны русского и приветственно помахал Одинцову пластмассовой ложкой.

— А этот фиолетовый, разве не за наркотики посажен? — Виктор увидел, что Лёха проследил за его взглядом.

— Нет, этот кадр за убийства пожизненное тянет. Крови на нем немало, говорят…

— А мне сказал за столом, что наркоман он.

— Верно сказал. Такие вот обколются и убивают людей. Держись подальше от этого Жана. Он еще и голубой к тому же.

Виктор поперхнулся компотом.

Он увидел, как у француза, внимательно наблюдавшего за разговором русских заключенных, моментально сошла улыбка с лица, потемнели глаза.

— Как будто понимает, что мы о нем говорим, — тихо произнес Одинцов.

— Да хрен с ним, не обращай внимания. Смотри лучше в другую сторону. Вон видишь — чудик толстый сидит через стол?

— Ну? Который похож на еврея? — наклонился ближе к соседу Одинцов, скользнув взглядом по курчавой шевелюре толстяка, большому крючковатому носу, орлиным клювом возвышающемуся между маленьких, выпуклых глаз.

— Да. Финансист-махинатор Мишель Лернер, построил пирамиду пару лет назад.

— Какую такую пирамиду? — удивленно посмотрел на сокамерника Виктор.

— Финансовую. Скоро и у нас в России может это начаться. Заманивают людей обещаниями высоких процентов под вклады. Первые клиенты их получают, делая рекламу, ну а потом основную массу жадных до легких денег просто «кидают».

— Так он не чудик, а «голова» тогда! — рассмеялся Одинцов.

— Да какая там голова! Вся эта комбинация давно известна, а вот люди все равно клюют. Жажда легких денег неистребима.

Лёха понуро уставился в тарелку и замолчал.

Виктор увидел через головы заключенных, как в зал вошла начальник тюрьмы в строгом темно-синем костюме и стала кого-то выискивать взглядом.

Одинцов слегка толкнул соседа ногой под столом:

— А почему ты тогда сказал мне, чтобы я не пялился на Женевьеву?

Лёха слегка вздрогнул, оторвавшись от раздумий, поднял голову:

— Она не любит, когда ее словно раздевают взглядом. Бабенка то симпатичная, поэтому нередко такие вот «страждущие» неожиданно попадают в карцер. Но, по слухам, сама не прочь позабавиться с понравившимся ей мужиком.

— Как это — позабавиться? — Одинцов увидел, что Женевьева направляется в их сторону. — В смысле: переспать что ли?

— И в этом тоже. Но это только слухи. В тюряге много о чем говорят, всему верить не стоит.

— К нам подходит, не оборачивайся, Лёх…

— Ясно, — ответил сокамерник Одинцова, допивая чай, — наверное, по твою душу.

Женевьева подошла к столику и сказала несколько слов в сторону Лёхи. Тот перевел:

— Завтра вечером после ужина в тюрьму привезут комплекты шахмат и тебя просят сыграть с зэками одновременно примерно на 30–40 досках. Simultané' по-французски, в общем. Сможешь?

— Конечно.

Виктор вспомнил, как не один раз в его родном НИИ устраивали такие мероприятия, и районный Дворец пионеров нередко приглашал его потренировать юных шахматистов.

— Без проблем! — перевел Лёха, обращаясь к начальнице. — Он готов! Женевьева улыбнулась, кивнула и несколько больше обычного задержала взгляд на фигуре заключенного. В мозгу Одинцова пронеслась шальная мысль: «А я бы с ней…пожалуй…»

Вынужденное долгое воздержание немного мучило его, и с каждым новым днем, проведенным без близости с женщиной, мысли о сексе становились все навязчивее.

— Ну, ты как будешь играть с ними? Вполсилы или на полную катушку? — спросил Лёха Одинцова, когда они вернулись в камеру и легли на койки.

— Вполсилы нельзя. Ты знаешь, всегда найдется в сеансе пара сильных противников. Чуть зазеваешься, ошибешься и привет! А проигрывать любителям я не привык!

— Вот это верно! Вмажь завтра им всем! — сосед Одинцова сладко зевнул, укрываясь одеялом. — Выкоси опять французов под ноль, уважать больше будут. Устрой им Нью-Басюки, только наоборот. Одного меня не бей…

— И ты будешь играть? — засмеялся Виктор.

— А как же! Я ж тоже любитель, правда, не одноглазый, как там, но шибануть доскою могу.

Одинцов насмешливо возразил:

— Так у них здесь доски полиэтиленовые, как маленькие скатерки, как же ею бить?

— Ну, тогда фигурами можно шваркнуть! — не унимался сокамерник. — Как в фильме «Джентльмены удачи», помнишь?

Заключенные из соседних камер недоуменно переглядывались, слыша, как развеселились русские перед сном.

Мишель Лернер нехотя поднялся с койки и подошел к решетке. Прислушался.

Он понимал русскую речь — его предки когда-то жили на Украине, и лишь Вторая мировая спугнула их с насиженных мест.

Немного постояв, он поморщился, взял со стола железную кружку и несколько раз громыхнул ею о стальные прутья:

— Taisez-vous![16] — прозвучал гортанный выкрик финансового махинатора.

— О! Папа Лернер волнуется! — фыркнул Лёха. — Спать мы ему не даем.

И, перевернувшись на левый бок, заглянул в лицо Одинцова:

— Вить…

— Что?

— Я вроде секу, что на тебя Женевьева глаз положила. Не чувствуешь?

Одинцов помолчал и ответил:

— Есть немного.

— Не к добру, помяни мое слово. Поаккуратнее ты с ней, делай вид, что вообще не замечаешь это.

— Хорошо.

* * *

Свет в тюремных коридорах погас, и камеры погрузились в темноту. Обманчивая тишина повисла в воздухе несвободы. То в одной стороне, то в другой слышались негромкие вскрики и бормотание спящих заключенных: кому-то снились кошмары, кто-то во сне опять оказывался на воле. Виктор провалился в тревожное забытье. Уже который день ему грезилась Москва. Почему-то заснеженная, она проглядывала сквозь метель знакомыми очертаниями кремлевских башен, сталинских высоток и родной Таганки, где старые, дореволюционные дома перемешивались с высокими многоэтажками последних лет застройки.

Внезапно из зыбкого тумана сна выплыли контуры знакомых окон. В одном из них Одинцов увидел лицо своей дочери, оно было неестественно большим, как будто вместо обычного стекла в рамах находились огромные пластинки с диоптрией; Виктор приблизился к Наташе и хотел было открыть створки, но его руки лишь скользили по гладкой поверхности, издавая резкие, пронзительные звуки, словно железные полозья груженых санок терлись об асфальт.

В этот момент Одинцов ощутил толчок в плечо:

— Просыпайся, пора! — голос сокамерника сливался с мерзким звуком тюремного звонка.

Виктор открыл глаза и понял, что находится не на своей любимой Таганке. Грудь сдавила горькая, глухая тоска, и он в который раз стиснул зубы, чтобы не расплакаться, как когда-то давно, в далеком детстве, заблудившись в одном из многочисленных переулков родного района.

Виктор медленно двигался вдоль ряда плотно сдвинутых друг к другу столов. Полиэтиленовые доски с коричнево-белыми полями и ровный строй фигурок по краям сливались в хорошо знакомый пейзаж предстоящего массового сражения, где с одной стороны армиями руководит один полководец, а с другой у каждого комплекта — свой военноначальник.

Сегодня их было тридцать три человека.

На крайнюю доску слева от нашего шахматиста за стол неожиданно для многих села Женевьева. Сзади её расположились сразу несколько охранников. Скрестив руки на груди, они с почтительным вниманием уставились вниз на черные фигуры, и, наклоняя головы друг к другу, иногда тихо перешептывались.

Чуть поодаль хозяйки Seine Saint-Déni возвышался тучной фигурой Мишель Лернер, несколькими досками правее устроился Лёха. Он в нетерпении вертелся на стуле, ожидая начала игры. Рядом с ним расположился Жан Темплер, выделяясь своей фиолетовой шевелюрой.

За игроками плотной стеной стояли две сотни заключенных, которые приготовились наблюдать это столь необычное в тюремных стенах зрелище.

Когда все расселись, и в зале воцарилась относительная тишина, со стула поднялась Женевьева и произнесла несколько фраз. В ответ раздался смех, прозвучало несколько жидких хлопков.

— Она представила тебя, как не очень удачливого, но задиристого шахматиста из далекой России, — перевел Лёха, — юмор это у них своеобразный такой!

Одинцов шевельнул желваками:

— Начинаем? — он посмотрел в сторону начальницы.

— Oui[17] — кивнула та и села на стул.

Согласно неписанным правилам сеансов на всех досках белыми играл Одинцов. Он быстро подошел к крайней доске слева и плавным движением передвинул королевскую пешку на два поля вперед.

Е два — е четыре.

Женевьева молниеносно ответила движением своего такого же пехотинца, но только на одно поле от короля.

Е семь — е шесть.

— Défense française![18] — улыбнулся Виктор. — Весьма символично!

И, не делая хода на доске Женевьевы, шагнул правее. Это было его правило игры в сеансе: не дать увлечь себя быстрой серией ходов, когда возрастает вероятность случайной ошибки.

Мишель Лернер в ответ на такое же выступление королевской пешки внезапно вытащил носовой платок, и принялся шумно сморкаться в него, всем видом показывая, что ему сейчас не до игры.

Виктор пожал плечами и двинулся дальше.

Он чередовал свое излюбленное начало 1.е4 с другими ходами: 1.d4,1.с4 и 1.Kf3.

Подойдя к Лёхе, Одинцов улыбнулся и внезапно для себя перетащил правую коневую пешку на два поля вперед.

— Ёкарный бабай! — воскликнул соотечественник Одинцова. — Что за ход такой ты залепил?

— Дебют Гроба называется, между прочим, — улыбнулся Виктор, — же два — же четыре, есть такой ход!

— Вот спасибо, удружил! — удивленно взметнул брови Лёха. — Как играть то здесь? Из дебютов я только испанскую партию помню чуть…

И сокамерник Одинцова, картинно обхватив голову руками, задумался. Виктор едва занес руку над соседней доской, за которой сидел Жан Темплер, как тот, широко улыбнувшись, внезапно перевернул её на сто восемьдесят градусов.

— On peut?[19] — произнес француз, заглядывая снизу вверх в глаза Одинцова, и добавил. — О кэй, мэтр?

Виктор, пожав плечами, ответил:

— О кэй, играй белыми, коль так хочешь…

Заключенный с пожизненным сроком удовлетворенно заулыбался:

— Merci![20]

И сделал любимый ход Одинцова: 1.е4.

Виктор молниеносно ответил своей коронной «сицилианкой» 1…с7 — с5, и двинулся дальше.

Закончив с первым ходом на всех тридцати трех полях сражений, Одинцов быстрым шагом вернулся к первому столику Женевьевы.

Ход.

Молниеносный ответ.

Движение вправо. Мишель Лернер отвечает тоже «сицилианкой».

Цэ семь Цэ пять.

Одинцов быстро переставил коня с же один на эф три.

Движение вправо.

Улыбающийся Лёха встретил земляка возгласом:

— А скоро ты обернулся! Я еще не совсем решил, как ходить… Ну, да ладно!

И, слегка прищурившись, сокамерник двинул вперед центральную пешку.

— Правильная реакция, — подбодрил его Виктор, — лучший ход!

— Знай наших! — обрадовался Лёха и напел известный куплет Высоцкого:

— Что-й то мне знакомое, так так!

После 7 ходов, сделанных на всех тридцати трех досках, Одинцов понял следующее:

Женевьева явно не новичок в шахматной игре.

Мишель Лернер и Жан Темплер разыграли известную «жульническую» комбинацию, о которой Виктор давным-давно читал в учебниках. Лернер просто повторял черными ходы Виктора, что тот делал в партии с Темплером. В свою очередь фиолетовоголовый белыми копировал игру Одинцова на доске финансового махинатора.

Им обоим помогал неприметный заключенный небольшого роста, с круглой маленькой шапочкой на голове, стремительно сновавший сзади за стеной зрителей. Он, увидев ход Одинцова против Лернера, быстро подбирался к фиолетовой голове и шептал что-то ей на ухо.

Темплер с выразительной, издевательской улыбкой, глядя русскому в глаза, делал точный ход Виктора против Мишеля.

Одинцов, делая вид, что ничего не заметил, отвечал изобретательному французу ходом черных фигур, после чего наблюдал, как «малый» пробирается влево к Лернеру, чтобы сообщить тому новую информацию. Как ни крути, выходило, что Одинцов не может набрать в этих двух поединках больше, чем одно очко. Выиграв у Лернера белыми, он получает такой же мат от Темплера.

И наоборот.

Если ничья — то в обеих партиях сразу.

Вот в чем заключался смысл необычной просьбы наркомана перед партией.

Французы весело переглядывались между собой, подмигивая и жестами показывая, что все идет по их сценарию.

‘Oui — Да (фр.)

“Défense française — Французская защита (фр.)

***0n peut? — Можно? (фр.)

““Merci! — Спасибо! (фр.)

* * *

Остальные противники русского шахматиста, включая Лёху, являлись типичными «чайниками».

Мозг Виктора, работающий ежесекундно над новыми решениями в каждой партии, параллельно этому мучительно искал способ «наказания» двух хитрецов от шахмат.

Аппелировать к их совести и возмущаться Одинцов считал ниже своего достоинства.

Спустя час после начала сеанса половина столиков опустела: отпали самые слабые игроки, получившие мат раньше двадцатого хода.

Сделав очередной ход в партии с Лёхой, Виктор, наклонившись к нему, шепнул:

— Ты видел когда-нибудь здесь, чтобы этот фиолетовый или папа Лернер играли в шахматы?

Тот поднял голову от доски, чуть помолчал и произнес:

— Нет, ни разу.

— Я так и думал, — отходя, проронил Одинцов.

— А что такое? — вслед спросил сокамерник.

— Потом, — ответил Виктор и сделал очередной ход черными с Темплером.

«Так Все вроде сходится. Оба — «чайники», но откуда-то знают про эту хитроумную комбинацию. Фигуры передвигают неумело, это сразу заметно. Ах!»

И Виктор едва не хлопнул себя по лбу.

Он вспомнил!

В следующий подход к Лёхе он, чуть волнуясь, спросил друга:

— Слышишь, тут у вас не показывали случаем фильм по роману Сидни Шелдон «Если наступит завтра?»

Лёха ошеломленно уставился на сеансера:

— Откуда ты знаешь? Шел по телику за две недели до твоего прибытия сюда!

— Спасибо за информацию, есть одна догадка, — облегченно улыбнулся Виктор.

«Да! Так и есть! Они видели тот самый «финт», который проделала главная героиня романа с двумя известными игроками, и выиграла пари… Вроде как игралось две партии, а на самом деле — одна. И здесь у нас — тот же самый расклад! А что, если??»

И Виктор почувствовал, что его мозг «зацепился» за единственно правильный выход из этой ситуации. Он, по сути, играя против себя самого в двух партиях, стал исподволь подводить позиции к необходимому финалу.

Тем временем положение Женевьевы стало медленно, но верно ухудшаться. Она допустила несколько малозаметных ошибок, и Одинцов перевел игру в выгодное для себя окончание.

Окружение начальницы заметно помрачнело, видя, как та начинает нервничать и покусывать кончики своих изящных пальцев.

Женевьева чувствовала в движениях русского тихую ярость: он словно ввинчивал фигуры в доску, и кольцо окружения вокруг её короля постепенно сжималось. Подчиненные, которые работали с нею давно, знали: она очень не любит проигрывать.

Гроза надвигалась своей неотвратимой неизбежностью.

— E'chec, madame![21] — улыбнулся Виктор, атакуя конем монарха Женевьевы.

— Ce ne sont que des ve'tilles![22] — небрежно бросила женщина, уходя королем из-под шаха.

Одинцов бросил взгляд вправо. За досками оставались только четверо: Темплер, Лернер, Лёха и Женевьева. Над ними нависала внушительная стена зрителей, в зале стояла тишина, лишь изредка прерываемая тихим шепотом заключенных.

29:0 в пользу русского.

Это было непонятно многим.

Быстрый, поразительный разгром.

«Так. Надо закончить эти партии одновременно. С кого начать? Пожалуй, с неё…» — и Виктор провел давно намеченный разящий удар:

— Encore echec![23]

Двойной, вскрытый шах.

Сметающий все на своем пути.

Женевьева побледнела и резко поднялась из-за стола.

— Пардон, мадам! — слегка улыбнулся Виктор.

Остальные три игрока, вытянув шеи, наблюдали за реакцией начальницы тюрьмы.

Женщина резко взмахнула рукой, и точеные фигурки полетели на пол. Зал приглушенно выдохнул.

Виктор пожал плечами и перешел к Мишелю Лернеру.

— Е chec et mat![24] — громко объявил он, быстро передвинув белую пешку с Ь2 на Ь4, атакуя заблаговременно приведенного на поле с5 черного короля.

«Неужели заметит?» — пронеслась мысль в голове Одинцова. Он решительно протянул руку ошеломленному Лернеру. Тот машинально пожал ее, и, откинувшись на стуле назад, вытер рукавом синей робы свой вспотевший лоб.

Толпа загудела.

Юркий помощник французов помчался к Жану Темплеру сообщить тому радостную весть о разящем ходе белых.

Следующим в очереди был Лёха.

— Remis? — дружелюбно предложил ничью на французском Виктор.

— Oui! — в тон ему улыбнулся сокамерник, и друзья пожали руки.

Едва Одинцов подошел к фиолетоголовому Жану, как тот с грохотом водрузил свою пешку с Ь2 на Ь4.

— E'chec et mat, mai'treü — радостно завопил он.

— Пардон! — холодно произнес Одинцов, забирая белую пешку своей, черной, с поля це четыре, которую он предусмотрительно продвинул именно для такого варианта.

— Это взятие на проходе! — воскликнул Лёха. — Правило, которое многие фраера игнорируют!

И весело засмеялся, потом быстро перевел сказанное им ошеломленному Темплеру.

— Non! Non! — закричал тот, пытаясь вырвать из руки Виктора съеденную белую пешку.

Все разом громко заговорили.

— Chut, il a parfaitement raison![25] — резко прозвучал выкрик Женевьевы. Лёха зашелся в хохоте, видя удрученные физиономии французов. Фиолетовая голова внезапно дернулась, и сокамерник Виктора получил оглушающий удар в лицо.

— Ах ты, сука! — вскрикнул Лёха, из разбитого носа на шахматные фигуры брызнули алые капли.

Кто-то толкнул его сзади, и друг Одинцова распластался грудью на столе. Кровь быстро заливала доску. Лёха попытался приподняться, но Темплер резко ударил его кулаком в висок.

В следующую секунду на фиолетовую голову со страшным треском обрушился деревянный стул.

Одинцов вложил в этот удар всю ненависть, скопившуюся в его душе за последнюю неделю.

Наркоман, как подкошенный, рухнул на пол. Цвет его волос стремительно менялся, принимая алый оттенок

Виктора сбили с ног сразу три охранника, ринувшиеся из-за спины Женевьевы.

— A' cachot![26] — как удар хлыста, прозвучала её команда. Сеанс одновременной игры закончился.

* * *

Виктор, получив сильный толчок в спину, едва удержался на ногах, чтобы не упасть на холодный пол.

В карцере было темно.

В маленьком окошке вверху сквозь толстые прутья слабо мерцали звезды.

Одинцов на ощупь пробрался к нему и, повернувшись лицом к двери, осмотрелся. Постепенно его глаза привыкли к темноте, и он увидел, — вдоль правой стены находится что-то подобие деревянной койки. Он шагнул к ней и дернул, пытаясь придать горизонтальное положение.

Деревяшка не поддавалась.

Руки Виктора нащупали с краю что-то похожее на запор, и лишь после пятиминутной возни с ним койка с грохотом открылась на девяносто градусов.

Одинцов машинально надавил на неё вниз (проверить, держит ли), и только после этого устало прилег на тонкие деревянные бруски.

Он закинул руки за голову, приняв свою любимую позу, закрыл глаза. Стремительной лентой пронеслись события этого долгого дня. Виктор не чувствовал ни малейшей доли раскаяния за случившиеся в конце сеанса.

Наоборот, происшедшее словно добавило ему внутренней уверенности, даже самоуважения, и в душе не было той утренней тоски, которая резанула его при пробуждении.

Он был уже наслышан об условиях пребывания в карцере, и знал, что каждый заключенный должен быть внутренне готов к этому испытанию. Лёха как-то в один вечер рассказывал ему жуткие вещи из своего жизненного опыта по этой части.

— Здесь — просто курорт по сравнению с нашими тюрягами! — воскликнул он, видя в глазах Виктора тоску. — Не горюй, тебе недолго маяться!

— А чем отличаются наша тюрьма от французской? — спросил Одинцов.

— Ты что? — Лёха аж подпрыгнул. — Небо и земля! Главное — кормёжка и содержание в камерах! У нас часто сидят, как сельди в бочках, даже ночью спят по очереди. И кормят, чуть ли не отбросами. А здесь… Сокамерник сладко зажмурился, словно довольный кот и продолжил:

— Здесь лафа, работать много не заставляют, можешь на спортплощадке мячик погонять, книги даже читать дают.

— А меня, ты думаешь, что больше всего удивляет во французской тюрьме?

— Что? — Лёха с любопытством посмотрел на Одинцова.

— То, что здесь персонал при встрече прямо на глазах заключенных целуется между собой, ну, знаешь, как они это делают — два раза, в одну щеку и другую.

Лёха захохотал:

— Точно! Как бы у нас это смотрелось, ежели бы «вертухаи» утром при встрече стали лобызаться! Да их бы все гомиками считали!

И вот теперь Одинцову предстояло пройти новое испытание.

Одиночка. Карцер.

Слабый шорох раздался внизу.

Мышь? Или крыса?

Виктор привстал с койки и посмотрел по направлению звука.

Темень.

Ни зги не видно.

Одинцов подернул плечами. Он с детства панически боялся маленьких коротконогих тварей.

«Не хватало еще здесь такого соседства… Хотя, я слышал, в наших карцерах нередко зекам приходится стоять по щиколотку в воде, в камере, кишащей крысами…»

Виктор прислушался.

Тихо.

Он снова прилег на койку, повернулся лицом к стене.

«Надо постараться заснуть. Сколько сейчас времени? Наверное, около полуночи. С утра, быть может, станет ясно, сколько дней придется мне здесь куковать. Все как-то быстро произошло, и Женевьева была сильно разозлена происшедшей дракой. Её можно понять — сделала что-то вроде праздника для заключенных, а получилось вот как..

Интересно — Лёха и этот Жан тоже «загремели» в карцер? Француз же, по сути, начал драку…»

Виктор явственно услышал, как маленькие лапки прошелестели шашками по бетонному полу. Он снова резко повернулся и, напрягая зрение, пытался что-то разглядеть в темноте. Потом подтянул к себе левую ногу, и осторожно снял специальный тапок, в который одевают каждого узника «Seine Saint-Denis».

Едва заметная тень мелькнула в дальнем углу, внизу у окна послышалось шуршание, и Одинцов с силой запустил туда обувь. Звук удара совпал с резким визгом — тапок попала в цель.

Ошеломленная столь нерадушным отношением нового гостя, хозяйка камеры — крыса, пронеслась по диагонали к тому месту, откуда донеслось первое шуршание.

— Эх, бл…, вот кота Ваську нашего бы сюда! — вслух выругался Одинцов. — Он тут быстро бы порядок навел!

Виктор присел на койке, подтянув колени к груди.

Сон как рукой сняло.

Сам воздух камеры, а не только пол, по которому гуляла тварь, в мгновение стал омерзителен Виктору.

Его организм, с раннего детства болезненно реагировавший на присутствие подобных незваных «гостей», а также плохо переносивший укусы комаров, мух, не говоря уже о пчелах и осах, автоматически запротестовал.

Виктор почувствовал спазмы в горле, и, пытаясь справится с подступающим рвотным рефлексом, резко соскочил с койки и в два быстрых шага подобрался к окну.

Струя свежего воздуха слабо вошла в легкие заключенного, и Виктору стало чуть легче. Он постоял так минут пять, потом носком правой ноги нащупал валявшийся в углу тапок, надел его.

Спазмы прошли, и Одинцов снова забрался на койку.

Виктор вспомнил, как в детстве, когда его родители (а отец, Одинцов — старший, был моряк) в очередной раз переехали в маленький дом — развалюху, то по ночам семью донимали крысы, прогрызавшие деревянные половые доски. Они обитали под кухней, откуда доносились запахи еды,

и под покровом ночи шустро сновали там, забираясь даже на стол. Однажды крысы перегрызли провода от электрической плитки, и в этот же день отец принес домой взятого «напрокат» огромного кота по имени Васька.

Пушистый и внешне добродушный котяра оказался настоящим убийцей для подпольных тварей.

В первую же ночь пребывания Васьки на новом месте семья Одинцовых проснулась от ужасного визга на кухне. В наступившей тишине послышались быстрые кошачьи шаги. Когда отец включил свет, то открылась картина, достойная кисти художника: кот победно сидел рядом с полуза-душенной крысой гигантских размеров и играл с ней, правой лапой поворачивая поверженную противницу туда — обратно.

После того, как вся стая утром покинула подпольное пространство, стало ясно — Васька прикончил главаря.

…Виктор вздохнул, пытаясь прогнать невеселые мысли о незваной обитательнице карцера, опять повернулся на бок и закрыл глаза.

Сон не шел.

Время тянулось мучительно медленно.

Внезапно Одинцов услышал в коридоре голоса. Они с каждой секундой становились все громче.

Виктор приподнял голову, ладонью подпер щеку и прислушался.

Один голос, резкий, с характерным фальцетом, Виктор сразу узнал. Он принадлежал Жану Темплеру. Тот явно протестовал, видимо выражая недовольство перемещением себя любимого в этот мрачный отсек тюремного здания.

Через минуту совсем близко от камеры Одинцова лязгнул замок, послышался скрип открываемой двери, потом она с оглушительным грохотом захлопнулась под выкрик наркомана:

— Merde![27]

Приглушенное бормотание в соседней камере слышалось в течение часа. Виктор поймал себя на мысли, что в душе радуется соседству француза. Во-первых: справедливость восторжествовала, и зачинщик конфликта тоже угодил в карцер.

Во-вторых: стало как-то веселее оттого, что рядом за стеной находится еще один живой человек. Пусть даже испытывающий к Одинцову неприязнь после случившегося.

Наконец Темплер затих, и Виктор стал погружаться в дрёму.

Это был не сон, скорее полузабытье. К тому же в камере стало заметно холодать: окно с решеткой не было закрыто стеклом, и температура в карцере приближалась, вероятно, к уличной.

Светало.

Внезапно резкий выкрик и оглушительный визг словно катапульта подбросили Виктора на койке:

— Canaille! Canaille! Merde![28] — кричал Темплер в соседней камере.

«Бог мой! Наверное, его укусила крыса!» — первое, что пришло в голову Одинцову.

Через секунду послышался странный «хакающий» звук, будто бы выдох, и в то же время мало похожий на человеческий голос:

— Хаак!

Одновременно с ним раздался какой-то лязг, словно чем-то железным резко царапнули по стене.

Француз еще несколько минут выкрикивал ругательства, потом в коридоре раздались шаги, и подошедший охранник спросил заключенного:

— Qu у a-t-il?[29]

Темплер нервным тоном что-то объяснил ему, тот сдержанно хохотнул и, ничего не ответив, застучал каблуками по коридору, удаляясь в свою каморку.

Француз бурчал себе под нос еще с полчаса, чем-то стучал в своей одиночке, и лишь под утро успокоился.

Лучи солнца постепенно отодвигали мрак в камере Одинцова. Глаза Виктора скользили по унылому однообразию тюремных стен серо-грязного цвета, точно так же выглядели пол и потолок В правом углу от двери виднелось мокрое пятно, словно туда плеснули водой из ведра. Приглядевшись, Одинцов с ужасом увидел, что мокрота была кровавого, красного цвета…

Кровь??

От этого пятна по полу к койке Виктора тянулся след, прежде невидимый из-за темноты, а сейчас хорошо различимый: будто бы по бетонному пространству полз маленький окровавленный гномик, теряя капли крови на своем пути.

Страшная догадка пронзила мозг Виктора, он резко заглянул под свою откидную койку и отшатнулся.

У самой стены лежала мертвая крыса, задрав все четыре лапки вверх. Но не это было самое страшное.

Крыса была как будто исполосована острой бритвой. Удар лезвия пришелся по ее животу и он был вскрыт, словно консервная банка, обнаженные внутренности вылезли, свалились вбок, и наверное, от них шел кровавый след по камере Одинцова, когда бедное животное в агонии ползло к человеку.

Виктор вытер ладонью вспотевший лоб.

«Да. Темплер оказался явно негостеприимнее меня по отношении к крысе…»

Теперь настала очередь Одинцова барабанить по железной двери. Виктор выкрикнул в коридорное пространство с пару десятков слов, добрая половина которых были из матерного лексикона великого и могучего. Минуты через три в коридоре послышался топот, к двери подбежали сразу два охранника и открыли её: высокий негр с выражением застывшей печали на лице и толстый коротышка с зажатым в руке носовым платком, которым он вытирал через каждые десять секунд вспотевший лоб.

— Qu у a-t-il? — задал тот же вопрос, что и соседу Виктора некоторое время назад высокий негр.

Вместо ответа Одинцов, не оборачиваясь, ткнул рукой в направлении подвесной койки.

Толстяк подошел к ней и, заглянув вниз, тотчас с брезгливым выражением на лице отпрянул назад.

Он что-то быстро сказал своему напарнику, тот повернулся и зашагал по коридору.

Через несколько минут негр вернулся, неся в руках что-то наподобие веника и грязное ведро.

— Ramassez![30] — скомандовал Виктору толстяк, указав рукой в направлении убитой крысы.

— Пошел на  …й, сам убирай! — ответил по-русски Одинцов. — Переводи меня в другую камеру отсюда!

— Je ne parle pas russe! — отчеканил тот, глаза толстого француза стали наливаться кровью.

— Ramassez!! — повторил он, хватая Виктора за рукав, и пытаясь развернуть его в направлении койки.

Внутри Виктора знакомо закипело…

«Только держать себя в руках! Не хватает мне еще этого урода избить! Тогда долго отсюда не выйду»…

Он снова бросил взгляд вниз, и тут организм заключенного не выдержал. Одинцов мотнул головой в сторону, стараясь, чтобы брызги рвотной массы не попали на оторопевших французов…

— Merde! — в один голос закричали те. — Cochon![31]

Они отпрянули от прислонившегося к дверному косяку Виктора.

Того долго сотрясали рвотные рыдания тела.

До тех пор, пока вызванная штатная уборщица тюрьмы не убрала все в камере, включая кровавый след, оставленный смертельно раненой крысой.

Из соседней камеры раздавался ликующий смех фиолетоголового наркомана.

Когда уборщица закончила работу, негр запер камеру на ключ, потом взял Одинцова под руку и повел по пустынному коридору на выход.

Тюрьма уже не спала.

Виктор шел мимо решетчатых отделений камер, сопровождаемый свистом и улюлюканьем заключенных. Почти каждый из них считал своим долгом что-то выкрикнуть в адрес русского.

Слова сливались в один сплошной крик, и лишь отдельные обрывки фраз сознание автоматически переводило на родной язык.

Одинцов сжал кулаки, и, стиснув зубы, боролся с желанием бросить в ответ какое-нибудь замысловатое многоэтажное ругательство.

Негр, который вел Виктора, слегка ухмылялся, на его лице застыла маска гордой значительности, словно он лично задержал важного государственного преступника.

Французские зэки только что проснулись и совершали утренний туалет: умывались, брились, чистили зубы, словом, готовились к завтраку. Некоторые прилипли к решеткам, белея полосами только что нанесенной пены для бритья.

Необычно-оживленное веселье царило в этот момент в коридорах «Seine Saint-Denis».

Поравнявшись со своей камерой, Виктор бросил взгляд внутрь её.

Лёха почему-то еще лежал на койке, отвернувшись к стене.

«Что это с ним? — с некоторой тревогой подумал Одинцов. — Обычно он встает раньше всех, жаворонок по натуре…»

— A' gauche![32] — негр подтолкнул Виктора в сторону большой красивой двери, обитой темно-бордовой кожей.

Они остановились.

Охранник нажал на неприметную кнопку звонка, и через несколько секунд дверь отворилась.

На пороге стояла высокая, спортивного вида молодая женщина, крашеная блондинка.

Она внимательно посмотрела на русского заключенного и улыбнулась:

— Входите! — несмотря на сильный акцент, слово она выговорила правильно.

Одинцов удивленно уставился на француженку.

Женщина выразительно взглянула на охранника:

— Merci!

Тот моментально сделал «налево кругом» и удалился.

Виктор шагнул вперед и через несколько метров очутился в комнате, явно секретарской; справа виднелась точно такая же дверь, что и на входе, она была чуть приоткрыта.

Блондинка жестом пригласила Одинцова проследовать дальше.

«На «ковер», что ли, меня привели?» — с усмешкой успел подумать Виктор, входя в просторный кабинет.

В конце его за столом сидела Женевьева.

«Точно!»

Начальник тюрьмы поднялась с кожаного кресла и, видя, что Одинцов в нерешительности остановился у двери, молча показала рукой на стул, стоявший сбоку около её стола.

Перед Женевьевой возле телефона стояла шахматная доска, не та клеенчатая, что во вчерашнем сеансе, а из тонкого дерева, изящно сделанная хорошим мастером.

«Стаунтоновские…» — наметанный глаз русского шахматиста сразу определил тип красиво вырезанных из дерева фигурок.

«Дорогой комплект»…

Точно такой же он видел в известном шахматном магазине на длинной улице под названием La Fayette, недалеко от знаменитого универмага. Усаживаясь за стул, Виктор бросил взгляд на дверь. Секретарша стояла на входе, ожидая распоряжений начальницы.

— Чай? Кофе? — неожиданно по-русски, с таким же акцентом, что и у блондинки, спросила Женевьева и слегка улыбнулась, наблюдая за вытянувшимся от изумления лицом Одинцова.

— Вы тоже говорите, как и…? — Виктор повернул голову вправо-влево, на обеих женщин, которые с утра порадовали его знакомыми словами.

— Да, немного, — оливковые глаза Женевьевы жили какой-то своей, интересной жизнью: они то прищуривались оценивающе, то стремительно расширялись, придавая лицу выражение немого вопроса, — я когда-то изучала ваш язык в университете.

— И неплохо изучали, — улыбнулся Виктор. С души немного спало тревожное ожидание нового наказания; Одинцов понимал, что последствия драки в тюрьме могут быть разными, и мысль о худшем варианте — новый суд и продление срока, тонким сверлом пронизывала его мозг.

Но он отгонял её, надеясь, как и любой русский: «Авось пронесет!»

— Так что будете пить? — Женевьева сделала нетерпеливое движение в кресле.

— Кофе, пожалуйста, — быстро ответил заключенный и посмотрел на шахматную доску.

Француженка перехватила его взгляд.

Там стояла позиция из их вчерашней партии. Виктор разыграл вариант, рекомендованный классиком Ароном Нимцовичем, смысл которого заключался в блокадном давлении на черные поля в центре доски.

— А Вы неплохо вели партию! — Виктор тронул рукой белые фигуры. — Я думаю, что…

— Да, я занималась в студенчестве шахматами, — перебила его Женевьева, — играла за команду Сорбонны, мечтала попасть в национальную сборную, но…увы, работа, карьера вышли на первый план. Пришлось бросить.

Она помолчала, потом чуть подвинула доску в сторону Одинцова и сказала:

— Хочу узнать, где я вчера ошиблась? Почему проиграла?

И, увидев нескрываемое облегчение в глазах русского, добавила:

— А потом мы решим — подавать твое дело о драке с Темплером в суд или оставить право наказания за администрацией нашей тюрьмы.

Она говорила медленно, тщательно подбирая слова, но было видно, что разговор на этом языке с заключенным доставляет ей если не радость, то какое-то удовлетворение.

В такие минуты, вероятно, память быстро возвращает человека на годы назад, в этом конкретном случае — в её студенческую молодость. Женевьева изучала русский не только в университете, она покупала у букинистов шахматные книги, авторами которых были советские гроссмейстеры, и читала их примечания к партиям.

Виктор чувствовал, что француженка начинает с ним какую-то свою игру. Он вспомнил, как Лёха не раз в камере шепотом говорил, что от начальницы нужно держаться подальше, потому что среди заключенных о ней ходили самые разные слухи.

Она была непонятна. И — непредсказуема.

— Ну что ж, чему быть — тому не миновать! — бодро ответил Одинцов, и наклонил голову к доске.

Он быстро восстановил фигуры в исходную позицию и стал ход за ходом повторять вчерашнее сражение с Женевьевой.

— О! Русский маэстро запомнил всю партию со мной? — доброжелательная улыбка залила лицо француженки. — Какая честь! — закончила она с некоторой иронией.

— Вы здесь не при чем, — несколько холодно ответил Виктор, — просто все партии сеанса как бы автоматически отпечатываются в памяти, и на следующее утро я могу восстановить любую из них.

— Это невероятно! — воскликнула Женевьева, откинувшись на кресло. — Я не верю!

— Хорошо, давайте пари! — вдруг неожиданно для себя предложил Одинцов.

— Какое пари? — наклонилась грудью на край стола начальница.

— Что я могу показать Вам все партии сеанса.

— Неужели? На что будет пари?

— Если я выигрываю, меня выпускают из карцера!

Женевьева рассмеялась:

— Деловой подход! Хорошо, я согласна! Только сначала — мою партию и ошибки в ней!

— Отлично! — удовлетворенно произнес Одинцов и принялся дальше воспроизводить ходы француженки.

— Вот здесь, на пятнадцатом, черными сделана первая неточность…при переходе из дебюта в миттельшпиль…Вы напрасно разменяли своего слона на коня белых, — Виктор, не спеша, вернул фигуру противницы назад, — надо было сыграть вот сюда…

Женевьева внимательно следила за перемещениями на шахматной доске: пальцы русского как-то по-особенному легко, но вместе с тем цепко брали фигуры и пешки, быстро ставили их на черно-белые клетки, возвращали обратно — словом, производили тот самый процесс, который игроки называют подробным анализом партии.

Взгляд Виктора летал между деревянной доской на столе и лицом Женевьевы, Одинцов внимательно наблюдал, какое впечатление производят его манипуляции на француженку, и порою специально «подкручивал» сюжет партии, давая простор своей фантазии; иногда женщина протягивала руку и, молчаливо возражая, делала свой ход, предлагала альтернативный вариант. Который тут же опровергался русским.

Женевьева хмурилась при этом, но все же сдерживала внутреннюю гордыню, все больше проникаясь уважением к мастерству оппонента.

Виктор левой рукой подносил чашку с кофе ко рту, делал пару маленьких глотков, не прекращая ни на секунду анализа партии.

Наконец, они подошли к заключительному удару белых фигур, после которого француженка в гневе сбросила фигуры на пол.

— Здесь уже всё, партию не спасти, — мягко убеждал Одинцов нежданную ученицу, которая упрямо искала шансы на ничью, — я мог выиграть несколькими путями.

Женевьева недоуменно взглянула на Одинцова:

— Так что? Неужели я проиграла пятнадцатым ходом? Из-за неправильного размена?

— Да, именно так. После этого ваша партия медленно, но неуклонно катилась «под откос».

— Под чего? — переспросила француженка.

— К финишу, — поправился Виктор, — печальному…

И улыбнулся.

В эту секунду на столе начальницы мягко зажурчал ручейком небольшой телефон, стоящий с краю.

— J’écoute?[33] — Женевьева взяла трубку, с полминуты молчала, слушая собеседника, потом что-то быстро проговорила и положила ее на аппарат.

— Bon! — после некоторой паузы произнесла женщина. — Теперь продемонстрируйте свою память!

— Хорошо! — в тон ответил ей на русском этим же словом Виктор. — Начнем с доски, что была рядом с Вами.

И Одинцов быстро стал показывать партию с Мишелем Лернером. И попутно рассказывал Женевьеве о фокусе двух заключенных.

Та рассмеялась:

— Неужели так все было, как в фильме «Если наступит завтра?»

— Точно так, только наоборот. Но идея — одна и та же. Там в роли обманщицы выступала героиня, а у нас вчера — двое зэков.

Когда Виктор объяснил француженке свой замысел со взятием пешки на проходе, и продемонстрировал, как ему удалось его исполнить, та пришла в восторг.

— А я из-за своей партии ничего не поняла, — почему Темплер так разозлился? — губы Женевьевы широко раздвинулись, обнажая в улыбке идеально ровный ряд белых зубов. — Однако, из-за этого пострадал твой друг.

Виктор хотел засмеяться вместе с начальницей и тут же осёкся.

— Как это? — облизнул он пересохшие губы.

— Кто-то утром бросил в твоего спящего товарища свинцовой чушкой. Сейчас он в тюремном госпитале.

Одинцов резко встал со стула.

— А ты не спеши. Сядь! Мы еще не закончили беседу! — свинцовая завеса закрыла зеленый цвет оливок в глазах женщины.

Виктор повиновался.

— Ну, показывай остальные партии, — тонкие губы снова поехали в стороны, — иначе ты проиграл пари…

— Нет, я не хочу, — Одинцов смотрел Женевьеве в глаза.

«Пошла ты… Будь что будет… Развлекаловка закончилась…мать твою!» Француженка словно прочла мысли заключенного.

Тонкие пальцы потянулись к темной кнопке на краю стола.

Дверь приоткрылась, выглянула секретарша.

Женевьева отдала распоряжение, и спустя минуту тот же негр-охранник привел Одинцова к знакомой железной двери холодного карцера.

- *А' gauche! — Налево! (фр.)

- “J’écoute? — Слушаю? (фр.)

* * *

Часы ожидания превратились в вечность.

Виктор, сжав руками виски, лежал на деревянной койке карцера. Свежий ветерок с воли задувал через окно камеры запахи весны, где-то недалеко щебетали птицы, а ему было плохо, как никогда.

В обычной жизни мы часто не замечаем страданий наших друзей, а если видим и чувствуем их, то нередко — как-то отстраненно, вскользь, затухающе…

В экстремальных условиях, например, на войне, боевое братство имеет совсем другой смысл, другой вес. В людях просыпаются неведомые ранее черты: мужество, самопожертвование, взаимовыручка; даже раненые не хотят уходить с поля боя, чтобы не подводить своих товарищей. Заключение на чужбине — тоже своего рода экстремальная ситуация. И там слово родного русского языка рядом — словно глоток воды в жаркой пустыне.

Душа Виктора рвалась в тюремный госпиталь.

«Что там с Лёхой? Жив ли вообще? Он так неподвижно лежал на своей койке. Будто бы не дышал. Сволочи…»

И кисти рук Одинцова непроизвольно сжимались в кулаки.

В середине дня звякнул замок, открылась тяжелая дверь, негр поставил на пол камеры пластмассовую тарелку с крышкой и закрытый стаканчик с жидкостью.

Виктор приподнял голову и тут же снова опустил ее.

Есть почему-то не хотелось.

«Что же придумать? Что?? Как мне узнать о Лёхе? Знать бы, как дело повернется…эх!»

Рядом зазвучал визгливый голос Темплера. Француз был недоволен качеством принесенной еды.

«Скотина… была б моя воля — засунул бы тебе в пасть ту крысу… и заставил сожрать… Баран фиолетовый, родит же Земля уродов, ходят такие по ней, воруют, насилуют, убивают, и — хоть бы что…

Вот сидит рядом со мною, вроде как мы с ним одинаковые. Карцер у обоих. Надолго ли, вот вопрос? Начальница что-то смолчала, какой срок мне здесь тянуть».

Голос Темплера смолк.

Виктор прислушался. Сосед орудовал ложкой, шумно втягивая ртом вермишель из пластмассовой тарелки.

Одинцов покосился вниз.

Из-под крышки стоящей на полу тарелки доносился аромат супа быстрого приготовления.

«А не объявить ли мне голодовку? — пришла в голову неожиданная мысль.

— Точно! Потребую свидания с Лёхой, иначе отказываюсь принимать пищу!»

И Виктор, вскочив с койки, нервно заходил по камере.

Спустя полчаса в коридоре снова послышались голоса. Высокий негр, открыв дверь, посмотрел на русского, потом вниз на нетронутую тарелку, хмыкнул.

На следующий день в камеру Одинцова никто не заглядывал. Виктор слышал, как Темплер получил свою порцию, потом громко чавкал, поглощая пищу.

— Дайте воды, сволочи! — Одинцов забарабанил кулаками в дверь камеры.

Тишина.

Ночью пошел дождь.

Виктор, словно акробат, опираясь ногами на стенки камеры, с трудом долез до тюремного окна, подтянулся на руках, потом снял с ноги тапок, и просунул его между решеток.

Капли влаги падали в стоптанную обувь.

Спустя полчаса тапок лишь промок под каплями, внутри воды почти не было.

Страшно затекли руки и ноги, но жажда была сильнее любой боли. Одинцов уже почти отчаялся и хотел спрыгнуть вниз, как внезапно за окном начался такой ливень, что тапок наполнился за три минуты.

Виктор дрожащей рукой подтянул его к себе и жадно выпил содержимое. Потом снова просунул руку между решеткой, но в этот миг ливень прекратился.

«Все! Хорошего понемножку. Как бы не брякнуться здесь…» — Виктор начал осторожно спускаться вниз, но через мгновение его босая нога все же соскользнула с влажной стены, и он, падая в темноту, не успел сгруппироваться и прижать голову подбородком к груди…

…Яркая вспышка в сознании от удара о бетонный пол.

И — опять мрак, ночной мрак тюремной камеры.

Тишина ее нарушалась лишь шуршанием еще одной четвероногой твари, подобравшейся к лежащему без сознания Одинцову.

Крыса с наслаждением слизывала ручеек крови, извивавшейся по тюремному полу из головы Виктора…

Белый потолок вонзил свой немыслимый свет через тяжело приоткрывшиеся веки.

«Где я?» — первая мысль скользнула в сознании Виктора и передалась по физиологическим механизмам организма к запекшимся губам.

Над ним склонилось лицо женщины.

Оно немного заслонило пронзительный свет и резануло второй, облегчающей МЫСЛЬЮ:

«На этом свете, похоже…»

Женщина внимательно посмотрела на русского, который сутки пролежал без сознания в холодном карцере, и быстро вышла из тюремной медицинской палаты.

Боль медленно покидала организм Одинцова. Три дня он не мог пошевелить головой, врачи прикрепили сзади на затылок специальный корсет, и сиделка-сестра осторожно, с большим трудом, время от времени переворачивала русского заключенного со спины на бок и обратно.

— Где Лёха? Лёха где? — еле слышно шептал Виктор сиделке, молодой француженке с неказистым личиком, в веснушках, со смешно вздернутым вверх маленьким носиком.

— Je ne pari pas russe! — немного испуганно отвечала та, когда кисть Одинцова сжимала её руку, ставящую капельницу, словно требуя немедленно доставить сюда соседа по камере.

Спустя еще два дня, когда боль в голове Виктора отступила окончательно, и он стал приподниматься на постели, в палату, шурша накрахмаленным белым халатом, вошла Женевьева.

— Оставьте нас! — приказала она санитарке.

Та поспешно вышла за дверь.

— Как самочувствие, мэтр? — холодным тоном произнесла начальник тюрьмы.

— Мерси за заботу, в порядке, — взгляд Виктора безучастно скользил по потолку.

— Смотри мне в глаза! — медленно проговорила француженка.

Одинцов приподнялся на постели, подложил под спину широкую подушку и встретился взглядом с тюремщицей.

— Я слушаю Вас…

— Почему ты отказался покинуть карцер? Упрямство? Гордыня? Какое тебе дело до твоего соседа-уголовника? Он просто вор, а ты попал сюда из-за своей горячности. Не понимаю я вас, русских.

— Женевьева… — Виктор впервые назвал начальницу по имени. Та быстро поставила стул рядом с кроватью и села.

— Да?

— Что с моим соседом? Где он? Скажи, я прошу.

Француженка отвела глаза.

У Одинцова задрожали губы.

«Так я и знал!»

Он с трудом справился с собой, стиснул зубы, чтобы не закричать от боли, ненависти, лишь глаза его повлажнели…

— А я сегодня видел странный сон, — внезапно проговорил Виктор, выпрямляясь на постели.

— Что? — недоуменно вскинула брови Женевьева.

— Да. Сон. Будто бы я ухожу на свободу из тюрьмы, зову с собой Лёху, а он не может встать с койки — лежит, покрытый льдом вместо одеяла…

Он помолчал, и, сглотнув слюну, продолжил:

— Я пытаюсь сбить с него лед и ломаю в кровь все ногти… Потом почему-то кладу на эту ледяную глыбу компьютер, да… именно компьютер… ноутбук. И лед начинает таять…

Женевьева с тревогой заглянула в глаза Одинцову.

— Не волнуйтесь, я не сошел с ума. Всего лишь рассказываю сон.

— Странный сон, — тихо проговорила француженка.

— Так что? Кто его? Темплер?

Женевьева кивнула.

Она сама не ожидала от себя такого поступка. Прийти в тюремную палату к русскому заключенному — это было грубое нарушение этикета, негласных правил, царящих в системе наказаний Франции.

Но её, так много времени посвятившей в юности изучению тайн чуда-игры под названием шахматы, привлекал этот русский мастер, она чувствовала в нем родственную душу.

К тому же он был внешне симпатичен, высок, строен, по-детски открытый взгляд его серо-голубых глаз резко контрастировал с теми частыми темно-маслянистыми, похотливо-хитрыми взорами ее соотечественников, с которыми она ежедневно сталкивалась на улицах Парижа.

Виктор издал короткий стон и откинулся на подушку.

— Он его ножом? Или чушкой, как ты сказала в кабинете?

— Мне сначала доложили так. Потом выяснилось, что кроме синяка на голове у него была перерезана артерия…

Одинцов вытер ладонью вспотевший лоб.

— И что будет Темплеру за это?

— Ничего. У него и так пожизненное.

Виктор помолчал и глухо произнес:

— Но почему… почему же, когда лед растаял…. от ноутбука…, я взял его за руку и мы вышли из тюрьмы. Вместе. И он сказал мне: «Смотри, Витек! Наша Москва!»

Почему??

Женевьева молчала.

— Где он сейчас? — Виктор посмотрел ей в глаза. — В морге?

— Да.

— И долго он там будет находиться?

— Пока родные не заберут. Если через год этого не произойдет, его похоронят на кладбище для неопознанных трупов.

Одинцов закрыл лицо руками.

Пауза.

— Да кто заберет! — воскликнул он. — У Лёхи никого же не было из родных. Родители умерли, а жена ушла, и вряд ли захочет тратить столько денег на то, чтобы забрать его в Россию!

Женевьева молчала.

— А я, идиот, даже не знаю, как его фамилия! — ошеломленный такой догадкой, растерянно проговорил Виктор. — Все Лёха, да Лёха…

Он вопросительно поднял глаза на Женевьеву.

— Серов его фамилия, — ответила та и внезапно положила свою тонкую кисть на запястье русского:

— Успокойся. Я понимаю твои чувства…

— Ни х…я ты не понимаешь!! — закричал Виктор и отдернул руку. — Мой друг погиб от рук этого фиолетового долбо…ба в твоей французской богадельне! Лучше бы он в России отсидел свой срок! Там в таком случае на родной земле был бы похоронен, а не у вас! Под какой-нибудь серой плитой! Уходи!!

Когда за француженкой закрылась дверь палаты, Виктор впервые за последнее время не выдержал и заплакал, уткнувшись лицом в подушку.

Он остался в тюрьме один.

ЧАСТЬ 2. СИМОНА

Телефонный звонок прервал её утренний сон. Девушка медленно приподняла голову от подушки, оперлась на локоть, протянула руку к небольшому столику у постели и, нащупав маленький аппарат, нажала на центральную кнопку:

— Алло! — ее голос звучал чуть хрипловато.

— Симона Маршалл? — любезно осведомились другом конце провода. — Да…

— С Вами говорит представитель компании «Sagem», Жорж Гиршманн.

— Слушаю Вас, — машинально ответила девушка и, посмотрев на экран мобильного телефона, чертыхнулась про себя: «Еще только 8.30 утра, что им надо в такую рань?»

— Программа, которую ваша фирма представила на рассмотрение нашей компании, одобрена. Принято решение об ее покупке. Поздравляю Вас! — голос француза с каждой фразой звучал все торжественнее, и Симона поморщилась.

«Любят они всё преподнести с особым, только им свойственным шиком… Я и так знала — вы никуда не денетесь, купите нашу программу, потому как лучше её по этому профилю не найдете».

— Мерси, — ровным голосом произнесла девушка и откинула одеяло.

Сон стремительно уходил в небытие.

— Надеюсь, Вы примете наше приглашение отметить это событие на небольшом банкете? — учтиво спросил Гиршманн. — Там и обсудим некоторые детали нашей сделки.

— Конечно. Когда?

— Завтра, в 20 часов, ресторан Le Komarov, на улице Сен Лазар, недалеко от исторических ворот, знаете?

— Русский ресторан? — слегка улыбнулась в трубку Симона.

— Точно так! — телефон, казалось, излучал жизнерадостные импульсы невидимого собеседника. — Давно мечтал угостить такую мадмуазель, как Вы, черной икрой…

— О! — протянула Симона. — Неужели Вы знакомы с моей биографией?

— Совершенно не знаком, к сожалению! — воскликнул Гиршманн. — Просто в правилах нашей компании в общих чертах знать о способных людях, с которыми она имеет дело.

— Договорились, до встречи! — коротко бросила в трубку девушка и отключилась.

Симона положила телефон на столик и откинулась на подушку. Темнокаштановая волна её волос раскинулась почти от края до края постели. Девушка сладко потянулась, развела в стороны длинные ноги и, слегка наклонив вниз подбородок, бросила взгляд на свое обнаженное тело. Она любила себя.

Как любая красивая женщина, Симона ощущала пристальное, постоянное внимание противоположного пола и уже привыкла к этому. Она могла давно выйти замуж за какого-нибудь состоятельного американца, англичанина или француза и спокойно сибаритствовать целыми днями, не утруждая себя никакой работой.

Однако за внешностью светской красавицы скрывался редкий для такого типа женщин характер.

Симона была необычайно честолюбива, работоспособна, умна и, как ни странно это звучит — авантюристична.

Едва выпорхнув из школьного гнездышка, она покинула родителей — выходцев из России, осевших в Торонто, и отправилась путешествовать по миру.

Её детская мечта покорить Голливуд — окончилась провалом. Помыкавшись пару месяцев по лабиринтам фабрики грёз и поняв, что сотням таких же красоток, как она, шанс вытащить «счастливый билет» выпадает крайне редко, она вернулась домой и серьёзно засела за изучение любимого ею компьютерного программирования. Ровно через год Симона улетела в Европу и с ходу поступила в Оксфордский университет, уверенно сдав экзаменационные тесты.

Преподаватели кафедры технических наук, где проходила обучение Симона, были в восторге от пытливого, сообразительного ума девушки.

Она жадно, словно губка, впитывала в себя новинки стремительно развившейся в конце 80-х, начале 90-х отрасли компьютерного программирования.

Диплом Оксфорда и хорошие рекомендации были солидной визитной карточкой при поступлении на работу. Её взяли в серьёзную фирму, занимавшуюся новейшими разработками в области военных технологий.

У Симоны наступила пора путешествий. Она вместе с двумя — тремя сотрудниками фирмы летала то в Америку, то во Францию, представляя последние программные разработки компаниям уровня Sagem.

За последний год она провела больше времени в Париже, нежели в Лондоне, и, чтобы не переезжать из одного отеля в другой, Симона сняла небольшую квартиру на улице Виктора Пого в районе Clichy.

Ей повезло — она не была привязана постоянно к одному месту работы, «выторговав» у шефа фирмы такой свободный график Тот быстро сообразил, что не только ум и сообразительность этой несколько странной сотрудницы с русскими корнями может способствовать заключению сделок Ее красота, обаяние, шарм были дополнительным «козырем» на переговорах, особенно с французами, падкими на очаровательных молодых женщин.

…Симона гладила свое тело маленькими ладошками, кончиками пальцев пробегаясь по соскам нежно-розового цвета, спускаясь ниже к животу, ласкала тонкую полоску темных волос между ног, потом слегка массировала упругую кожу крепких бедер.

Она наслаждалась весенним парижским утром, принесшим ей очередную приятную новость. И лишь какой-то дальний отблеск тайной мысли слегка тревожил блаженное состояние успешной, уверенной в себе 24-х летней женщины.

Через приоткрытое окно доносился привычный шум улицы пригорода французской столицы, и запах, характерный только для Парижа, который не передать простыми словами: его нужно знать, чувствовать, запоминать, наслаждаться им…

Обрывки снов, увиденных Симоной ночью, — а она была из той редкой категории людей, перед которыми порой проносятся целые «ночные фильмы», еще слегка витали в ее воображении.

Симона истосковалась по мужской ласке.

Поэтому во сне ее эротические фантазии воплощались в соответствующие видения. Ночью ей приснился сильный, уверенный в себе мужчина, который грубо овладел ею прямо на полу; Симона вначале сопротивлялась, но вскоре ослабла и впустила в себя агрессора.

Его лицо она не запомнила, но что-то смутно знакомое мелькнуло в облике мужчины, и едва он начал приближать свои глаза к её голове, как в этот пикантный момент зазвонил телефон и прервал пугающее наваждение.

Она полежала в мягкой постели еще минут десять и, доведя себя до оргазма, мучительно сладко задрожала всем телом.

Истома мягкой, теплой волной блаженно наполняла все клетки ее тела. Симона открывала глаза и закрывала их вновь, с улыбкой думая: поваляться еще с полчасика в постели или идти в ванную?

Наконец, приняв решение, она бодро соскочила на пол и через минуту уже стояла под бодрящими струями утреннего душа.

«Интересно, как он себя чувствует? — неожиданная мысль пришла в голову девушки, когда она запрокинула голову вверх, навстречу водному потоку. — Там, наверное, не каждый день они могут мыться…»

Симона думала о Викторе Одинцове.

После прощания в зале суда она почти час расспрашивала о нём Василия Петровича, родственника по линии матери. Пожилой эмигрант попросил помочь невезучему шахматисту, побыть переводчицей на процессе (а Симона прекрасно говорила на родном языке, так как родители между собой общались только на русском), и девушка тотчас согласилась.

Происшедшее с Одинцовым несчастье Симона поначалу не приняла близко к сердцу, но затем ее обостренное чувство справедливости вызвало в душе волну сочувствия к судьбе игрока из Москвы.

К тому же она, как увлекающаяся личность, с математическим складом ума, не могла пройти в школьные годы мимо увлечения шахматной игрой. Однако, быстро научившись азам, и обыграв своих сверстников, а также любимого папу, она охладела к шахматам, занявшись репетициями по актерскому искусству.

— А неплохо он держался в суде! — улыбнулась Симона Василию Петровичу. — Спокойно, с достоинством.

— Да, парень способный, вот только горяч, ох горяч! — собеседник девушки рассеянно смотрел себе под ноги, когда они медленно шагали к автомобильной стоянке. — На ровном месте в тюрьму угодил! Всё наша русская бесшабашность!

Симона помолчала и задумчиво произнесла:

— Порой бесшабашность импонирует гораздо больше, чем хладнокровие и расчетливость…

Пожилой эмигрант бросил на девушку внимательный взгляд:

— Ты о ком?

— О них… — Симона неопределенно махнула рукой, — скука смертная… Василий Петрович промолчал.

Он понял, что речь идет о «правильных» до ломоты в скулах англосаксах, окружавших Симону. Ему нравилась милая непосредственность в характере своей родственницы, природная доброта, свойственная русским, открытость и обостренное чувство справедливости.

Он хорошо знал отца Симоны, и тот иногда рассказывал по телефону о «фортелях» любимой дочки, вызывая искренний смех Василия Петровича.

Спустя три часа, когда длинные волосы красавицы подсохли и, переливаясь на солнце, заблестели красивым каштановым оттенком, их обладательница оторвалась от экрана компьютера.

Симона поработала над своей новой программой, в перерывах между этим основным занятием послала несколько электронных сообщений на фирму, касающихся сделки с французами, «побродила» немного по Интернету, посетив любимые сайты.

Она встала с черного кожаного кресла, сладко потянулась, мимолетно взглянув на себя в зеркало, и, включив музыкальный центр, в такт ритмичных мелодий сделала что-то наподобие гимнастической разминки. За окном маняще светило солнце.

Симона выпила кофе, «по-французски» макая в чашку маленьким круассаном, и стала собираться на прогулку.

Через несколько минут девушка, одетая в элегантное светлое платье, выпорхнула из квартиры.

— Bonjour! — мило улыбнулась Симоне пожилая мадам, медленно поднимающаяся навстречу по лестнице.

— Bonjour, madame! — улыбнулась девушка. Она никак не могла привыкнуть к манере французов улыбаться и здороваться даже с незнакомыми людьми.

Яркий свет ударил в глаза Симоне, она немного зажмурилась, потом сделала с десяток шагов вдоль улицы, высматривая свой припаркованный накануне вечером автомобиль.

— Черт! — вслух выругалась девушка, когда увидела, что её новенькую «Ау-ди» последней модели плотно зажали с обеих сторон. Впереди красная «Лада», сзади — темный «Ситроен».

Так и есть! На бампере остались следы от толчков соседствующих машин. Симона беспомощно оглянулась.

Она недавно стала водить автомобиль и не обладала теми навыками, что позволяют постепенно вырулить со стоянки, когда между автомобилями спереди и сзади просвет составляет двадцать — тридцать сантиметров. Девушка села в машину, завела двигатель и медленно попробовала сдать назад, выкручивая руль вправо.

Безрезультатно.

Мешал высокий бордюр, не давая переднему колесу принять нужное положение.

Симона тронула вперед, упершись бампером в «Ладу», попробовала сдвинуть её с места.

Никак.

Еще раз, ругнувшись про себя, Симона вышла из машины и в сердцах стукнула ногой по заднему колесу малолитражки.

— Это шо це такэ? — внезапно услышала она негодующий голос.

Девушка обернулась на крик.

К ней колобком катил маленький толстячок, с выпуклыми белесыми глазками, в которых плескалось обиженное недоумение, весь потный, с каким-то странным рюкзаком за плечами. Его рубаха была расстегнута внизу на пару пуговиц, обнажая белый округлый животик, контрастирующий с загорело-красной шеей и лицом. Это был хозяин «Лады».

— О! Украина пожаловала, наконец! — с усмешкой воскликнула девушка. — Я никак не могу из-за вашей машины выехать!

— Эге! По-нашему балакает! — удивленно воскликнул толстячок, с интересом рассматривая девушку. — Дык я тоже ели втиснул сюда свою «ласточку»!

И он любовно оглядел свое личное приобретение: на прежние французские номера были прилеплены специальные транзитные самоклеющиеся полоски с белыми буквами и цифрами на черном фоне.

Потом перевел взгляд на новенькую машину Симоны и восхищенно зацокал языком:

— Эх! Мне б такую… — и, вспомнив известную песню последних лет, гнусаво затянул, маслянисто поблескивая глазками:

— Ах, какая женщина, какая женщина, мне б такуууую!

Симона чуть улыбнулась (она тоже слышала этот шлягер пару раз), но взгляд ее, скользнув по машине, тотчас посуровел:

— А с этим мы что будем делать? — и показала рукой на свежую, хорошо заметную царапину переднего бампера «Ауди».

— Это не я! — испуганно воскликнул украинец. — Не я! Шоб мне больше сала не исты! Это кто-то другой задел вашу машину!

— Вчера поздно вечером никаких повреждений не было на бампере. Я вызываю дорожную полицию, — с этими словами девушка достала мобильный телефон.

— Не надо! Я прошу Вас! — воскликнул толстячок. Он бросил рюкзак на землю, и, сложив ладони перед грудью, умоляюще посмотрел в глаза Симоне:

— У меня осталось денег только на обратную дорогу! Я здесь мотался десять дней, искал машину, еле купил её на стоянке около Еврэ…

Симона вскинула брови:

— Здесь? Вашу «Ладу»? Какой смысл? Вы откуда приехали?

Украинец недоуменно посмотрел на девушку:

— Мы в России живем, с Белгорода. А Вы разве не знаете? Здесь же наши машины намного дешевле можно купить, чем на Родине!

Теперь настала очередь удивляться Симоне:

— Как? Не может быть! Это экономически невозможно! Завод, делающий эти «Лады», к вам намного ближе!

— А вот так! — запальчиво выкрикнул толстяк. — Страна у нас такая, с приветом! — и выразительно покрутил пальцем у виска.

— А почему Вам не приобрести подержанную французскую машину? Они же надежнее ваших и вовсе не дорогие.

— Так у нас такие пошлины объявили, что без штанов останешься! — засмеялся толстячок. — А на «Лады» из Европы терпимые еще. Вот мы тут и промышляем! Ну что, Микола?

Его последние слова относились к худощавому мужчине лет сорока, который тихо подошел к краю тротуара и выразительно посмотрел на хозяина русской машины.

— А… — как-то безнадежно махнул рукой Микола, — бесполезно всё это.

И Симона увидела в его глазах отрешенную тоску.

— Опять ничего? Никаких зацепок?

— Нет, Сеня, нет… — почти беззвучно ответил мужчина и слегка покачал головой из стороны в сторону.

— Вот беда! Вот беда! — возбужденно произнес толстяк и перевел взгляд на девушку. — Человека так обманули здесь, всех денег, накоплений за несколько лет лишился! И сам чуть в тюрьму не угодил!

— А что случилось? — Симона вопросительно посмотрела на Миколу.

Тот только махнул рукой и отвернулся.

— Ему машину подсунули на стоянке ворованную! — зачастил Сеня. — Точнее не ворованную, а взятую напрокат!

— Как это? — изумилась девушка. — Кто??

— Да литовцы, которые здесь все стоянки оккупировали: приезжают, тоже «Лады» берут, а у себя перепродают. Они подкатили машину к вечеру, когда меня не было, ну и предложили Миколе. Тот посмотрел, все документы вроде в порядке. Он же не знает французского, а там было одно слово в техническом паспорте —»prendre», что означает «прокат, аренда». И заплатил им деньги сразу — восемнадцать тысяч франков! Нет, чтобы подождать, и у знающих людей спросить! Эх! Типично русский человек, всё на авось!

— А ты — не русский?

— Нет, я хохол! — заплывшие глазки толстячка излучали хитрые искорки.

— С Харькова переехал в Россию, все же в ней полегче нынче…

Симона, немного помолчав, спросила:

— Так в прокат машину по документам берут! Почему полиции не найти того, кто взял?

— Да уже вроде ищут! А Микола поехал домой на этой машине, надоело тут, замотался, почти впроголодь же живем, на всем экономим!

— Ну и что?

— На границе тормознула его полиция, конечно! С таким документом на машину! Посадили в камеру, потом разобрались, запросили фирму, которая сдала машину в прокат. Оказалось — точно, как Микола заявил: литовец взял ее на два дня. А где теперь его найти? Он, небось, уже в свой Вильнюс приехал! И смеется, довольный, над нами. И что Микола теперь семье своей скажет? Столько времени деньги на эту машину собирали. Эх!

Симона перевела взгляд на друга Сени. Тот понуро смотрел вниз, засунув обе руки в карманы видавшего виды болоньевого плаща, весенний вытер слегка теребил на висках его седеющие волосы. Ей было искренне жаль этого незнакомого человека, которого она видела впервые в жизни, искра сострадания, сочувствия вспыхнула в ее груди, вызвав на мгновение желание помочь, и помочь не как-нибудь, а деньгами, желание, характерное только для истинно русской души, доброта которой, с давних пор заложенная в гены этой нации, часто поражала, удивляла и даже смешила прагматичных европейцев.

Ей стало немного стыдно за то, что она угрожала вызвать полицию из-за небольшой царапины на бампере машины, когда вот здесь, на ее глазах, человек переживает настоящую драму и сейчас, внутри, происходила невидимая борьба между эмоциональным порывом и холодным разумом.

— Чем могу я вам помочь? — искренний вопрос Симоны застал врасплох гостей с Украины.

Они недоуменно переглянулись.

Опыт пребывания в европейских странах научил славян неоспоримой аксиоме: здесь никто лишнего пфеннига, сантима, лиры из кошелька просто так не вытащит и не отдаст.

Сеня развел руками:

— Да чем, мадмуазель, Вы можете помочь? Спасибо конечно, но… — он бросил взгляд в сторону Миколы, — полиция уже знает, наверное, ищет преступника, а Вы…

В этот момент Симона поняла, что не сможет спокойно спать в ближайшее время, если сейчас не сделает то, о чем настойчиво просила её душа.

— Едем! — решительно сказала девушка. — Держитесь за мной! Эмоциональный порыв победил холодный разум!

— Куда? — недоуменно спросил Сеня, засовывая рюкзак в багажник «Лады».

— Здесь недалеко! Я хочу помочь твоему другу! — Симона щелкнула брелком сигнализации.

Гости снова переглянулись и, чуть помедлив, сели в Сенину машину. Мотор «Лады» фыркнул, выбросив в капот новенькой «Ауди» струю сизого дыма, тронул машину на два метра вперед.

Симона вырулила влево и, не спеша, поехала по знакомым улицам.

Она точно знала, что сделает в ближайший час.

Буквально два дня назад ее подруга, болтая по телефону, в очередной раз пожаловалась, что не знает, как избавиться от старенького «Пежо», который остался от её умершего дедушки. На свалку сбросить — надо что-то платить за это, поэтому машина просто стоит уже месяц около дома на одном месте.

— Мишель? — Симона перед светофором набрала нужную кнопку на телефоне.

— Да. Это ты, милая? — искренне обрадовалась девушка на другом конце провода.

Через полчаса белгородцы ошеломленно взирали на подаренный Миколе французский автомобиль.

Мишель легко рассталась с дедушкиной машиной, она была не из тех, кто цепляется за разную рухлядь, стремясь выжать из нее какие-то деньги. Тем более, что об этом горячо попросила её лучшая подруга, которой она была обязана многим.

Первым из состояния оцепенения вышел Сеня:

— Пардон! — возбужденно воскликнул хохол. — Он вряд ли сейчас может взять эту машину!

— Почему? — удивленно спросила Симона.

Мишель сидела внутри «Пежо», положив перед собой на согнутые колени твердую папочку, и писала на бумаге текст, необходимый для регистрации машины в полиции на нового владельца.

— Так у него не хватит денег для пошлины на границе!

— Да, спасибо вам, конечно, — глухо сказал Николай, — но как-нибудь в другой раз.

Симона была не из тех, кто останавливается на полпути.

— Сколько будет ваша пошлина? — вопросительно посмотрела она на славян.

Сеня посмотрел на объем двигателя, пошевелил губами, прикидывая в уме сумму.

— Около шестисот долларов, мадмуазель.

Все трое, включая Мишель, оторопело смотрели, как Симона открыла свою сумочку и достала из нее шесть пятисотфранковых банкнот.

— Возьмите, — она протянула деньги незадачливому покупателю «Лады», — и вот моя визитка, когда сможете, отдадите эти деньги.

Симона, улыбнувшись, по очереди посмотрела на лица стоящих рядом людей. Ее наблюдательный взгляд мгновенно зафиксировал искорки зависти в глазах Сени.

Душа девушки ликовала.

Ритмичная мелодия, одна из любимых, мягкими, приятными, обволакивающими нотами усиливала радостное возбуждение Симоны.

«Ауди» мчалась по кольцевой дороге Парижа, не отягощенной обычными пробками, встречный ветер развевал через приоткрытый люк каштановые волосы девушки.

Она наслаждалась скоростью, свободой, жизнью.

Перед глазами стояло лицо русского человека. Которого она сделала счастливым в этот день.

Его задрожавшие губы. Его глаза. Он до последнего не верил в происходящее. И, поцеловав на прощание руку девушки, сказал:

— Да поможет Вам Бог. Я не забуду Вас, я верну эти деньги. Спасибо.

Симона вошла в ресторан Le Komarov и удивленно остановилась. К ней быстро приближался невысокий толстячок с улыбкой во всю ширь своей шарообразной головы.

В ресторане висела плотная пелена табачного дыма, было шумно и весело. На небольшой сцене безумствовал маленький цыганский табор. Скрипка в сочетании с гитарами и сливающимися в один характерный тембр «а-ля Сличенко» голосами солистов, перекрывали разговоры посетителей.

— Мадмуазель Симона Маршалл? Я не ошибся?? — толстячок галантно склонил голову, едва его ноги в модных ботинках притормозили в метре от девушки.

— Да, это я, — улыбнулась Симона, и чуть помедлив, спросила:

— А мы разве знакомы?

— Нет, к сожалению! Только в смысле компьютерного программирования я хорошо знаю Вас! Но сейчас рад познакомиться лично! — воскликнул улыбающийся француз.

— Жорж Гиршманн? — в глазах девушки разлилась теплая улыбка.

— Он самый! — в тон отозвался толстячок и добавил. — Вас уже давно ждут за вон тем столом!

Он неопределенно кивнул в глубину зала. Симона перевела взгляд и заметила двух мужчин с женщиной, внимательно наблюдающих за ними. Одного она сразу узнала — это был Василий Петрович.

— Прошу, мадмуазель! — Жорж галантно выставил локоть и, не спеша, повел гостью к вышеупомянутому столику.

Он элегантно отодвинул стул и Симона, слегка пригладив ладонями по извечной женской привычке заднюю поверхность бедер, несмотря на то, что была в темно-синих джинсах, села.

— Месье Леонид Гельфанд, программист, мой коллега по работе! — представил Жорж высокого мужчину с копной иссиня — черных, кудрявых волос и цепким взглядом немного выпуклых темных глаз.

Гельфанд почтительно привстал из-за стола и чуть наклонил голову.

— Иоланта, моя жена! — улыбка со стороны невысокой светловолосой женщины была, несомненно, искренней, она чуть поднялась и пожала девушке руку.

— Вы русская? — вопрос Симоны явно не был неожиданным для женщины.

— Да, по отцу русская, а по матери полька, — голубые глаза собеседницы внимательно изучали девушку, — и Вы, насколько я знаю, тоже нашего славянского роду-племени?

— Боже! — весело воскликнула Симона. — Я становлюсь известной персоной, коль обо мне уже знают столько людей!

— Так это благодаря Василию Петровичу, мы у него всё выпытали про Вас. Иоланта пустила колечко дыма в сторону цыганской группы, смяла тонкую сигарету в пепельнице и взяла свой бокал с шампанским:

— За знакомство с великолепной программисткой, и просто красавицей! Щеки Симоны порозовели:

— Вы меня захвалили…

— Ничуть. Мой муж, — Иоланта кивнула в сторону Жоржа, о чем-то вполголоса горячо спорившим с Борисом и Василием Петровичем, — рассказал вкратце про Вашу программу. Она великолепна. Как раз то, что нужно концерну.

— А Вы тоже работаете в этой области? — спросила Симона.

Иоланта засмеялась.

— Нет, я работаю здесь, — и она обвела взглядом помещение ресторана.

— Здесь? — удивилась девушка. — Кем?

— Я управляющая, одним словом, хозяйка, у Комарова, владельца этого заведения, а вот и он сам, кстати!

К столу подошел дородный господин средних лет, в дорогом костюме, его безымянный палец правой руки украшал перстень с большим камнем красноватого цвета.

— Бонсуар! — склонил он голову с аккуратным пробором посреди приглаженных черных волос. — Как Вы себя чувствуете у нас?

Его темные глаза внимательно смотрели на разрез блузки Симоны, слегка приоткрывающей не очень большие, но красивые формы.

— Спасибо, мне нравится здесь, — просто ответила девушка.

— Я рад, рад, заходите к нам почаще… — мужская рука с длинными пальцами, покрытыми у изгибов суставов короткими черными волосиками, вроде как непроизвольно легла на кисть красавицы.

Иоланта выразительно посмотрела на хозяина и отвела насмешливый взгляд в сторону.

Там, около сцены, одиноко сидела за столом хорошо одетая, полноватая женщина и, подняв голову, восхищенно смотрела на артистов.

Иоланта знала: Комаров — неисправимый бабник. Его жена, «Комариха», как называли ее между собой работники ресторана, не раз закатывала мужу страшные сцены ревности с битьем многочисленной посуды прямо среди рабочего дня.

Отдельные осколки долетали до посетителей заведения.

Лишь только обещание мужа: «В последний раз!», и «Дорогая, я присмотрел для тебя замечательное полотно!» гасили ярость «Комарихи».

Она, давно приехавшая из СССР по турпутевке и ставшая «невозвращений», имела две основные страсти: живопись и любовь к театру «Роман». Поэтому со своей бывшей Родины она «выписала», а, точнее, уговорила так же не вернуться домой несколько солистов этого театра, обещая тем золотые горы.

Прошло время, и цыгане стали жалеть о своем решении.

Жалованье платили небольшое, к тому же — неаккуратно, и жизнь в «райском» Париже стала им надоедать.

Пару человек, плюнув на все, подались в бега. Возвращаться в СССР было опасно, могли прямо в аэропорту защелкнуть наручники и отправить в Бутырку, поэтому по старой национальной традиции цыгане отправились на подержанном «Рено» в путешествие по Европе.

Оставшиеся потеряли с ними связь и покорно плыли по тихому течению своей эмигрантской судьбы.

Комаров, перехватив взгляд своей главной работницы, недовольно скривил тонкие губы:

«Ишь ты, все то замечает полька эта. Сама недотрога, хочет, чтобы и все такие были…»

Но через секунду они раздвинулись в дежурной улыбке, обнажая ровный ряд ухоженных зубов:

— Как вам черная икра? Свежая, только что из Астрахани! — его взгляд уперся в специальную посуду для этого изысканного деликатеса, нетронутой горкой возвышающейся посреди столика.

— Мерси, еще попробуем! Весь вечер впереди, — улыбнулась Симона, высвобождая свою кисть.

Они быстро обменялись понимающими взглядами с Иолантой.

— Приятного отдыха! — оскалился Комаров. — Надеюсь, еще увидимся с Вами… — многозначительно добавил он, удаляясь.

И в эту секунду Симона неожиданно вспомнила Виктора Одинцова.

Её сознание едва заметным укором уколола мысль: «Как он там? Мы здесь шикуем, сидим за столом с такими изысками, а он? Он…»

Иоланта заметила тень, пробежавшую по лицу красавицы.

— Что-то не так? — недоуменно спросила полька.

— Все хорошо, — слабо улыбнулась Симона, — душно немного, выйду подышать на минутку.

Девушка поднялась, и, сопровождаемая многочисленными мужскими взглядами, вышла на улицу вечернего Парижа.

Уже начало смеркаться, в окнах домов горел свет. Симона достала тонкую сигарету «Vocue», чиркнула зажигалкой, прикурив, отошла на несколько шагов от входной двери ресторана Le Komarov.

Из припаркованной рядом с нею машины вывалились несколько веселых парней и направились к входу.

— Ну, Колян, сейчас погудим! — воскликнул самый высокий из них, голубоглазый блондин, обращаясь к низкорослому брюнету в черной кожаной куртке, на мощной шее которого блестела массивная золотая цепь.

— Ага. Только смотри, Юрок, чтобы снова в полицию не загремели! — отозвался тот.

Компания дружно заржала и скрылась внутри ресторана, громко хлопнув тяжелой деревянной дверью желтоватого цвета.

Симона затянулась сигаретой и уже собиралась выбросить ее в урну, как сзади раздался негромкий возглас:

— Не бросайте, я докурю!

Девушка удивленно обернулась.

Перед ней стоял один из солистов цыганской группы. Ярко красная, цветастая рубаха была подпоясана широким поясом, заправлена в брюки не первой свежести.

— Силь ву пле, мадмуазель! — рука цыгана потянулась к сигарете девушки. Симона передала окурок. Мужчина жадно затянулся, блеснув рядом золотых зубов, и, оправдываясь, проговорил:

— Жена все деньги отбирает, даже на пиво и сигареты не оставляет! Они с «Комарихой» дружат, и та выдает мой гонорар только ей… Эх!

Он как-то безнадежно махнул рукой, быстро докуривая дамскую сигарету.

Симона достала пачку:

— Вот, возьмите еще.

— Спасибо, Вы так добры! — засуетился солист. — Я сразу понял, что Вы — русская!

— Почему? — прищурила глаза девушка.

— По взгляду. По глазам. У русских женщин он какой-то особенный. Добрый, даже чуть наивный.

— Да? Я за собой как-то не замечала! — засмеялась Симона.

— Михаил! — протянул руку цыган. — Бывший солист театра «Роман» в Москве.

— Ах, вот как… — проговорила девушка, — очень приятно. Симона.

Рот цыгана опять блеснул золотом:

— Красивое имя! Но не совсем русское.

— Это я его видоизменила, при рождении родители меня несколько по-другому нарекли, — засмеялась девушка.

Миша не успел задать вопрос, что за имя, как дверь ресторана открылась, и высунувшаяся голова Розы громко проверещала:

— Быстро на сцену! Сколько можно ждать тебя! Комаров уже недоволен!

— Иду, иду! — торопливо затянулся сигаретой цыган. — Извини, работа! — он виновато посмотрел на Симону и юркнул внутрь.

Девушка еще немного постояла на тротуаре, потом вернулась в ресторан. Присев за столик, тут же поймала на себе заинтересованные взгляды той группы парней, что прошли недавно мимо нее.

— Полегчало? — спросила Иоланта.

— Да, спасибо, — ответила девушка и задала вопрос, который занимал ее на протяжении вечера:

— Вы с Василием Петровичем давно знакомы?

— Давно, они с моим мужем сошлись на шахматной стезе.

— Вот как?

— Жорж возглавляет клуб, который играет в первенстве Франции, по вечерам там собирается народ, вот и познакомился с твоим дядей. Он тоже туда частенько захаживает.

«Ах, вот о каком клубе говорил Одинцову Василий Петрович… — подумала Симона, — скорее бы он вышел из этой тюрьмы…»

Её размышления прервало фамильярное прикосновение чуть повыше локтя:

— Разрешите пригласить, мадмуазель!

Все повернули голову в сторону высокого блондина, от которого ощутимо пахло сорокаградусной. Юрок обвел глазами соседей Симоны:

— Я ненадолго хочу лишить вас общества этой красавицы!

Ресторан заливала мелодия цыганской скрипки, Миша хорошо поставленным голосом пел какой-то романс.

Девушка едва заметно дернула плечами и ответила по-французски:

— Извините, но я не танцую…

С лица блондина сошла улыбка:

— Брезгуешь, что ли? Сразу на «пардоньё» перешла? Мы же слышали за столом, как вы по-русски разговаривали.

— Ну и что? — потемнели глаза Иоланты. — Не надо, Юра, опять в нашем ресторане устанавливать свои порядки.

— Ишь, ты! Офранцузились здесь, нас что — за людей уже не считаете? — продолжал высокий.

Компания из четырех крепких парней внимательно наблюдала за разговором.

— Молодой человек, Вас же никто не оскорбляет, дама имеет право отказать, если не хочет танцевать! — Василий Петрович выпрямился и спокойно смотрел в глаза блондину.

— А ты бы помолчал, папаша! — развязно ответил Юрок. — А то как бы последнего здоровья не лишился!

Миша пел в микрофон, опасливо косясь в сторону столика, за которым сидела Симона. Он за свою ресторанную карьеру вдоволь насмотрелся на этих заезжих «новых» русских, которые сорили лихими деньгами и нередко устраивали разборки и даже драки с посетителями заведения.

— Мне что, сейчас уже полицию вызвать, или чуть попозже? — взгляд Иоланты, словно бритва, резанул в сторону переносицы длинного. Почувствовав конкретный отпор, Юрок что-то пробормотал себе под нос и удалился к своему столику.

— Кто это? Вы их знаете? — удивленно спросил Гельфанд, чуть наклонившись в сторону управляющей ресторана.

— Да знаю эту компанию. Из Красноярска они. Хвастались как-то, что провернули там операцию в стиле Корейко и сбежали сюда с полумиллионом франков — брезгливо скривив губы, ответила Иоланта, — теперь прогуливают эти деньги. И почему-то такие часто в наши русские рестораны приходят. Напьются, потом одна морока с ними…

— Ну ладно, теперь поговорим о нашем деле, — Жорж придвинулся поближе к Симоне и заговорил о предстоящей сделке с английской фирмой, которую та представляла.

После некоторых уступок с обеих сторон, сделка была оформлена прямо на столике, рядом с черной икрой, куда Гиршманн водрузил бумаги. Симона расписалась на договоре и удовлетворенно улыбнулась:

— Будем ждать вашего нового заказа!

— Обязательно будет! — с жаром воскликнул Жорж — Чуть позже!

И поднял свой бокал с шампанским:

— За Ваш успех, мадмуазель Маршалл!

Сознание Симоны мягко окутывало легкое опьянение. Неприятный осадок, вызванный прикосновением блондина, прошел. Она маленькими глоточками потягивала игристый напиток, прислушиваясь к беседе за соседним столиком.

Две русские девушки, приехавшие сюда после переписки с французами и вышедшие замуж, жаловались на свою судьбину.

— Ты представляешь, Любка!? — возмущенно жестикулируя, громко воскликнула пухленькая брюнетка. — Жан перестал делать мне маленькие подарки, как было после свадьбы! И забрал кредитку, чтобы я по магазинам больше не бегала!

Она откинула красную соломинку, торчащую из бокала с коктейлем «Кровавая Мэри» и сделала два больших глотка.

— Да у меня это давно уже случилось! — с горечью сказала ее собеседница, невысокая шатенка с пышной грудью. — Ты Ирка, еще хорошо устроилась в сравнении со мною!

— А что, он у тебя снова задурил?

— Если бы! Вроде перестал на время шастать по ночам к любовницам, так теперь у него — новый «бзик» на почве скупердяйства!

— Какой?

— Представляешь, Ира, он запрещает мне принимать ванну по утрам! Только раз в неделю разрешает мыться! Экономит на воде, мать его!

— Даааа! — протянула брюнетка. — Экономить они большие мастера! А как сладко пели перед свадьбой!

— Точно! Мужики практически все такие сволочи! Когда своего добьются, ты после — уже не человек, а машина по их обслуживанию! — шатенка затянулась сигаретой, повела головой по залу и встретилась глазами с Симоной.

Та дружелюбно улыбнулась ей.

Ирка ответила тем же, заговорщицки подмигнув левым глазом, и повернулась к подруге:

— Иногда хочется все бросить к чертовой матери и укатить обратно в свою Тмутаракань! Только вообще не представляю, что там буду делать!

— То-то и оно, — вздохнула Любка и горестно уткнулась в свой бокал.

Внезапно взоры присутствующих привлек хозяин ресторана Комаров. Он вышел из подсобного помещения с самой настоящей казацкой шашкой и бутылкой шампанского.

За длинным столом в углу ресторана сидела большая компания французов, отмечавшая, судя по возгласам, чей-то юбилей.

Комаров приблизился к ним и сказал несколько слов.

Четыре человека отодвинули свои стулья в сторону, освободив небольшое пространство на столе.

— Ну, опять решил «выпендриться»! — хмыкнула Иоланта. — На публику играет!

— А что будет? — поинтересовался Гельфанд.

— Смотрите. В рубаку-казака сейчас превратится…

Комаров поставил бутылку шампанского на стол, отошел назад на шаг и, поиграв шашкой, как это многократно делали в фильмах герои Михаила Шолохова, прищурил один глаз.

Раз!

Шашка, блеснув сталью, стремительно мелькнула над столом и срезала пробку шампанского вместе с верхом горлышка. Освобожденная жидкость белой пеной рванула вверх.

— Браво! Браво! — французы, ошеломленные таким трюком хозяина, восторженно зашумели и бешено зааплодировали.

Но если бы Комаров предвидел последствия демонстрации своего казачьего мастерства, действо никогда бы не состоялось.

— И я тоже так могу! — перекрывая всеобщее ликование, затрубил нетрезвый голос Коляна со столика «новых русских».

Он подскочил со своего стула, скинул кожаный пиджак и засучил рукава черной рубашки.

— А ну, дай мне шашку и такую же бутылку шампанского на наш стол! — на ходу скомандовал обладатель массивной золотой цепи, направляясь к Комарову.

— Нет, мы гостям не разрешаем самим делать такое! — попробовал возразить Комаров.

— Да ладно ты, братан! Будь проще! — Колян деловито приобнял хозяина одной рукой за плечо, а другой нащупывал его пальцы, держащие рукоятку шашки. — Я заплачу дополнительно за это!

Комаров беспомощно оглянулся в сторону Иоланты.

Та кивнула головой: «Отдай!»

Но Комаров не послушался.

Он слегка оттолкнул свободной рукой Коляна и попытался направиться к служебному выходу.

Цыганский оркестр испуганно смолк на полу ноте, когда из-за столика «новых русских» поднялись еще двое и быстро преградили путь Комарову.

Жена хозяина ресторана вскочила со стула и завизжала:

— А ну, не трогать моего мужа! Катитесь отсюда, болваны, иначе я вызываю полицию!

Этот выкрик подействовал на парней, словно красная тряпка на быка. Юрок перехватил руку с шашкой и заломил её назад.

— Больно! — заорал Комаров.

— Отпускай, и все будет нормально! — Колян оглядывался по сторонам, его пьяная фантазия уже выискивала объект для рубки.

— Помогите же ему! Что вы стоите, как истуканы! — закричала «Комариха», обращаясь к цыганской группе.

Миша соскочил с подмостков и подлетел на помощь хозяину.

В следующую секунду он получил оглушительный удар в лицо и, раскинув в стороны руки, полетел назад.

Стойка бара приняла тело цыгана, вздрогнув своей деревянной массой.

— Аааааа, мои зубы!! — завопил Миша, лихорадочно шаря пальцами по внезапно ощербатившемуся рту.

Через мгновение Симона увидела, как шашка оказалась в руках Коляна. Тот подскочил к своему столику и, размахнувшись, жахнул лезвием по верху стоявшей там бутылки.

Горлышко отлетело вместе с литром водки, мгновенно залившим белую скатерть.

— Еээх! — развеселился Колян, и, подскочив к бару, хлопнул пятисотфранковую купюру на стойку:

— Шампанское сюда, быстро!! — скомандовал он оробевшему бармену. Тот стремительно нагнулся и выставил наверх бутылку «Вдова Клико». Колян со зверским видом прищурил левый глаз, поиграл шашкой, как это делал Комаров двумя минутами раньше, и, замахнувшись, выбросил холодное оружие в направлении бутылки.

Бармен со стуком вжался в стену.

Грохот битого стекла заглушил шум в зале. Шашка, сбив горлышко, продолжила свой путь и остановилась, вонзившись в аппарат для разлива пива.

Устройство, получив серьёзную пробоину, выбросило фонтан янтарного напитка, хлынувший в сторону оторопевших французов.

Колян весело заржал:

— А ну, подлетай, пиво теперь бесплатное! А то сейчас ваши бутылки порубаю!

И направился с шашкой наперевес к столику, отмечавшему юбилей.

Парижане не выдержали.

В панике, побросав стулья на пол, они помчались к выходу.

Как назло, на их пути оказался Миша, который, подслеповато вглядываясь в пол, собирал свои золотые зубы.

Мишу мгновенно затоптали.

Он закричал своим хорошо поставленным баритоном, пытаясь освободится от рухнувшей на него упитанной француженки:

— Куда вы, сволочи! Больно!

Подскочившая Роза рывком скинула с мужа француженку и пронзительно завизжала:

— Караул! Убивают! На помощь!

Потом, спустя час, перед глазами Симоны стремительно проносились эпизоды дальнейшего побоища в ресторане Le Komarov.

Вот она видит, как на голову хозяина, пытавшегося ударить Юрка, с треском обрушилась отобранная у цыган гитара. Задняя стенка инструмента не выдержала, и голова Комарова с выпученными глазами застряла между жалобно зазвеневшими струнами.

Иоланта, едва шашка оказалась в руках буйного русского, быстро скрылась за дверью служебного помещения и вызвала полицию.

Жорж, Гельфанд и Василий Петрович, выскочив из-за столика, беспомощно наблюдали за драмой ресторана.

Почему-то больше всего досталось цыганам.

— Вот вам, христопродавцы!! — орал пьяный Колян, рубая шашкой незамысловатую усилительную аппаратуру на подмостках.

Его друзья лупили еще двух солистов, попытавшихся вступиться за Комарова.

Едва на улице Saint Lazare раздался звук сирены полицейской машины, вся компания дебоширов помчалась к выходу.

Симона видела из окна ресторана, как четверо полицейских сумели скрутить Юрка, зацепившегося за бампер припаркованной машины. Он корчился от боли в ноге, и поэтому не смог, как его товарищи, скрыться в переулках этого старинного района.

— Ох уж эти русские! — воскликнула упитанная француженка, пытаясь стряхнуть с платья пыль. — Вечно с ними одни проблемы! Как права была моя бабушка, говоря: «Держись от них подальше!»

И только два человека в ресторане были в восторге от происшедшего. Ирка с Любкой, перебравшись в соседнее кафе, еще долго хохотали, вспоминая подробности дебоша соотечественников.

Симона не торопясь, перешла улицу Lafayette и, слегка размахивая маленькой сумочкой, задумчиво побрела по узеньким улочкам Монтмартра.

Она, приехав в ресторан на метро, отказалась от предложения Жоржа подвести ее к дому на машине, решив прогуляться по вечернему Парижу.

Девушка тепло попрощалась с Василием Петровичем, Иолантой и другими новыми знакомыми.

— Звони, Симона! — помахал рукой ей вслед седовласый родственник.

— Хорошо, всем до свидания! — улыбнулась красавица.

Она, уже поворачиваясь к ним спиной, краем глаза увидела, как Леонид Гельфанд о чем-то возбужденно расспрашивает Жоржа.

Тот, кивая, обращается с очередным вопросом к Василию Петровичу. «Разведчики», — улыбнулась про себя Симона и прибавила шагу.

Дневная духота спала, дул северный несильный ветерок, принося городу долгожданную прохладу.

Погром в русском ресторане подействовал на нервы девушки. Ее душу переполняли разные чувства, главным из которых было недоумение и стыд за действия своих соотечественников.

«Почему русские нередко напиваются до полу скотского состояния? И затем уже не отдают отчета в своих действиях? Какая «муха» их кусает? А потом, протрезвев, бормочут, что виной всему — водка? Вот этот парень теперь наверняка угодит за решетку. А ведь не он заварил всю эту кашу. Тот, что шашку у Комарова отобрал. Чудаки…»

Симону несколько раз окликали молодые французы, приглашая её разделить с ними сегодняшний вечер. Но девушка с непроницаемым лицом лишь потряхивала каштановыми волосами, пропуская мимо ушей комплименты парней.

Она привыкла к этому, но все же от некоторых особо нескромных возгласов на душе оставался неприятный осадок.

Тротуары в этом районе Парижа бьии особенно узкими, огражденные по бокам железными столбиками, которые препятствовали заезду правых колес машин на пешеходную зону. К вечеру на асфальте валялось довольно много мусора, а также то тут, то там виднелись характерные кучки собачьих отходов.

Парижане в отношении чистоты улиц — безалаберный народ.

Симона помнит то удивление, которое она испытала, спустившись в первый раз поздно вечером в метро этого города.

Целые залежи всевозможных бумажек, оберток, потушенных сигарет, выброшенных проездных билетов и другого хлама «красовались» между гладко вытертыми плитами пола подземных переходов.

Лишь рано утром армия уборщиков, одетых в комбинезоны ядовито-зеленого цвета с длинными метлами точно такого же колера, будет убирать Париж, шумно погромыхивая пластмассовыми баками, опрокидывая их в специальные машины.

Симона, миновав узенькую улицу гое Richer, которая была известна двумя достопримечательностями: зданием без окон, принадлежащим масонской ложе, и известным театром, прошла вверх мимо закусочной Burger King на бульвар Монтмартра.

Теплый воздух бил снизу из решеток метрополитена. На некоторых из них уже расположились на свой ночлег клошары, подстелив под себя что-то наподобие матраца.

Эти люди тоже неприятно удивляли и поражали девушку.

В ее сознании не укладывался тот факт, что человек может жить на улице, как бездомная кошка или собака.

«Почему, какой волей судьбы эти несчастные люди лишены крыши над головой? Неужели они не способны ни на что, не могут заработать хотя бы на съем самого скромного, самого дешевого жилья, где имеется вода и постель?

А, быть может, для некоторых из них это — стиль жизни? Полная свобода? Независимость от всего?»

У ног клошаров стояли маленькие пластмассовые стаканчики белого цвета, куда время от времени сердобольные люди бросали мелочь.

Лица бродяг были красного цвета, похожие друг на друга: с опухшими веками, слезящимися глазами, нездоровыми мешками под ними, грязными, спутанными волосами, часто свисавшими причудливыми сосульками; кожа на ногах между стоптанной обувью и брюками была такого же оттенка.

И одинаковый, тяжелый, тошнотворный запах давно немытого тела постоянно исходил от этих людей.

У Симоны жалостливо защемило в сердце, когда она проходила мимо свернувшегося калачиком седого старика.

Его морщинистые, тонкие руки обхватывали голые коленки, выглядывавшие из разорванных панталон.

Она остановилась и, пошарив рукой по карманам джинсов, вытащила десятифранковую монету.

Стук по дну белого стаканчика на минуту разбудил несчастного.

Старик разжал ладони, потянулся правой рукой к монете, в полусне ощупал ее, и по его лицу разлилась счастливая улыбка:

— Merci, mademuaselle! — пробормотал клошар и через несколько мгновений снова уснул.

Миновав бульвары Poissonnière и De Bonne Novuvelle, Симона вышла к красивым историческим воротам Porte Saint Denis, украшавшим это место французской столицы.

Как будто помимо воли, ее ноги понесли девушку вдоль узкой улицы пороков, названной в честь святого Дениса.

В конце этой длинной улицы находился не совсем обычный фонтан, с которым были связаны волнующие воспоминания первого года жизни Симоны Маршалл в Париже.

Он был построен в виде ступенчатой пирамиды, с вершин которой медленно стекала вниз прозрачная вода.

Именно возле него почти каждый майский вечер она встречалась с красивым французом по имени Жан.

Симона снимала небольшую квартирку в этом районе, и из ее окон были видны мелодично журчащие струи воды, стекающие вниз по гранитным ступенькам.

Девушка тихо брела по правому тротуару улочки и вспоминала, вспоминала…

Жан, менеджер телефонной фирмы, понравился ей с первого взгляда. Высокий, худощавый брюнет с выразительными темно-карими глазами явно пользовался успехом у женщин.

Они познакомились в ресторане.

— Пардон, разрешите присесть? — галантный наклон головы с четким пробором блестящих, уложенных гелем черных волос.

Узкие усики над тонкой верхней губой раздвинулись в улыбке.

— Пожалуйста, — пожала плечами Симона.

Они разговорились.

— Вы англичанка? — улыбаясь, спросил Жан после пяти минут беседы о погоде и достоинствах ресторана.

— Нет, не угадали! — засмеялась девушка.

— Американка? — любопытствовал Жан.

— Опять мимо… — глаза Симоны сверкали тем неповторимым блеском, что бывает у женщин в минуту, когда им понравился мужчина. И с которым они хотят непременно продолжить знакомство.

Француз, улыбаясь, изобразил на лице муки нескрываемого любопытства.

В этот момент официант принес Симоне десерт и счет за обед в ресторане.

— Мне надо поторопиться и угадать! — таинственно произнес Жан, наклоняясь вперед и внимательно вглядываясь в глаза девушки.

Женское сердце дрогнуло.

«Боже, какой он красивый! Правильные черты лица, большие глаза, и руки… какие длинные пальцы… ухоженные ногти» — девушка, опустив от некоторого смущения глаза, разглядывала кисть собеседника.

— Почему Вам нужно обязательно угадать? — спросила Симона.

— Потому что мне сегодня ночью приснился удивительный сон.

— Какой же?

— Мне приснился волшебник.

— Интересно… — заулыбалась девушка.

— Он сказал, что я встречу красивую принцессу, но, чтобы быть с ней счастливым, я должен угадать — какой она крови.

— Да?

— И вот, — француз сделал паузу, — я встретил!

Симона рассмеялась:

— Ноя вовсе не принцесса!

— Вы лучше, чем принцесса! — Жан приблизил свои большие глаза к лицу Симоны и сжал ее кисть своей ладонью. — Вы лучше, чем королева… И я угадаю, кто Вы по крови.

Внутри девушки все замерло.

— Вы русская, — медленно произнес Жан, не отводя взгляда и не выпуская руки собеседницы.

— Да, — тихо ответила Симона, — но как Вы узнали?

— Просто. Потому что русские — самые красивые женщины в мире.

…Симона не ожидала от себя, что француз так быстро завладеет ее сердцем.

Тот знал толк в искусстве соблазнения женщин.

В отличие от холоднокровных англичан, Жан показался девушке этаким пылким рыцарем, мушкетером прошлого века.

Она сопротивлялась его безумному напору в течение нескольких дней. С каждым днем, часом, минутой и секундой Жан все больше занимал ее мысли. Приходя в свою квартиру после свидания, Симона, ложась спать, с вожделением рисовала в воображении картины будущей совместной жизни, робко мечтала о свадьбе, представляла восхищенные взгляды подруг, родных и близких при виде такого красавчика.

Она сдалась через неделю.

..Жан, как будто обезумев от почти животного желания, губами приник ко рту Симоны, заглушая ее протесты; его руки лихорадочно шарили по телу девушки, срывая остатки одежды.

— Жан, подожди, не надо нам спешить так…, я тебя умоляю! — шептали ее губы, но сознание пронзала единственная, пьяняще-сладкая мысль: «Сейчас, сейчас…»

Она и хотела и боялась этого.

В извечном женском сомнении: он не мой еще полностью, а я отдаю себя всю!

…Тягучая боль пронзила низ живота, и Симона застонала.

Она, на мгновение приоткрыв глаза, увидела расширившиеся от возбужденного удивления зрачки Жана.

Каждое движение его тела приносило девушке физические страдания.

— Non! Non!! — закричала она по-французски, когда почувствовала, как внутри стала разливаться мужская жидкость.

Жан, не обращая внимания на ее крик, сделал еще два десятка рывков и обессилено откинулся на край постели…

Симона долго не могла успокоиться.

Слезы, вначале робкой тоненькой дорожкой показавшиеся из-под нижних ресниц, неудержимо катились теперь по ее щекам.

Плечи девушки стали вздрагивать от приближающихся рыданий.

Она, столько времени хранившая целомудренность: в школе, где подруги посмеивались за спиной, в Оксфорде, когда возможностей и предложений от мужчин было более чем предостаточно, она, такая романтичная натура, мечтавшая о первой брачной ночи — сдалась французу через неделю после знакомства.

Симона на минуту почувствовала отвращение ко всем мужчинам мира.

И к себе тоже.

Жан лежал рядом, безучастно глядя в потолок и пуская туда струйки сигаретного дыма.

Они молчали, думая о своем.

Наутро, выпив чашку кофе и торопливо поцеловав девушку, Жан застучал каблуками своих ботинок по витой деревянной лестнице.

Симона подошла к окну и взглядом проводила первого мужчину в своей жизни…

На улице всё было как прежде: струи фонтана падали вниз, на каменном обрамлении его сидели туристы, прохожие разглядывали витрины магазинов, воробьи резво скакали по гладкой мостовой в поисках съедобных крошек

Внутри все болело, и каждое движение ног причиняло девушке страдания.

Она пролежала весь день на кровати, задумчиво глядя перед собою. Женская интуиция, — эта удивительная вещь, недоступная мужскому пониманию, — подсказывала: она совершила ошибку.

Но вечный зов природы оказался сильнее в тот день.

…Симона рассеянно смотрела на правую сторону улицы Saint Denis, где у подъездов домов стояли парижские проститутки. Их невозможно было спутать с другими женщинами: вызывающе одетые, иногда в одних коротких шортах и бюстгальтере, ярко накрашенные губы, ресницы, веки. Но не только одежда была главным отличием путан от остального мира. Глаза.

Спокойно-безжизненные, похожие чем-то на взгляд кобры, мгновенно оценивающие подходящих мужчин. Губы проституток в такие моменты раздвигаются в дежурных улыбках, а глаза — нет, они не смеются.

Они — застывшие. Отражение душ, давно продавших тело ради денег.

В них трудно прочесть какие либо эмоции. Они устало-мудры.

Глаза проститутки нельзя обмануть. Они никогда не вспыхнут радостным огнем. Их нечем поджечь: душа-пустыня не горит.

Половину прохожих, снующих по узким тротуарам Saint Denis, составляют любопытствующие туристы.

Они с некоторым смущением разглядывают путан, заходят по пути в многочисленные секс-шопы, ныряя за плотную ткань, как правило, черного цвета, которой занавешены входы в такие магазинчики.

Там всё для любовных утех. Всё, что придумал изощренный человеческий ум в этой области. Немыслимые приспособления, предназначение которых неизвестно большинству людей.

Симона ускорила шаг.

Справа послышался гортанный крик это хозяин небольшой закусочной зазывал прохожих отведать его арабскую кухню. Когда-то в этом помещении был очередной магазин для сексуально озабоченных граждан, но, вероятно, не выдержав конкуренции, закрылся.

В кафешке работал повар — мастер своего дела и она, как заметила Симона, никогда не пустовала.

Раз, зайдя попробовать эти угощения, она неосторожно отправила в рот вместе с мясным блюдом приправу ярко оранжевого цвета. Сильнейший удар по органам пищеварения Симона потом долго заливала стаканчиками минеральной воды.

…Внезапно на улице послышались громкие крики. Симона повернула голову и увидела следующую сцену: какой-то турист в нелепой ермолке на голове, весьма худосочного телосложения, отбивался от трех разъяренных проституток.

В руке он держал включенную видеокамеру: маленький красный огонек горел рядом с открытым объективом.

Бедняга решил заснять на память лица жриц любви и спустя несколько мгновений жестоко поплатился за это.

— Нет, нет!! — кричал он на английском языке с ужасным акцентом. — Не надо! Я сотру запись!!

Но проститутки были неумолимы.

Высокая брюнетка с пышной грудью с силой рванула камеру на себя. Ремень жалобно треснул и оторвался с пластмассовым ушком, в которое он был вдет. Вторая путана вцепилась двумя руками в предплечье незадачливого оператора, мешая тому бороться за свою аппаратуру. Третья нападавшая — негритянка с внушительными формами, несколько раз кулаком ударила в спину туриста.

Хрясь!!

Камера, с силой брошенная на асфальт, рассыпалась на несколько частей. Брюнетка быстро нагнулась и вытащила кассету с магнитной лентой.

Вокруг инцидента стала собираться толпа зевак.

Кто-то крикнул:

— Вызовите полицию!!

Острые каблучки деловито хрустели на несчастной кассете.

Убедившись, что та непоправимо разрушена, проститутка скомандовала своим подругам:

— Allez — vous — en![34]

Путаны оставили несчастного и скользнули в узкую близлежащую улочку.

Парень растерянно оглядывался по сторонам. Он похлопал себя по карманам и внезапно жалобно закричал на непонятном наречии.

Из слов, стремительно вылетающих из его рта, Симона сумела различить только слова: паспорт и деньги.

— Вот так француженки защищаются от слишком любопытных глаз! — пафосный голос, прозвучавший рядом с Симоной, заставил девушку чуть вздрогнуть.

Она повернула голову.

Маленький мужичонка, одетый по последней моде, гордо подняв подбородок, с восхищением смотрел вслед исчезнувшим путанам.

— А поделом тебе, поделом! — воскликнул французик, обращаясь с десяти метров к растерянному туристу. — Ты плати лучше деньги, пользуйся нашими прекрасными женщинами, но тебе здесь не съемочная площадка!

И тут же, сделав пару шагов к Симоне, раздвинул в улыбке свои прокуренные зубы:

— Мадмуазель, сколько Вы бы хотели за любовь??

Девушка ненавидяще посмотрела на мужичонку.

— Ну я пошутил, пошутил, — мгновенно стал оправдываться тот, уловив гнев в глазах Симоны, — ради такой красотки я бы не пожалел всё золото мира!

И тут же обратился к стоявшей неподалеку крашеной блондинке, одетой в сверхкороткую кожаную юбку:

— Combien?[35]

— Quatre cents[36] — лениво ответила та, затягиваясь сигаретой.

Едва не наступив на валяющийся объектив камеры, Симона быстро прошла мимо незадачливого туриста. Через минуту послышалось знакомое журчание фонтана.

Присев на мраморную ступеньку рядом с водой, девушка поискала глазами окна своей бывшей квартирки.

Вот они.

Закрытые знакомыми темно-бордовыми шторами.

Именно за ними когда-то разыгралась первая любовная драма в ее жизни…

…Она поднималась по поскрипывающим деревянным ступенькам лестницы, чертыхаясь про себя.

В жуткой пробке на бульваре de Sebastopole у малолитражки Симоны внезапно отказал термостат. Стрелка датчика температуры стремительно качнулась вправо и через минуту из-под капота автомобиля забила струя белого пара.

— Приехала! — с досадой воскликнула девушка.

Она собиралась за город, к своей подруге Софии, которая пригласила ее на небольшой пикничок. Симона любила бывать у нее, в сорока километрах от удушливого Парижа, в районе аэропорта Шарль де Голь.

С трудом пристроив изрыгающую белый пар машину на стоянку, Симона возвращалась домой, чтобы забрать поездной билет на RER, скоростной поезд, на котором она могла добраться до дома Софии.

Странный шум за дверью ее квартирки насторожил девушку.

Она прислушалась.

И, побледнев, медленно опустилась на стертые доски паркета лестничной площадки.

За дверью слышались характерные звуки любовного соития: громкое, прерывистое мужское дыхание, женские вскрики, скрип пружин матраца.

Неделю назад Жан настойчиво попросил ключ от квартирки Симоны:

— Я хочу встречать тебя по вечерам! Приготовленным мною вкусным ужином, — улыбался француз, — я же сейчас свободен от этой работы!

В последний месяц девушка с некоторым недоумением стала замечать, что у Жана возникли финансовые проблемы. Он перестал приглашать ее в кафе, ссылаясь на занятость. А однажды просто попросил одолжить ему пару тысяч франков.

— У нас на работе возникли проблемы с налоговой инспекцией, поэтому всем попридержали зарплату, — жаловался он.

Потом и вовсе перестал ходить на службу, с самого утра до вечера валяясь на диване в квартире девушки.

Та покорно терпела: у каждого мужчины бывает черная полоса с работой. Симона сделала дубликат ключей и отдала их Жану.

В этот период ей приходилось частенько засиживаться в офисе филиала английской компьютерной компании.

Начиналась работа с солидным клиентом: концерном «Sagem», и боссы Симоны выжимали все соки из своих сотрудников.

…В груди девушки бешено билось сердце.

«Неужели? Как же так? Как?? Именно для этого ему нужен был ключ от моей квартиры? Не верю…»

Симона подождала, когда стихнут звуки за дверью, и, достав из сумочки ключ, медленно повернула его в замочной скважине.

Она, словно в полусне, входила в своё жилище.

Увиденное потрясло девушку.

Жан, голый, лежал на постели, широко раскинув ноги и пересчитывал пятидесятифранковые купюры. Стоявшая спиной к Симоне крупная женщина, услышав легкие шаги, обернулась.

Девушка вскрикнула.

На нее смотрела мадам лет пятидесяти, а, быть может, и больше, она держала в руке пудру и лишь одна половина морщинистого лица была покрыта белым слоем.

Вторая, землисто-красноватого цвета, настолько уродовала лицо, что Симона вздрогнула.

— А! Я так понимаю, хозяйка квартиры пришла! — скрипучим голосом проговорила гостья. — А ты, мой миленький жиголо, обещал же, что у нас здесь не будет никаких проблем!

Симона перевела взгляд на своего возлюбленного.

Тот, прикрывшись простыней, смотрел мимо нее на тяжелые бордовые шторы…

…Симона, проплакав два дня в объятиях подруги, так и не вернулась в свою квартирку рядом с фонтаном.

Мысль о том, что она наденет платье, излучающее запах этого помещения, вызывала неприятный озноб по всему телу.

С помощью Софии она подыскала хорошую квартиру на улице Виктора Пого, полностью обновила гардероб и мучительно-медленно стала забывать о случившемся…

Огни всех мастей ярко освещали небольшую площадь перед фонтаном. Влюбленные пары, держась за руки, медленно прогуливались мимо одиноко сидящей Симоны.

Чуть поодаль перед небольшим складным столиком стоял высокий негр средних лет. Он поминутно оглядывался по сторонам и изредка что-то говорил прохожим.

Те притормаживали, но, завидев в его руках несколько засаленных карт, продолжали свое движение.

Симона присмотрелась внимательнее.

«Кидала, — поморщилась она, — неужели найдется простачок, который станет играть с негром в «угадай карту»?

Как словно услышав мысли, возле негра «нарисовался» некий полноватый господин в сером костюме. Он о чем-то спросил его, потом кивнул и полез во внутренний карман.

Достав наличные, господин кинул одну купюру на стол.

Негр выудил из кармана такие же деньги, аккуратно положил их рядом. Игра началась.

Быстрые пальцы лихо перебрасывали три карты. Господин, чуть наклонившись вперед, внимательно смотрел за ними. Внезапно он крикнул:

— Stop!

И, потянувшись, ткнул пальцев в центральную карту.

Негр открыл ее.

Дама!

Полненький везунчик сгреб деньги со стола.

— Реванш? — вопросительно взглянул на него жучила.

— Конечно! — входя в азарт, воскликнул господин.

И снова бросил на кон двести франков.

Метание карт.

Как ни странно, негр не следил за своими руками. Его глаза смотрели по сторонам самым удивительным образом. Правый — обозревал улицу по правую руку от негра, левый — соответственно другую сторону.

— Стоп! — радостно-визгливо провозгласил господин.

И он опять угадал.

К ним подтягивались любопытствующие.

Симона, тоже не выдержав, встала с мраморного сиденья и подошла ближе.

Удача вместе с деньгами переходила из белых рук в черные. Господин, расстегнув несколько пуговиц у своей белой рубашки, входил в раж Он, нагибаясь, чуть ли не носом задевал карты, стремительно мелькавшие перед ним.

Толпа зрителей увеличивалась.

После каждого розыгрыша негр тыкал пальцем в сторону стоящих людей и вопрошал:

— Ты?

Народ мялся и в игру вступать пока не хотел.

Ставки увеличились.

Толстяк выигрывал все чаще и чаще. И зрители видели, что рубашка пиковой дамы едва заметно, но все же выделяется среди трех карт.

Она казалась чуть более темной, засаленной руками хозяина до блеска в желтоватых лучах уличного фонаря.

— Стоп!! — опять закричал везунчик и ткнул мясистым пальцем в эту карту.

Опять дама.

Тысяча франков, лежащая на коне, снова перекочевала в карман игрока.

— Я! — вдруг воскликнул худощавый парень с копной светлых волос.

— Ставка! — хладнокровно проговорил негр.

— Триста!

— О’кей!

Толстяк обиженно засопел. Он не успел поставить новые деньги, и был теперь вытеснен другим соперником кидалы.

Симона ничего не понимала.

Карта, которую она заприметила, казалось, поменяла свой цвет.

Теперь с засаленной рубашкой почему-то оказывался бубновый король. Парень, проиграв первые два кона, не унимался.

На третий раз ему повезло.

Зрители одобрительно зашумели.

— Non, non! — каждый раз протестовал негр, когда кто-нибудь пытался встать сбоку, перекрывая директрису обзора улицы Saint Denis.

Жучила стоял таким образом, что подобраться к нему можно было только справа или слева.

Парень оказался на редкость азартен.

Толстяк пытался снова войти в игру, но он не давал ему сделать это, мгновенно бросая все новые деньги на раскладной стол.

— Твою мать! — неожиданно для Симоны выругался парень.

Русский!

Один из многочисленных наших туристов, пришедший поглазеть на знаменитую своими пороками улицу, ввязался в рискованную игру с мошенником.

Он уже проиграл несколько тысяч франков за последние пять минут.

— Ты, сволочь, жульничаешь!! — закричал светловолосый. — Здесь на столе нет вообще дамы!

И с этими словами он открыл вторую карту, а затем и третью.

Дамы, естественно, не было.

— Non, non! — запротестовал француз.

— Ах ты, скотина! — парень сжал кулаки и двинулся на него.

И тут же русского с двух сторон схватили за рукава высунувшиеся из толпы несколько рук.

Негр быстрым движением убрал карты, и попятился, на ходу складывая столик.

— Полиция! — раздался чей-то выкрик.

Симона быстро повернула голову и увидела две приближающихся фигуры в синей форме: мужчину и женщину.

Русский вырвался из рук, держащих его, рубашка с треском лопнула под мышками.

Он выбросил свой кулак вперед в направлении лица шулера, но не достал. Негр с непостижимой ловкостью, толкнув задом деревянную дверь старинного дома (Симона заметила, что почему-то из этой двери никто не выходил на протяжении всей игры), скрылся в полутьме подъезда. Парень бросился к двери и дернул за ручку.

Заперто!

Он ошеломленно рвал эту ручку на себя, но дверь не поддавалась.

Тогда парень бросился влево, чтобы забежать к дому с тыла.

Но не угадал, видимо, сторону.

Через пять минут Симона увидела, как он понуро вышел на улицу Saint Denis.

Сел к фонтану, обхватив голову руками.

Девушка не стала подходить к нему. Полицейские равнодушно прошли мимо. Они, вероятно, привыкли к подобным сценам в этом районе.

Симона пошла вниз, к Сене. Пора было ехать домой.

Она вошла в метро «Châtelet» и удивленно остановилась около края эскалатора.

Негр, держа сжатыми ногами раскладной столик, деловито считал купюры, которые вытаскивал из кармана тот самый «везунчик»-толстячок в приличном сером костюме.

«Вот сволочи» — подумала Симона и, проходя мимо, не выдержала:

— Давно в паре работаете?

Толстяк резко вздрогнул и обернулся с испуганным видом.

Негр набычился, зло сверкнул желтоватыми белками глаз.

Кожей ощущая его тяжелый, пристальный взгляд, Симона, спустилась по эскалатору к поездам метро.

Через полчаса она уже шагала по улице Виктора Пого.

Этот длинный, насыщенный событиями день был закончен.

ЧАСТЬ 3. ВЫХОД

Виктор Одинцов разглядывал нового сокамерника. Тот уже третий час подряд неподвижно лежал на бывшей Лёхиной кровати, закрыв глаза. Стойкий запах водочного перегара распространился вокруг, заполнив своими отвратительными молекулами пространство камеры.

Внушительного вида синяк темнел под правым глазом новичка. Одежда его была порвана в нескольких местах.

Наконец, мужчина зашевелился и, открыв глаза, повернулся к Одинцову. — Здоров, братан! Меня Юрок звать, для тебя просто Юра.

— Виктор.

Глаза новичка внимательно ощупывали фигуру Одинцова. Юрок сделал усилие и, морщась, приподнялся на кровати.

— Скоты, так отметелили, все болит… — он осторожно коснулся рукой синяка на лице.

— За что попал? — спросил Виктор.

— Да погуляли славно с корешами тут в одном кабаке, — ухмыльнулся Юра, — они свалили вовремя, а я зацепился за тачку, и повязали меня полицаи.

Он осторожно приподнял край черных брюк и посмотрел на ногу. Синяя полоса шла вдоль берцовой кости, заканчиваясь около коленной чашечки.

— А ты что тут паришься? — спросил новенький.

— За драку с французом.

— Отдубасил его? — весело воскликнул Юрок.

Виктор кивнул головой.

— Ну, молодчик! Терпеть не могу этих лягушатников! Я б каждому, будь моя воля, рыло начистил! — и Юрок ожесточенно сжал кулаки.

— А зачем тогда сюда приехал, если ненавидишь их? — Одинцов вопросительно взглянул на сокамерника.

— Да пришлось смыться с Красноярска, поприжали нас с корешами. Сначала рванули в Германию, но там уж больно тоскливо. Поэтому переехали сюда, здесь наших русаков побольше будет. А там, бля, из бывших совков одни евреи почему-то.

— Не в районе Кёльна случаем?

— Точно! Откуда ты знаешь? — Юрок заинтересованно посмотрел на собеседника.

— Да туда по специальной программе евреев впускают на ПМЖ. Вроде как немцы, чувствуя свою вину перед этой нацией, загладить ее пытаются. Видел я у посольства Германии в Москве специальную, отдельную очередь для них.

— Правее основного входа для остальных? — улыбнулся Юрок.

— Точно.

Через несколько часов общения Одинцов почувствовал, что как будто был знаком с красноярцем пол-жизни. Тот, не умолкая ни на минуту, громко балагурил, рассказывая свою биографию.

Внезапно их разговор прервал резкий стук металлического предмета о решетку соседней камеры.

Юрок смолк на полуслове:

— Кто это?

— Да сосед, Миша Лернер есть тут такой, недоволен видно, что громко разговариваем.

— Что-ооо? — протянул Юрок и, взяв со стола металлическую кружку, с силой ударил ею о решетку:

— Ты, крыса французская, не точи свои зубешки о прутья! Иначе повышибаю все! — заорал новичок на весь коридор.

В камерах зашевелились.

За завтраком заключенные внимательно разглядывали новоприбывшего. Юрок, несмотря на синяки и шишки, выглядел внушительно.

Почти двухметрового роста, блондин, он вызывал опасливое уважение.

Толстые вены как будто вздувались каждый раз, когда он сгибал руку в локте, накаченные мышцы играли своим сорокасантиметровым объемом.

— Этот, что ли? — кивнул головой Юрок в сторону фиолетовой шевелюры.

Жан Темплер, выпущенный из карцера две недели назад, сосредоточенно склонился над своей тарелкой.

— Да — ответил Одинцов, — только не стоит обращать внимания на эту мразь.

— Замочить бы его надо, — задумчиво проговорил Юра, допивая чай, — только по-умному.

— Как это? — не понял Одинцов.

— А вот так. Тихо, чисто, без помарок. Чтобы ни одна тюремная собака не заподозрила.

— Брось, не связывайся. Можешь за это говно пожизненное схлопотать.

— Но он ни за что убил русского парня, — глаза напротив потемнели, — у нас за такое один приговор: мочить!

— Мы не у себя в России. Здесь другие порядки.

— Чихал я на эти ихние порядки — придвинулся к Одинцову Юрок и вроде бы как невзначай махнул рукой вдоль стола.

Пустой стакан полетел в сторону жующего Темплера.

Грохот разбившегося стекла заставил поднять головы всех присутствующих в зале пищеблока.

Темплер поднял голову, внимательно посмотрел на Юрка и шаркнул ногой, отбрасывая в сторону осколки стакана.

— Je vous remercie[37] — спокойно проговорил француз.

— Что он сболтнул? — поинтересовался Юра.

— Я сам не понял толком. Вроде как благодарит тебя за что-то.

— В морге когда будет, тогда и отблагодарит! — бросил сибиряк.

— Ты что, серьезно?

— А ты думаешь, я — болтун? — раздраженно спросил Юрок.

Чуть помолчав, он добавил:

— Я в таких передрягах бывал, тут никому не снилось. Разборки еще те в Красноярске были. Как видишь — выжил. Потом затихло. Стали бизнесом ворочать. Но слишком большой кусман проглотили. Думали — отобьемся, как обычно. Не вышло. Пришлось свалить, лечь на дно.

Он хотел еще что-то сказать, как в зал вошла Женевьева и сразу направилась к их столу.

Подойдя, остановилась и молча разглядывала новичка.

— Бонжур, мадам! — чуть привстал из-за стула Одинцов.

— Бонжур, — ответила женщина.

— Кто это? — удивленно приподняв брови, спросил Юрок.

— Она начальник тюрьмы, — коротко бросил Виктор.

— Есть проблемы? — по-русски, с заметным акцентом спросила Женевьева, обращаясь к новичку.

— Никаких проблем, мэм! — почему-то на американский манер ответил двухметровый блондин и раздвинул зубы в улыбке.

— А это что? — взгляд женщины указал на валяющиеся осколки под ногами Темплера.

— Это я нечаянно задел, вот он и полетел случайно на пол, — ответил Юрок, кротко глядя на начальницу.

— Приятного аппетита! — сухо сказала Женевьева, и быстро вышла из зала.

Юрок проводил ее внимательным взглядом:

— А ничего бабенка! Никогда бы в жизни не сказал, что она начальник французской тюряги! — засмеялся красноярец.

Одинцов помолчал.

— И она весьма странно на тебя смотрела, — продолжал Юрок.

— Как странно?

— А вот так. Обычно бабы так смотрят на мужика, которого хотят.

— Брось, Юрка, не до шуток мне…

— Ну, хватит грустить, зёма! Вылезем отсюда, такой пир закатим мы с корешами! С тобой непременно! Вздрогнем так, что долго помнить будут французики нас!

…Сильнейший удар пришелся прямо в переносицу Темплера. Француз резко упал навзничь, ударившись головой о землю.

Мишель Лернер, находившийся рядом, громко закричал, выражая свое возмущение.

— А что? Я ничего! — спокойно оглядывался Юрок. — Я ж не хотел, так получилось!

Игроки сгрудились вокруг фиолетоголового. Тот лежал без сознания. Футбольный мяч, тяжелый после прошедшего дождика, далеко отскочил от места столкновения с лицом наркомана.

Игра между заключенными была прервана.

Подбежавшие охранники с трудом приподняли Темплера и, закинув его руки к себе на плечи, поволокли с поля.

— Врача! Он без сознания! — раздались выкрики.

Минутой раньше Юрок пушечным ударом вогнал футбольный снаряд в ненавистное лицо.

Одинцов понял: специально.

Женевьева ничего не могла с собою поделать.

Этот русский нравился ей все больше. Она несколько раз за последние две недели вызывала Виктора к себе в кабинет под предлогом часового шахматного занятия.

Одинцов терпеливо разъяснял француженке тонкости дебютной стратегии черных в ее излюбленном дебюте.

Французская защита.

Она — как сжатая пружина. Противник наседает, всё быстрее приближая свои редуты к окопам черных фигур и пешек. Вот он уже почти врывается туда по флангу. И уже хозяйничает на чужой территории.

И, о чудо!

Пружина с силой разжимается.

Хлестко, резким, болезненным контрударом.

Теряя завоеванные позиции, белые спешно отступают. Но всё — кончено. Если, конечно, слишком увлечься и забыть о собственной безопасности. Опытные игроки никогда не забывают о ней.

Но их — мало.

Зажатый в узкий коридор, красноярец Юрий Тарасов, медленно отступал.

Рассекая воздух тонкими заточками, Жан Темплер и двое его подельников неторопливо загоняли противника в угол.

Французы были уверены в победе.

Они не знали, кто стоит перед ними.

Если бы знали — никогда не пытались убить русского.

Отдавший несколько лет жизни изнурительным тренировкам в секции карате, Юрий Тарасов специально вызвал огонь на себя.

И он отомстил.

Никто не видел, как четверо заключенных, словно сговорившись, уединились в отдаленном тюремном коридоре.

Через три минуты Юрок вышел оттуда, потирая ушибленный кулак.

В темноте, на бетонном полу остались лежать три безжизненных тела. Горло Жана Темплера было проткнуто насквозь заточкой, зажатой в холодеющем кулаке его подельника. У того тонкий металлический шпиль торчал прямо из левого соска.

Третий, со сломанными шейными позвонками, лежал в трех метрах поодаль.

Жизнь стремительно покидала его тело.

Он не успеет рассказать прибежавшим охранникам о случившемся. Месть состоялась.

— Ты знаешь, кто их убил? — задумчиво проговорила Женевьева, пристально глядя в глаза Виктору.

— Нет! — твердый ответ.

Такой же уверенный взгляд.

Темные оливки чуть смягчились:

— А предполагаешь?

— И не предполагаю. Мне, если честно, наплевать на это.

Женевьева опустила голову, потрогала тонкими пальцами острый конус на фигурке черного короля.

— Наплевать?

— Да, мне все равно.

— Но ведь они тоже люди, — со странной интонацией в голосе проговорила француженка.

— Для меня — нет.

— Ясно.

В воздухе повисло молчание.

Одинцов изучал последствия возможного рейда белого ферзя в тыл противника.

— Как ты думаешь, не погибнет твоя главная фигура в моем тылу? — с легкой иронией спросила Женевьева.

Недвусмысленный намек.

Одинцов думал, как ответить правильно.

Интуитивно он чувствовал нависшую над ним опасность.

Женевьева не хотела отпускать его.

Она могла представить Виктора в качестве подозреваемого по убийству трех заключенных.

И тогда он был бы в ее распоряжении еще минимум на полгода, пока идет следствие.

Одинцов решил идти ва-банк.

— Ты влюблена? — такой вопрос в этих стенах еще никем не задавался. Тонкая кисть едва заметно вздрогнула.

Черный король со стуком упал на доску, сбив по дороге пару пешек.

— Плохая примета, — улыбнулся Виктор.

— Я слышала о ней, — тихо сказала Женевьева.

— Отпусти меня, — проговорил Виктор, глядя ей прямо в глаза, — я знаю, ты — замечательная…

— С чего ты взял? — темные оливки подернулись слегка влажной дымкой.

— Я чувствую это. Ты же знаешь, как развита интуиция у хороших игроков. Или, по крайней мере — слышала об этом.

— Ты прав.

— На следующей неделе я должен выйти на свободу. Я хочу увидеть тебя там, — глухо проговорил Одинцов.

Это был пока самый сильный ход в его французской жизни.

— Зачем? — покривила душой женщина.

Виктор улыбнулся.

— Мы доиграем нашу партию. На равных.

— Хорошо. Иди.

— И еще одна просьба.

— Какая?

— Не трогай моего сокамерника.

— Почему? Он подозревается в убийстве.

— Это недоказуемо. Я и Мишель Лернер показали, что Тарасов весь тот вечер находился в камере.

— Лернер?

— Да.

— Почему?

— Не знаю.

Виктор солгал. Он знал, что Юрок насмерть запугал бывшего финансового махинатора. Всего несколько весомых слов, сказанные по дороге на завтрак, сделали француза сообщником.

Женевьева подняла своего короля и поставила на прежнее место.

— Хорошо. Здесь мы ничего не станем менять.

— Спасибо.

Когда за Одинцовым тихо закрылась дверь, Женевьева, наклонившись вперед, положила подбородок на сжатые кулачки, долго, задумчиво смотрела перед собой.

Она действительно влюбилась.

Железные ворота тюрьмы Seine Saint-Denis, гремя на стыках, медленно открывались перед Одинцовым.

Долгожданная свобода.

Три месяца французской тюрьмы показались вечностью.

Виктор шагнул вперед и, не оборачиваясь, медленно пошел вдоль высокой бетонной стены.

Он знал, что за ним наблюдают десятки глаз.

Завистливых, ненавидящих, проклинающих.

И лишь одни глаза с любовью.

С надеждой и грустью.

В конце тротуара Виктор обернулся и махнул рукой.

Всё. Он — на свободе.

Но идти некуда.

Свобода с тоскливой горечью чужбины. На обратную дорогу до Москвы нужны деньги.

А их у Одинцова нет.

Он остановился около телефонной будки и пошарил по карманам.

Зная, что там пусто.

Мимо на огромной скорости пронеслась новенькая «Ауди».

Виктор ждал около таксофона сердобольного француза или француженку, чтобы попросить на минутку их карточку.

Он должен позвонить Василию Петровичу.

Это — единственный выход.

— Силь ву пле, мадам! — пожилая француженка испуганно отшатнулась от русского и торопливо пошла прочь.

— Месье! — толстый француз брезгливо обошел Виктора стороной. Рядом с визгом затормозила машина.

Дверь со стороны водителя открылась, и Одинцов, уже раскрыв рот в своей безнадежной просьбе, замер.

К нему, приветливо улыбаясь, шла красивая молодая женщина в ослепительно белом костюме.

Это была Симона.

— Василий Петрович просил извинить, что не сумел сам приехать, — Симона внимательно следила за дорогой.

Одинцов мог любоваться ее точеным профилем, бросая быстрые взгляды влево.

— Он наказал мне доставить тебя прямо к нему домой.

— Спасибо, а я уже хотел звонить ему.

— Мы хорошо помнили об этом дне. Вчера связались с администрацией тюрьмы, они подтвердили, что ты освобождаешься в 10 утра. Но, извини, чуть опоздала, застряла в пробке.

— Какая ерунда! Ты же успела… И я так рад видеть тебя.

Симона бросила взгляд вправо, улыбнулась и промолчала.

Поток машин с каждым километром к центру двигался все медленнее.

Юркие мотоциклисты сновали между машин, едва не задевая зеркала. Сзади послышался вой сирены. Симона поморщилась:

— Опять эти полицаи!

— У нас их все пропускают, — задумчиво проговорил Виктор, видя, что водители и не думают прижиматься к обочине.

— А здесь почти все игнорируют. Только «Ambulance» дают дорогу.

— Кому? — не понял Одинцов.

— «Скорой помощи» по-вашему.

— У нас, скорее, всё наоборот.

— У вас очень много поставлено с ног на голову. И еще немало времени пройдет, чтобы по-нормальному всё утряслось.

— Наверное, так — вздохнул Виктор.

Спустя полчаса темно-зеленая «Ауди» припарковалась возле армянской лавки на улице rue Richer.

— Здесь он живет? — спросил Виктор.

— Да. Чуть дальше, вон та зеленая дверь.

— Понятно. Отсюда недалеко шахматный клуб мадам Шодэ, где мы и познакомились с Василием Петровичем.

— Я знаю, — ответила Симона и щелкнула брелком сигнализации.

Они подошли к массивной деревянной двери зеленого цвета, Симона нажала металлическую кнопку на пульте домофона.

— Qui est là?[38] — раздался знакомый голос.

— Это мы! — весело проговорила девушка.

— Отлично! Открываю!

Они поднялись по винтовой лестнице на третий этаж.

Василий Петрович уже ждал у входа в свое жилище:

— Прошу!

Квартира русского эмигранта была похожа на филиал исторического музея. Многочисленные картины висели на стенах всех пяти комнат. В дальней, самой небольшой, несколько десятков полотен стояли на полу, тесно прижатые рамками друг к другу.

Старинные вещи были расставлены в порядке, понятном только хозяину квартиры.

— А Вы здесь живете один? — спросил Одинцов, пораженный открывшимся великолепием.

— Нет, жена Анастасия Михайловна уехала неделю назад в загородный дом, что у нас в Нормандии.

— Сколько картин! — не удержался Виктор.

— Василий Петрович известный искусствовед и коллекционер — пояснила Симона.

— Ну-с, прошу к столу! — улыбнулся хозяин. — На горячее я приготовил вам курочку.

И, обращаясь к шахматисту, спросил:

— С каким маслом пожарить мясо: оливковым, соевым или подсолнечным?

Виктор сглотнул слюну.

Он вспомнил, как еще совсем недавно в Москве выстаивал двухчасовые очереди за подсолнечным маслом. Упитанная продавщица в замызганном халате разливала его прямо из большой бочки специальным ковшиком.

Хвост очереди выходил на улицу.

Горбачевские «реформы» завели страну в болото всеобщего дефицита. Логический конец воплощения в жизнь бредовых идей, изложенных когда-то бородатым евреем по имени Карл.

— С оливковым, пожалуйста! — наугад рубанул Одинцов. Хотя до этого ни разу не ел мясо, поджаренное на этом продукте.

Название понравилось.

Василий Петрович засуетился на кухне.

Симона вместе с Виктором медленно осматривали квартиру-музей.

— Смотрите, подлинник Шемякина! — воскликнула девушка.

Со стены на Одинцова смотрели странные, изогнутые фигуры на фоне какого-то мистического пейзажа.

Он пожал плечами:

— Я, если честно, ничего не понимаю в этом. Например, вот та картина мне намного больше нравится.

И он указал на красивый морской пейзаж.

— Тоже известный художник, француз, автор этой работы.

Симона назвала фамилию, но она ничего не говорила Одинцову.

— Василий Петрович рассказывал занимательную историю об этом полотне, — продолжала девушка, — он купил его у художника давно, прямо на улице, тот совсем не бьи известен.

— И что? — заинтересовался Виктор.

— Потом, спустя двадцать лет, когда имя художника гремело по всей Франции, Василий Петрович привез ему эту картину.

— Зачем?

— В последние пять лет, с тех пор, как только живописец «пошел в гору», стал модным, он по-другому подписывает свои полотна. Василий Петрович хотел получить новый автограф мэтра.

— И что?

— Тот сначала не узнал свою работу. Потом отошел на несколько шагов назад, прищурился и воскликнул: «Да, этот пейзаж я написал! Сколько лет прошло!» Взял кисть, сделал несколько мазков, и сзади полотна поставил свой новый знак.

— И теперь эта картина изменила свою стоимость?

— Конечно! В десятки раз. Вложение денег в искусство давно считается надежным, прибыльным делом.

— Интересная история, — улыбнулся Виктор.

Старинный паркет слегка скрипел под их ногами. Русская старина: самовары, прялки, иконы, пасхальные яйца и другие предметы молча смотрели на потомков.

— Ну-с, молодые люди, прошу к столу! — раздался голос хозяина.

— Минутку, мы сейчас! — весело отозвалась Симона.

Она подвела Одинцова к ванной.

— Перед едой надо помыть руки, — заботливо проговорила девушка, — и вообще…

— Что вообще? — чуть покраснел Виктор.

— После обеда мы пройдемся по магазинам, тебе надо переодеться…

— Я пахну тюрьмой? — напрямик спросил Одинцов.

Девушка встряхнула копной каштановых волос и, посерьёзнев, ответила:

— Просто тебе надо избавиться от этой одежды. Да, она пропахла тюрьмой. Не обижайся…

— Но у меня совсем нет денег. Я не знаю, как уеду в Москву.

Симона посмотрела мужчине в глаза:

— Домой ты всегда успеешь. Мы разговаривали об этом с Василием Петровичем. Деньги ты отдашь мне позже, когда заработаешь.

Щеки Виктора вспыхнули.

Он ничего не ответил, молча прошел в ванную и умылся.

Пара бокалов прекрасного «Bordeaux» чудодейственным образом меняли сознание Одинцова.

Мир набирал краски.

Что-то тягучее, страшное, липкое, неприятное до омерзения оставалось позади. Три месяца тюрьмы слились в один мутный временной поток. И теперь, сидя в этой симпатичной кухоньке в окружении своих соотечественников, принявших живое участие в его судьбе, Виктор чувствовал, что как будто покинул эти неприятные липкие воды и ныряет в звенящий своей свежестью и чистотой горный ручей.

— Ну, за твои будущие спортивные успехи! — поднял очередной бокал Василий Петрович.

— Спасибо…

Все по-русски чокнулись, Симона пригубила вино и вопросительно взглянула на Виктора.

— Три команды, играющие в первенстве Франции, хотят видеть тебя в своих рядах.

— Какие команды?

Василий Петрович вытер салфеткой губы и проговорил:

— Значит так. Первым позвонил мне президент клуба «ISSY — les — MOULINEAUX». Это — пригород Парижа, один из районов. Команда неплохая, крепкая. Затем о тебе спрашивали из «Caissa», что у нас здесь рядом. Мы познакомились в этом месте, ты помнишь. И, наконец, тобою интересуется эмигрантский клуб, за который еще когда-то играл Александр Алехин. Его президентом является мой друг Жорж Гиршманн.

— И, кстати, мой деловой партнер по работе, — добавила Симона.

— А какие условия предлагают команды?

— У всех примерно одинаковые. Они оплачивают тебе дорогу, проживание, и дают еще деньги за игру, правда, не слишком большие. Но что поделать, огромные гонорары бывают здесь разве что у теннисистов и футболистов.

— А вы что посоветуете мне?

— Я бы выбрал на твоем месте клуб Жоржа. Верно, Симона?

Девушка утвердительно кивнула.

Виктор улыбнулся, и, осмелев, поднял еще бокал:

— Спасибо, я так благодарен вам! Что ж, за клуб Александра Алехина!

Виктор Одинцов не узнавал себя в зеркале. Он похудел за три месяца килограммов на десять, осунулся, и в глазах появилось доселе незнакомое выражение.

Немного усталое, опустошенное.

Симона помогла подобрать ему костюм, рубашки, новую обувь, белье. Они вышли из супермаркета, держа в руках пакеты, где лежали старые вещи мужчины.

— Давай! — девушка потянулась к руке Одинцова.

Одежда, пропитанная молекулами тюремной камеры, полетела в мусорный контейнер.

— Ну вот, и отлично! — засмеялась Симона. — Ты теперь выглядишь совсем по-другому!

— Как по-другому? — спросил Виктор, и в этот момент в его душе что-то дрогнуло.

Он еще не осознавал, что в нем просыпалось давно забытое чувство. Симона понравилась ему с первого взгляда, но это было, скорее всего, похоже на констатацию простого факта: девушка необычайно привлекательна.

Точно такое же ощущение испытывал Одинцов, листая, например, каталог мод, где с глянцевых страниц ему улыбались молодые красотки.

— А вот так! Ты стал похож на настоящего джентльмена…

И Симона, взяв свого рослого спутника под руку, направилась к автомобилю, в котором их поджидал Василий Петрович.

— Ну, как? Оцените! — воскликнула она, когда русский эмигрант оторвался от газеты.

— Замечательно! У тебя, я заметил довольно давно, весьма хороший вкус. Щеки девушки порозовели…

Жорж Гиршманн уважительно тряс руку Виктора Одинцова.

— Я рад, что Вы, маэстро, приняли именно наше предложение! — воскликнул он.

— Я не мог иначе, и все благодаря вашим друзьям, — улыбнулся Одинцов. А в мыслях его все чаще мелькало: «Ну, когда же? Когда? Я должен уже зарабатывать здесь! Как стыдно быть на содержании, даже у друзей…» Жорж, Иоланта, Симона и Василий Петрович сидели за большим круглым столом в саду дома Гиршманнов, что находился в 30 километрах за городом. Они подробно отвечали на вопросы Виктора, касающееся различных нюансов его дальнейшего пребывания во Франции.

Для начала необходимо было получить годовую визу в консульстве, что находилось рядом с метро «Октябрьская» в Москве.

Жорж отпечатал на принтере официальное приглашение клуба, а также вручил Виктору специальную лицензионную карточку, дающую право играть в официальных соревнованиях.

— Теперь осталось только одно! — весело воскликнул Жорж.

— Что именно? — повернулся к нему Одинцов.

— Открыть Вам счет в банке. И, надеюсь, он будет пополняться каждый месяц! — улыбнулся президент клуба. — А жить Вы, Виктор, будете, думаю у нас в доме?

— Удобно ли это?

— Без проблем! Комнат много и Вы не стесните нас!

На следующий день Виктор вертел в руках синюю пластиковую карточку банка «Crédit Lyonnais».

Как будто в волшебном сне, не веря своим глазам.

Жорж положил на счет нового игрока его команды небольшую сумму, которая требовалась для открытия счета.

— Так. Все это замечательно, — вслух проговорил Одинцов, — но как мне заработать на дорогу домой?

Тоска по Наташе, Лизе, родным, друзьям с Таганки с каждым часом становилась все сильнее.

Внезапно в голову пришла идея.

Виктор позвонил Василию Петровичу.

— Можно я заберу всё то, что привез с собой?

— Конечно. Ты увезешь это обратно в Москву?

— Нет, я хочу попробовать продать эти вещи в шахматном клубе местным игрокам.

В багаже Виктора, который он оставил на rue Richer, были изумительной красоты шахматы, ручной работы (давний подарок отца), интересные книги, которые весьма ценились среди знатоков.

Одинцов видел, как нередко во время соревнований некоторые участники продают на отдельно стоящих столах шахматную литературу.

— Хорошо, приезжай, я дома.

Виктора любезно приветствовала хозяйка шахматного клуба «Каисса» мадам Шодэ. Несмотря на огорчение в связи с отказом русского игрока выступать за ее команду, пожилая женщина ни единым жестом не выказала свои эмоции.

Василий Петрович на французском попросил хозяйку клуба разрешить Одинцову выставить на продажу принадлежащие ему книги и комплект шахмат.

— Конечно, без проблем! — улыбнулась мадам. — Как раз через полчаса начнет собираться народ на воскресный блиц-турнир.

Спустя час Виктор уже вовсю сражался в пятиминутках с парижскими игроками. Трехмесячное пребывание в стенах Seine Saint-Déni сказывалось. Одинцов нервничал, допускал ошибки и никак не мог выйти в лидеры. Долгое время на первом месте шел югослав Ловачевич, заядлый «блицер».

У него была «набита рука», то есть практически ежедневно, по несколько часов подряд он просиживал в этом клубе, обыгрывая одного любителя за другим.

Шахматисты подходили к столику с выставленными книгами и комплектом, с интересом листали страницы, но пока ничего не покупали. Одинцов мрачнел.

Он не хотел просить денег ни у Василия Петровича, ни у Жоржа, ни, тем более, — у Симоны.

Русский эмигрант, побыв в клубе пару часов, не спеша побрел домой.

— Заходи после окончания! — пригласил он Виктора к себе.

— Спасибо! — Одинцов благодарно улыбнулся старику.

Когда блицтурнир подходил к концу, Виктор обратил внимание на невысокого смуглого человечка, с интересом вертевшегося около столика с книгами. Тот о чем-то поговорил с мадам Шодэ, и хозяйка указала ему на Одинцова.

— Вы продаете? — на ломаном английском спросил человечек.

— Да.

— Сколько Вы хотите за всё? — человечек обвел глазами пространство стола.

Он был одет в дорогой костюм синеватого цвета, на пальцах рук блестели золотые перстни.

Одинцов задумался.

Потом, в уме посчитав примерную сумму, ответил:

— Две с половиной тысячи франков.

— Non, non! — замахал руками смуглолицый. — Слишком высокий прайс! Виктор пожал плечами и пошел, было к своему столику.

Человечек догнал русского игрока и нежно взял его под локоть.

— Я Вам давать одну тысячу кэш, согласны?

Виктор покачал головой и сел за очередной блиц поединок.

Краем глаза он видел, как смуглолицый чуть ли не обнюхивает каждую резную фигурку из комплекта раритетных шахмат.

— Одинцов — Бурей! — громко провозгласила мадам Шодэ, зачитывая пары последнего тура.

«Да, это он!»

Виктор с удивлением рассматривал бывшего чемпиона Москвы. Тот уже давно мотался по разным странам в поисках лучшей доли. Покинув СССР в начале восьмидесятых, Яша (так его звали все шахматисты) побывал и в Израиле, и в США, и еще Бог знает где.

Но осел, в конце концов, в Париже.

«Как он изменился! Я помню его фото в наших журналах и газетах. Черноволосый мужчина, уверенный взгляд, всегда очень хорошо одетый. А что теперь?»

Виктор перевел взгляд на Яшину одежду.

Потрепанный пиджак. Черные, засаленные брюки. Стоптанная обувь. Весь какой-то дерганный, нервный, с лихорадочно бегающими глазами. «Да… вот так частенько заканчивают шахматные профи… Даже первый чемпион мира Вильгельм Стейниц умер в полной нищете. Есть над чем задуматься».

Игра была острой.

Бурей «подкручивал», пожертвовав одну за другой три пешки. Одинцов хладнокровно защищался. Партия переходила в эндшпиль с перевесом Одинцова. Он, гася инициативу противника, отдал назад две пешки и избежал угроз королю.

Бурей вспотел и с каждым ходом все быстрее ударял по кнопке шахматных часов.

Он проигрывал.

В решающий момент, когда Виктор уже хотел, было заматовать короля соперника, над его ухом раздался знакомый голос:

— Temps!

— Oui! — по-французски воскликнул Бурей, указывая пальцем на циферблат Виктора. Красный флажок белых безжизненно повис острием вниз. И в эту секунду рухнул также флаг черных.

— У Вас раньше, — развел руками Яша, — я выиграл.

Виктор поднял голову. Около его столика, довольно ухмыляясь, стоял Моллимард.

— Опять ты… — глухо проговорил Одинцов.

Француз, памятуя об инциденте трехмесячной давности, отошел прочь.

Он что-то стал рассказывать сгрудившимся около него парижанам, изредка кивая в сторону русского шахматиста.

На Одинцова налетел смугленький человечек.

— О’ кей! — воскликнул он. — Две тысячи франков, но у меня нет кэша!

Он похлопал себя по карманам и вытащил чековую книжку:

— Чек! О’ кей?

Виктор кивнул. Открытый счет в Лионском банке давал ему возможность обналичивать выписанные в чеках суммы.

Человечек заполнил бумажку, оторвал ее от книжки и, улыбаясь, вручил ее Одинцову.

Тот повертел чек в руках.

«Все правильно. Сумма две тысячи франков, печать банка, подпись клиента».

Он сгреб все свои шахматные книги, комплект фигур с красивой доской, уложил в большой матерчатый мешок и вручил покупателю.

Блицтурнир закончился.

Получив из рук мадам Шодэ символический второй приз в размере трехсот франков, Виктор, весьма довольный прошедшим днем, уже собирался покинуть гостеприимный клуб, как его окликнул Яша Бурей.

— Да? — отозвался москвич.

— Ты продал книги и комплект арабу.

— И что? — удивленно спросил Виктор.

— Я бы на твоем месте не стал этого делать.

— Почему?

— Ты, я вижу, недавно во Франции.

— Да.

— Поэтому не знаешь, что с арабами лучше не иметь никаких дел.

— Серьёзно?

— Более чем. Проверено на личном опыте. Но у тебя, быть может — все обойдется. Выглядел этот араб весьма респектабельно…

— А что может быть? Он же выписал именной чек.

— Всё может быть, — улыбнулся бывший чемпион Москвы, и, взяв свой пакетик с термосом, вышел из клуба…

— Я еду на работу в ресторан! — постучала в дверь Иоланта. — Ты остаешься дома?

Виктор, который полчаса ждал, пока жена Жоржа соберется в дорогу, моментально ответил:

— Конечно! Ты поможешь мне получить деньги по чеку?

— Хорошо. У меня будет примерно полчаса для этого.

Через пять минут небольшая малолитражка Иоланты вырулила на автобан Париж — Понтуаз.

Французы отличаются быстрой ездой.

В этом Одинцов убеждался много раз. Однако, в отличие от его соотечественников, ведут себя на дороге по-джентльменски. Такого хамства, как на улицах Москвы, здесь нет и в помине.

Иоланта уверенно вела машину.

Виктор скосил глаза на стрелку спидометра. Сто сорок.

Многочисленные развязки на подъезде к столице резко замедлили скорость. Как будто десятки дорог-ручейков вливались в один котлован, в одно большое море под названием Париж.

В банке «Лионский кредит» миловидная девушка, взяв чек из рук Виктора, набрала какие-то цифры на экране компьютера.

Спустя минуту экран вспыхнул красной полосой.

Француженка, все так же мило улыбаясь, что-то быстро проговорила Иоланте.

Та удивленно расширила глаза.

— Слушай, ты у кого этот чек принял?

— У араба одного. В клубе. Хорошо одет был, пальцы веером от золота… Продал ему мои шахматы и книги.

— Он выставил тебе оппозицию.

— Чего выставил? — не понял Виктор.

Он знал понятие оппозиции в шахматах. Это когда в пешечных окончаниях твой король становится напротив монарха противника, и тому невыгодно делать ход.

Но это — в шахматах.

— Оппозицию. Чек свой как будто признал недействительным. Вот сволочь!

— И что теперь?

— По нашим законам можно дойти до суда. И снять с его счета деньги. Но эта скотина знала, что ты ничего не можешь сделать! Твоя сделка противоречит законам. Ты же не имеешь пока права заниматься бизнесом во Франции.

Виктор Одинцов грустно смотрел в потолок.

Надо же! Первый серьезный турнир и — такая беда!

Первая попытка что-то заработать и — провал!

Его обманули.

Как ребенка.

Что теперь делать?

На душу наваливалась тоска. Ему хотелось побыстрее покинуть эту страну и никогда больше сюда не возвращаться.

«Устроюсь где-нибудь в Москве на работу. Люди ищут и находят. А я пытаюсь поймать удачу за тысячи верст от Родины. Зачем это мне надо?» Но перед глазами почему-то вставало лицо Симоны, и Виктор отгонял малодушные мысли.

В первый же день после тюрьмы он с разрешения Василия Петровича позвонил домой.

Жена на удивление говорила с ним холодно.

Кроме упреков в том, что он уехал и забыл свой дом, бросив семью на произвол судьбы, Виктор ничего не услышал.

Разговор кончился тем, что жена в раздражении бросила трубку на рычаг аппарата.

«Куда ни кинь, всюду клин. Они не гонят меня сразу в Москву, но ведь знают же, что у меня нет денег.

А, быть может, правильно делают, что дают возможность самому проявить себя? Как будто бросают в омут: хочешь научиться плавать — выплывай!»

Помощь пришла с самой неожиданной стороны.

На следующий вечер, после фиаско с банковским чеком, в доме Гиршманнов раздался телефонный звонок.

Жорж, поговорив несколько минут с невидимым собеседником, радостно поманил пальцем Одинцова.

— У тебя хотят взять интервью! — воскликнул президент клуба.

— Кто? — поразился Виктор.

— Редактор шахматного журнала. Он хочет услышать твою версию происшедшего в Торси. Уже одно издание написало об этой истории.

— И что же оно написало?

— А! — махнул рукой Жорж. — Ложь, замешанную на французском национализме.

— В смысле? Меня там облили грязью?

— Вроде того. Но аккуратно, с пакостными намеками.

Одинцов задумался.

— А этот журнал, он что — лучше?

— Он всегда был в оппозиции к тому изданию. И мне нравится читать его.

— Так ты советуешь соглашаться?

— Конечно! Ты скажешь там всю правду. И за это тебе еще заплатят деньги!

Все так и получилось.

Симона, вызвавшаяся быть переводчиком, сияла по возвращении домой:

— Я видела, твое интервью очень понравилось редактору! Все будет отлично!

Засунув полученный гонорар в надежный карман, Одинцов помчался на Елисейские поля.

Там, с левой стороны, если смотреть на Триумфальную арку от Лувра, находилось агентство «Аэрофлота».

— Один билет до Москвы, на завтра! — возбужденно крикнул в окошечко Виктор.

Девушка, сидевшая за компьютером, мило улыбнулась:

— Соскучились?

— Еще как! Есть билеты?

— Конечно. Вам экономический класс?

В аэропорту французский пограничник, задержав свой взгляд на страничках паспорта Одинцова, через двадцать секунд вопросительно уставился на Виктора.

Гостевая виза была просрочена.

Возникла безмолвная пауза. Красноречивый взгляд русского говорил:

«Ну что ты, не мужик, а? Бывает, да, знаю — просрочил время. Неужели разборки из-за такой ерунды начнешь?»

Француз внимательно осмотрел Одинцова с головы до ног.

Вкус Симоны при выборе одежды сработал.

«Приличный месье, такие никогда не нарушают визовый режим… странно… ладно…черт с ним!»

И француз хлопнул штампом по страничке паспорта русского.

Аэробус А 310, не спеша разогнавшись своей огромной массой по бетонке аэропорта Шарль де Голь, взмыл во французское небо.

Виктор закрыл глаза и откинулся в кресле.

Наконец то!

Он сегодня будет в Москве!

Дома. В России. На своей Родине.

Он думал за эти три часа полета обо всем.

Быстрым калейдоскопом мелькала его жизнь.

Прежняя. Серо-будничная. Лишь улыбка дочери раскрашивала ее в более радостные тона.

Этот кошмар Торси и Vert Galant.

Он вспоминал Лёху, Юрка и французских заключенных. Его друг, лежащий среди льда тюремного морга, не давал Одинцову право безмятежно улыбаться, забыв обо всем.

Он вспоминал Женевьеву.

Свой выход из неволи.

Новых друзей. Одинцов чувствовал, что должен вернуться, чтобы не подвести их.

Но он бы вернулся в любом случае. Даже, если бы не должен был играть за новую команду.

Глаза Симоны, провожавшей его в аэропорту, заставили бы его это сделать.

Она не поцеловала Виктора на прощание.

Но выражение глаз девушки было дороже любого поцелуя.

Что-то резко щелкнуло в ушах Одинцова.

Самолет снижался.

Миловидная бортпроводница, благосклонно наливавшая Виктору сверх нормы пиво «Будвайзер», наклонилась к пассажиру:

— Пристегните ремень, пожалуйста. Через десять минут садимся.

В микрофонах самолета послышалось:

— Наш самолет приземлился в аэропорту «Шереметьево-2». Температура за бортом плюс шестнадцать градусов…

Его никто не встретил.

— Станция метро «Таганская», переход на кольцевую линию! — привычный голос в вагоне метро вывел Виктора Одинцова из состояния усталой задумчивости.

Его остановка. Знакомая до мелочей.

Ничего не изменилось за эти три с небольшим месяца. Но Виктору казалось, что здесь он отсутствовал вечность. Или, по крайней мере, три года.

Он миновал подземный переход и поднялся на шумную улицу. Августовский вечер мягко стелил волны прохладного ветерка на разгоряченный дневным зноем асфальт.

Огромная пробка перед въездом на Таганскую площадь дымила сотней выхлопных труб. Вот и большой гастроном, куда Виктор ходил за продуктами.

Ого! Как быстро!

Привычные запахи смешивались с ароматами восточного кафе, выстроенного в отсутствие Одинцова.

В нем суетились смуглолицые кавказцы, обслуживая посетителей. Капитализм уверенно наступал на обломки горбачевской перестройки. Виктор перекинул дорожную сумку на другое плечо и ускорил шаг.

Вот показались контуры его многоэтажки. Сладкое волнение сдавило грудь, участившийся пульс отзывался в висках в такт шагам: «Скорее бы… скорее бы…»

Одинцов был расстроен.

Интуиция подсказывала ему, что отсутствие жены в аэропорту неслучайно.

Перед самым вылетом он позвонил домой. Телефон не ответил.

«Где же они были? Где?»

Уезжая в аэропорт, он попросил Василия Петровича еще раз связаться с Москвой и сообщить о времени прилета в Москву.

В подъезде лифт не работал.

Виктор чертыхнулся, поправил сумку и потопал пешком на десятый этаж

На лестничной площадке, отдышавшись, через минуту нажал на знакомую кнопку звонка.

Сердце Виктора учащенно билось, он не ожидал от себя такого сильного волнения перед встречей с родными. Видимо, тот факт, что они не встретили в Шереметьево, подействовал удручающе.

— Кто? — знакомый голос заставил Одинцова обрадовано улыбнуться:

— Я это, муж твой.

Пауза.

Потом равнодушное:

— Сейчас.

Жена стояла на пороге, заспанная, с растрепанными волосами, хмуро глядя Виктору в глаза.

Как будто он вышел во двор вынести мусор и забыл ключи от квартиры. Буднично. Гадко-холодно.

— Проходи, — она посторонилась и, зевая, закрыла рот маленькой ладошкой.

— А где Наташа?

— У мамы.

Виктор медленно вошел в свою квартиру. У него было ощущение, что в ней как-то всё изменилось, с кухни долетали незнакомые запахи, мебель была переставлена, куда-то исчезла их супружеская кровать.

Вместо нее в углу большой комнаты стоял диван, покрытый зеленоватым гобеленом.

Виктор снял обувь, поставил дорожную сумку в угол прихожей и вопросительно взглянул на жену:

— Ну что, Лиза, не радуешься моему приезду?

Та нервно передернула маленькими плечами:

— А что мне радоваться? Явился, не запылился! Еще бы с годик там в своей Франции посидел!

Лиза была красива в девичестве.

Пышные русые волосы, тонкие, вьющиеся, она заплетала в длинную косу.

Мужчины часто смотрели вслед, когда она цокала по асфальту на высоких каблучках, затянутая в модные джинсы, которые подчеркивали ее осиную талию.

В больших серых глазах летали чертенята, Лиза любила посмеяться, поострить, немного поиздеваться над собеседником.

Пофлиртовать с мужчинами.

Вздернутый носик придавал лицу особый шарм, и лишь немного тонковатые губы чуть портили впечатление.

Шесть лет назад они поженились.

После того, как почти полтора года Одинцов ухаживал в своем НИИ за молоденькой секретаршей шефа.

Он, перспективный сотрудник института, увлекся Лизой настолько, что забросил работу над кандидатской диссертацией.

Но потом, когда они сыграли свадьбу, взялся за дело и успешно защитился.

Родилась Наташа, и Виктор сразу почувствовал перемену в жене.

Она как-то по-женски странно охладела к нему. Одинцов ничего не понимал, его попытки серьёзно поговорить на эту тему заканчивались раздражительными криками супруги.

Она отдалялась.

Положение усугубилось проблемами на работе Одинцова.

НИИ разорилось и фактически перестало работать.

Зарплату задерживали.

Лиза устроилась секретаршей в другое место, в одну из первых в стране крупных, перспективных фирм.

Все чаще стали повторяться ситуации, когда семья жила на деньги, получаемые женой.

Теща презрительно коротко разговаривала с ним по телефону, требуя позвать к трубке дочку или внучку.

Виктор мучительно искал выход.

Он не бросал свое страстное детское увлечение — шахматы, занимаясь по вечерам теорией два — три часа в день. По выходным он ехал на Гоголевский бульвар, в ЦШК, и бился там с блицтурнирах с профессионалами. Когда стало плохо с финансами, частенько наведывался в парк Сокольники, где играл на деньги с завсегдатаями или заезжими фраерами.

Он каждый раз что-то выигрывал, но этих средств не хватало.

Лиза всегда следила за модой и любила хорошо одеваться. Данный прискорбный факт предстал перед Одинцовым во всей своей удручающей тяжести после того, как они сыграли шикарную свадьбу.

И Виктор решил сыграть ва-банк, уйдя из убогого НИИ на вольные «хлеба» шахматных профессионалов.

— …Но ты же знаешь, что я там не загорал в Ницце! — возразил Одинцов.

— Знаю! А что мне толку от этого знания! Денег от него не прибавилось! — тембр голоса супруги знакомо повышался:

— Какой толк получился от твоей поездки! В тюряге французской отдохнул, а я тут ребенка должна одна тянуть! Ишь ты, разоделся как дэнди! Одинцов попытался объяснить:

— Ну так получилось, понимаешь! Не сдержался я, когда меня кинули организаторы в Торси.

Лиза резко подняла брови:

— Так получилось?? Не сдержался?? Да просто боишься признаться себе в том, что ты — неудачник!

Виктор вздохнул, прошел на кухню и открыл холодильник.

Он затылком чувствовал холодно-брезгливый взгляд жены.

Достав лежащий на полочке пакет молока, он поставил его на кухонный стол и потянулся за стаканом.

Взгляд Виктора упал на незнакомую стеклянную конструкцию.

— Ты что, стала курить? — удивленно спросил «неудачник», повернувшись к Лизе.

Та, быстро подойдя к буфету, выхватила из рук мужа пепельницу.

— Закуришь с такой жизни! — нервно проговорила женщина, и с громким стуком водрузила стекляшку на подоконник.

Они молчали.

Виктор пил молоко, рассеянно поглядывая в окно. Комок подкатил к горлу, и в груди стало чуть больно от накатывающейся обиды.

Смутное подозрение толчком ворохнулось в его сознании, но он поспешил отбросить это невероятное предположение. Мысли Одинцова снова и снова улетали во французское «вчера»…

Он как будто прибыл сюда из другого мира, незнакомого, красиво-пуга-ющего, строгого и заманчивого.

В этот будничный, пыльный, обыденный и скучный.

Но там, в Париже, он на своей «шкуре» убедился в том, что слова о ностальгии по Родине — не пустой звук

Иногда до отчаяния, нестерпимо больно, эта ностальгия стегала его душу.

И вот он — здесь.

Виктор открыл дорожную сумку, вытащил свои вещи и упакованные в разные коробки подарки для родных. Лиза искоса наблюдала за ним.

— Это тебе! — Одинцов протянул жене набор французской косметики.

— Мерси боку! — раздраженно бросила супруга, и, не заглядывая внутрь упаковки, бросила ее на диван.

— А это я Наташеньке привез — спокойно проговорил Виктор, разворачивая большой пакет с игрушками и одеждой для дочки.

— Ну ну.

— Это твоим родителям, — продолжал Одинцов, вытаскивая два флакона туалетной воды.

— А свою мамочку не забыл? — ехидно спросила Лиза.

— Нет, конечно, — невозмутимо продолжал Виктор, вынимая из сумки запечатанный сверток.

«Интересно, пройдется сейчас, как обычно, в адрес своей свекрови, или смолчит?» — подумал он.

Лиза смолчала.

— Алло! — громко проговорил в трубку Одинцов. — Элеонора Владимировна, здравствуйте!

Голос тещи, нараспев произнесший было жеманное:»Я слушаю-ю…», встревожено смолк.

— Алло, — повторил Одинцов, — это я, Виктор!

В трубке помолчали, потом, наконец, послышалось:

— С прибытием, зятек…

Сарказм, смешанный с презрением.

— Спасибо. Позовите, пожалуйста, Наташу к телефону.

— Наташенька легла поспать, она недавно покушала.

— Я заеду за ней через пару часов.

— Не стоит, наверное.

— Она моя дочь, и мне решать, стоит или нет, понятно!? — телефонная мембрана тещиной трубки физически ощутила стальные нотки голоса Одинцова.

Тепло наполненной ванны успокаивало нервы.

Виктор закрыл глаза, и перед ним опять стремительно понеслись картинки последних месяцев. Они падали на сознание брызгами разноцветной мозаики, причудливо переплетаясь между собою черно-белыми кадрами тюремных мгновений, карими вспышками глаз Симоны, мягкими тенями профиля Женевьевы, радостно-ожидающими всполохами надежд-силуэтов лиц Жоржа, Василия Петровича, других новых знакомых… «Что же здесь случилось? Неужели Лиза изменяла мне?» — опять эта мысль вонзилась в мозг, когда Одинцов смывал с себя белую мыльную пену.

Двоякое чувство владело им в эти минуты. С одной стороны, такая мысль казалась невыносимой, бредовой, неприятно-тяжелой. С другой, — одновременно облегчающей, если смотреть правде в глаза.

Он чувствовал, что его сердцем неумолимо-медленно, но верно завладевает другая женщина. И подтверждение догадки было бы тем дамокловым мечом, который разрубил бы клубок мучающих Одинцова сомнений. И только мысль о любимой дочери заставляла его сердце болезненно сжиматься: разрыв между родителями неизбежно нанесет девочке моральную травму.

Теща с тестем жили в километре от Лизы и Виктора. Он, взбодрившись принятой ванной, решил пешком прогуляться до их дома на Пролетарке. Москва стремительно менялась.

Как грибы после дождя росли новые торговые палатки и павильоны. В бывшей стране всеобщего дефицита зловеще наступал товарный переизбыток, которым так пугали учебники по экономическому социализму. Народ, как ни странно, не выражал возмущения по этому поводу. Разленился, видимо.

Теперь, чтобы купить необходимую вещь, не нужно было с утра мчаться в ГУМ или ЦУМ, интересуясь, что там «выкинули»? И стоять часами в очереди с наслюнявленным химическим карандашом номере на ладони. «Колбасные эшелоны» с провинции канули в прошлое.

Вместо них шли другие, не менее неприятные, как потом оказалось, — составы с южных территорий бывшего СССР.

Москву и другие крупные города заполоняли выходцы с Кавказа.

Тонкий ручеек миграции в брежневские — горбачевские времена превратился в мутный горный поток, захлестнувший Россию.

Гости с солнечных республик чувствовали себя хозяевами на новых местах. Куда ни брось взгляд: вот они, в обычных спортивных костюмах или черных брюках с ботинками в любую жару, невысокие, сидят в характерной позе на корточках; гыр-гыр-гыр — быстрый говор незнакомых восточных слов режет слух, вызывая смутное раздражение.

Виктор шел по левой стороне Воронцовской улицы, которая быстро обрастала офисами различных фирм.

Мимо него, озабоченно обсуждая перспективы своего роста, прошла стайка молодых девушек с одинаковыми пакетами «Орифлейм». Внезапно одна из них остановилась и бойко воскликнула, обращаясь к

Одинцову:

— Мужчина! Хорошую туалетную воду не желаете? Или косметику для жены? Натуральную, из Швеции!

Виктор притормозил и улыбнулся:

— Спасибо, я только сегодня привез ей натуральную из Франции.

— Ого! Счастливая жена у Вас! Эх! И где же я раньше была? — в голубых глазах девушки мелькали веселые чертики.

— Где хорошо, там нас нет, Ленка! — засмеялась вторая. — Все толковые мужики давно разобраны, осталось только то, что в проруби плавает, да вот эти…

И она кивнула в сторону красных «Жигулей», которые медленно ехали вслед группе девчонок рядом с тротуаром.

Из окна высунулись черная шевелюра и горбатый нос размером с автомобильное зеркало.

— Дэвушки, а дэвушки! Садис, подвезем куда надо! — голова вылезла из окна на полметра.

— Спасибо, мы уж как-нибудь сами! — со злостью в голосе проговорила Ленка.

— А может, подъедем? — негромко спросила третья, низенькая полноватая девушка. — До метро еще далеко топать с нашим сумками.

— Ага, сейчас! Ты что, дура? — Ленка покраснела от возмущения. — На прошлой неделе две мои подруги вот так же сели доехать до метро.

— И что? — полюбопытствовала толстушка.

— И ничего хорошего! Вывезли за город и… — Ленка сделала паузу, быстро взглянув на Одинцова, — хорошо, что не убили, еле домой добрались к ночи.

Кавказцы услышали разговор девушек.

Из окна машины раздались грязные выкрики:

— Так вас и надо е***, а потом убивать, сучки драные!

Девчонки, опустив головы, быстро пошли в сторону метро «Таганская». Красная машина продолжала ехать вдоль тротуара, изрыгая отборные ругательства. Сидевший за рулем кавказец не отставал от своего земляка на пассажирском сидении.

И отвлекся немного.

Виктор повернулся, чтобы продолжить свой маршрут до Пролетарки, как через секунду услышал рядом с собой визг тормозов и глухой удар. Инстинктивно отпрянув в сторону, он обернулся.

Увиденная им картина заслуживала пристального внимания телевизионщиков из «Хроники происшествий».

Огромный джип цвета мокрый асфальт буквально смял левый борт и багажник машины гостей с Кавказа.

Жигули напоминали теперь металлическую гармонь, которой нет уже смысла распрямляться для дальнейших путешествий.

Дети гор, увлекшись своими советами и замечаниями в адрес девушек, вывернули влево, объезжая припаркованный автобус и не заметили мчащийся по улице внедорожник Но это было еще полбеды.

Из дверей джипа, не спеша, вылезли три темно-малиновых костюма.

Их вид не сулил гостям столицы ничего хорошего.

И точно — спустя двадцать секунд возмущенно-гортанные крики кавказцев сменились на новые звуки.

Похожие Одинцов слышал в детстве, когда был у бабушки в деревне. Их сосед, тракторист-великан дядя Боря резал таким же большим ножом упитанного хряка по имени Васька.

Виктор позвонил в третий раз, и за массивной металлической дверью наконец-то зашевелились.

Круглое окошечко дверного глазка потемнело: хозяева изучали обстановку на лестничной площадке.

— Это я, Виктор! Открывайте, Элеонора Владимировна! — громко произнес Одинцов.

Он не любил тещу, которая при всяком удобном случае прозрачными намеками пыталась уколоть мужа своей дочери.

Она насаждала тот же матриархат в семье Одинцова, что царил у неё дома. Супруг Элеоноры, невысокий лысоватый бухгалтер был типичным подкаблучником, давно смирившись с этой ролью.

Лизина мама работала администратором одного из столичных театров и считала себя вхожей в богемный круг известных актеров.

За дверью щелкнул замок, и она приоткрылась. В образовавшейся щелке, перетянутой стальной цепочкой, доминировали ярко накрашенные губы.

Словно не узнавая зятя, женщина еще секунд десять смотрела перед собой; наконец она медленно открыла дверь и, повернувшись, пошла внутрь квартиры.

Виктор вошел, снял обувь и посмотрел на себя в большое зеркало в прихожей.

«Так. Только спокойнее. Без эмоций… Девочка моя!»

— Паааа-па-ааа!! — громкий крик Наташи, наверное, слышал весь дом. Девчонка, стремглав пронесшись по коридору, повисла на шее отца.

Родное тельце, знакомый запах волос.

У Одинцова забилось сердце. Дочка прижалась лицом к его груди, и, казалось, слушала эти удары.

Наконец, Виктор осторожно опустил девочку на пол и, присев, заглянул ей в глаза:

— Ну, как ты тут без меня?

— Почему тебя так долго не было? — обиженно надув пухлые губки, вопросом на вопрос ответила дочка.

— Так получилось, Наташенька, я хотел раньше приехать, да не смог.

— Ты сидел в тюрьме? — без обиняков спросил ребенок.

Одинцов бросил быстрый взгляд над головой девочки.

Элеонора Владимировна, поджав накрашенные губы, наблюдала за внучкой и зятем. Из-за ее спины выглядывал тесть.

— Здравствуйте, Семен Павлович!

— Здравствуйте, Виктор — тихо произнес родственник, — с возвращением…

— Спасибо — Одинцов выпрямился, протянул руку к небольшому пакету.

— Вот, для вас подарки из Парижа.

Виктор чувствовал себя неловко. Вопрос Наташи как бы вернул его к реальной действительности, заставил посмотреть на себя глазами своих родственников.

Да, он уехал за границу заработать деньги, а вместо этого сел в тюрьму, заставив всех переживать за него.

— Благодарствуем! — в каждой букве брошенного тещей слова было столько яда, что, вероятно, хватило бы для изготовления целой партии целебных лекарств.

— А мне подарок? — глаза девочки расширились от удивления и обиды.

— Твои подарки я оставил дома. Сейчас мы пойдем туда, и ты их получишь.

— Ура! — Наташа запрыгала на одной ноге. — А что ты мне купил?

— Много чего. Там увидишь…

— Ну что, папа, ну что? — затеребила рукав дочка. — Скажи, пожалуйста! Извечное любопытное женское нетерпение. Оно начинается с момента, когда прекрасный пол начинает членораздельно разговаривать и заканчивается лишь с прекращением этой функции организма.

— Игрушки, одежда, придем, и все получишь!

— Ура! Как здорово! — Наташа заглянула отцу в глаза и снова посерьезнела:

— А ты похудел, папочка. В тюрьме плохо кормили тебя?

— Кто тебе сказал, что я был в тюрьме?

— Бабушка. И мама тоже говорила. А мы большой диван купили, знаешь?

— Да, видел.

— А что, теперь мы будем жить все вместе?

— Как все вместе? — не понял Виктор.

— Ну, вместе с дядей Гогой. Это он притащил нам красивый диван и стал жить в нашей квартире.

Виктор почувствовал, как кровь отхлынула от его лица.

— Папочка, ты чего? — пятилетняя дочь снова дернула за рукав. — Ты обиделся, да?

Элеонора Владимировна смотрела куда-то вбок. Подкаблучник бочком засеменил в другую комнату.

— Наташа, попроси бабушку собрать твои вещи, — Одинцов не узнавал своего голоса.

— Да! Бабуля! Где мои платья и ботинки? Мы уходим с папочкой! — девочка забегала по комнатам, выискивая свою одежду.

Дома все обошлось без эксцессов.

Виктор по дороге от Пролетарской до Таганки решил: никаких разборок сегодня. Пусть дочь порадуется в полной мере его возвращению и подаркам.

Наташа радостно вскрикивала, когда отец вынимал одну вещь за другой из своей сумки.

Она мерила обновки, вертелась перед зеркалом, — впервые в жизни в ней проснулась маленькая женщина.

Лиза холодно наблюдала за происходящим.

Виктор несколько раз встречался с нею взглядом. В глазах жены он не видел ничего, кроме равнодушного любопытства: «Узнал уже или еще нет?»

Спать легли порознь.

Одинцов явственно ощущал новое чувство, возникшее к жене за последние несколько часов. Он как-то по особенному ярко представил соседа Гогу, лежащего на его супруге с вожделенным выражением на смугловато-сладком лице.

Виктору казалось, нет, даже не казалось, а он был уверен в этом: новые запахи на кухне и в квартире шли от соседа, с которым он не раз сидел за одним столом, отмечая какой-нибудь праздник Именно его приторный аромат: смесь дешевой туалетной воды с запахом сигаретного дыма он почувствовал, когда переступил порог своего жилья после четырехмесячного отсутствия.

Лиза едва заметно хмыкнула, когда Виктор забрал свою подушку с дивана и бросил ее на узкую кровать в соседней комнате.

«Знает»…

Он лежал, заложив руки за голову, и смотрел в потолок Сон не шел. Было слышно, как беспокойно ворочалась жена на новом диване, по модному разложенному «вперед».

Наташа уснула в детской, едва ее голова коснулась подушки. Слишком много впечатлений за этот длинный день.

Семья Одинцова рушилась.

Он не знал, что холодность Лизы по отношению к нему давно имела своё простое объяснение. Она, задерживаясь на работе дольше обычного, уединялась в комнате отдыха со своим новым шефом.

Женщины не любят неудачников.

А такие, как Лиза, терпеть их не могут.

Даже, если мужчина красив внешне, высок, строен, и нравится другим дамам.

Век декабристских жен давно канул в небытие. Новые времена, новые ценности.

Изуродованная десятилетиями строительства коммунизма психология женщин.

«Чтобы было все, как у людей…»

Любым путем, даже переступая через моральные и нравственные нормы. «Не нае…ешь — не проживешь…, хочешь жить — умей вертеться…»

«Вертеться» Одинцов не научился.

Вертлявый Гога, приземистый брюнет с бегающими глазками и слащавой улыбкой, обошел его на этом нелегком вираже жизни.

Виктор встретит его на следующий день на лестнице, поднимающегося вверх с пустым мусорным ведром.

Никаких свидетелей, все по-мужски.

Ведро вместе с Гогой с грохотом покатится с четвертого этажа на третий.

— За что? За что? — по-заячьи закричит сосед, когда Одинцов молча ударит по ненавистной харе.

Участковый, вызванный испуганными жильцами, доставит Виктора в районное отделение милиции.

Оперативный дежурный, улыбчивый капитан лет тридцати, задав с десяток вопросов, засмеется и бросит недописанный протокол в корзину:

— Неужели сидел во французской тюрьме? Вот дает! Первый раз вижу драчливого шахматиста! Ну а насчет того, что рогами боднул соседа — уважаю! Молодец, так и надо! За это я на твоем месте еще хуже бы измордовал!

Вернувшись домой, Одинцов впервые за шесть лет супружеской жизни увидел в глазах жены откровенный страх.

— Хочешь разводиться со мной? — спросила она вечером на кухне, когда Одинцов молча доедал приготовленный ею плов.

— А мы уже фактически развелись, — холодно сказал он, — ты не смогла подождать всего четыре месяца.

— На свою мать намекаешь? — со злостью в голосе проговорила Лиза. Мать Одинцова по полгода и больше ожидала возвращения с рейса мужа, штурмана дальнего плавания.

Ждала честно, не обращая внимания на заигрывания мужчин.

Она была красивой женщиной. И Виктор получился точной её копией. «Если сын похож на мать — счастливым будет» — народная примета не сбывалась пока у Одинцова.

— А ты знаешь, мне ничуть не жаль, что так получилось, — внезапно для себя спокойно проговорил Виктор.

Лизины брови дрогнули.

— Даже так?

— Именно. Я как будто чувствовал там, за границей, в этой тюрьме, что ты забываешь меня с кем-то. Но не думал, что этот слащавый пентюх окажется им.

— Может, ты там себе француженку приглядел, а? — с вызовом бросила жена. — За четыре месяца-то можно столько успеть!

Одинцов молча поднялся из-за стола и пошел в комнату.

Завтра его ждало новое испытание.

Он должен был сдать документы на визу в посольство Франции…

Очередь двигалась мучительно медленно.

Двое полицейских, одетые в голубые рубашки, стояли перед круглой «вертушкой», которая была вмонтирована в высокую металлическую ограду, и внимательно проверяли документы российских граждан. Почему-то большинство в очереди составляли женщины.

Рядом расположились столики страховых компаний, без их полисов бумаги в посольстве не принимались.

Система по отбору денег у граждан, желающих посетить Западную Европу, была налажена безукоризненно.

Места в этой длинной цепочке россиян продавались: ловкие личности заходили в конец очереди и негромко предлагали за определенную плату оказаться в самом начале.

У вертушки каждые пятнадцать — двадцать минут вспыхивали конфликты.

Люди завистливо косились на обладателей машин с красными номерами, которых впускала внутрь бесшумно открывающаяся металлическая решетка.

Французы, работники посольства.

— Отонде! Отонде! (Подождите!) — восклицал полицейский под напором страждущих заполучить заветную визу.

«Боже мой! Неужели сегодня не попаду внутрь?» — Одинцов взглянул на часы и поморщился.

— Вы здесь не стояли!! — раздался истошный женский вопль. — Отойдите! Виктор вытянул шею и увидел, как двое высоких парней, нагло работая локтями, втискиваются в плотно стоящую массу людей перед самой вертушкой.

Очередь колыхнулась назад.

— Ааааааааа!! — продолжала кричать женщина. — Не пропущу!! Больно!! На глазах у всей толпы завязалась короткая потасовка. Французы в голубых рубашках молча оттеснили людей назад и захлопнули металлическую дверь перед вертушкой.

— Фини! — один из них сложил руки крест-накрест, выразительно посмотрев на несчастных людей.

Очередь заволновалась.

— Как так?? Еще полтора часа должны запускать!

Полицейские, пожав плечами, с улыбкой удалились в темно-красное здание посольства.

— Ну вот, добились!! Из за вас теперь никто не попадет сегодня! Наглецы! — раздалось сразу несколько выкриков из толпы.

Молодчики, криво улыбаясь, полезли назад, протискиваясь сквозь разгоряченную массу тел.

Их пару раз ткнули в спину, но они не посмели ответить ударами, почувствовав настроение толпы.

Она готова была разорвать их на части.

Одинцов тоскливо смотрел на архитектурные выкрутасы строителей здания посольства: крыша его причудливо изгибалась, и в некоторых местах была сделана из плотного стекла.

Спустя сорок минут охранники вышли из здания и снова открыли узкие металлические ворота перед вертушкой.

И сразу за заветную ограду попало человек двадцать, очередь заметно продвинулась вперед.

Виктор теперь находился между черными стальными прутьям с острыми наконечниками и метровым металлическим заборчиком, поставленным слева как препятствие для наглых граждан.

Счастливчики, сдавшие документы на визу, пробирались через отдельный выход рядом с решеткой для машин.

Спустя полчаса полицейские вновь открыли путь к вертушке.

Виктор заволновался.

Перед ним стояли одиннадцать человек «Неужели не пройду?»

— Десять! — скомандовал старший из полицаев, и спустя полминуты перед носом Одинцова хлопнула заветная дверца.

— Всё сегодня! — на ломаном русском произнес француз и повернулся к очереди спиной.

— Ну, надо же! — чуть не плача воскликнула миловидная девушка перед Виктором. — Второй раз подряд перед самым носом закрывают! Хоть в шесть утра очередь занимай!

Стоявшие позади вышли к вертушке, образовав плотную толпу из сорока человек

— Давайте список на завтра составим! — предложила низенькая полная дама в экзотической шляпке красного цвета.

— А что толку? — хмуро отозвался стоявший за Виктором высокий мужчина интеллигентного вида. — Рано утром придут и встанут все заново.

— Надо от нас людей дежурить поставить! — не сдавалась Красная Шапочка.

— Ну да, ночью кто будет стоять? — недоверчиво протянули сзади. — Лучше договориться, что кто-то приедет сюда со списком в пять утра и уже никого не впустит вперед! А остальные к семи — восьми подтянутся… Москвичи с машиной?! Есть желающие? Вы тогда первые в десять утра пройдете!

— Есть! — из плотного кольца людей поднялись вверх две руки.

На том и порешили.

Дама-активистка достала большой лист бумаги, и через десять минут список был составлен.

— Ну, не подведите нас! Утром — как штык здесь! — воскликнула она, передавая лист двум отчаянным бедолагам.

— Не подведем! — заверили те, и очередь медленно разошлась.

— Ты понимаешь, что наделал своей поездкой!? — друг Одинцова Костя, опрокинув очередную рюмку водки, вопросительно уставился на Виктора.

«Так. Барьер, за которым развязывается язык, преодолен. Интересно, что он мне дальше скажет?»

Бывший одноклассник, наколов на вилку маринованный огурчик, смачно захрустел, закусывая.

Прожевав, развил тему дальше:

— Ты оставил женщину, симпатичную, между прочим (указательный палец вверх, назидание — напоминание), а сам? Ни ответа, ни привета! Ку ку! Поминай, как звали!

— Я не мог сразу сообщить о случившемся, — глухо произнес Виктор.

— Не смог он! Да! Какой-то дед позвонил и рассказал, что тебя замели в тюрягу! Представляешь, каково нам было узнать? Собирался вернуться, как говорят, со щитом, а получилось — на щите! Завязывай, брат, ты с этими шахматишками! Наливай! Что не пьешь совсем?

Виктор снова наполнил его рюмку, плеснул немного себе.

— Ну, а Гога давно, я заметил, клинья к ней подбивал. Только ты за порог

— он уже шасть обхаживать Лизку! Деньга то появилась у него, сигаретный ларек держит рядом с метро, сам понимаешь…

Костя затянулся сигаретой и продолжил:

— Бабы, они как? Есть у мужика мани — сразу к нему! Нет — поворачиваются задом! Так что мотай на ус! Что ты там заработаешь в этой Франции? Гроши! Ты же не Каспаров или Карпов? Только они гребут миллионы лопатой! А остальные?

— Остальные тоже неплохо выигрывают, ты просто не знаешь. Первая сотня, во всяком случае, — возразил Одинцов.

— Да брось ты, Витюха, дохлое это дело! Давай вот лучше вместе какой-нибудь бизнес завернем! Объединим, так сказать, твои и мои скромные капиталы! Ну, за успех нашего безнадежного дела!

И Костя лихо, лишь раз глотнув, влил сорокаградусную в свой желудок

— Хор-р-оша! — крякнул он. — Люблю анисовую! — хозяин обшарпанной квартирки, расположенной рядом с таганской церковью, был в отличном настроении. Он, узнав, что Одинцов вернулся, тут же позвонил школьному другу и потребовал предстать пред его светлыми очами.

— А насчет Лизки я тебе советую сделать ей полную амнистию! Ну, загуляла дура, с кем не бывает! У вас же девчонка растет. Я ют, тоже бывалоча, погуливал от своей. Та узнает, поорёт, побесится и потом простит. Жизнь, брат, сам понимаешь! Ты куда??

— Спасибо, Костян, за угощение, но мне пора, — Виктор двинулся в сторону прихожей.

— Обиделся, что-ли? Да ладно тебе, на обиженных воду возят! Мы еще даже первый пузырь с тобой не раздавили, а ты уже… — он осекся под тяжелым взглядом Одинцова.

— Прощай!

— Ну, бывай, шахматист…

Когда за Виктором захлопнулась дверь, он услышал, как бывший друг пьяно пробормотал:

— Ишь, гордый какой! Ничего, жизнь еще тебя пообломает!

В восемь тридцать утра Одинцов шагал по узкой улочке между МВД России и Центробанком, уже издалека он увидел привычную толпу у ворот посольства Франции.

Красная Шапочка командовала народом, громко зачитывая заветный список.

— Одинцов! — Виктор не дошел да вертушки двадцать метров, но вовремя откликнулся:

— Здесь!

— Опаздываете, молодой человек! — жеманно протянула дама, и поставила галочку напротив очередной фамилии.

У трех овальных окон внутри посольства, куда под стекло люди совали документы, образовались свои небольшие очереди.

Многие заметно нервничали.

— Как Вы думаете, дадут или откажут опять? — взволнованным шепотом проговорила та девушка, которая накануне стояла впереди Виктора.

— А почему они должны отказать? — недоуменно спросил Одинцов.

— Понимаете, еду одна, и французы думают, что такие, как я, хотят там просто выйти замуж и остаться! Уже не только мне отказали по этой причине.

— Какой маразм, — улыбнулся Виктор, — наоборот, они должны бы радоваться, что такие красивые женщины из России выходят там замуж!

— Ну, скажете прямо… — девушка зарделась, ей было приятно услышать такой комплимент от высокого, симпатичного блондина.

Служащие посольства заняли свои места. Виктор через голову девушки увидел, как на стул рядом с компьютером уселась француженка лет сорока с холодным, непроницаемым лицом. Уголки ее губ презрительно опустились, когда она просмотрела бумаги соседки Одинцова по очереди.

— Скорее всего, Вам откажут! — заглянула служащая в окошечко. — Будете сдавать?

— Ну почему, почему? — заволновалась девушка. — Я к своей подруге же еду!

— Да, едете к подруге, которая вот так гостевую визу получила на месяц и осталась там, — скользнув изнутри невидящим взглядом по людям, мадам небрежно бросила документы на отдельный столик.

«Мда… а если они здесь уже знают о происшествии в Торси? — с тревогой подумал Виктор. — Так и завернуть могут, не разговаривая особо…» Настала его очередь просунуть бумаги в щель под стеклом.

Служащая взяла их и стала читать.

Виктор следил за мимикой ее лица.

— Вы шахматист? Я вижу, здесь просят на год дать Вам визу — мадам строго взглянула через окошко.

— Да, именно так.

— Тогда, тогда… — француженка пошевелила губами, напряженно думая, как бы отшить этого русского.

Придумала.

— Тогда Вы должны эту бумагу заверить в мэрии по месту жительства вашего президента клуба! — безапелляционно заявила мадам и жестом, не терпящим возражений, сунула бумаги Одинцова обратно.

— Как же так? — растерянно проговорил Виктор. — Мне сказали, что…

— Следующий! — выкрикнула стерва, смотря сквозь Одинцова.

«Ну, ничего себе! Что же теперь делать? — с этими мыслями он отошел от окна. — Звонить Жоржу, чтобы тот делал новое приглашение, заверял его, а потом высылал? Так же минимум месяц пройдет! А мне уже играть через две недели! Что делать… что?»

Внезапно его взгляд упал на другое окошко. Около него стоял всего один человек, тот самый интеллигент в хорошо скроенном костюме. Он о чем-то вежливо разговаривал с молодым французом в очках.

Лицо работника посольства показалось Одинцову приятным.

«Была — не была! Не уходить же вот так, несолоно нахлебавшись…»

И Виктор, опасливо покосившись на окошко с неприветливой мадам, зашел с другой стороны, чтобы та не увидела его снова.

— Месье? — улыбнулся молодой француз.

— Бонжур! — ответил Виктор и двинул во второй раз свои бумаги. Молодой человек углубился в чтение.

— О! Я тоже люблю шахматы! — улыбнулся он и с интересом взглянул на Одинцова. — Вы профессиональный игрок?

— Да, но только начинаю карьеру.

«Тише ты… тише, а то «грымза» услышит…»

— Отлично! Желаю успеха! — и очкарик что-то написал на анкете Одинцова.

Эта подпись была пропуском в мир западных профессиональных шахмат.

Если бы француз знал, какого «джина» он выпускает из бутылки… Впрочем, в этот момент и сам Одинцов даже приблизительно не представлял будущие масштабы своего «крестового похода» за спортивной славой.

В жизни очень многое решает случай.

Хотя многие утверждают, что случайностей — не бывает.

ЧАСТЬ 4. ИГРА БЕЗ ПРАВИЛ

Французский аэробус заложил крутой вираж влево, и Виктор увидел, как под его большим крылом поплыли новостройки Химок и Митино. Москва медленно отдалялась огромной белесой пластиной, состоящей из нагромождения бесчисленного количества домов. Где-то там, посередине этого образования оставался его дом, пятилетняя Наташа, которая, проплакав весь вечер накануне отъезда Одинцова, перед сном все же отпустила папочку в далекую, загадочную страну под названием Франция.

В нагрудном кармане Виктора лежал заграничный паспорт с визой-мечтой российского гражданина.

Многократная, на год.

Теперь он мог хоть каждый день летать туда — обратно, и ни одна пограничная собака не смела бы воспротивиться этому.

Одинцов вспомнил период, когда разрешение на выезд давал пресловутый ОВИР. И как в Шереметьево-2 мальчишка-пограничник нагло вымогал взятку, ссылаясь на якобы нечеткий штамп этой организации.

Виктор сначала пытался возмущаться, но потом понял, что вот вот самолет улетит без него, и потеря действия билета с фиксированной датой тарифа Апекс обойдется куда дороже. Сунув вымогателю в зеленых погонах пятьдесят долларов, Одинцов стремглав помчался по холлу аэропорта к заветному коридору — входу в самолет.

Там, плюхнувшись в кресло, внезапно ощутил сильнейшую боль в коленном суставе.

Нервы.

Они ничего не решили с Лизой. На ее попытки поставить все точки над i, Одинцов хмуро отвечал:

— Мне не до этого сейчас. Через месяца полтора — два я должен вернуться, тогда будет время разобраться во всем.

— Но ты, как я понимаю, хочешь развестись со мной? — не отставала жена.

— Я хочу пока одно. Чтобы этот додик больше не ступал на порог нашей квартиры. Тем более, в присутствии Наташи. Ты поняла?

Лиза промолчала.

Если бы Одинцов умел читать мысли жены, то в ту же секунду запустил чем-нибудь в ее голову.

Она обдумывала вариант сделки со знакомой чиновницей, который иногда возможен при длительном отсутствии одного из супругов.

Показания соседей, что муж сидит за рубежом в тюрьме, ей были обеспечены.

Развод без суда, выписка пропавшего человека из квартиры.

За взятки, естественно.

— Ну, как там Москва? — весело спросила Иоланта, разгоняясь до ста сорока по трассе, ведущей из аэропорта имени Шарля де Голля в местечко под названием НегЫау, что в переводе означает «воробушек».

Именно там жила семья Жоржа, за клуб которого должен был выступать Виктор.

— Стоит Москва, куда она денется, — улыбался гость.

— Как семья, дочка?

По лицу Одинцова пробежала тень. Иоланта заметила это.

— В порядке, — бесстрастно произнес он. Потом подумал и задал мучавший его вопрос:

— А где Симона? Встретить не хотела меня?

— Симона? Её сейчас нет в Париже. Она позвонила три дня назад и сказала, что уезжает по работе в Лондон. Просила передать тебе привет — улыбнулась полька.

— А когда вернется, не сказала?

— Недели через две. Ты, если будет скучно, приезжай вечерком в наш русский ресторан.

— А что там? — вопросительно взглянул на женщину Виктор.

— У нас не загрустишь! — засмеялась Иоланта. — Там себе быстро подругу подыщешь, если есть желание…

Одинцов немного насупился.

Потом смягчил выражение лица: «Черт! Что же я? Она ничего не знает о моем отношении к Симоне. Думает, наверное, что пора бы мне и развлечься в Париже. Да, однако, ты, дорогой товарищ Одинцов, давно не обладал женщиной, давненько…»

…Виктор, сделав очередной ход, подошел к большому окну красивого помещения, в котором проходил первый матч его команды в новом сезоне. «Боже ты мой! Я играю в первенстве Франции, на первой доске. И вот она — Эйфелева башня так хорошо видна отсюда, совсем рядом… Не сон ли это?»

Его соперник из команды «Clichy», хорватский мастер Миланович, надолго задумался.

Одинцов «попридавливал», как выражаются шахматисты.

За длинным рядом сдвинутых столов сосредоточено сидели семь пар игроков. По шесть мужчин и одной женщине с каждой стороны. В команде Одинцова играли четыре француза, пятым был давно осевший в этой стране добродушный немец по имени Клаус. На женской доске восседала некрасивая, полноватая француженка, которую звали Матильда. Жорж нервно курил, выходя в коридор, и там негромко обсуждал положение на досках с сухоньким, приятным старичком по имени Евгений Евгеньевич. Тот был известной личностью в среде русских эмигрантов. Молодой ученый химик, он не успел в 41-м покинуть осажденный Киев и оказался в оккупированной зоне. Когда немцы отступали, они принудили ученого уйти вместе с ними.

Так он оказался «предателем», «отщепенцем», и, дабы оправдать эти наклеенные на него советской пропагандой ярлыки, успешно работал в небезызвестном журнале «Посев».

Матч подходил к концу.

Счет был равный 3:3. Игроки команд сгрудились вокруг столика Одинцова.

Ладейное окончание, явный перевес русского шахматиста.

Виктор встревожено посмотрел на поднимающийся флажок циферблата.

«Семь ходов до контроля… семь ходов, только бы не ошибиться… еще чуть-чуть и победа… вот она… близко…»

…Раз! Раз!

Хорват отвечал, не задумываясь. Его единственный шанс был в том, чтобы не дать этому настырному русскому времени на размышления.

…Раз! Раз!..Раз! Раз…

Щелчки кнопок часов сухими звуками вылетали из окна на парижскую улицу.

«Ну… ну… Ах!!!»

Виктор откинулся на стуле. Его соперник, радостно подскочив, сделал заготовленный ход.

Ловушка! Он поймал русского в хитроумно подстроенную западню, и теперь всё! Ничья!

Спасительный «вечный шах»!

Вокруг зашумели.

Виктор повернул побледневшее лицо в сторону Жоржа и Евгения Евгеньевича, виновато развел руками.

Те ободряюще улыбнулись и поспешили к столу:

— Ничего, Виктор! Отличная игра! Не расстраивайся, все бывает в цейтноте!

Первый блин — комом.

Игроки клуба, возбужденно переговариваясь, вышли на улицу.

— Они говорят, что очень рады тебе, ты чуть не выиграл у Милановича, он очень сильный мастер, — тронул Одинцова за локоть Евгений Евгеньевич.

— И я рад, что команде понравилось, жаль только, что ошибся в конце.

— Ничего, ничего! — засмеялся старичок — Успеешь еще выиграть.

— Ну, как обычно!? — воскликнул Жорж, обращаясь ко всем.

— Конечно…

Шахматисты быстро расселись в три автомобиля и поехали друг за другом по вечернему городу.

— Мы куда сейчас? — обернулся Одинцов к Жоржу.

— В ресторан, у нас такая традиция: после каждой игры ужинаем, все вместе, — улыбнулся президент клуба.

Мелькали огни парижских бульваров. Сентябрьский ветерок слегка ворошил листья на деревьях, они падали на асфальт, поднимаясь затем вверх из под колес проносящихся машин. Сверкали вечерним освещением красивые витрины магазинов, за стеклами кафе и ресторанов сидели люди, и на их столиках уютно горели маленькие стеклянные свечи.

Радостное возбуждение царило в душе Одинцова. Ему дали шанс проявить себя, предложив сразу доску лидера команды, и он не подвел!

Le Komarov уже был почти заполнен.

— Сюда! Сюда! — воскликнула Иоланта, увидев припозднившихся гостей.

— Тереза, накрой стол!

Приказание относилось к молоденькой официантке, польке, которая приехала на заработки из Варшавы.

Виктор с любопытством огляделся.

Жалобно пела скрипка, под гитарный перебор цыганский голос исполнял какой-то романс.

Гости шумно разговаривали, и вентиляция не успевала разгонять клубы синеватого табачного дыма.

Восемь человек сели за накрахмаленную скатерть и взяли меню.

— Ты не беспокойся, — негромко сказал Жорж, — заказывай что хочешь, потом мы все подсчитаем и разделим на семь. Платить тебе не надо.

— Почему? Неудобно как-то… — возразил Одинцов.

— Ты гость, а с гостей у русских не принято брать, не так, что ли? — засмеялся президент клуба.

— Ну, хорошо — неуверенно произнес Виктор.

Официантка принесла заказанные блюда, и ужин начался. Евгеньич, (так теперь про себя называл симпатичного старичка Одинцов), расположился слева и быстро переводил наиболее интересные фрагменты беседы по-французски.

Жорж налил полный бокал «Бордо» и встал.

— Предлагаю тост за нашего новичка, Виктора Одинцова! — провозгласил он. — За укрепление клуба!

— Виват! — поддержали французы и потянулись чокаться с новобранцем.

За столиком становилось все веселее. Игрок номер два по имени Патрик, работающий адвокатом, перегнувшись через стол, доказывал Виктору, что тот может подать в Страсбургский суд на организаторов Тогсу, так как они сочинили явную фальшивку, опорочившую русского игрока.

— А… — только махнул рукой Одинцов, — пошли к черту! Некогда мне по судам мотаться!

Евгеньич перевел.

Француз недоуменно посмотрел на собеседника и проговорил:

— Но надо же всегда бороться за свои права! У нас это принято!

— Там видно будет. Может быть, я сделаю то, о чем Вы говорите.

Француз дружелюбно улыбнулся и успокоился.

Тереза, слегка коснувшись пышной грудью плеча Одинцова, поставила перед ним большую тарелку с диковинным кушаньем.

— Это мне? — беспомощно оглянулся Виктор.

— То Вам, — улыбнулась официантка, — доброго аппетита.

Одинцов с изумлением смотрел на тарелку.

Устрицы!

Евгеньич незаметно толкнул его локтем:

— Возьми лимон, выжми сок внутрь раковин. Потом маленькой вилочкой доставай эту массу.

Он, быстро посмотрев по сторонам, засмеялся:

— Это Жорж — шутник хочет тебя проверить, как ты будешь кушать незнакомое блюдо!

И весело погрозил сухоньким пальцем похохатывающему президенту.

Во рту Виктора запахло океаном.

Выпитое вино бодрило и одновременно расслабляло. Он замечал обращенные в его сторону мимолетные женские взгляды с разных столов, Матильда, сидевшая напротив, не стесняясь, в упор рассматривала новичка. Все люди вокруг казались милыми, добрыми, замечательными.

После четвертого бокала Одинцов почувствовал, как голос его неудовлетворенной плоти многократно усиливается.

Прикосновение груди Терезы вызвало мгновенное желание, толчками отозвавшееся в низу живота.

Еще вчера, засыпая в доме Жоржа, Одинцов мучительно боролся с внутренними призывами самоудовлетворить себя.

Четыре с половиной месяца воздержания терзали его организм.

Вечеринка подходила к завершению.

Довольные французы, оплатив свои счета, покинули ресторан. За соседними столиками слышалась русская речь, и Одинцов чуть приподнялся, высматривая соотечественников.

Шестеро парней сидели и пили «Столичную» из больших пузатых бутылок со стеклянными ручками.

— Ну что, Сеня? Слабо тебе сегодня по плас Пигалю прошвырнуться? С последнего раза остался еще запал?

Парни дружно заржали, видимо вспоминая пикантные подробности похода по французским девочкам легкого поведения, что обычно ждут клиентов в этом районе за барными стойками.

— Все путём! — бодрился Сеня. — У меня порох в пороховницах завсегда имеется!

— Ага. Когда сухой, а не смоченный литром водки!

Компания грохнула так, что во всем ресторане качнулись язычки пламени от свеч, стоящих на столах.

— А не пройтись ли нам, пацаны, сегодня по рю Сайт Дени? А? Там, говорят, классные девочки после девяти вечера выходят!

И соотечественники шумно стали обсуждать предстоящую фривольную прогулку.

Виктор откинулся на стуле, и его сознание снова пронзило невыносимое желание.

«А что, если и мне?»

Он сначала отбросил, было эту шальную мысль, но она, словно надоедливая муха, вновь и вновь возвращалась к нему.

Он почти не слышал, что ему говорят Евгеньич с Жоржем, подсевшая за столик Иоланта. Сухое «Бордо» ласково брало Виктора в свои объятия. «Быть в Париже и не попробовать француженку? Что я, не мужчина что ли? Но… Симона… Симона…»

Виктор прикусил нижнюю губу и сморщился.

«А что Симона? Она далеко, не встретила меня, и вообще, неизвестно, что у нас с нею получится… Эх, была не была, пойду, прогуляюсь, а там — посмотрим!»

— Ну что? Пора? — Жорж вопросительно посмотрел на Одинцова.

— Вы езжайте, а я хочу еще пару часов побродить по Парижу, — ответил новобранец, — на последний поезд с Сен-Лазар успею. Не возражаете?

— Без проблем, мы входную дверь не станем закрывать. Или можешь приехать сюда к полуночи, и доберешься домой вместе с Иолантой — сквозь сигаретный дым проговорил президент клуба.

Виктор встал из-за, стола и вежливо попрощался с новыми знакомыми.

Спустя полчаса, преодолев примерно тот же маршрут, что и Симона после памятного побоища в русском ресторане, Одинцов вышел на улицу Saint Denis.

Он шел мимо «ночных бабочек» Парижа, делая вид, что они абсолютно безразличны ему. Проститутки провожали его заинтересованными взглядами, а три или четыре из них сделали попытки заговорить с высоким, симпатичным блондином.

Несколько раз Одинцов видел, как мужчины подходили к путанам и весело начинали болтать с ними. Он слышал обрывки этих разговоров и понимал, что идет небольшая торговля одновременно с легким флиртом. Когда договаривающиеся стороны сходились в цене, парочки исчезали в узеньких улочках, пересекающих главную магистраль продажной любви. Цзи или четыре раза внутри Виктора как будто натягивалась невидимая струна: длинноногие полуобнаженные красотки провожали его манящими взорами.

«Что я? Так и буду ходить здесь как дурак? А, впрочем, может, и в самом деле я заслуживаю такого определения? Чем я лучше вот этих французи-шек? Плюнуть на все и пойти опять в ресторан, время еще есть!» Внезапно кто-то тронул его за локоть.

Одинцов резко обернулся.

— Ба! Кого я вижу! — воскликнул до боли знакомый мужчина. — Сосед по очереди!

«Интеллигент», который стоял сзади Одинцова на сдачу бумаг во французское посольство.

— Вот это встреча! — улыбаясь, воскликнул шахматист. — Никогда бы не подумал, что увидимся в Париже!

— Тогда давай знакомиться, — протянул руку соотечественник — Вадим!

— Виктор!

— Гуляешь? Или даму присматриваешь? — хитро улыбаясь, спросил Вадим.

— Ну, как сказать… — немного смутился Одинцов, — пока гуляю…

— А что тут гулять? Надо атаковать французских мадмуазель! Раз и в дамки! — засмеялся новый знакомый.

— Да как-то непривычно так сразу…

— Давай вместе атакнем, а? — азартно предложил Вадим.

Одинцов не верил своим глазам. Таким строгим, суховатым показался ему этот человек в Москве.

И тут — на тебе…

Однако, почувствовав моральную поддержку, Виктор заметно взбодрился.

— Ну, давай, погуляем еще, посмотрим на них.

— А что смотреть? Вот видишь, как на тебя глядит блондинка в черных сетчатых чулках?

— Так уж и на меня? — возразил Одинцов, но, повернув голову в указанную сторону, понял, что Вадим прав.

— Именно! Я уж знаю в этом толк! — запальчиво проговорил соотечественник.

И тут же переменил тему:

— А ты по какому поводу во Франции?

Одинцов вкратце рассказал о своей новой работе. В его кармане лежали две тысячи франков — гонорар за сегодняшнюю партию.

— А я, брат, по линии туризма прибыл! Налаживаем, так сказать, контакты с местными туроператорами! Я старший менеджер одной московской конторы.

— Понятно, — проговорил Виктор и, словно помимо воли снова взглянул в сторону симпатичной блондинки.

Та внимательно смотрела ему в глаза.

Одинцов почувствовал прилив решимости:

— А ты сам, Вадим, уже здесь практиковался? — с некоторой долей ехидства спросил Виктор.

— Я? Если честно, то нет, — признался менеджер, — но все когда-нибудь надо делать в первый раз…

— Верно! — бодро отозвался Одинцов. — Так что пора атаковать на бреющем полете!

— Заметано, земляк! Сделаем таю ты берешь вон ту красивую блондинку, что пялится на тебя уже минут пять, а я подкатываю к ее подруге, брюнетке с большим бюстом. О’кей? По окончании… эээ… приключения встречаемся здесь в двадцать три нуль нуль!

— О’кей! Сверим часы!

И два новоявленных приятеля смело подошли к парижским путанам…

…Она поднималась вверх по крутой лестнице впереди Одинцова, плавно покачивая полными бедрами, затянутыми в красивые сетчатые чулки. Виктор, глядя снизу на ее ноги, короткую юбку, из под которой выглядывали черные трусики, испытывал ужасный приступ желания.

Они прошли через лабиринт узких проходов, миновали сидящего у входа молчаливого негра и теперь приближались к апартаментам блондинки.

На третьем этаже девушка остановилась, порылась в сумочке и вставила ключ в замочную скважину.

Одинцов вошел, и проститутка заперла дверь.

Виктор огляделся.

Половину маленькой комнатки занимала широкая кровать. Путана небрежно откинула тонкое одеяло, и Одинцов увидел, что постель застелена простыней абсолютно черного цвета. Напротив кровати на стене висело большое овальное зеркало, под ним стояла резная тумбочка с множеством ящичков.

— Ты немец? — по-французски спросила блондинка, приблизившись вплотную к Виктору.

— Нет, русский — улыбнулся Одинцов.

— О! — засмеялась проститутка. — Русские — сильные мужчины!

Потом помолчала и попросила деньги:

— С тебя триста франков, как договаривались.

Виктор достал из кармана три банкноты, протянул их девушке. Та подняла бумажки на свет, проверив водяные знаки, потом убрала деньги в сумочку.

И стала медленно раздеваться в двух метрах от Виктора.

Тот стоял, как завороженный наблюдая за француженкой.

— Вперед, вперед! — жестом руки девушка подбодрила его, снимая с себя тонкие трусики.

Одинцов быстро обнажился, повесив одежду на стоящий рядом с зеркалом стул.

Они стояли голые друг напротив друга и молчали…

Француженку можно было бы назвать красивой, но все впечатление портило холодное выражение ее зеленых глаз.

Кровь сильным потоком пульсировала по телу мужчины.

Наконец, девушка начала действовать…

Она нагнулась и проворно одела резинку. Потом поцеловала внизу и потянула Виктора на кровать.

Он лег на черную простынь рядом с ней и попытался погладить ее кожу между ног.

Девушка решительным жестом отвела руку Одинцова и знаками показала: трогать нельзя!

Он потянулся губами к шее путаны, но та опять резко дернулась: целовать нет необходимости!

И показала на пальцах, дополняя знаки простыми фразами: первые пять минут минет, остальные пять — классический секс…

Одинцов на секунду растерялся:

— Какие пять минут? Почему так мало??

Но голос пола, звенящий из его организма с сумасшедшей силой, дал о себе знать.

Едва проститутка припала губами к его закованному в резиновую броню внушительному достоинству, он, теперь уже в ответ на ее запреты, резко покачал пальцем у нее перед глазами и рывком перевернул женщину на спину

Та от неожиданности вскрикнула.

Одинцов вонзился в нее с яростью разгневанного испанского быка. Блондинка вначале охнула, потом, сжав губы, отвернула глаза к стене.

Ее голова качалась в такт движениям мужчины. Одинцов видел во взоре путаны остекленело-пустое безразличие. Это его раззадорило и одновременно разозлило. Действие красного вина, выпитого в ресторане, сильно подогревало настроения.

Он усилил амплитуду движений, приговаривая сквозь зубы:

— Ну, будешь долго теперь помнить русского мужика! Вот тебе, вот!

— Non! Non! — закричала блондинка, почувствовав, что этот странный клиент продолжает вонзаться в нее после вулканического семяизвержения.

— Что «поп»? Неужели тебе не нравится? — засмеялся Виктор, не отпуская путану.

Та быстро залопотала по-французски, тыкая пальцем чуть выше кисти руки: время!

— Что? Цигель, цигель, ай люлю!? — весело воскликнул Одинцов, вспомнив крылатое выражение из «Бриллиантовой руки».

— Oui! Oui! — подтвердила блондинка.

Одинцов отпустил женщину, встал и, брезгливо сдернув с себя мокрую резинку, швырнул ее в урну для мусора, стоящую в углу.

— О, ля ля! — с возмущением проговорила француженка, увидев, что использованный предмет, не достигнув цели, отлетел в сторону, упав на ее черные туфли.

— Пардон, мадмуазель! — Виктор пьяно качнулся. — Рука бойца колоть устала!

Он оделся и, не дожидаясь партнерши по десятиминутной любви, спустился вниз по лестнице.

Негр проводил его тяжелым, немигающим взглядом.

* * *

Выйдя на освещенную улицу, Одинцов взглянул на часы: без четверти одиннадцать.

Опустошение в душе и теле.

Происшедшее с ним не вызывало пока отрицательных эмоций. Одинцов чувствовал, что организм его, измотанный за последние несколько месяцев, получил первую серьезную разрядку. Ноги почему-то ослабли, во всем теле была тягучая вялость и одновременно блаженное состояние. Если бы в этот момент Виктор упал на свежую постель, то наверняка уснул, не успев коснуться щекой подушки.

Он зашел в маленькое кафе, сел за стойку и заказал капуччино.

Приятеля в условленном месте не было видно.

Одинцов выпил две полные чашки, когда, наконец, показался Вадим. Он вертел головой по сторонам, отыскивая взглядом нового знакомого.

— Ну, как прошло? — Виктор подошел к менеджеру.

Тот недовольно сплюнул в сторону:

— Ты знаешь, если честно, — я разочарован!

— Почему? — усмехнулся Одинцов.

— Да наши девчонки в Москве все делают гораздо лучше! А тут заладила, как попугай: пять минут, пять минут! Как Гурченко вторая из «Карнавальной ночи», ети её мать! А у тебя как?

— Да примерно то же самое… — улыбнулся Виктор.

— А я то думал — повезло тебе, такую мамзель оторвал! На нее посмотришь, и сразу брюки расширяются.

Но наши девчонки не в пример лучше, за такую цену целых два часа тебя ласкают… И как! Просто гроссмейстеры по сравнению с этими! — высокий интеллигент небрежно кивнул в сторону свободных парижских проституток.

Потом помолчал и неожиданно предложил:

— Пойдем, выпьем!

— Да я уже сегодня прилично принял…

— Да пойдем, я приглашаю! Обмоем наш французский дебют!

— Французскую защиту? — засмеялся Одинцов.

— Ага, ту самую, так её и разэтак! Назовем ее «пятиминутка»!

И новоиспеченные друзья-дебютанты, присев за столик близлежащего кафе, опрокинули по паре бокалов красного Cote du Rone.

Мимо них деловито сновали разномастные жрицы любви. Новая доза напитка гранатового цвета вызвала прилив сил у мужчин.

Виктор с удивлением поймал себя на мысли, что опять хочет женщину. Внимательно приглядевшись к своему собеседнику, он увидел у того в глазах точно такое же желание.

— А что, если нам повторить заплыв? — внезапно спросил Вадим, словно прочтя мысли друга.

— Ну, это… тебе же не понравилось… — улыбнулся Одинцов.

— А! — махнул рукой менеджер. — Один раз всего живем. Гулять так гулять! Я хочу трахнуть твою блондинку. Мне она так понравилась… вон снова на боевом посту. Сейчас к ней подойду!

Одинцов взглянул на часы.

— Я опоздаю на последнюю электричку!

— Никаких проблем! Заночуешь у меня в гостиничном номере! Да не бойся, я не гомик… — заверил Вадим, — ты только вот, возьми телефонную карточку и звякни своему шефу, что к другу забуришься на ночь.

Пока ходишь, я подыщу тебе новую жертву!

Едва Виктор подошел к телефонному автомату, как его внимание привлекла высокая брюнетка. Она ослепительно улыбнулась Одинцову, обнажив ровный ряд красивых зубов.

Это была японка.

Редкий экземпляр, примерно метр восемьдесят ростом.

Одинцов почувствовал, как снова застучала кровь в висках.

Он смело шагнул к девушке:

— Добрая ночь!

— Добрая! — с легким акцентом отозвалась по-французски красавица, призывно улыбнувшись.

— И можно мне провести ее с Вами? — глаза в глаза, волнующе близко… Японка оценивающе взглянула на Одинцова:

— Да, конечно! Только месье это будет стоить две тысячи франков.

— Минуту!

Виктор позвонил в Herblay. Трубку снял Олег, сын Жоржа и Иоланты.

— Передай отцу или матери, что я задержусь на ночь у своих знакомых, пускай не волнуются…

— Без проблем, передам, как только приедут.

Одинцов вышел из автомата.

— Тебя как зовут? — спросил он девушку.

— Миана, — прошелестело в ответ.

— Ты знаешь, Миана, — Одинцов приобнял девушку за талию, — у меня в таком случае возникнет резкий финансовый кризис! Понимаешь?

— Понимаю — улыбнулась красотка.

— А ты русского мужчину когда-нибудь знавала? — полученные в трехмесячном тюремном заключении знания французского хватало, чтобы по-простому изъясняться с жителями этой страны.

— Non — покачала головой японка.

— И такой шанс ты можешь упустить! А?

«Боже! Неужели это я? Что за чушь несу сегодня… Как с цепи сорвался!»

— И что ты предлагаешь? — раскосые глаза собеседницы немного расширились.

— Тысяча франков и я тебя буду любить очень ласково, нежно и сильно…

— Non, — покачала головой девушка, — это очень мало…

— Ну, сколько минимум?

Высокий, спортивного сложения блондин нравился начинающей проститутке. Она еще раз оценивающе взглянула на Одинцова.

— Полторы тысячи…

«Сто франков останется… ну, еще на счете есть семьсот… на неделю до следующего матча должно хватить».

— А! Согласен! Подожди меня, сейчас друга предупрежу!

И Одинцов быстрым шагом преодолел пятидесятиметровое расстояние до Вадима.

Тот вовсю разговаривал по-английски с зеленоглазой блондинкой.

— Я убываю на ночь, — заявил Виктор, чуть отдышавшись.

— К друзьям?

— Нет, в Японию! — пошутил Одинцов.

— Как? — ошарашено выставился Вадим.

— Да я пошутил, с девочкой уже договорился…

— Серьёзно? Ну, ты молоток!

— Пошел, до встречи!

— Погоди! Вот моя визитка, сзади номер телефона в гостинице! Звони, земляк, если что!

— Хорошо, пока!

— Прошу! — Миана жестом указала на припаркованную неподалеку «Тойоту» черного цвета.

Одинцов сел на пассажирское сиденье, девушка завела двигатель и машина помчалась по ночному Парижу

…Виктор потянулся и открыл глаза. Сладкая истома нежными импульсами пронизывала его тело.

Темно-коричневые балки перехлестывали крест-накрест потолок мансарды, из окна, врезанного в крышу, падал солнечный свет.

Девушка, лежащая рядом, чуть пошевелилась.

Одинцов повернул голову.

Японка спала, прижав длинные черные ресницы к белой щеке. Левая грудь ее была обнажена, слегка выпуклый сосок чуть заметно двигался вверх-вниз вместе с амплитудой ровного дыхания. Роскошные волосы были разбросаны по подушке.

Виктор вспоминал прошедшую бурную ночь и улыбался.

Миана оказалась полной противоположностью блондинке с холодными глазами.

Единственное, что не позволила она Виктору — снять презерватив. Когда разгоряченный пленительным телом девушки русский призывал её отбросить все запреты и сомнения.

Девушка испытала ощущения, похожие на те, что «чувствует» неодушевленная плотина, долго сдерживавшая огромную массу рвущейся на свободу воды.

Она была буквально истерзана этим симпатичным русским, и, как ни странно, Миане это ужасно понравилось.

Японка несколько раз испытала самый настоящий оргазм, и ей не надо было притворяться с клиентом, изображая страсть, как учили ее более опытные подружки.

Виктор лежал неподвижно, словно боясь разбудить девушку. Но постепенно мелькавшие в его сознании кадры прошедшей ночи начинали будоражить его воображение. Поток солнечных лучей, играя многочисленными микроскопическими пылинками, медленно и неотвратимо приближался к большой белой подушке, на которой лежала голова Мианы. Наконец, он не выдержал.

Пальцы Виктора осторожно скользнули под одеяло. Их кончики слегка коснулись бедра девушки, потом поднялись вверх и тихонько поползли вовнутрь.

Длинные ресницы дрогнули…

Средний палец мужчины, нежно лаская плоть, постепенно углублялся в тело. Миана, словно помимо своей воли, чуть выгнулась вверх. Она, не открывая ресниц, сделала пленительное движение губами, как будто что-то хотела сказать и тут же, словно спохватившись, решила промолчать. Палец Виктора все настойчивее и глубже проникал внутрь… Он сразу повлажнел и теперь легко скользил там, умело задевая при этом самую чувствительную точку женского тела.

Дыхание японки стало прерывистым, сосочки небольшой груди поднимались и опускались с большей амплитудой и совсем не равномерно… Виктор приподнялся на свободном локте и, нагнувшись вперед, по очереди поцеловал их. Девушка ладонью погладила волосы на затылке мужчины и ласково, но требовательно твердо прижала его губы к своему телу.

Одинцов почувствовал, что изнемогает от желания, и, резко поцеловав японку в губы, рывком переместил свое тело на неё…

— Non? Non! — запротестовала она. — Non!!

Еще секунда, и Виктор своей плотью оказался бы внутри нее, как девушка, изогнувшись, изо всех сил рывком отбросила партнера от себя. Одинцов, взмахнув руками, не удержался, и с грохотом свалился на пол. Он изумленно уставился на проститутку:

— Ты обалдела, да??

Миана, вначале испугавшись, спустя несколько секунд пришла в себя, и, увидев недоуменно-обиженное лицо русского, прыснула в ладошку.

— Non! Non! Секс должен быть защищен! — проговорила она с акцентом. Одинцов потер ушибленное место:

— Что за страна?! Везде защита! Эта французская защита! Хорошо, что упал на задницу, а не на другое место…

Потом рассмеялся, и, увидев, что японка тоже веселится, скомандовал:

— С защитой, так с защитой! Давай ее, доставай! Форверст![39]

Маленькие пылинки солнечных лучей испуганно взметнулись в разные стороны, и громкие стоны девушки еще не раз нарушали благолепную тишину мансарды парижского дома…

…Виктор сделал очередной ход и с удовлетворением записал его на своем бланке. Соперник из команды «Каисса», худощавый американец с длинными патлами русых волос, нервно ерзал на стуле. Одинцов в классическом, излюбленном стиле переиграл противника и вскоре должен был пожать плоды своих усилий.

Команда выигрывала.

Сияющий Жорж часто брал под локоть Евгеньича и, таинственно пригибаясь, уводил старичка подальше от места сражения. Объясняя на ходу нюансы происходящего на досках.

Внезапно Виктор надолго задумался.

Он рассеянно смотрел на доску, а мысли были почему-то далеко от резных деревянных фигурок. Он почувствовал знакомую тоску по родным: Наташе, матери.

«Как они там? Надо позвонить еще раз домой, поговорить…»

Потом вспомнилась Симона. Карие глаза, каштановые волосы, ее губы. На образ девушки наслаивались другие: Миана, зеленоглазая блондинка, Вадим…

Он позвонил новому знакомому через день. Вадим, чертыхаясь, повторил точь-в-точь всё испытанное Виктором в той тесной комнатке с черными простынями. На вопрос менеджера о его приключениях, скромно поведал, что ночь прошла хорошо.

Мысли о близости с японкой снова полностью поглотили его. Он стал вспоминать самые мельчайшие подробности встречи, в маленькой записной книжке был начиркан небрежным почерком номер её сотового, и Одинцов все чаще подумывал о новом свидании.

«Что это он так долго не ходит?» — одновременно с этим недоумением он ощутил быстрый толчок в спину.

Виктор встрепенулся и с ужасом увидел, как флажок на его часах угрожающе повис.

— «Ё…прст! Да он же давно сделал ход, а я, идиот, не заметил!»

Евгеньич, «просекший» ситуацию пять минут назад, не выдержал, и, подойдя вплотную к спинке одинцовского стула, ткнул пальцем задумчивого лидера…

— Бац! Бац!

Американец отвечал мгновенно.

Перестрелка продолжалась подряд ходов десять. Когда дым сражения рассеялся, и Одинцов понял, что успел сделать контрольный ход, все увидели, — от позиции его противника остались одни руины.

Патлатый взглянул на часы, потом на бланк, и медленно протянул руку Виктору, поздравляя с победой.

— Все отлично! — воскликнул сияющий Жорж, вручая Одинцову гонорар за выигранную партию. — Теперь у тебя две недели свободны! Можешь полететь в Москву, или остаться здесь. Кстати, завтра в Clichy начинается большой открытый турнир. Ты знаешь об этом?

— Нет — удивился Виктор, — а где это?

— Недалеко от нашего шахматного клуба в Levallois-Perret, ты раз был там. Посмотри журнал, вот адрес, условия участия, призы…

— Спасибо! Я, скорее всего — не полечу в Москву, а сыграю в этом Клиши.

— Давай, давай, я вижу — сейчас ты в неплохой форме.

— Да нет, Жорж, — усмехнулся Одинцов, — сейчас я как раз растренирован. Поэтому мне нужна игровая практика.

…Виктор вошел в огромный турнирный зал, находящийся в красивом здании на бульваре Jean Jaurès и остановился. Под высоким потолком висели флаги примерно тридцати стран мира. До начала соревнования оставалось минут сорок, но уже примерно сотни полторы игроков «тусовались» между ровными рядами шахматных столиков.

По залу прошелестело: «Тот самый русский…»

Мелькнула знакомая кудлатая морда.

Моллимард.

Да, его уже хорошо знали. Реклама — резко отрицательная в одном издании, и то интервью в другом журнале давала о себе знать.

Одинцов поискал взглядом организаторов.

Вот они — за большим столом, у входа в буфет.

Виктор, не торопясь, подошел к французам.

Те почему-то уткнулись в бумаги, словно не замечая нашего шахматиста. Одинцов усмехнулся и, вытащив из кармана пятисотфранковую купюру, бросил ее под нос казначея.

Этого малого он определил с первого взгляда. Тот собирал с участников турнирные взносы в большую металлическую шкатулку.

— Вы будете играть? — поднял голову пожилой седовласый француз, сидевший рядом с казначеем.

— Да, пожалуйста, дайте мне анкету участника, я заполню.

Шкатулка открылась и закрылась, проглотив пятисотку, и Виктор быстро написал на синеватой бумажке свои данные: имя, фамилию и новый рейтинг.

Седовласый, шевеля губами, внимательно прочитал заявку русского.

— Надеюсь, все теперь правильно? — наклонился к нему Одинцов, глядя в упор на главного организатора опен-турнира.

— Oui! — и француз передал бумагу молодому помощнику, сидевшему за ноутбуком.

«Ну! С Божьей помощью!» — помолился про себя Одинцов и сделал первый ход в этом непростом состязании.

Триста девяносто участников по швейцарской системе в 9 туров. Десять призов, первый — четыре тысячи долларов.

Начальные три партии — это разгон. Обычно сильнейшие игроки легко проходят этот отрезок, согласно правилам им по рейтингу достаются соперники значительно ниже классом.

Но все три первых дня Одинцов с трудом доводил партии до победы.

«Что такое? Неужели я так сильно растренирован? В Торси таких фраеров обыгрывал практически не глядя… Рейтинг у них небольшой, а играют будто мастера… Только в самом конце, под цейтнот начинают сыпаться…» — Виктор задумчиво глядел в окно пригородного поезда, мчащегося в сторону НегЫу.

За окном мелькали предместья Парижа со своими многочисленными двухэтажными домиками, на станциях поезд плавно замедлял ход, останавливался, люди входили-выходили, пассажиров в этот час было немного.

Вдруг Одинцов услышал шум в центре вагона. Он привстал и увидел, как невысокий, худощавый контролер, одетый в черную форму, требует билет у двух арабов, развалившихся на мягких сидениях.

Те демонстративно смотрели в окно, игнорируя призывы служащего. Лицо контролера было бледно от возмущения. Он перегородил проход и бросал взгляды на дверь вагона, видимо ожидая, что скоро подоспеет его напарник.

Арабы лениво перебрасывались фразами на своем языке.

Поезд стал тормозить. Через две минуты — станция НегЫу.

Безбилетники встали и двинулись на работника железной дороги. Тот схватился руками за спинки сидений, пытаясь не выпустить их из вагона. Шум усилился.

В разговор вступила молодая девушка, сидевшая через два ряда от Виктора. Виктор не понимал быструю французскую речь, но осознал, что та призывала наглецов заплатить за билет.

Француз был выше арабов, но его вес не превышал 70 килограмм. Он явно не мог физически справиться с ними.

Внезапно один из арабов резко ударил контролера в живот. Тот согнулся пополам, его лицо покраснело, и рот, словно у рыбы, стал хватать воздух. Смуглолицые дети Востока заржали. Девушка возмущенно вскочила со своего места.

«Только не ввязываться! Еще не хватало тебе снова попасть! Только не ввязываться!»

Кровь Виктора забурлила от злости, но он большим усилием воли заставил себя в эту секунду усидеть на месте.

— НегЫе! — коротко проговорил металлический голос в динамиках вагона.

В это мгновение второй араб сильно ткнул ногой согнувшегося мужчину, и тот полетел вдоль прохода.

Удар.

Черная фуражка отлетела под ноги Одинцова.

Девушка, сбитая инерционной массой падающего контролера, ударилась головой об угол сиденья.

Все пассажиры в вагоне вскочили.

Арабы быстро пошли на выход.

Мгновенно в памяти Одинцова всплыла слащавая харя обладателя дорогого костюма и золотых перстней на пальцах. Того самого, что выставил «оппозицию» собственноручно подписанному чеку.

Неожиданно для самого себя Виктор закричал по-русски:

— А вот вам оппозиция!! Вот!! Вот!! Вот!!

Каждый выкрик сопровождался сокрушительным ударом кулака.

Арабы распластались по полу.

Последнее, что увидел Виктор перед тем, как успеть выпрыгнуть из вагона через закрывающиеся автоматические двери, это потрясенное лицо второго контролера, спешившего на помощь.

Виктор быстро шел по улице, поминутно оглядываясь.

«Еще не хватало мне, ну дурак! Ну и дурак!»

Лишь спустя полчаса, успокоившись, решил про себя:

«А поделом этим сукам. Пока очухаются, к следующей станции уже полицию вызовут. Не выдержал я потому, что девушку ударили. Вот найти того бы франта и устроить его роже оппозицию с асфальтом…»

И негромко засмеялся, вспомнив вытаращенные глаза арабов за доли секунды перед встречей с увесистым кулаком высокого блондина.

Четвертую партию Одинцов проиграл.

Это было его первое поражение во Франции в серьезном турнире. Соперник, невысокий худенький англичанин прекрасно провел поединок, «выловив» Виктора на заранее подготовленную дебютную новинку.

Едва Одинцов остановил свои часы, признав поражение, как собравшееся вокруг столика зрители и участники зааплодировали.

Виктор недоуменно оглянулся. Что это? Почему? Первые аплодисменты на турнире…

Он встал из-за стола, надел пиджак и пошел в буфет выпить сока.

— Ну что? — навстречу быстро шел один из бывших советских шахматистов. — Как?

— А! — махнул рукой Одинцов. — Сегодня попал…

— Я так и думал!

— Почему?

— Слышал, как они захлопали…

— Ну и что?

— А ты, старик, не понимаешь, почему?

— Нет — недоуменно ответил Виктор, — сам удивляюсь.

Бывалый турнирный волк внимательно посмотрел Одинцову в глаза:

— Эх… молодо зелено… да они же все желают тебе поражения, и поливают почем зря!

— Серьёзно??

— Конечно. Ты что, думал — Торси тебе так быстро проститься? И дальнейшая твоя история? Так что… сам понимаешь, старик! И, кстати, ты ничего не замечаешь, что происходит вокруг твоего столика?

— Нет, а что? — еще раз удивился Виктор.

— А ты посмотри повнимательнее. Я просто видел, что ты целиком сосредоточен на партии, и не «сечешь поляну» вокруг.

— Да что такое?? Скажи, Анатоль!

— Нет, старик, я тебе и так слишком много сказал, — бывалый игрок оглянулся по сторонам, — ты отыграл и улетел в Москву, а мне еще здесь жить и за клуб пахать. Так что, сам смотри…

На следующую партию жребий выбрал в соперники высокого, тучного француза, рейтинг которого значительно уступал одинцовскому. Почему-то сразу Виктор окрестил противника «Портосом».

Виктор: 1.е4.

«Портос»: 1…е6.

Французская защита.

Дебют развивался по накатанной колее. Толстяк пыхтел, но делал правильные ходы. После каждого своего ответа он шумно вставал из-за столика и куда-то уходил.

Середина игры. Совершенно равное положение.

«Да что это такое? Игрок весьма среднего уровня, а пока совсем не ошибается. Опять пришел, быстро ответил и снова гуляет где-то…

А где?»

Внезапная мысль, пришедшая в голову Одинцова, заставила его вздрогнуть:…«так что сам… смотри…»

«Портос» в очередной раз брякнулся на жалобно заскрипевший стул, отдышался, увидел ход противника.

Чуть подумал, потянулся к нужной фигуре.

Ответ.

«Правильно катает… как правильно!»

Здоровяк встал из-за стола и быстро пошел в буфет.

Виктор, не делая своего хода, поднялся и направился вслед противнику. На входе он увидел, как какой-то молодой парень стремительно метнулся внутрь. Чтобы предупредить своих.

Но было уже поздно…

— Ба! Знакомые какие лица! — Одинцов многозначительно улыбнулся. Французы затравленно оглянулись.

Они сгрудились вокруг столика, за которым уже сидел «Портос», и Виктор слышал, как эта группа свободных игроков активно обсуждала его позицию. Один француз, сделав быстрое движение, убрал что-то во внутренний карман пиджака.

Одинцов мог поставить тысячу долларов против одного, что тот спрятал карманные шахматы, на которых и производился анализ позиции.

«Да, все верно!! Они «ведут» эту рыхлую скотину! И странности в тех первых партиях теперь легко объясняются! Не зря меня предупредил Анатоль… не зря…»

«Портос» побагровел и, неуклюже переваливаясь, потопал к своему столику.

Увидев, что Виктор не сделал ответного хода, мстительно и нагло улыбнулся в глаза русскому:

«Ну что ты можешь сделать? Заявить протест судьям? Смешно! Никто тебя не поддержит! Ты — чужой!»

Одинцов дожал его в цейтноте. Толстяк, лишенный поддержки извне, «поплыл».

Виктор, со стуком влепив мат королю противника, брезгливо взял его бланк, чтобы расписаться напротив единички. Тот, не удосужив русского не только поздравлением с победой, но даже установленной правилами подписью, невидяще поднялся со стула и тут же удалился.

Толпа зрителей и игроков, наблюдавшая за развязкой поединка, молча разошлась.

— А что мы можем сделать? — воскликнул Жорж. — Это индивидуальные соревнования! Другое дело, если бы в командном первенстве такое случилось. Тогда бы я подал официальный протест в федерацию!

Он затянулся сигаретой, медленно выпустил дым и глотнул из бокала красного вина.

— Ну, быть может, надо подать жалобу организаторам турнира? — спросила Иоланта. — Почему они допускают у себя такие безобразия?

Жорж несколько раз пыхнул синеватым дымком и задумчиво сказал:

— Бесполезно. Там круговая порука. Никто не признается, что помогают противникам Виктора вести свою партию. А он не понимает французского в достаточной мере. Они скажут — о погоде, мол, разговаривали…

— Вот сволочи! — эмоционально воскликнула полька.

— Ладно, посмотрим, что будет дальше, — мрачновато ответил Одинцов, — но мне это очень не нравится!

Дальше получилось еще хуже.

Французы перестали стесняться, и уже обсуждали позицию русского прямо в турнирном зале. Не отходя от кассы, как говорится.

Одинцов нервничал и сделал две ничьи. Потом выиграл.

Шесть очков из восьми.

В последнем, решающем девятом туре жребий свел русского шахматиста с одним из призеров прошлогоднего чемпионата Парижа.

Виктор собрался и блестяще вел игру.

Когда до контроля времени оставался час, он надолго задумался.

«Так… они опять ведут противника… ну что ж, видно такая моя судьбина здесь, на этом опене. Ишь ты, как резво отбегает от столика и бодро обсуждает насущные проблемы… Ну, сука, ты у меня скоро попляшешь… Сейчас я переведу своего слона на большую диагональ, и он тебе будет, как кость в горле… придется пожертвовать пешку, чтобы расчистить дорогу к королю… прямого мата не видно, но я чувствую… чувствую, что тебе это будет явно не по нутру… А Жорж прав — что я сейчас? Подбегу к ним и заору по-русски: «Что вы тут обсуждаете?» Они ухмыльнуться и скажут — обсуждаем женщин… ага… интересно, что они больше любят — женщин или пожрать? Наверное, все же второе… И что за странный запах я чувствую вот уже почти минут двадцать? Как будто тонкий аромат духов… Но женщин здесь в лидерах нет… рядом сидят только мужики… так, он заметно нервничает… видно, думает сейчас — пожертвую я пешку или нет?… ага… я d5 — d4, он берет …я слон бэ семь. Как ходить ему?… Грозит вторжение ладьи, и потом мой ферзь идет на эту большую диагональ…нелегко защищать такие позиции… как там Наташа моя…? Надо позвонить вечером… поговорить… а запах не проходит…, «Шанель», что ли или еще какой?»

Виктор оторвался от размышлений и поднял голову.

Его сосредоточенное лицо мгновенно озарила сияющая улыбка: рядом с его столиком, чуть сзади, чтобы не попадать в поле зрения — стояла Симона.

Она сразу привлекла внимание присутствующих. В красивом темно-зеленом костюме, короткая юбка, стройные длинные ноги, безукоризненный макияж..

Французы недоумевали: красавица находилась почти полчаса на одном месте сзади русского и чему-то улыбалась. Все это время Одинцов сидел, обхватив ладонями голову и сосредоточенно, не двигаясь, обдумывал позицию.

От десятков глаз не укрылась та радость, с которой русский приветствовал загадочную мадмуазель.

— Ты? Как ты меня нашла? Здравствуй, Симона!

— Так я рядом живу, на бульваре Пого. Приехала сегодня из Лондона, позвонила Жоржу, он сообщил, что ты играешь последнюю партию по соседству. Ну, я и зашла посмотреть…

Сердце Виктора учащенно забилось.

Она! Как неожиданно! Он так ждал этой встречи и в мыслях часто рисовал её, находясь еще в Москве.

«Так! Ходить и выйти из-за столика…»

Дэ пять — дэ четыре! Жертва!

Соперник Одинцова быстрым шагом приблизился к столику и сразу ответил взятием.

Виктор сделал намеченное отступление слоном.

Парижанин погрузился в размышления.

— Ну, как ты? — Виктор осторожно взял Симону под локоть и отвел ее в сторону.

— Я? Замечательно! Была по работе в Англии, вот, наконец, снова здесь, — девушка приветливо улыбалась.

Ее губы были слегка подведены, и глаза Виктора помимо воли упирались в эти изящные линии.

— А ты как в Париже? Осваиваешься?

Одинцову показалось, что в глазах Симоны мелькнула какая-то шутливая искорка. В груди пробежал неприятный холодок: он мгновенно вспомнил свои «атаки» на Saint Denis, и кончики его ушей покраснели.

— Да понемногу, вот за команду Жоржа уже две партии сыграл…

— Я знаю, он доволен тобой.

— Спасибо, извини…

Виктор увидел, что противник сделал свой ход и быстро вернулся к партии. Мысли разбегались в разные стороны: теперь ему было трудно так глубоко сосредоточиться, как за полчаса до встречи с Симоной.

Девушка отошла от столика и с интересом прошлась по турнирному залу. Она чувствовала пристальное внимание участников и зрителей.

В углу, недалеко от судейского столика собралась группа французов. Они что-то живо говорили, глядя на красивую гостью. В центре внимание оказался кудлатый Моллимард. Он, сильно жестикулируя, рассказывал, видимо, свои впечатления на суде по обвинению Одинцова. При этом француз откровенно кивал головой на Симону.

Девушка, сделав вид, что не узнала «Дуремара», прошла рядом и стала с интересом изучать турнирную таблицу. Она быстро поняла, что в случае выигрыша последней партии Одинцов делит первое место с двумя игроками и получает неплохой денежный приз.

Потом Симона направилась в буфет…

…Француз отчаянно защищался. Он делал единственные ходы, которые позволяли ему продлевать сопротивление. Виктор по-новому вживался в позицию, но лицо Симоны по-прежнему стояло у него перед глазами. Русский мастер посмотрел на бланк: до контроля времени осталось сделать всего восемь ходов.

Времени немного. Пора делать прочерки вместо каллиграфически аккуратно выведенных букв и цифр.

Иначе можно просрочить время… Ну! Сейчас… сейчас…

Симона, взяв в буфете чашечку капуччино, отошла к свободному столику. Рядом сгрудились несколько шахматистов и что-то горячо обсуждали. Симона думала о Викторе, помешивая маленькой ложечкой сахар. Она очень хотела увидеть его именно сегодня. Днем, добравшись из аэропорта домой, она приняла душ, переоделась, наскоро пообедала и приехала на турнир.

…«А он стал как будто милее… Это понятно — отдохнул дома в Москве. Там все таки ребенок, жена…»

Внезапно девушка почувствовала укол ревности. Она еще не осознавала в полной мере, что этот немного странноватый парень стал занимать слишком много места в ее мыслях. Иногда она ловила себя на том, что думает о возможном сексе с ним.

Симона встряхивала голову и быстро отгоняла такие мысли. Но с каждым днем это делать становилось все труднее…

Внезапно девушка поныла, что за соседним столиком буфета французы говорят об Одинцове. Его фамилия быстро мелькала в обрывках фраз. Симона прислушалась.

Точно.

Игроки живо обсуждали позицию из партии русского. Они решали, какой план нужно избрать его противнику и называли при этом конкретные ходы.

Вдруг Симону словно обдуло ветром — это соперник Одинцова примчался в буфет, пронесшись вихрем мимо ее столика. Он внимательно выслушал «консилиум», благодарно кивнул и поскакал обратно.

Вот так да!

Девушка с возмущением поднялась с места. Она хотела, было подойти к французам и упрекнуть их в нечестной игре, как внезапно передумала. «А, быть может, я неверно все поняла? Пойду в зал, посмотрю…»

Едва Симона взглянула на позицию Виктора, как осознала: она не ошиблась. Девушка посмотрела по сторонам в поиске судей.

Те все были заняты, настало самое «жаркое» время тура — концовка, цейтнота.

Виктор быстро сделал три хода и понял, что вот вот победит.

Вместо записи он делал прочерки. Потом восстановит ход игры, после контроля.

— Arbitre! — поднял руку его соперник.

Тучный судья, тот самый, что стоял рядом с турнирной таблицей в Торси, завилял задом, пробираясь к столику Одинцова.

— Три хода! Три раза! — неожиданно для Виктора заявил француз.

«Как?? Он требует зафиксировать троекратное повторение??! Его же не было!! Было только двукратное!»

Призер первенства Парижа быстро объяснил судье суть его заявления. И предъявил свой бланк для подтверждения.

Судья, прищурившись, изучал запись. Потом, пригласив соперников за отдельный стол, стал восстанавливать партию, согласно правилам ФИДЕ — международной шахматной организации.

Виктор ненавидяще посмотрел на соперника. Тот невозмутимо сидел, покачивая носком ботинка.

— Oui! — заявил судья и вынес вердикт. — Remis!

— Какая ничья?? Вы что?? — закричал Одинцов.

Вокруг столика столпился народ. Большинство со злорадными лицами наблюдали за реакцией русского.

Арбитр стал что-то быстро объяснять Виктору.

Симона перевела:

— Он говорит, что так как ты запись партии не вел, делая прочерки, он доверяет бланку соперника. Там четко записаны ходы и три из них — повторяли позицию. По правилам присуждается ничья.

— Да он же просто вписал один лишний ход! — возмутился Виктор. — Смотри, видишь?

И Одинцов ткнул пальцем в добавленную смекалистым французом лишнюю строчку в бланке.

Симона обратилась к судье:

— Простите, но я сама видела, что не было в партии вот того записанного 43-го хода…

Толстяк пожал плечами:

— Мнения зрителей по правилам не учитываются.

Одинцов откинулся на спинку стула и заскрипел зубами.

«Сволочи! Ну, какие же они сволочи! Теперь только ничья! А у меня вдрызг выигранная позиция. Опять почти, как в Торси. Да сколько можно?»

Симона тем временем продолжала:

— Пардон, но я еще наблюдала нечестную игру!

— Что значит нечестную? — засопел судья.

— Вот ему (она кивнула на ухмыляющегося француза), — во время партии подсказывали в буфете. Я видела это собственными глазами!

— Оставьте ваши домыслы, мадмуазель! — обозлился судья. И, обращаясь в Одинцову, желчно выдавил:

— Оформляйте бланки! Ничья!

Семь тысяч франков призовых. Вместо законных пятнадцати.

Виктор нервно поставил роспись и тихо сказал, обращаясь к Симоне:

— Спасибо тебе. Пойдем, прогуляемся? Закрытие будет только через час. Они вышли из огромного зала, физически ощущая на себе взгляды двух сотен людей.

— Виктор, я тебя подвезу к Жоржу? — спросила Симона, когда они остановились на стоянке возле ее машины.

— Ну что ты! — засмеялся он. — Зачем тебе такое расстояние туда и назад ехать?

— Как хочешь… — ничем не выдавая кольнувшей сердце обиды, спокойно проговорила девушка.

— Я предлагаю другое! — улыбнулся Одинцов.

— Что именно?

— Приглашаю тебя в ресторан, отметить окончание турнира и мой приз. Пусть он и не такой, как я ожидал, но все же… Согласна?

— Пчм… — Симона ласково улыбнулась, — и в какое же место ты меня приглашаешь?

— В самый старинный ресторан Парижа — Le Ргосоре. Знаешь?

— Слышала…, а ты там уже был?

— Нет, — чуть смущенно ответил Виктор, — в Москве прочел путеводитель, и мне захотелось посидеть в нем. Это у метро Одеон, тебе лучше оставить машину возле дома.

— И что интересного ты там прочел? — игриво спросила девушка.

— В этот ресторан захаживали много известных людей: Лафонтен, Вольтер, Бальзак, Бомарше, Виктор Пого… А с Наполеоном вообще был курьёзный случай.

— Какой? — заинтересовалась Симона.

— У лейтенанта Бонапарта не хватило денег, чтобы расплатиться, и он оставил там в залог свою знаменитую шляпу. В будущем знаменитую, ко-нечто. Треуголку, помнишь?

— Как интересно! Я согласна… — засмеялась девушка и щелкнула пультом сигнализации, открывая автомобиль.

У своего дома, Симона, чуть замявшись, проговорила:

— Ты подожди меня здесь, я быстро переоденусь.

— Хорошо, — и Виктор проводил взглядом ее стройную фигуру.

— Мадам? Месье? — официант услужливо склонил голову, провел пару к свободному столику.

Одинцов чувствовал себя немного скованно: с ним разговаривали по-французски, а он иногда не улавливал сути. К тому же по-прежнему камнем преткновения был для него установленный порядок поведения за ресторанным столом.

Этикет, в общем.

— Мило здесь, — Симона посмотрела по сторонам, — так называемый стиль рококо. Все под старину, а, впрочем, наверное, многие предметы в самом деле из прошлых веков.

— Что будем есть? — спросил Одинцов, разглядывая карту меню. — Такой выбор блюд!

— Давай, я закажу на свой вкус, все-таки я больше тебя в Париже живу. Не возражаешь? — улыбнулась девушка.

— Нет, естественно — облегченно выдохнул Виктор.

Симона с минуту изучала меню, потом протянула:

— Тааак. Ты, конечно, проголодался после партии, и поэтому шахматисту надо подкрепиться мясом!

И обращаясь к почтительно застывшему официанту, произнесла:

— Месье заячье фрикасе с сидром, мне десерт, и… — она вопросительно взглянула на Одинцова.

— И… бутылочку хорошего вина, для начала… — подхватил кавалер.

Они сидели за столом, отблески горевшей свечи мелькали в глазах, обращенных друг к другу.

Симона то безостановочно говорила, то вдруг замолкала минут на пять, задумчиво слушая собеседника.

Темно-карие вишни зрачков девушки искрились тем пленительным блеском, который появляется в глазах прекрасного пола после пары бокалов хорошего вина.

Молодой официант, француз, внимательно следил за своими клиентами, ненавязчиво, в самый нужный момент аккуратно подливал вино в бокалы.

В один из таких моментов Симона спросила:

— А правда ли, что согласно легенде, Бонапарт закладывал здесь свою шляпу?

Служащий ресторана, чуть наклоняясь, почтительно доложил:

— Истинная правда, мадмуазель! Скажу больше, судя по преданиям, он чаще всего сидел именно на вашем месте!

— Ого! — засмеялась Симона. — Быть может, здесь иногда витает его дух?

— Вполне вероятно, — улыбнулся официант, — а еще за этим столом 27 апреля 1784 года вечером сидел Бомарше, ожидая или провала или триумфа премьеры его «Женитьбы Фигаро».

— Вот как? — воскликнула девушка и тронула своими пальцами руку Одинцова. — Правильно ты сказал, что это историческое место…

— Кроме того, — продолжал словоохотливый француз, — здесь часто бывали Вольтер, Дантон и Марат. Память о французской революции осталась в виде надписей у туалета…

У Симоны и Виктора удивленно поднялись брови. Русские хорошо знают, что такое туалетные надписи.

— И что же там написано? — спросили они в один голос.

— Там вместо обычных «Мадам» и «Месье» обозначено «Гражданка» и «Гражданин». Веяние революции, так сказать… И потом хозяева ресторана не стали менять эти таблички, оставили для истории.

— Как интересно, спасибо Вам! — Симона с благодарностью посмотрела на официанта.

— Всегда рад! — он с достоинством наклонил голову и удалился.

Симона приподняла полный бокал красного вина и посмотрела Виктору в глаза:

— Я хочу выпить за тебя! За твои успехи — нынешние и будущие!

— Спасибо, милая… — ответил Одинцов и внутренне вздрогнул от своей смелости.

«Он назвал меня так в первый раз… как это… приятно, но непривычно и даже пугающе… неужели между нами…?» — Симона маленькими глотками пила вино, чуть опустив голову, чтобы не выдавать смущения…

Они посидели еще с час, когда девушка капризно воскликнула:

— А я потанцевать хочу!

Виктор беспомощно покрутил головой:

— Ну, я же не знал, что здесь не танцуют… Тогда давай, пойдем, поищем такое место.

— Не надо искать! Я знаю рядом замечательную дискотеку в погребке! Хочешь?

— Конечно!

Виктор подозвал официанта, расплатился по счету и они вышли к площади Одеон.

— Красиво здесь как! — Виктор оглянулся по сторонам. — Что за собор вон там?

— Давай, подойдем ближе, теперь я буду у тебя как экскурсовод, — Симона взяла мужчину под руку и увлекла за собой, — мы находимся в Латинском квартале Парижа. Здесь много исторических мест, вон там, справа идет рю Бонапарт, на ней жил художник Монэ и писал виды этой улочки.

Они медленно шли по осенней листве, с каждой минутой ощущая, что сегодняшний вечер сближает их как-то по-новому, необычно, волнующе…

— А вот и знаменитый собор Сен-Сюльпис, святого Сюльпиция, один из старейших, — продолжала Симона, — там внутри фрески Делакруа, но лучше идти туда днем.

Она провела Виктора мимо массивных дверей собора и ступила на тротуар узкой, короткой улицы:

— А вот здесь, по роману Александра Дюма, жили герои «Трех мушкетеров». На этой улочке, видишь — девушка показала на синюю табличку, прибитую к стене дома, — под названием rue Ferou жил Атос, там дальше, на rue Servandoni — Д’Артаньян, и на rue Cassette — Арамис.

— Откуда ты все это знаешь? — удивленно спросил Виктор.

— Изучала историю латинского квартала в Оксфорде, — просто ответила спутница.

— Значит, ты должна была знать и про наш ресторан? — Одинцов остановился и заглянул в глаза девушке.

— В общих чертах, конечно, — ироничные искорки заставили шахматиста чуть покраснеть:

«Вот… открыл ей Америку…, она больше меня раз в сто знает о Париже…»

Они повернули после собора налево, прошли мимо Одеона, Европейского театра и оказались на улочке Monsieur le Prince.

— Вот это место! — воскликнула Симона, указывая на ярко освещенный вход в погребок.

— I Escale — прочел Одинцов на вывеске и тут же перевел, — «Остановка».

В зале дискотеки веселье было в самом разгаре. Симона увлекла спутника к барной стойке, быстро заказала легкие коктейли и в эту минуту заиграла классическая румба.

Девушка вопросительно посмотрела на спутника.

Одинцов набрал в грудь воздуха: «Была, не была!»

— Танцуем? — он тронул кисть Симоны.

— Конечно! — засмеялась та, и они присоединились к другим парам, медленно скользящим в центре зала.

…Виктор ощущал прикосновение груди Симоны и чувство этой первой, совсем невинной близости полностью захлестнуло его. Он смотрел в призывно улыбающиеся глаза прекрасной девушки, и все в жизни ушло далеко на второй план, даже не на второй, а на какой-то десятый; потому что вот она — рядом, так близко, касается его щеки своими пышными волосами, он ощущает аромат ее духов и неповторимый запах женского тела, новый, неизведанный, желаемый.

Симона грациозно-чувственно, как и должна партнерша в этом латиноамериканском танце, двигалась то на месте, словно флиртуя с мужчиной, то скользила по блестящему полу, увлекая его за собой.

…Медленно… один такт в две секунды… раз-два, раз-два!

— А у меня для тебя есть сюрприз! — неожиданно произнесла девушка в момент, когда они почти коснулись щекой друг друга.

— Какой? — улыбался Одинцов.

— Ни за что не угадаешь! — кокетничала Симона. — Я привезла тебе небольшой подарок из Лондона.

— Правда?? Как неожиданно… — искренне обрадовался и одновременно удивился Виктор.

— Я его попозже вручу, хорошо?

— Конечно…

Танец закончился, и они сели на свое место.

— А что ты мне можешь рассказать об этом погребке? — спросил Одинцов.

— Здесь, на улице Monsieur le Prince когда-то звучала музыка Карибских островов. И знаешь, кто привез оттуда музыкантов?

— Кто?

— Христофор Колумб. И вместе с ними тут отплясывал разные танцы, быть может, и похожую румбу.

Снова зазвучала музыка, Симона весело воскликнула:

— О! Это «ча-ча-ча»! Пойдем, я тебя научу!

«Эх, назвался груздем — полезай в кузов!» — и Виктор старательно копировал элегантные движения партнерши.

— Так, так! — щеки девушки раскраснелись. — Не отставай! Три быстрых шага — раз, два, три! И два медленных на два счета — раз, два! Понял??

— Стараюсь — улыбнулся Одинцов.

— Хорошо… так…так! Шаги короче делай! Отлично! У тебя получилось! Продолжаем!

Они вышли из погребка, весело смеясь. Виктор крепко обнимал правой рукой тонкую талию Симоны. Девушка встряхнула каштановые волосы и помахала кистями рук около лица:

— Уф! Жарко как было там! Понравилось танцевать?

— Конечно! Очень! Было так замечательно… — и, чуть помолчав, Виктор добавил, — сегодня у меня один из самых памятных дней в жизни, наверное…

Симона сразу посерьёзнела и отвернула взгляд в сторону. Огни Парижа мягко светили в глаза, мимо, несмотря на поздний час, проносились автомобили.

— Я тебя провожу, — сказал Одинцов и только в эту секунду вспомнил, что уже практически опоздал на последний поезд в НегЫу.

— Хорошо, — тихо ответила девушка.

— Такси! — закричал Виктор, увидев светящиеся желтые шашечки на крыше приближающегося автомобиля.

Машина промчалась мимо.

— Они здесь, как и Питере вашем, не останавливаются. Только на стоянках можно взять такси! — улыбнулась Симона. — Идем, я знаю, здесь недалеко!

Они забрались на заднее сидение автомобиля. Симона назвала адрес, пододвинулась поближе к спутнику и положила голову на его плечо.

Всю дорогу она молчала, как будто признание Одинцова выбило ее из того жизнерадостного состояния, в котором она находилась весь вечер. Спустя двадцать минут машина остановилась напротив знакомого дома на бульваре Пого.

Они молча стояли у подъезда.

Виктор бросил взгляд куда-то в сторону и глухо сказал:

— Ну, спасибо за вечер, я поехал…

— На чем? — чуть улыбнулась Симона.

— Ну…, не знаю…, может на такси, если опоздал на поезд.

Девушка вплотную приблизилась к спутнику, положила ладонь на лацкан его пиджака. Потом задумчиво потеребила пуговицу и сказала:

— Какой поезд сейчас? И на такси так далеко тебе ехать… К тому же я обещала тебе вручить подарок. Так что мы поднимаемся ко мне, хорошо? У меня три комнаты здесь…

Вопросительный взгляд в глаза. В нем — скрытый океан эмоций. Биение сердца. Невидимая дрожь в теле.

— Хорошо, — Виктор не узнал своего голоса.

Она поднималась по витой лестнице впереди. И Одинцов мгновенно осознал огромную разницу в ощущениях. С теми, на Saint Denis.

Там бурлило животное желание.

Здесь — он любил Её. И хотел. И боялся своих ощущений.

— Проходи, посиди вот здесь, я переоденусь, — Симона показала на кожаный диван напротив большого плоского экрана телевизора, и, щелкнув кнопкой включения, передала пульт гостю.

Одинцов рассеянно перебирал спутниковые каналы, не понимая, о чем там идет речь. Усталость медленной, сковывающей негой наваливалась на него: слишком много впечатлений за день.

Он обвел глазами гостиную.

Ничего лишнего, много воздуха, света, со вкусом подобранные в тон стенам и полу тонкие шторы, сквозь них просвечивали многочисленные огни ночного Парижа.

Шум машин с улицы был почти не слышен, наступало время относительного затишья.

— Чем мне тебя угостить? — с улыбкой спросила Симона, представ перед Виктором в легком, полупрозрачном платье. — Вино, что-нибудь покрепче, или ты хочешь покушать?

— Нет, спасибо, сделай мне, пожалуйста, кофе… — попросил Одинцов.

— Хорошо… — девушка чуть помолчала и тихо засмеялась, — ну и память у меня! Я же тебе подарок обещала, сейчас!

Она быстро прошла в другую комнату и спустя полминуты вернулась, держа в руках плоскую коробку.

— Что это? — привстал Одинцов.

— Это тебе! Попробуй-ка сразиться и обыграть, это довольно трудно… — и она протянула свой подарок.

— «Мефисто Падеон»! — вслух прочел Виктор надпись на красивой коробке и радостно воскликнул. — Боже мой, это же шахматный компьютер!

— Да, и, по словам моих друзей, он хорошо играет. Ты сейчас разбирайся с ним, а я пойду на кухню, сделаю тебе кофе. Туалет с ванной направо по коридору.

Когда Симона вернулась в комнату, держа в руках небольшой поднос, Виктор увлеченно переставлял фигуры на деревянной доске. После каждого хода на шахматных клетках мелькали маленькие красные огоньки: встроенная электроника показывала ответ компьютера, а также фиксировала продолжение игрока.

— Ну что? — с улыбкой спросила хозяйка, и села на диван рядом с гостем.

— Здорово! Я сейчас попытаюсь его обыграть!

— Не уверена! — подзадорила Виктора Симона.

— Не уверена?? — изумился Одинцов. — Да я в момент! А, впрочем… — он лукаво взглянул на красавицу, — мы можем с тобой поспорить…

— Поспорить? На что? — брови Симоны удивленно поднялись.

— А давай на твой поцелуй! — по-мальчишески предложил шахматист. — Если я выигрываю, то ты целуешь меня… в губы.

Симона улыбнулась. Она встала и быстро прошлась по комнате, Одинцов провожал ее взглядом.

— Значит, пари? — решительно проговорила девушка.

— Да, здесь и сейчас! Согласна?

— Согласна! — и она протянула свою кисть. — Только играешь с этой машиной не очень долго…

— По двадцать минут на партию.

— Хорошо. Кстати, что получу я в случае своего выигрыша?

У Одинцова замерло внутри: он хотел, было произнести: «Меня. Всего…», но сдержался:

— А что бы ты хотела?

— Я? — девушка задумалась. С полминуты помолчав, бросила на мужчину испытывающий взгляд:

— Тогда ты даришь мне что-нибудь приятное…

— Например?

— Например, букет цветов, я люблю розы, кстати…

— Идет! — и Одинцов, отхлебнув из белой чашки бодрящую жидкость, начал партию против искусственного интеллекта.

Симона налила себе чашку чая и с интересом следила за игрой. Виктор, быстро разыграв дебют, стал все чаще задумываться.

— Тааак… так… — постукивал он кончиками пальцев по краю доски, — а ничего соображает робот, так… вот сейчас мы его… эх!!

Восклицание заставило девушку чуть вздрогнуть. На лице гостя было написано неподдельное огорчение:

— Вот это да! Я недооценил робота и зевнул пешку! Теперь надо за ничью бороться!

Прошло полчаса.

Симона ушла на кухню. Вдруг она услышала оттуда, как по полу загремели фигуры.

— Ну что? — улыбнулась девушка, увидев, как Одинцов, красный как рак, сидит на диване, а пустая доска лежит возле него. — Проиграл?

— Это случайно, я недооценил твой «Мефисто».

— А как насчет пари? — лукаво спросила Симона.

— Мы переигрываем! Сейчас соберусь! И, кстати, в договоре не было указано — сколько партий будет в матче!

Одинцов явно завелся.

Ему, игравшему в силу хорошего мастера, стало стыдно за свой промах. Настоящие мужчины не любят поражений. Тем более, при таких условиях пари…

Вторая партия началась.

— Не стану тебя отвлекать, — спокойным голосом проговорила хозяйка.

— Да… да… — Одинцов зажал голову всеми десятью пальцами, как в турнирном зале и углубился в размышления.

Девушка вышла из гостиной и, посидев с полчаса на кухне, тихо прошла в спальню.

Утренние лучи солнца уверенно пробивались сквозь тонкие шторы. А в гостиной по-прежнему горел свет, и азартный шахматист с трудом доводил до ничейного конца восьмую партию матча с компьютером. Наконец, он оторвался от доски и, словно очнувшись от летаргического сна, очумело посмотрел по сторонам.

— Симона! — тихо позвал он хозяйку.

Тишина в ответ.

Одинцов встал с кресла и пошел по квартире. Заглянул на кухню, потом в ванную.

Умыл лицо холодной водой, встряхнул головой, глядя на себя в зеркало. Оттуда смотрели незнакомые глаза с темными кругами под ними.

— Однако, ты, брат, заигрался…

Вторая комната. Книжные полки, стол, на нем ноутбук Никого.

Одинцов подошел к третьей двери и остановился.

«Что делать? Стоит ли…? Кто я ей?… И, вообще…»

Он тихонько потянул ручку на себя.

Симона крепко спала, накрывшись тонким одеялом, расписанным в стиле картин Кандинского.

Изогнутые линии оранжевого цвета тихо поднимались и опускались маленькими бугорками в том месте, где была ее грудь.

Виктор молча с минуту постоял в проеме двери, вернулся в гостиную, забрал подарок, и, повернувшись, тихо вышел в прихожую.

Отодвинул собачку автоматического замка, аккуратно прикрыл за собой дверь. Обернувшись на нее, запомнил номер квартиры, и спустился вниз по лестнице.

Перейдя бульвар, на другой стороне зашел в цветочный магазин.

— Месье? — улыбнулась ему молодая парижанка.

Виктор вытащил авторучку и попросил девушку дать ему красивую открытку.

Посмотрел на часы.

Восемь утра.

Отобрал одиннадцать темно-бордовых роз.

— Принесите вот этот букет с открыткой в дом напротив. Квартира тридцать семь, Симоне. Через два часа.

— Хорошо, месье, букет будет доставлен.

Одинцов расплатился и вышел из магазинчика.

Француженка задумчиво упаковывала розы. Открытка выпала у нее из рук и, упав, раскрылась.

Девушка нагнулась за ней и увидела незнакомые буквы. Там было написано:

«Симона, я тебя люблю. Виктор».

Подполковник КГБ Сергей Пантелеевич Вощанов уже два года маялся в отставке. На службе он мечтал о том, как будет целыми днями копаться на своем садовом участке, жарить шашлыки, ловить рыбу в озере под названием Святое. Он был из тех мужиков, о которых уважительно говорят: «золотые руки!». И, как часто бывает в таких случаях, серьёзно увлекался зеленым змием.

Но известно, что незаменимых людей нет, и начальники на Лубянке, посоветовавшись, отправили Сергея в отставку ровно в положенный срок.

— Ну, Пантелеич, такого мастера, как ты, уже трудно сыскать! За твое здоровье! Если мы попросим что в техническом плане, ты уж уважь нас, не откажи, на будущее тебе говорю! — генерал КГБ, начальник ОТУ (Оперативно-технического управления), поднял рюмку водки, и, как по команде, все присутствующие за столом встали и синхронно выпили.

— За нашего Левшу! — раздался чей-то голос.

— Точно! — поддакнули коллеги.

— Спасибо, Егорыч! — Вощанов смахнул непрошенную слезу и улыбнулся. — Я так всегда, если чего срочно — смастерю в лучшем виде! Только ты мне западные журнальчики не забывай подкидывать, я должен быть в курсе технического прогресса.

— Об этом не беспокойся! Наша забота! — ответил генерал.

За два прошедших года всего три раза обращались к мастеру с Лубянки. В одном случае нужно было срочно починить сложнейшую подслушивающую аппаратуру, в двух других изготовить специальные радиомаяки для ведения слежки.

Работу хорошо оплатили, пенсия была приличной, но Пантелеич скучал. Пока его незаурядные способности не пригодились в садовом товариществе.

Поздней осенью целая серия краж потрясла многочисленных дачников.

Они, навещая раз в месяц свои дома, обнаруживали пропажу вещей. И это происходило притом, что большое дачное хозяйство патрулировали здоровые парни с собаками, нанятые из охранного агентства.

Народ бурлил и негодовал.

Срочно было устроено всеобщее собрание. Народ покричал, поругался, постановил и разошелся, как это обычно бывает.

Таинственные кражи продолжались.

Обворовали и дом Пантелеича, когда тот уехал на недельку в столицу по просьбе генерала ведомства, называвшегося теперь ФСБ.

Если бы воры знали, что последует за этим, то обходили бы вотчину Вощанова стороной.

В темный ноябрьский вечер, взяв к себе в помощники соседа Костю, Пантелеич приделал к столбам рядом с домами белые штучки, похожие на фарфоровые чашки, через которые идут провода, только меньшего размера.

Вернувшись в свой дачный дом, мастер золотые руки щелкнул пультом управления.

— Вот это даааа! — удивленно воскликнул Костя. — Все теперь, как на ладони!

На большом экране не совсем обычного телевизора, который был разделен на отдельные сектора, стояли картинки с дачных улиц. Под телевизором горели красными огоньками два небольших видеомагнитофона.

— Порядок, Костян! — удовлетворенно проговорил Пантелеич. — Мышь не проскочит! Будем ждать улова. А сейчас пора бы и выпить с морозцу!

«Улова» долго ждать не пришлось.

Спустя день Вощанов позвонил своему генералу, попросил помощь, и тот прислал ударный взвод фээсбэшников.

Сотрудников охранного агентства взяли с поличным, когда те в полночь грузили наворованное добро.

На магнитофонных записях даже в темноте было хорошо видно: кто «работал», у кого и сколько «взяли».

— Ну, Пантелеич, ты и на заслуженном отдыхе не дремлешь! — гоготал в трубку генерал. — Дело мастера боится!

Прошло время, и отставник снова заскучал. Ему не приходило в голову открыть в столице частное предприятие, производящее всякие шпионские штучки. Демократов Вощанов не любил, в силу своего возраста и воспитания к новоявленным бизнесменам относился с брезгливостью.

Уединение мастера нарушил сосед Костя.

— Слышь, Пантелеич! Серьезное дело есть! Друга моего надо выручить… Поможешь, а?

— А в чем проблема?

— Да он подъедет через час и сам все расскажет… Баба, в общем, в этом замешана…

— О чем речь? Давай, неси «Столичную», выпьем, обсудим!

Спустя час в доме отставника раздался звонок. Пантелеич бросил привычный взгляд на экран.

У ворот стоял высокий светловолосый парень в черной куртке и синих джинсах.

— Он? — дыхнул сигаретным дымом хозяин на захмелевшего Костю.

— Он и есть, мой друг детства…

— Впускаем!

Подполковник нажал на черную кнопку. Ворота плавно и бесшумно раскрылись перед гостем.

— Ну, мил человек, выкладывай, что за просьба у тебя ко мне?

Парень внимательно посмотрел на бывшего кагэбэшника. Помолчав, заговорил:

— Мне Костя сказал, что Вы большой специалист по разным шпионским штучкам.

— Ну, допустим…

— Мне нужно…, только я прошу — между нами!

— Заметано! Я внимательно слушаю.

— Так. Во-первых, миниатюрные камеры слежения. Незаметно вмонтированные в очки — раз. Вторая камера — желательно в часы, запонку галстука или авторучку — два. Передача изображения, естественно, идет беспроводная и длится минимум 6–8 часов подряд. Изображение должен ловить компьютер, ноутбук, и четко показывать его на экране.

— Неплохо! — крякнул Вощанов. — Еще что?

— Далее. Нужны миниатюрные наушники, которые бы помещались внутри ушной раковины. Переговорное устройство, чтобы человек мог с расстояния 100–300 метров передавать команды в эти наушники. И чтобы радиоволны проникали даже через стены помещений. Срок работы рации — тоже не менее 6–8 часов. Желательно, чтобы переговоры не были обнаружены специальной аппаратурой.

— Интересно, интересно… — подался вперед Пантелеич, — выпьешь с нами?

— Не откажусь, — ответил блондин.

— Ну, давай! За кем следить то собрался, если не секрет? — в глазах подполковника вспыхнул лукавый огонек.

— Да жена у него… — встрял Костя, — хитрая баба, каких свет не видал! Хочет его выпереть из квартиры, а сама гуляет «налево», когда он в отъездах бывает. Да так, что это никто и не замечает! А… — сосед бывшего кагэбэшника махнул рукой, — что говорить, давайте, лучше выпьем!

Чокнулись. Выпили. Выдохнули, крякнув.

— Закусывай, не стесняйся, — кивнул на стол хозяин, — тебя как звать то?

— Спасибо. Олег мое имя.

— А я Сергей Пантелеевич.

Помолчали.

— Так. Я понял, что жена у тебя очень даже непростая. И ты, судя по всему, хочешь словить ее с поличным и потом, доказав измену, отсудить хороший кусман. И, если есть ребенок, — его тоже. Так?

— Так! — кивнул головой гость. — Вы сможете сделать всю эту технику, чтобы она работала очень надежно, без сбоев?

— А я все, что ты перечислил, уже делал не один раз, — спокойно проговорил бывший кагэбэшник, — работа-то у нас, знаешь, какая тонкая и ответственная была? А?

— Представляю.

— То-то!

Пантелеич помолчал, потом оценивающе посмотрел на гостя и сказал:

— Насчет цены и сроков. Когда и сколько думаешь заплатить?

— Максимум месяц. Заплачу столько, чтобы и Вас не обидеть и самому не разориться…

— А ты молодец! — рассмеялся мастер золотые руки. — Умно ответил. Три тысячи долларов заплатишь, — спокойно сказал он и обмакнул кусок мяса в баночку с горчицей.

— Хорошо, договорились, — ответил блондин, — вот задаток.

И протянул хозяину пять сотенных бумажек с изображением американского президента.

— Приятно иметь дело с умными людьми, — довольно проурчал Пантелеич, сгребая деньги, — кранты теперь твоей жене! Я тебя понял! Запишешь всё до мелочей! И как она галстук — рубашку с любовника снимает, и забытые на столе возле постели очки не заметит! Тем более — часы на полке или авторучку! И звуки все ты услышишь в наушничках! Усё будет в упорядке!

Довольный отставник, развеселившись, копировал речь героя Папанова в «Бриллиантовой руке».

— Кстати, если сделаете камеру в авторучке, то глазок должен быть в районе пера.

— Понял…, значит, не только она будет смотреть вокруг, но и видеть, что сама пишет?

— Да.

— Неплохо… неплохо придумано — отставник заинтересованно взглянул на необычного гостя.

— Но одно условие есть у меня, — тихо проговорил друг Кости.

— Какое? — в один голос спросили дачники.

— Чтобы не случилось потом — вы меня не знаете, и я вас тоже… мало ли, что может быть…, понимаете?

— Конечно, о чем речь!

— Я очень серьезно говорю. Иначе сюда могут прийти…

— Могила! — заверил отставник. — Мне ли не понимать! И друг тоже, я думаю, не захочет нажить такого врага, как твоя жена. Верно?

Костя кивнул головой и снова плеснул в стаканы «Столичную».

Мужские разговоры незаметно перешли на другие темы. Вощанов, несмотря на выпитое, опытным глазом заметил, что они не интересовали нового знакомого, блондин немного нервничал, хотя тщательно скрывал это состояние.

Наконец, стали прощаться.

— Так, когда мне заехать к Вам за заказом? — спросил гость.

— Недельки через три, позвони сначала… — задумчиво проговорил Пантелеич, — кое-что у меня есть в загашнике, а что-то я должен в Москве поскрести по сусекам. Вещи эти уникальные в своем роде. Делают разные фраера нечто похожее, но топорно и бестолково. Мини-камеру еще надо так вмонтировать, чтобы ни одна собака не унюхала. Понимаешь?

— Конечно, спасибо Вам!

— Благодарить будешь, когда дело твое выгорит…

Виктор задумчиво смотрел в окно электрички, возвращавшей его в столицу с загородной платформы садового товарищества. Вот уже две недели, как он вернулся в Москву из Парижа. Происшедшее с ним за это время он считал почти мистическим, невероятным совпадением, словно кто-то там, высоко в Небе, творящий наши Судьбы, увидел все его горести, переживания, всю несправедливость, обрушившуюся на него за эти месяцы и, как будто невзначай, — выложил невероятную идею перед пытливым умом Одинцова.

За темным окном то мелькали бесчисленные огни Подмосковья, то темной массой пролетал лес, высаженный вдоль железнодорожного полотна. Тишину в вагоне нарушал лишь голос в динамиках, торопливо и неразборчиво объявлявший очередную станцию.

Иногда лицо Виктора стремительно освещала радостная улыбка, глаза его сияли, но спустя несколько секунд он мрачнел, погружаясь в невеселые раздумья. Но даже любому человеку со стороны было бы ясно: высокий симпатичный блондин явно возбужден.

Мысли и воспоминания проносились в голове Одинцова с той же скоростью, что и мелькавшие за окном электрички огоньки…

— Да? — мягко прозвучал голос в трубке, прекративший длинные гудки.

— Алло! Симона? Это Виктор! — Одинцов чувствовал себя неуверенно после ночи, проведенной в квартире девушки. — Как дела?

«Черт, мало ли что она подумала! У них, если женщина приглашает тебя домой вечером, — все однозначно… А я завелся с этим «Мефисто» как последний пацан, нежелающий проигрывать во что бы то ни стало…»

— У меня хорошо. Спасибо за цветы.

Молчание. Томительная пауза. Виктор не знал, как теперь разговаривать с красавицей.

«Ничего не говорит об открытке. Может, зря я так сразу?»

— Как спала? Извини, что я…

— Хорошо спала, — перебила девушка, — не надо никаких извинений.

— Ты сегодня что делаешь?

— Я занята. Надо поработать над одной программой.

— На целый день?

— Скорее всего — да. А ты чем будешь заниматься?

«Обиделась. Ну, я и дурак, но что теперь? Время назад не возвращается…»

— Я прочел в журнале интересное объявление и хочу поехать по нему на улицу Лафаетта.

— Какое объявление?

— Есть туристическая фирма, которая отправляет шахматистов на остров Реюньон, в Индийском океане. Рядом с Мадагаскаром, что у Африки. Там через полтора месяца будет интересный турнир. Вот экзотика где! И не очень дорого… я хочу полететь!

— Заманчиво, конечно, — улыбнулась в трубку девушка, — дерзай. Кстати, как закончилась твоя игра с подарком? — лукаво спросила она.

— Ничья 4:4. Спасибо тебе, я, извини, все на свете забыл за ним…

— Заметно! — рассмеялась Симона. — И сейчас, наверное, сидишь за доской?

— Угадала! — воскликнул в ответ Виктор. — Пытаюсь приноровиться к манере игры этого робота. Скажи, а есть более сильные программы?

— Конечно, — ответила Симона, — и намного…

— Серьёзно? И где они продаются? — заинтересовался Виктор.

— Извини, но это не по телефону, — быстро ответила девушка, — как-нибудь потом поговорим.

— Хорошо…

— Тогда я иду работать, успеха тебе в делах.

— Спасибо! Завтра играем матч с Лионом. В нашем клубе. Придешь? — в голосе Виктора появились новые нотки.

— Не знаю, как будет продвигаться работа. Пока! — ответила Симона и положила трубку.

Виктор поднялся на второй этаж красивого здания по улице Лафаетта и, немного побродив по коридорам, увидел, наконец, на одной двери нужную табличку.

«Voyage d’échecs». Шахматные путешествия.

Одинцов тронул ручку и вошел внутрь комнаты.

Низенький франиуз лет сорока мгновенно встал из-за компьютера и разлился в любезной улыбке:

— Месье?

Виктор, медленно подбирая слова, объяснил цель своего визита.

— Oui! Oui! — довольно закивал сотрудник агентства. — Никаких проблем! Турнир на острове начнется ровно в указанные сроки. Но через неделю билеты на самолет уже будут чуть дороже. И турнирный взнос также выше. Так что Вы, месье, зашли очень вовремя!

— И много игроков летят из Парижа? — спросил Одинцов.

— Конечно! Вот — смотрите их анкеты!

Франиуз проворно вытащил из ящика стола объемную папку и открыл ее. Бланки синеватого цвета, каждый из них был аккуратно соединен скрепками с книжечками авиабилетов. Примерно тридцать штук, не меньше.

— Air France? — указал на билеты Одинцов.

— Именно так! Только эта авиакомпания летает на остров Реюньон! — почтительно согнулся работник агентства.

Его белая рубашка расстегнулась внизу, обнажив брюшко у пупка, покрытое волосами. Тонкий галстук странной расцветки был ослаблен в узле и небрежно свисал.

Француз, заметив взгляд Виктора, проворно застегнул пуговицы и подтянул галстук.

— Я покупаю поездку! — решился Одинцов. — Все так, как было в рекламе?

— Естественно! — засуетился служащий. — Платить будете чеком или наличными?

— Наличными.

— Очень хорошо! Тогда, месье, будьте любезны Ваш паспорт, я должен переписать точные данные.

Виктор протянул паспорт, француз открыл в окне компьютера нужную страницу и проворно заработал пальцами.

— Готово! — воскликнул он. — С Вас три с половиной тысячи франков! Одинцов выложил деньги, забрал документ и поднялся.

— Когда приходить за билетами?

— Через месяц, за две недели до турнира все будет готово! — улыбнулся собеседник.

— Спасибо, до свидания…

— Удачи, до встречи!

Победив в матче за клуб с командой Лиона, довольный Одинцов, не дожидаясь окончания партий коллег, помчался в агентство «Аэрофлота», что расположилось на Елисейских полях.

— Ты куда? — недоуменно спросил Жорж, когда Виктор надел черную куртку. — Через час едем все в ресторан на ужин!

— Я успею, не ждите меня. Приеду прямо туда. Хочу поменять дату вылета в Москву.

— Почему?

— Завтра бы мне улететь. Соскучился сильно по дочери. А так — что мне делать еще четыре дня?

— Как что? — улыбнулся Жорж. — Изучай Францию, французский «… - сделал паузу, потом, лукаво подмигнув, закончил, — и француженок!

— Успею еще, — засмеялся Виктор, — тем более, что они мне не очень то и нравятся.

— Это почему? — удивился президент клуба.

— Не в моем вкусе. Какие-то холодные, слишком худые, как сушеные воблы.

— Тихо, тихо… — стоявший рядом Евгеньич опасливо покосился на Матильду, которая, сидя за шахматным столиком, внимательно смотрела на Одинцова.

— А что такое?

— Здесь есть люди, которые немного по-русски понимают.

— Ну и что? О вкусах, как говориться, не спорят!

— Я знаю: у тебя губа не дура! — шутливо погрозил пальцем Жорж. — Пропадаешь иногда по ночам. И на турнире, говорят, тебя видели с красавицей. A3

— Ну, я поехал на Елисейские! — и, чтобы избежать дальнейших расспросов, Одинцов стремительно вышел из помещения шахматного клуба.

— Вам на завтра? Что так? Париж надоел? — игриво спросила полненькая блондинка из агентства «Аэрофлота».

— Да, если можно на 12:45, что аэробусом летает.

— Сейчас посмотрим.

Блондинка, быстро постучав наманикюренными пальчиками по клавиатуре, набрала нужную дату и рейс.

Компьютер, тихо заурчав, выдал информацию на экран.

— Есть. Вам повезло, сейчас переоформлю.

Через минуту Виктор держал в руке билет на завтрашний день.

— Спасибо… эээ…

— Люда! — кокетливо наклонила голову блондинка.

— Людочка, это Вам! — и Одинцов просунул в окошко красивую коробку конфет.

— Эх… — вздохнула работница «Аэрофлота», — везде остаются наши советские привычки. Спасибо.

— До встречи, я еще не раз к вам приду, — многозначительно проговорил «совок».

— Приходите обязательно! — в глазах соотечественницы вспыхнул неподдельный интерес. — И всегда будете переоформлять день вылета?

— Как карта ляжет, — туманно ответил Одинцов, за секунды превратившись для девушки из обычного, надоедливого клиента в привлекательную мужскую особь.

И вышел на Елисейские поля, заполненные гуляющими туристами со всех концов планеты.

Симона не пришла посмотреть матч с Лионом, и Виктор колебался — стоит ли ей звонить перед отъездом в Москву?

Но, когда ужин команды в ресторане Le Komarov подходил к концу, не выдержал и вышел на улицу к телефону-автомату.

Длинные гудки. Один, два, три, четыре… семь… — на этой цифре Одинцов всегда давал отбой.

«Осталось набрать сотовый. И что сказать ей? Банальное: как дела? А, впрочем…тебя не съедят!»

— Алло? — мягкий голос. И небольшой шумовой фон.

— Здравствуй, Симона!

— Здравствуй.

— Я соскучился по тебе…

— Так быстро? — она звонко рассмеялась, и это придало Одинцову уверенности.

— Еще вчера.

— О! — протянула девушка. — Неужели мой подарок уже надоел?

— А ты язва, однако! — продолжил в тон Виктор. — Нет, ничуть не надоел. Только сейчас я очень хочу тебя видеть.

— Лишь сейчас? — продолжала подтрунивать красавица.

— Нет, далеко не все время. Всего навсего 24 часа в сутки.

— Это интересно… — она помолчала и спросила, — где ты находишься?

— У Комарова, как обычно после игры.

— Хорошо, жди меня там, я как раз недалеко от Saint Lazare еду на машине.

— Отлично, я жду! — почти выкрикнул радостный Одинцов.

Девушка отсоединилась.

Когда шахматист вернулся в ресторан, члены команды уже пили «на посошок».

— Хорошая весть у тебя? — подмигнул Евгеньич.

— Да, а что — заметно? — удивился Виктор.

— Конечно. Вон как глаза то блестят, а то сидел, нахохлившись, словно воробей на холоде!

Жорж перевел, и команда дружно рассмеялась.

Через минуту Гиршманн толкнул локтем старичка:

— Ждет её, наверное. Видишь, как часто на вход смотрит.

— Ну, дело молодое! И мы такими когда-то были, — улыбнулся Евгеньич в ответ.

Наконец на входе в ресторан мелодично зазвенел колокольчик, и войта Симона.

Все обернулись.

Красное платье украшало ее фигуру. Она немного изменилась: волосы стали чуть темнее, практически в тон с ее вишневыми глазами (видимо, состоялся поход к хорошему парикмахеру), высокую шею несколько раз опутывали тонкие бусы, завершающиеся каким-то восточным иероглифом; она прошла, обдав посетителей изысканным ароматам духов, и от всего ее облика веяло той женской уверенностью, которая встречается только у настоящих красавиц.

— Всем добрый вечер! — девушка мило улыбнулась и села рядом с Виктором на заранее приготовленный стул.

Атмосфера за столом оживилась.

Французы, еще десять минут назад собиравшиеся разъехаться по домам, теперь весело болтали с Симоной. Матильда чуть погрустнела: она уже не была единственной женщиной в компании, и почти всё внимание переключилось на новую гостью.

— Ты завтра уезжаешь? — спросила француженка Виктора.

— Да, я поменял билет на самолет.

— Жаль, если бы знала, захватила сюда для тебя подарок — улыбнулась шахматистка.

— Для меня? — удивился Виктор и краем глаза заметил, как Симона бросила быстрый взгляд на Матильду.

— Да, я уже его приготовила, но он остался у меня дома…

«Только сейчас не хватало, чтобы она попросила проводить её…»

— Спасибо, когда я вернусь из Москвы, то тогда и подаришь. И я хочу тебе русский сувенир какой-нибудь привезти. Договорились?

— Конечно! — Матильда осушила до дна бокал с красным вином, и, достав сигарету, закурила. Она мешала французские слова с русскими, которые произносила с сильнейшим акцентом, но Одинцов понимал смысл сказанного.

Одноклубница внимательно посмотрела на блондина большими глазами, слегка затуманенными винной дымкой:

— Значит, Виктор, думаешь, что француженки слишком холодные женщины? Все на воблу похожи?

И, словно играя, выпустила струйку синеватого дыма в лицо Одинцову. Тот немного смешался:

— Ээээ… ну, я бы так не сказал…

— Конечно бы не сказал. Если бы узнал по-настоящему француженок.

— В каком смысле? — Виктор заметил, что Симона прислушивается к диалогу.

— В прямом. Меня, например…

Матильда, улыбаясь, наблюдала за реакцией сидевших напротив нее Одинцова и Симоны.

— Гмм… — Одинцов, чуть подумав, решил побыстрее поставить все точки над «i», — звучит заманчиво, но я морально не готов.

— Вот как? А что мешает?

— Мне просто очень нравится другая женщина.

Симона чуть вздрогнула и повернула голову в сторону Жоржа. Тот увлеченно беседовал с ней о новейших компьютерных технологиях, и в этом диалоге был практически единственным оратором.

Матильда замолчала, потянулась к новому бокалу вина.

Евгеньич, внимательно следивший за происходящим, чуть толкнул локтем Патрика, потом что-то сказал тому на ухо. Адвокат встал и, обойдя столик, наклонился к Матильде.

Та допила вино, чуть качнувшись, поднялась:

— Аревуар месье, мадам, и… — она лукаво посмотрела на Симону, — мадмуазель! Мы уезжаем!

Спустя пятнадцать минут за столом остались только Виктор, Симона, Жорж и Евгеньич.

Программист фирмы Sagem, захмелев, упорно спорил с Симоной:

— А вот нет у вас таких специальных чипов, которые увеличивают глубину скоростных операций расчета! Я не верю, что в ближайшие десять лет они будут сделаны на необходимом уровне, чтобы компьютер производил расчет в количестве миллиард веток в секунду…

— Пока нет, номой друзья активно работают над этой проблемой. — Да? — Жорж посмотрел на девушку и лукаво рассмеялся:

— Хитрые вы, англичане и американцы! Кормите нас всегда устаревшими новинками, и сами знаете это. Нет, чтобы сразу продать последние разработки!

Виктор сначала слушал, потом вступил в разговор:

— А что, неужели программа «Мефисто» — совсем устаревшая модель?

— Конечно! — воскликнул Жорж, цепляя из тарелки кусочек десерта. — Вот они (он кивнул в сторону Симоны), уже давно переработали программу, взяли самое ценное, и на ее базе добавили свои разработки. Алгоритмы выработки плана, генерировали многие известные эндшпильные позиции, после чего робот уже не ошибается в окончаниях…

Не знаю только, сумели ли они заставить машину не всегда стремиться как можно быстрее получить материальный перевес, именно это часто её губит в партиях с гроссмейстерами. Она молчит, как партизан! — Жорж кивнул головой в сторону смеющейся Симоны. — Не раскрывает секретов! Хотя уже вместе практически работаем на Sagem.

Виктор встретился глазами с девушкой и по их выражению понял: президент клуба говорит правду.

— И, ты знаешь, только между нами… тссс… — Жорж приложил указательный палец ко рту, оглянулся по сторонам и наклонился к уху Одинцова, — все эти разные программы, они как бы сплетаются по принципам… ну, ты не понимаешь, как бы попроще объяснить… эээ… по принципам работы с новейшими достижениями в области технологий… секретных военных… ведь наша компания не только телефоны делает, а системы наведения в современных истребителях… вот так. И она — король в этом, деле, ас, я даже не понимаю, откуда в такой красивой женщине столько ума?

— Так у нее что? Эта новейшая программа шахматная есть?

— Конечно… Она может быть в виде простого диска и работать на обыкновенном ноутбуке. Но… тссс… я тебе этого не говорил. Ты лучше на «Мефисто» пока тренируйся, старик! Выпьем по последней!

И Жорж, поднявшись, провозгласил:

— За нашу очаровательную гостью! Самую красивую из всех программисток мира и самую лучшую программистку среди красавиц!

Вечер закончился.

— Ты с нами едешь? — спросил Жорж, когда Одинцов отошел на десяток метров от двери ресторана к машине Симоны.

— Сейчас! — ответил Виктор и повернулся к девушке.

Та, играя брелком сигнализации, молча смотрела на проезжающие мимо машины.

— Симона, я улетаю завтра…

— Надолго?

— На две недели.

— Хорошо. Скучаешь по дому?

— Не очень. Мне здесь интереснее. Я тебе позвоню.

— Как хочешь.

Одинцов мучительно подбирал нужные слова.

«Вот угораздило мне заиграться с этим «Мефисто»… Неужели она так сильно обижена?»

И он, чтобы что-то сказать еще, ляпнул:

— А кроме той программы, что ты мне подарила, у тебя дома есть еще, более совершенная?

Симона, улыбнувшись, приподняла брови:

— Есть, конечно. В моем ноутбуке.

— Да? — заинтересованно проговорил Виктор. — А почему ты мне ее не показала?

— Ну, во-первых, она не выглядит, как подарок. Во-вторых, это не только моя разработка, и она пока… не должна выходить за пределы…

— Симона сделала тузу, подбирая нужное слово, — за пределы моего дома.

— Это — секрет?

Девушка кивнула и продолжила:

— И еще — тебе трудно будет бороться с ней, она играет на два порядка выше «Мефисто».

— Это мы еще посмотрим! — эмоционально возразил Одинцов.

Все без исключения шахматисты оценивают уровень своей игры выше адекватного. Иначе они — не настоящие игроки.

— А ты самолюбив и амбициозен! — Симона посмотрела в глаза мужчине. — Наверное, так и надо.

— Виктор! — Жорж, стоящий поодаль, нетерпеливо взглянул на часы.

— Ладно, тебя ждут! Счастливого полета, спасибо за вечер! — и девушка, чуть приподнявшись на носочки, слегка коснулась губами щеки Одинцова.

Тот, ошалело заморгав ресницами, хотел что-то сказать, но красавица быстро скользнула в салон своей машины.

— Пока, до встречи… — Виктор поднял ладонь верх, провожая взглядом отъезжающий автомобиль.

* * *

— Станция «Люберцы один!» — хрипло прозвучало в динамике, и Одинцов отвлекся от воспоминаний.

Он поежился, в вагоне было прохладно, днем еще чуть пригревало низкое солнце, а к вечеру лужицы покрывала тонкая корочка льда. За окном на платформе суетились люди, торопясь побыстрее войти в вагон. Машинист электрички время от времени включал обогрев, и откуда-то снизу противно тарахтел старый мотор. Пассажиры быстро заполнили почти все сиденья, напротив Виктора сели две молоденькие девушки.

Они переглядывались, бросали на мужчину мимолетные взгляды, иногда что-то шептали друг другу на ухо.

Одинцов по-прежнему задумчиво смотрел в окно, погруженный в свои мысли, и ничего не замечал вокруг.

Вокруг слышались обыденные разговоры о житье-бытье, быстро растущих ценах, инфляции, за спиной кто-то зло и отчаянно ругал демократов во главе с Ельциным.

Несколько раз вдоль прохода пробирались «несуны», предлагающие разнообразный товар, в основном китайского производства.

В углу веселилась компания молодых парней и девчонок, возвращавшихся, видимо, с чьего то дня рождения. Из небольшого транзисторного магнитофона, стоявшего на полу у их ног, звучало горластое:

— Отпустите меня в Гималаи

Там раздеться смогу при луне!

Там раздеться смогу догола я

И никто не пристанет ко мне!

— Вишь, какие песни сейчас крутят, ни стыда, ни совести у людей не осталось! — раздался сбоку резкий скрипучий голос, и Одинцов вздрогнул. Он повернул голову.

Мужичонка в засаленной темной куртке ненавидяще смотрел на молодежь. В руках он держал газету «Завтра», раскрытую на первой странице.

— Эх, было время! — со злобным сожалением проговорил пенсионер. — Тогда таких сразу к ногтю, и в оборот! А сейчас…

Видя, что Одинцов не поддерживает его благородное негодование, попутчик безнадежно махнул рукой и уткнулся в газету.

Время от времени он прекращал жевать губами при чтении и восклицал:

— Как правильно! Вот так их! Так!

Девчонки, удивленно поглядывая на закоренелого «совка», тихо похихикивали.

Если бы люди умели читать мысли, и услышали то, что быстро проносилось в голове Одинцова в эти минуты, то вагон электрички наверняка впал бы в удивленный столбняк.

Виктор снова прокручивал в памяти моменты возвращения в Москву из Парижа, минуты горечи и разочарования, радости и надежды, и ту секунду внезапного Озарения.

Секунду, после которой его жизнь теперь могла круто измениться…

* * *

…В Шереметьево-2 Одинцов уже не ожидал, что его будут встречать. Поэтому быстро, не вглядываясь в лица людей, прошел мимо толпы, миновал частных извозчиков, катя за собой модный чемодан на колесиках.

На большом, тяжело переваливающимся своим длинным телом автобусе Виктор доехал до «Планерной», и оттуда на метро по прямой ветке до «Таганки».

Он поднялся на лифте на свой десятый этаж, и, достав ключи, начал открывать дверь.

— Что за черт! — Одинцов недоуменно посмотрел на замочную скважину.

Ключ, которым он пользовался столько лет, никак не входил в отверстие.

«Ага. Ясно. Поменяла замки на двери. Ну что ж, это интересно…»

Он нажал на кнопку звонка и прислушался.

Тишина.

Никаких шагов или шевелений за дверью. Снова звонок. Тот же результат.

Виктор чертыхнулся и беспомощно покрутил головой.

«Не ломать же дверь? Куда она с ребенком делась?»

Он подошел к соседней двери и позвонил.

— Кто там? — раздался знакомый голос минутой спустя.

— Это я, Елена Ивановна, ваш сосед. Одинцов.

— Минуту!

Соседка, одетая в махровый халат, с повязанным на мокрые волосы полотенцем, вышла на лестничную площадку.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. Не знаете, Лиза с Наташей, где могут быть?

— Они вроде бы собирались на дачу к ее родителям. Вы только сейчас приехали из-за границы?

— Да. Разрешите позвонить?

— Конечно, конечно, проходите.

Из квартиры соседей Одинцов набрал номер Элеоноры Владимировны.

Длинные гудки. Никого дома.

«Да, наверное, на даче. Куда теперь? Не ехать же с чемоданом в садовое товарищество…»

Виктор набрал знакомые цифры:

— Костя? Привет! Это я, Одинцов… Ты один? Тогда можно я к тебе приду сейчас? Спасибо.

Спустя десять минут Виктор подошел к дому возле Таганской церкви. Костя уже ждал его у подъезда.

— Здорово, шахматист! — заорал школьный товарищ, и они обнялись, как в старые добрые времена, похлопывая ладонями по спинам друг друга. — Ну, как ты??

— В порядке, только домой попасть вот не смог.

Выслушав одноклассника, Костян помрачнел и, разливая подаренный Одинцовым коньяк, проговорил:

— Она, стерва, я думаю, тебя хочет лишить права на эту жилплощадь. Мне кое-кто говорил, что собирала подписи соседей — ты якобы месяцами отсутствуешь, не заботишься о ребенке, ну и все такое прочее…

— И что теперь посоветуешь делать?

— Что, что? — задумчиво пожевал корочку лимона старый друг. — Надо обмозговать это, посоветоваться со знающими людьми…

— Так я не могу ждать, в квартиру попасть нельзя.

— А поживи пока у меня, она приедет с ребенком, там и разберетесь. Не ломать же дверь! Но какие-то контраргументы ты должен предъявить, иначе, чувствую, Лизка своего добьется! Она далеко не ангел, ох далеко!

И видя, что Одинцов нахмурился, хозяин квартиры поспешил переменить тему разговора:

— Расскажи лучше мне про эту Францию, старик! — Костя дружелюбно хлопнул Виктора по плечу.

За разговорами незаметно прошло несколько часов. Глаза Одинцова уже почти закрывались от усталости, он машинально смотрел через стоп на мерцающий экран телевизора, где показывали документальный фильм криминального содержания.

— Ничего себе! — воскликнул Костя, когда замелькали уникальные кадры: погибший пошел на встречу со своим будущим убийцей, вмонтировав в пуговицу куртки скрытую мини камеру. И она засняла лицо убийцы, за которым уже полгода безуспешно гонялся оперативный отдел местной милиции.

Виктор выпрямился в кресле и внимательно смотрел продолжение фильма.

Костя продолжал восхищаться:

— Вот мужик догадался, а? Хоть и погиб, но этого упыря раскрыл! Небось, у такого, как Пантелеич, камеру то заказал…

— Что за Пантелеич? — заинтересованно спросил Одинцов.

— Да сосед мой по даче. Он бывший кагэбэшник, работал там в технической части. И вот такие игрушечки шпионские мастрякал. Золотые руки! Мы недавно с ним заловили воров в садовом товариществе. Вот история была!

И Костя с увлечением, подробно принялся описывать перипетии захвата работников охранного агентства.

Внезапно Виктор словно почувствовал невидимый толчок. Последние слова друга звучали как из подземелья.

— Послушай, Костя. У меня появилась идея.

— Какая? — заинтересованно спросил школьный товарищ.

— Если жена собирает компромат на меня, то почему бы мне в ответ не сделать то же самое?

— Как это? — разинул рот Костяк

— А установить пару таких мини камер и уличить ее в супружеской измене. До суда, конечно, не доводить. Просто сказать ей об этом, чтобы прекратила свои поползновения.

— Точно! — воскликнул друг. — Эврика!! Ты молодец! Поедем к Пантелеичу на дачу, он тебе какие хочешь камеры сделает, можешь мне поверить! Давай по этому поводу еще выпьем!

— Давай! — в первый раз за вечер улыбнулся Виктор и разлил янтарную жидкость в тонкие рюмки.

Шахматист заночевал у друга на старом кухонном топчане.

Спустя два дня на очередной звонок Одинцова к себе домой трубку наконец-то сняли:

— Слушаю! — голос Лизы.

— Здравствуй, я приехал.

Жена помолчала, потом произнесла:

— Сегодня?

— Нет, гораздо раньше. И не могу попасть домой.

— Твой дом не здесь, а во Франции! — жесткие, незнакомые нотки в голосе.

— Рановато ты так решила, — ответил Виктор, — я сейчас приду, никуда не уходи!

— Папочка! — Наташа стремглав промчалась по коридору и остановилась в метре от отца, как будто вспомнив что-то неприятное.

— Здравствуй, моя девочка! — Виктор протянул руки к дочери.

Та опустила голову, потом исподлобья посмотрела на Одинцова:

— А ты уже не хочешь жить с нами? — наивный детский вопрос прозвучал по-особенному больно.

— Почему? Хочу. Только я должен уезжать часто за границу, работать там.

— А мама сказала, что ты собираешься туда насовсем… — дочь, надув пухлые губки, бросала недоверчивые взгляды.

— Ерунда это! Иди, смотри — какие подарки я тебе привез!

Остальные полдня прошли под аккомпанемент восторженных восклицаний Наташи. Виктор сидел на кухне и неторопливо беседовал с женой.

Опасения Кости насчет квартиры подтверждались.

С каждой минутой Одинцов все более убеждался, как они сильно отдалились друг от друга.

Наконец, девочка, вдоволь наигравшись подарками отца, влетела на кухню:

— Папочка, пойдем, я тебе покажу наш новый видеомагнитофон! И фильм смешной, который мама мне недавно купила!

— Хорошо, сейчас!

— «Операция Ы и другие приключения Шурика»! — похвасталась девочка, вынимая кассету из яркой упаковки.

Виктор рассеянно наблюдал злоключения Феди — алкоголика, попавшего на пятнадцать суток. Эту замечательную ленту он смотрел с десяток раз. В первый, наиболее памятный, — будучи младшим школьником, сбежав с двух уроков вместе с девочкой из параллельного класса. Наташа заразительно смеялась, когда главные герои гонялись друг за другом, словно папуасы в джунглях.

И притихла, лишь началась вторая часть — «Наваждение», где воспевалась любовь с первого взгляда.

Одинцов было, уже задремал в кресле, когда дочка толкнула его рукой и с любопытством спросила:

— А почему у этого дяди так сильно забинтовано ухо?

Виктор перевел взгляд на экран.

Актер Павлов в качестве незадачливого, но хитроумного студента пришел на экзамен с микрофоном в ухе и антенной в виде цветка в нагрудном кармане пиджака.

— Там у него спрятаны наушники от рации, — пояснил отец дочери, — поэтому и…

Вдруг Одинцов прервал свое предложение. Словно подброшенный невидимой пружиной, он вскочил с кресла и уставился на экран, как будто видел этот фильм в первый раз.

— Что с тобой, папочка? — вопрошала дочка, но Виктор слышал ее голос, как будто в отдалении, через берег большого озера.

— Наушники, наушники у него там! — словно завороженный повторил Одинцов.

— И что? — капризно поджала губы дочка.

— И его друг помогает сдавать ему экзамен! — воскликнул отец. — Смотри внимательно дальше!

«Эврика! Эврика! Я придумал! Я теперь знаю, что сделаю с ними! Эврика! Только бы она… только бы согласилась! Никакой слежки за женой… это — пустое! Только легендарный Пантелеич не подвел бы! Все это можно сделать! Я отомщу французам! Я просто раскатаю их! Эврика! Даже, если это и незаконно, рискованно, я сделаю это! Обязательно! И будут деньги на все! Первым делом — Лёху похоро…»

Одинцов чуть не вскрикнул, вспомнив тот самый сон в тюремной камере, когда он кладет ноутбук на белую груду, завалившую его друга, и весь лед тает, освобождая тело…

Мозг Одинцова, уже целую неделю подспудно работавший над удивительным явлением под названием «Мефисто», сделав невообразимый вираж, выдал нечто неординарное. Он противопоставит нечестности французов, их «консилиумам», судейскому произволу свою игру. Пусть она будет даже аморальной.

Такой же игрой без правил. Но он отомстит и за Торси, и за Клиши, где его лишили денег, заработанных потом и нервами.

Он взломает этот французский барьер, их круговую поруку, как мощное течение взламывает весной ледяные глыбы.

Только бы Симона согласилась!

Итак, план Одинцова состоял из нескольких составляющих.

Первое: получить шахматную программу, играющую, как он понял, не хуже любого гроссмейстера.

Второе: помощник Одинцова, сидя в машине с тонированными стеклами, снимает информацию на экран своего ноутбука через мини камеры, установленные в очках и авторучке Виктора.

Третье: воспроизводит ходы именно в этой мощной программе, заставляя ту быстро находить сильнейшее продолжение.

Четвертое — передает через маленький микрофон рации ход компьютера в наушники, спрятанные в ушной раковине Одинцова. Виктор отрастит чуть более длинные волосы, закрывающие уши.

Одинцов делает ход. Соперник отвечает. Помощник видит положение на доске на экране своего ноутбука. Переключает окно на программу, воспроизводит изменение позиции.

Снова ход компьютера. Передача этого продолжения по рации. Одинцов знает, что любой шахматист, включая самых сильных гроссмейстеров, ошибается в цейтноте, при нехватке времени. Шахматный робот ведет себя в такой ситуации так же бесстрастно, как и в начале партии. Перебирая миллионы вариантов в секунду и выдавая сильнейший ход.

Человек против компьютера при игре в быстрые шахматы (от 30 минут до часа на всю партию) — практически обречен!

При обычном контроле времени (2 часа на сорок ходов) игроки имеют больше шансов, но нередко ошибаются из-за спешки в конце.

И поэтому Одинцов знал, что будет с соперниками, согласись Симона помочь в его задумке.

Войти вместе с ним в эту ИГРУ.

Игру без жалости.

Игру без правил.

Рискованную, заманчивую, многообещающую.

Поэтому Виктор, в сильнейшем возбуждении выйдя на улицу, долго ходил по ночной Москве, перебирая в голове все нюансы задуманного.

И не сомкнул глаз в эту необычную ночь…

* * *

— …Станция «Выхино»! — прозвучало в динамиках, и Виктор поднялся со своего места. Выйдя из вагона электрички на платформу, спустился вниз. В подземном переходе рядами стояли пенсионеры, предлагая пассажирам свой незатейливый товар: сигареты, газеты, свежеиспеченные пирожки, ватрушки, вязаные носочки, рукавички, салфетки, мелкие предметы домашнего обихода.

Реформы безжалостным катком прошлись по судьбам людей, строивших послевоенный социализм.

Несколько поколений обманутых.

Они стояли в этом грязном туннеле, вдыхая легкими пыль от тысяч шаркающих ног. И одинаковое выражение полной безысходности в глазах объединяло их.

Завидев милицейский патруль, старики и старушки поспешно собирали свой скарб в мешки тележек и старались смешаться с толпой пассажиров, чтобы в очередной раз не попасть в отделение милиции. Где дежурный с безразличным выражением лица выпишет им административный протокол, предусматривающий штраф за нарушение правил торговли.

Они заплатят этот штраф, так же аккуратно, как привыкли вносить деньги за квартиру, суммы — часто превышающие их пенсии, издевательски мизерные, вызывающие чувство обреченности.

Государство под именем Россия не любило своих стариков в конце 20 века. Быть может за то, что они поверили его бредовым коммунистическим идеям. И строили призрачный замок из песка обещаний: завтра, завтра, завтра.

В девяностых годах песочные миражи рухнули, погребая под собой их строителей.

Расплата.

Но теоретики, архитекторы и прорабы не пострадали.

Волчий закон силы.

..Виктор поднялся на платформу метро и вошел в один из вагонов голубого состава, подкатившего по открытой линии.

Через минуту поезд погрузился в подземное чрево.

Одинцов присел на мягкое сиденье и закрыл глаза.

Он вспоминал реакцию Симоны на его предложение…

…Возбуждение, казалось, ни на секунду не отпускало Виктора. Он заснул на рассвете следующего дня после необыкновенной вспышки сознания во время просмотра фильма «Наваждение».

Это действительно стало наваждением для шахматиста. Его аналитический ум постоянно разрабатывал нюансы фантастической затеи, и чем больше Одинцов погружался в них, тем более убеждался, что все это — не сон, не голубые несбыточные мечты, а дело, которое реально может быть выполнено.

Два «Я» внутри Виктора постоянно спорили между собой. Это касалось только морально-этической стороны вопроса.

Первое «Я» честно вопрошало: «Неужели тебе не будет стыдно обманным способом зарабатывать эти деньги?»

Тут же его оппонент цинично возражал: «А что, ты разве не знаешь, что большинство состояний наживаются не совсем честным путем? Оглянись вокруг! Посмотри, что творится в России? Многие воруют, ничуть не стесняясь! Используют свое служебное положение, губят страну! И нередко не гнушаются ничем, даже заказными убийствами! А я же не собираюсь никого грабить, просто использую технические средства и всё…»

Первое «Я» наивно спрашивает: «Как же тогда твои принципы? А если все раскроется? И как ты тогда сможешь смотреть людям в глаза? Жоржу, Евгеньичу? Симоне, дочери своей Наташе?»

Второе «Я» гневно отвечает: «А вот так! Почему лежит мертвый Лёха в тюремном морге, и никто палец о палец не ударит, чтобы похоронить его на Родине? Почему они меня могут обманывать, а я их — нет? A?»

И Одинцов понимал, что в этот момент голос второго «Я» звучал намного сильнее и убедительнее.

Виктор с трудом дождался дня вылета на очередной матч команды.

В аэропорту его встречал Жорж. Уже по пути домой президент клуба заметил необычное состояние русского игрока

— Хорошее настроение у тебя! — улыбнулся Риршманн, бросив в очередной раз быстрый взгляд вправо. — Ты в каком-то необычно бодром тонусе!

— Ну, вроде того, — ответил Виктор, — душа как будто поет, к друзьям все-таки приехал!

— Как дома?

Виктор чуть помрачнел.

— По-прежнему. Личной жизни нет, только одна дочь меня радует там.

— Понятно.

Возбуждение, бурлящее внутри шахматиста, выросло в несколько раз, когда после двух часов игры с командой из Канн, Одинцов поднял голову от доски и увидел, что пришла Симона.

«Сегодня, именно сегодня все может решиться! Я должен ее уговорить!

Только спокойствие, соберись… не отвлекайся…»

Несмотря на внутренние призывы, Виктор с трудом сдерживал рвущееся наружу волнение.

Он, сделав ход, встал и подошел к девушке:

— Привет, Симона!

— Здравствуй… — глаза ее заметно потеплели.

— Я рад, что ты сегодня пришла.

— Спасибо. Как твои дела?

— Замечательно! Ведь ты здесь…

— Тебе так мало надо? — улыбнулась гостья.

— Это очень много уже.

Пауза.

Виктор помолчал, потом с волнением произнес:

— Я должен сегодня серьёзно поговорить с тобою… Ты, надеюсь, поужинаешь с командой?

Щеки девушки заметно порозовели. Что бы там не говорили о женской эмансипации, феминизме и прочей ерунде, каждая представительница прекрасного пала втайне мечтает об этой минуте.

— Хорошо, я сегодня как раз свободна.

— Спасибо! — и Одинцов, увидев, что соперник сделал очередной ход, заспешил к столику.

…Известный гроссмейстер, живущий на юге Франции, давил на позицию русского. Он стратегически переиграл менее опытного шахматиста, и уже сумел запастись лишней пешкой.

Однако в дело вмешался цейтнот.

Одинцов на каком-то необыкновенном кураже отлично провел отрезок с тридцатого по сороковой ход, и, воспользовавшись неточностью «гросса», перехватил инициативу.

Опять вокруг столика сгрудились все участники матча и зрители. Капли пота стекали по седеющим вискам ветерана. Команда Канн проигрывала одно очко, и, чтобы сравнять счет, он должен был победить Одинцова.

Однако русский действовал безукоризненно.

Гроссмейстер понял: сегодня не выиграть, хорошо бы «унести ноги».

И он, во время обдумывания хода Виктором, наклонился вперед, предложив ничью:

— Remis?

Что, кстати, запрещается неписанными правилами шахматного этикета.

Только при ситуации, когда тикают твои часы.

Но это правило нередко игнорируют, применяя своего рода психологический прием. Ставя противника перед выбором: сразу получить полочка или бороться за победу? Частенько выигрывая при этом время — начинают одолевать почти гамлетовские сомнения: быть или не быть?

Виктор бросил взгляд на позицию, потом на гроссмейстера.

«Очень перспективная у меня атака… Но не видно «форсажа»… пока везде защита у него имеется… к тому же я без пешки…, что думают Жорж и Евгеньич по этому поводу, интересно?»

Одинцов поднял голову и увидел, что оба «импресарио» стоят с весьма невозмутимыми лицами, однако указательный и средний пальцы на обеих руках у них почему-то скрещены между собой.

«Ясно, — хмыкнул про себя Одинцов, — молча говорят мне, чтобы тут же соглашался на ничью. Так… так… Может, все-таки попробовать «забодать» гросса? Но проигрывать ни в коем случае нельзя. Иначе матч закончится вничью, и меня нужно будет линчевать, или зажарить, как карася на сковородке. Надо подумать, время есть, и я могу принять мирное предложение в любой момент».

Одинцов погрузился в размышления.

Зрители с нетерпением ждали его решения.

В углу за судейским столиком сидел арбитр и читал свежий выпуск Le Monde.

Прошло двадцать минут.

Одинцов взглянул на циферблат часов.

«Вот задумался я, отвлекся… Все эта идея не выходит из головы. У меня осталось всего пять минут до окончания партии. Надо соглашаться на ничью*.

И он, согласно правилам, протянул руку противнику:

— Хорошо, remis.

Французский гроссмейстер хладнокровно ответил:

— Никаких ничьих. Играем.

Виктор возмущенно подпрыгнул на стуле:

— Как играем? Вы же предлагали ничью!

— Не припомню что-то, — «гросс» гаденько улыбнулся.

— Арбитр! — громко выкрикнул Одинцов и поднял руку.

Поднялся шум.

Подбежавший судья, выслушав противоречивые «показания» сторонников и противников Виктора, вынес вердикт:

— Я не слышал предложения ничьей, партия продолжается.

Пять минут Одинцова против тридцати у француза!

…Спустя четверть часа, в жестокой цейтнотной перестрелке Виктору удалось на висящем флажке уничтожить последнюю пешку противника. Однако в этой битве и он потерял почти все свои боевые единицы, оставался всего один пехотинец против голого короля «гросса».

Тот правильно держал оппозицию, и положение было теоретически ничейным. Однако в яростном кураже Одинцов догнал свою пешку до предпоследнего ряда и залепил вражескому королю пат.

— Ничья!

Гроссмейстер, изрядно вспотевший за эти минуты, протянул ладонь для рукопожатия.

Одинцов, сделав вид, что не замечает руку противника, поставил слегка подрагивающими пальцами свои подписи на бланках, встал из-за стола и направился к ожидающей его команде…

Ужин в ресторане прошел замечательно.

В этот вечер все были в ударе: весело шутили, беспрерывно разговаривали, философствовали за столом, разбившись по парам.

Цыган Миша прекрасно пел, наклоняя корпус с гитарой, частенько задерживался возле Симоны.

Хозяин ресторана также крутился возле нее, несмотря на ревнивые взгляды «Комарихи».

Матильда, как всегда, много курила, изредка отпуская едкие замечания в адрес особо захмелевших русских за соседними столиками.

Она сдержала свое обещание, подарив Одинцову огромный флакон мужской туалетной воды. Виктор чувствовал себя немного неуютно: он не захватил на матч сувениры из Москвы — несколько изделий мастеров Гжели.

— Через две недели, на следующей игре подарок — за мной! — торжественно-весело пообещал он.

Они вышли из ресторана вдвоем.

Испытывая одинаковое волнение.

Виктор не мог подобрать слова, чтобы Симона смогла понять его стремление оказаться с ней наедине в квартире на бульваре Вого. Девушка не хотела казаться легкомысленно-навязчивой, второй раз приглашая мужчину в поздний вечер к себе домой. Но слова <*Я серьёзно хочу поговорить с тобой» заставляли сладко замирать ее сердце. Наконец, Одинцов, почувствовав фальшь в десятиминутном разговоре возле машины Симоны, решился:

— Кто-то утверждал, что твоя программа обыграет меня как ребенка?

Он уловил теплые искры в вишневых глазах собеседницы.

— Не как ребенка, конечно, но просто тебе будет трудно бороться с ней. К тому же ты устал после матча и выпил вина.

— Так после вина, наоборот, посещает вдохновение! Кстати, Александр Алехин во время матчей на первенство мира иногда приходил на игру, едва держась на ногах.

— Неужели? И каковы были результаты? — удивилась Симона.

— Некоторые партии в таком состоянии он играл слабо. Но нередко создавал настоящие произведения шахматного искусства. Половина на половину. Он писал, что так и не понял — пить или не пить?

— И ты тоже хочешь проверить? — лукаво спросила девушка.

— Да. Но не только. Я хочу серьезно поговорить с тобой, — в глазах Одинцова была видна твердая решимость.

— Хорошо. Едем ко мне, — тихо ответила красавица, — там поговорим. И открыла пультом управления двери своего автомобиля.

— Нет!! Как ты додумался до такого! Ты сошел сума! — воскликнула девушка, едва Виктор подробно рассказал ей свой план использования шахматной программы.

Симона ждала что угодно: признания в любви, предложения выйти за него замуж, настойчивых ласк, попытки завладеть ее телом.

Но только не это!

Она обманулась в своих надеждах!

Почти два часа перед этим невероятным предложением Одинцов изо всех сил пытался противостоять электронному противнику, воспроизводящему свои ходы на цветном дисплее ноутбука.

Компьютер играл безупречно.

Виктор, потерпев поражения в трех партиях подряд, удовлетворенно откинулся на кожаную спинку дивана и улыбнулся:

— Ты права, моя радость… Я должен тебе признаться в том, что… Симона затаила дыхание.

Гость закончил свою мысль:

— Что это просто великолепная программа! Ты даже не представляешь, что сумела сделать вместе со своими коллегами…

— Я знаю, — просто ответила девушка, — нов наши задачи не входит распространять ее сейчас. Это — промежуточная цель…

— Давай выпьем немного вина? — переменил тему мужчина.

— Хорошо…

— Ну почему?? Неужели ты не хочешь мне помочь?? — яростно возражал Одинцов.

— Это же аморально! Как ты не понимаешь! Ты будешь обманывать людей! — темно-вишневые глаза красавицы сверкали.

— Обманывать людей?? А они меня разве не обманывают?? Ты сегодня что видела?? Без всяких угрызений совести этот гроссмейстер взял свои слова обратно! Разве не так?

— Так, конечно! Но ты не должен уподобляться им! Ты — совсем другой, Виктор! Ты не такой! Я это чувствую!

— Мы все часто ошибаемся в людях! Я тебя не прошу вечно помогать мне в моей затее! Я просто хочу вернуть свои честно заработанные деньги! И видеть, как они ничего не могут сделать со мной, даже консультируя противника во время партии! Мой друг лежит в тюремном морге! Вывезти его стоит несколько тысяч долларов! Я сделаю это! — Ты и так, без компьютера можешь заработать эти деньги! Я видела, как хорошо ты играл сегодня!

— Нет, ты ошибаешься! Они не дадут мне это сделать в ближайшее время! А осталось всего четыре месяца, и Лёху закопают как бродячую собаку!

— Ну, хочешь, я дам тебе эти деньги! Но участвовать в обмане я не стану! И ты же должен знать, что если тебя поймают…

Глаза Одинцова сузились:

— Если меня поймают, в чем я сильно сомневаюсь, то всю вину беру на себя!

— Причем здесь это?? Я просто боюсь за тебя! — девушка едва сдерживалась, чтобы не сказать другие слова.

— А я так надеялся… — тихо проговорил Виктор, и в комнате повисло тягостное молчание.

Симона вышла на кухню, налила в стакан минеральной воды и залпом выпила.

Руки ее дрожали.

Спустя пять минут она вышла в гостиную. Одинцов, подперев голову ладонью, отрешенно смотрел на экран ноутбука.

Разговор возобновился.

С каждой минутой спор набирал все большую силу.

Симона понимала, что Одинцов в чем-то по-своему прав, но ее воспитание, природная интеллигентность стояли высоким барьером на пути замысла шахматиста.

Но гораздо большим препятствием для планов Виктора была извечная женская обида: она обманулась в своих сегодняшних ожиданиях! Второй раз подряд!

Так с ней еще никто не поступал.

Но дальше получилось еще хуже.

Донельзя огорченный Одинцов, прижатый к стенке неумолимо-правильной логикой Симоны, негодующе воскликнул:

— Какие вы все тут скучные! Боитесь хоть раз в жизни по-настоящему рискнуть! Правильные, до ломоты в скулах!

Симона с трудом скрыла обиду:

— Ты ошибаешься! Я тебе ничего не рассказывала о своей жизни… Виктор обреченно махнул рукой:

— Когда тебе рассказывать? Ты так часто занята. Вот через пять дней начнется открытое первенство Парижа. Я там буду играть честно, правильно. Посмотришь, как французы построят свою круговую оборону!

— Не может быть, чтобы такие вещи все время повторялись! — запальчиво возразила девушка. — Я постараюсь приходить на партии. Наверняка будут работать другие, самые лучшие судьи!

— Приходи обязательно! Там и встретимся! — Виктор вскочил, надел куртку и пошел в прихожую. — Спасибо за прекрасный вечер!

Дверь за Одинцовым гулко захлопнулась.

Симона закрыла лицо руками и впервые за долгое время расплакалась…

* * *

— Осторожно, двери закрываются! Следующая станция — «Таганская»! — мягкий голос с магнитофонной ленты в кабине машиниста вернул Виктора Одинцова к действительности.

Он чуть выпрямил спину и приготовился к выходу.

В противоположном конце вагона раздался плаксивый голос:

— Поможете, люди добрые! Кто чем может! Мы не местные, приехали на работу и нас обворовали, украли все деньги и документы! Живем на вокзале с ребенком, никак уехать не можем!

Виктор повернул голову.

Вдоль прохода шла прилично одетая черноволосая женщина лет тридцати. На спине ее, привязанный большим цветастым платком, клевал носом маленький мальчик. Его усталое лицо не выражало никаких эмоций, кроме, пожалуй, одного желания: спать.

Пассажиры вагона безразлично смотрели на побирушку. Они привыкли к этим запрограммированным речам, в которых не было ни единого слова правды.

И, несмотря на это, находились сердобольные граждане, начинавшие рыться в своих неказистых кошельках.

Черноволосая обманщица останавливалась около них, ожидая, когда достанут подаяние, и, получив его, двигалась дальше. Как правило, даже не сказав «Спасибо».

Добрее и наивнее русских нет народа на планете.

Поезд метро остановился, и Виктор вышел на родную станцию. Женщина с ребенком скользнула за ним, и, пройдя несколько метров по платформе, нырнула в соседний вагон.

У каждого своя работа.

Наташа и Лиза уже спали, когда Одинцов тихо открыл новыми ключами входную дверь и сразу прошел на кухню. Дубликаты были сделаны под аккомпанемент скандала, учиненного женой, которая не хотела давать свои образцы.

Заглянул в холодильник, достал початую бутылку водки, плеснул в стакан. Потом приготовил себе салат из овощей и, повернувшись лицом к зеркалу, заглянул в глаза своему отражению.

— Ну что? — тихо спросил сам себя Одинцов. — За большой шаг к намеченным целям!

Водка мягким теплом разлилась внутри, неспешно окутывая мозг легким убаюкивающим покрывалом.

Виктор немного поел, затем прошел в ванную, где у него тихонько журчал открытый кран, разделся и погрузился в горячую воду.

Парижские картинки снова замелькали у него перед глазами…

* * *

…Виктор пулей промчался по извилистой лестнице и, разгоряченный, вылетел на бульвар Пого.

Все его надежды рухнули в один вечер! Он не ожидал такой отрицательной реакции девушки на его далеко идущие планы.

Одинцов шел, мысленно продолжая спорить с ней, не разбирая дороги. Мимо проходили люди, они смеялись, громко разговаривали, это был час, когда обычно из кафе и ресторанов уходят посетители, но Виктор словно не замечал ничего вокруг.

Пару раз, переходя улицу, он едва не угодил под машину, и лишь чуть вздрагивал при этом от резких сигналов и ругани водителей.

Ему нужно было охладить свой пыл, погасить эмоции, успокоится. Такое состояние нередко бывает после очень важной партии, закончившейся неудачно. В голове — свинцовая тяжесть, в груди — тягучая тоска.

Осенний ветер несильно дул ему прямо в лицо, и он ускорял шаг, стараясь погасить клокочущие страсти его возбужденного сознания. Обогнув площадь Клиши, он прошел еще сотню метров вдоль широкой улицы и оказался на небезызвестной Place Pigale.

Виктор шел, засунув руки в карманы, постепенно успокаиваясь и мысленно перебирая варианты своих будущих действий.

«Ну и что, если она отказалась? Мне нужно тогда поискать единомышленника, какого-нибудь нашего парня, из России… Программа? Бог с ней, поищем другую, есть американские, немецкие, я знаю…» — Девочку не желаете? — громкий голос с сильным акцентом заставил Виктора вздрогнуть от неожиданности.

Перед ним стоял сутенер, мужик неопределенных лет, заложив руки за спину, и вопросительно смотрел ему в глаза.

— А как ты узнал, что я русский? — вопросом ответил Одинцов.

— Работа такая, приходится различать клиентов, — слащаво улыбнулся сутенер, — соглашайтесь, у нас здесь бляди — супер!

— Спасибо, я как-нибудь сам, — брезгливо поморщился Виктор.

И, обойдя мужика, направился к ярко освещенному входу ближайшего кафе.

«Выпью холодного пива и поеду на вокзал», — решил шахматист. Сидящие на круглых сиденьях перед стойкой бара девицы дружно повернулись в его сторону.

Одинцов молча проходил мимо, как внезапно женская рука остановила его, мягко коснувшись локтя.

— Привет!

Виктор поднял глаза — перед ним сидела Миана.

— Вот так встреча… — слегка улыбнулся Одинцов, — ты поменяла место?

— Да… — как-то неопределенно махнула рукой японка, — надоело мне там стоять.

Миана выразительно посмотрела на сидящую рядом девицу, и та освободила место у стойки.

— Понятно, — проговорил мужчина и показал подошедшему бармену указательный палец.

— Un biеrе!

Виктор, не спеша, смаковал янтарный напиток, односложно отвечая на вопросы проститутки.

Наконец, Миана со свойственной представительницам этой профессии прямотой спросила:

— Ты сегодня свободен?

— Да.

— Хочешь меня?

Одинцов посмотрел ей в глаза и чуть заметно улыбнулся:

— Сложный вопрос.

— Ничего сложного. Едем ко мне!

Ответом был вопрос, который Миана никогда в своей жизни ни до, ни после этого момента не слышала:

— Ты умеешь играть в шахматы?

Японские глаза на минуту превратились в зеркало души вполне европейского размера.

— А зачем? — после длительной паузы спросила девушка.

— Действительно, зачем? — с некоторой горечью проговорил Одинцов.

Глотнул пива, поставил бокал на стойку.

— Нет у меня с собою денег сегодня, — соврал он, — так что я не поеду с тобой.

— Ну и что? Мне не надо от тебя денег! — твердо проговорила проститутка.

— Ого! Это почему же? — удивился Виктор.

— Ты мне очень понравился, такое объяснение тебе понятно?

Сидящие рядом девицы переглядывались между собой.

Одинцов допил пиво и слез с мягкого сиденья.

— Понятно. Жаль, что ты не играешь в шахматы, Миана, очень жаль, прощай!

И вышел из бара, сопровождаемый удивленными взглядами жриц любви.

* * *

Виктор, не спеша, плескался в ванной, когда внезапно открылась дверь и на пороге показалась заспанная Лиза.

— Всё не спится тебе? — недовольно проговорила она. — Весь в мечтах витаешь в последнее время.

Жена быстрым движением перекинула гусек над раковиной, и, ладонями зачерпнув воды, умыла лицо.

— Уже надоел тебе? Скоро уеду, — Одинцов изучал узор на стене, выложенный из испанской плитки.

— Да, езжай. Зарабатывай там свои гроши.

Виктор внимательно посмотрел на супругу:

— А какую сумму в месяц ты считаешь негрошовой?

Лиза взглянула через зеркало на отражение мужа и коротко ответила:

— Минимум две тысячи долларов.

— А вдруг я стану зарабатывать десять тысяч? Твое отношение ко мне изменится? А?

— Трепач.

Презрительный взгляд.

«Господи! Как я вышла за такого охламона? Фигурки свои деревянные тю-тю-тю — двигает туда — сюда, тьфу!»

Судорогой сведенные скулы.

«Ну, стерва, даже только для того, чтобы посрамить тебя — стоит начать это рискованное дело!»

— Мерси, мадам.

Лиза молча вышла, сдержала себя, чтобы не разбудить дочку.

Одинцов насухо вытерся полотенцем и лег на свою кровать в дальней комнате.

Последние дни, проведенные в Париже перед отъездом в Москву, особенно отчетливо врезались в память…

— …Вам мат, месье, — негромко сказал Одинцов, припечатывая короля противника своим ферзем.

Зрители, пришедшие на Paris ореп, одновременно зашумели: цейтнотная развязка была неожиданной. Соперник Виктора, местный вундеркинд, в отчаянии закрыл лицо руками.

— Надо же, наконец, одолел ребенка! — до ушей русского донеслась злобная реплика.

Виктор не реагировал: он уже привык к этому.

Спустя минуту четырнадцатилетний юноша успокоился и предложил Одинцову:

— Сделаем анализ партии?

Негласное правило игроков: после окончания обменяться мнениями по горячим следам, привести варианты, показывающие упущенные возможности.

— Non! — ответил Одинцов.

— Pourquoi?[40] — удивленно приподнял брови местный талант.

— Потому что, кончается на <у», — по-русски ответил Виктор и поднялся со своего стула.

Пришедшая в эту секунду мысль заставила его внезапно улыбнуться. Он вычитал на днях маленькую историю о своих соотечественниках, которые подали прошение на политическое убежище и стали так называемыми «азилянтами».

Получив «депо», — документ, удостоверяющий, что их вопрос будет рассматриваться, и мизерное ежемесячное пособие, ребята активно занялись изучением французского языка.

Промуштровав истрепанный учебник, в первую же ночь вышли «потренироваться» в разговорной речи.

Как назло, улицы были пустынны.

Трое друзей собирались, было возвращаться в свою ночлежку, как увидели вышедшего из подъезда человека.

На радостях, вдобавок подогретые винными парами, они бросились за ним:

— Француз! — прозвучало как обнаружение мишени.

Местный житель бросился наутек, думая, что его преследуют грабители.

— Васька! Заходи с боку! Отсекай ему дорогу! — слышалось на ночных улицах города.

Опытный десантник Васька, срезав путь по кустам какого-то частного садика, вышел в лоб перепуганному французу.

Тот стоял, дрожа и приготовившись к худшему.

Друзья приосанились, напрягли свою память:

— Parlez-vous français? Говорите Вы по-французски»? — выдохнул Васек главную фразу.

— Oui! Oui! — с надеждой закивал головой француз.

— Pourquoi? — задал «азилянт» второй вопрос.

Местный житель едва не лишился сознания…

Виктор Одинцов отказал в анализе молодому дарованию не по своей капризной прихоти. Во время обдумывания ходов четырнадцатилетний пацан шатал стол, дергаясь всем телом, грыз ручку, заглядывал в бланк соперника, вытянув шею, что-то бормотал про себя. Словом, как бы невзначай мешал Одинцову думать.

Он не знал, что подобная тактика придает обозленному русскому дополнительные стимулы.

И Виктор блестяще провел партию, как, впрочем, и все предыдущие семь поединков Paris ореп.

Перед последним, девятым туром у него было 7 очков, и он находился в большой группе лидеров. Каждый раз, начиная игру, Виктор смотрел по сторонам, выискивая глазами Симону.

Но она не появлялась в огромном зале, арендованном организаторами в здании рядом с парижским аквапаркам.

Последний тур.

Решающая партия.

Ставка — четыре тысячи долларов. Первый приз. Который может получить Одинцов, если выиграет в 9-м туре.

— Мы все придем за тебя поболеть! — пообещал Жорж, сидя дома за кухонным столом. Он курил свои любимые «Ротманс», бегло просматривая английский журнал, посвященный программированию.

— Трудная это вещь? — кивнул на издание Виктор.

— Нет, в принципе — не очень, — улыбнулсяЖорж, бросив свой обычный взгляд поверх очков, — я могу тебя научить программированию… а лучше бы Симона это сделала.

И хитро рассмеялся, толкнув локтем в бок Одинцова.

Тот, стараясь быть невозмутимым, спросил:

— А где она? Что-то давненько не видел…

— Много работы сейчас, — Жорж лукаво смотрел на игрока, — но завтра обещала прийти вместе с нами. Мы созванивались накануне.

Международный мастер Жак Гийон сделал первый ход в партии с Виктором Одинцовым и потянулся к чашке кофе, стоящей на краю столика.

Ответ Одинцова.

Снова ход.

Ответ.

— О… русская партия, — чуть слышно произнес француз и, улыбнувшись, посмотрел на противника.

Виктор невозмутимо сидел, не сводя глаз с доски.

Игра была в самом разгаре, когда в зале появились Жорж, Евгеньич, Патрик, Матильда и Симона.

Виктор перехватил инициативу и с каждым ходом приближался к победе в партии и во всем турнире.

Заметив дорогие его сердцу черты, он заволновался.

Встал, поздоровался со всеми, но не стал разговаривать, углубившись в положение на доске.

Шахматные варианты наскакивали в его голове на мысли о Симоне. Он прилагал чудовищные усилия, чтобы полностью сосредоточиться на позиции, но сделать это не удавалось.

Время побежало быстрее обычного. Одинцов не замечал, что стрелки его часов угрожающе придвинулись к критическому рубежу.

Люди стояли возле канатного барьера и напряженно следили за игрой. Наконец, Одинцов сделал фантастический по силе ход, и Жак Гийон понял, что спасти его может только чудо.

Он старался не смотреть на часы, чтобы не привлекать внимание русского к циферблату.

Послышался легкий шум среди зрителей, судьи зашикали на толпу. Виктор, словно очнувшись, взглянул на циферблат и, словно ужаленный подпрыгнул на стуле.

Опять цейтнот!

Меньше трех минут на двадцать ходов!

Француз явно играл на время. Согласно правилам, Виктор бросил запись, и делал быстрые прочерки на своем бланке. Спустя две минуты он вообще бросил ручку на стол.

Через каждые 3–4 хода Виктор вытягивал шею, стараясь увидеть правильное количество сделанных ходов на листке соперника.

Жак Гийон вначале специально закрывал свой бланк рукой, но потом почему-то даже придвинул свои записи поближе к Одинцову.

Всё!

Сорок ходов сделано!

Контроль пройден, и теперь можно отдышаться.

Виктор с облегчением откинулся на спинку стула. Позиция противника дымилась, словно Кенигсберг после бомбардировки в апреле 45-го.

— Время! — послышался возглас судьи.

Виктор улыбнулся:

— Контроль пройден, я сделал 40-й ход.

— Сейчас проверим! — хладнокровно парировал француз.

Внутри Одинцова все похолодело. Он дал себе слово, что никаких шансов «смухлевать» судьям сегодня не предоставит.

Неужели???

Судья взял бланки противников и пошел к другому столику. Там он ход за ходом разыграл партию с начала и до конца.

Виктор напряженно смотрел на доску. Потам перевел взгляд на Симону. Она стояла, закусив губы, и не отводила встревоженных глаз от Одинцова.

Ну? Ну?

— Вы просрочили время, — с заметной усмешкой проговорил судья, — оформляйте бланки.

— Как?? — Виктор навис над судейским столиком.

— Жан Гийон записал один ход дважды. Поэтому их сделано 39, а не 40. Флажок упал на Ваших часах, значит, он выиграл.

Одинцов перевел взгляд на Гийона. Тот невозмутимо пил кофе, закусывая сэндвичем.

У Виктора появилось огромное желание заехать в эту довольную морду, да так, чтобы тот опрокинулся назад вместе со стулом, столиком, фигурами, сэндвичем, кофе и своими подловатыми мозгами. Одинцов не выиграл ни франка!

Поражение отбросило далеко за черту первой десятки — большое количество игроков, «накатив» на финише, обошли его на пол-очка.

Рука девушки легла на кисть Виктора.

— Витя… Пойдем отсюда, — мягкий голос Симоны вывел шахматиста из состояния ступора.

— Да… да… конечно… ты прости меня за тот вечер, я был, наверное, неправ… прости, Симона.

Одинцов с какой-то болью посмотрел в глаза той, о ком думал долгими часами все последние месяцы.

Девушка опустила голову.

— Жорж, Евгеньич, Матильда, Патрик! Спасибо, что пришли!

Он не стал слушать слова утешения одноклубников.

— Извините, я тороплюсь… Симона, подвези меня, пожалуйста, на улицу Лафаетт!

— Хорошо.

Они вышли из здания и сели в машину.

— У тебя встреча? — спросила девушка.

— Я должен сегодня забрать авиабилеты на остров Реюньон, через неделю вылет на турнир. Надеюсь, там не будет этих судей и таких игроков. Все-таки примерно десять тысяч километров отсюда… — невесело пошутил Одинцов.

Они поднялись на второй этаж знакомого здания и подошли к двери с табличкой Voyage d’échecs.

Виктор дернул ручку.

Заперто.

— Что такое? — удивился он. — Еще два часа должны работать. Постучал в дверь.

Тишина.

На стук из соседней двери выглянула девушка.

— Вы к «Шахматным путешествиям?» — спросила она.

— Да, мадмуазель, а где сотрудники?

— К сожалению, должна вас огорчить. Вот уже две недели, как сюда рвутся шахматисты, а контора не работает. Вчера приезжала полиция, вскрывала дверь. Ничего, никаких документов. Только одна мебель. Увы, это были обычные жулики, месье.

Кровь отлила от лица Одинцова. Только сейчас он увидел тонкую белую полоску с печатью, приклеенную чуть ниже ручки.

— Мои сожаления… — добавила француженка, увидев, как Виктор прижался спиной к двери и медленно сполз вниз.

Он сидел на корточках минут пять, отказываясь поверить в случившееся.

Симона молчала.

Мадмуазель из соседней двери бросала любопытные взгляды на парочку.

Наконец, Одинцов поднялся и глухо сказал, глядя в сторону:

— Всё, с меня хватит! Я улетаю послезавтра домой, и больше не стану играть в шахматы. Займусь каким-нибудь бизнесом в Москве, меня друг давно зовет. И правильно он говорил мне — бросай это дело! Одинцов криво усмехнулся, представив лицо жены по его возвращении домой.

И все слова, что она скажет ему, он знал заранее:

Не знал он в эту минуту только одно.

Что завтра наступит новый день. Совершенно непохожий на сегодняшний.

Потому что Симона позвонит ему и скажет:

— Я согласна. Мы будем вместе играть против них…

ЧАСТЬ 5. БОЛЬШАЯ ИГРА

Пантелеич любовно трогал разложенные на овальном кухонном столе маленькие предметы. Он сделал все на совесть и знал, что аппаратура не подведет.

Виктор Одинцов стоял, опираясь ладонями на край стола, и внимательно слушал объяснения кагэбэшного Левши.

— Вот смотри, маленькие наушники, телесного цвета, ты можешь принимать любые звуки, и никто не услышит даже в полной тишине, если наклонится к твоей голове. Их я сделал на базе микросхемы фирмы Sony. Человек, который должен тебе давать команды, имеет тоже маленький радио микрофон.

Действует на расстоянии до…, в общем — очень далеко. И ты, и напарник слышат всё, что говорит, шумит, гавкает и квакает вокруг.

— А чем питаются приборы? — спросил Одинцов.

— Вот это, — Вощанов указал на квадратную коробочку размером со спичечный коробок, — блок питания, там батарейки. Хватает на 10 часов непрерывной работы. Подзаряжать их надо через этот шнур от сети 220 вольт. Понял?

— Никто не засечет радио переговоры?

— Не боись. Работают они на специальной частоте в широкополосной модуляции, если тебе что-то говорят эти термины. Никакая собака не учует. Давай, пробуем!

Хозяин дачи протянул Одинцову два маленьких кружочка. Тот воткнул их в ушные раковины и вышел на улицу. Отойдя от дома отставника метров на двести, произнес:

— Как слышно, приём!

— Слышно отлично! — воскликнул Пантелеич. — А тебе?

Голос Вощанова звучал в ушах Виктора, как будто тот говорил ему с расстояния нескольких сантиметров.

— Очень хорошо!

— Ну и лады! Возвращайся.

Виктор, удовлетворенно улыбаясь, быстро зашагал по аллее.

— Так. Теперь смотрим более сложные вещи, — Пантелеич взял в руки очки с темноватыми стеклами.

Любовно погладил их, как будто собственного младенца.

— А где же здесь камера? — удивился шахматист.

— Не видишь? — усмехнулся кагэбэшник.

— Нет.

— Смотри!

И Вощанов приблизил дужку очков к самым глазам Одинцова.

— Да где же? — растерянно произнес тот.

— Вот здесь! — торжествующе воскликнул Пантелеич. — Контора зря деньги не берет! В центре очков, между стеклами камера с диаметром объектива 2 миллиметра. Его не видно из-за затемнения стекол! По окружностям в оправе я пустил тонкую антенну и там же — блок питания. Вот это работа была — словно блоху подковать!

А базовый блок вот он — может находиться хоть в 200–300 метрах от тебя. С мини наушников он принимает на очень большом расстоянии. Там хорошее питание, этот провод идет на UCB—порт компьютера. На экране видно, что ты наблюдаешь в этих очках.

Это — антенна, принимающая твой видеосигнал. Батареи тоже можно подзаряжать от сети или автомобильного аккумулятора через прикуриватель. Понял?

— Конечно! — сердце Виктора учащенно билось.

— Теперь мини камеры попроще: авторучка, как ты просил с глазком объектива внизу, чтобы можно было видеть записи. И зажим для галстука, в центре в виде темного янтаря тоже встроена камера. А блок приема — один для всех.

— Как работает, можно посмотреть? — с волнением в голосе произнес Одинцов.

— Конечно. Надевай очки. Зрение, я как понял, у тебя хорошее.

— Да.

Виктор водрузил очки на переносицу. Было немного непривычно, и он чуть поморщился.

— Ничего, — улыбнулся Вощанов, — со временем замечать их не будешь.

Теперь — смотри!

И он нажал на кнопку привезенного из Москвы ноутбука. Экран замерцал синеватым цветом, Пантелеич включил пульт приемного устройства, соединенного с компьютером.

На экране появилось изображение кухни отставника. Одинцов наклонил голову над столом, и ноутбук четко отразил все предметы, лежащие на нем.

— Попробуй, сними очки!

Виктор сложил дужки, и изображение на экране пропало.

— Понял? Надел — работает, снял — отключилось. Чтобы экономить энергию! А сейчас нажми верхнюю кнопку авторучки!

Виктор выполнил призыв хозяина и, взяв газету, написал несколько букв на ней.

Экран ноутбука отчетливо отобразил каждую.

— Ну, и в заключение — зажим для галстука. Сзади есть маленький выступ. Вверх — вправо это включение. Назад — выключил камеру. Осознал? — улыбнулся Пантелеич.

Виктор еще раз тщательно проверил приборы и вытащил из кармана небольшой конверт. Деньги он попросил у Жоржа в счет оплаты его будущих матчей за клуб.

— Здесь две с половиной тысячи. Проверьте.

— Сейчас.

Вощанов не спеша, пересчитал купюры, убрал их в карман своей казенной рубашки и, потерев руки, воскликнул:

— А вот настало самое время обмыть сделку! Чтобы аппаратура работала, как автоматический член! Без сбоев и усталости! Чтобы усё было в упорядке!

И засмеялся, снова подражая смеху героя Папанова из кинофильма «Бриллиантовая рука».

Виктор прошел через ворота садового товарищества, неся в руке дипломат со своим рискованным будущим. Сторож, высокий жилистый мужик с овчаркой на поводке проводил его внимательным взглядом.

Здесь не любили посторонних.

В ушах Одинцова звучал вопрос отставника Вощанова. Тот, бросив в очередной раз свой цепкий, несмотря на выпитое, профессиональный взгляд в лицо гостю, тихо спросил:

— Неужели вся эта техника нужна тебе для разоблачения одной бабы? Не верится что-то… Мог бы у фраеров купить камеру трехсантиметровую за сто баксов. Поставить где-нибудь незаметно на книжной полке и все дела. А это (кивок в сторону дипломата) применяют в особых случаях. У нас я делал подобные штучки для очень серьёзных людей. Тех.

И он кивнул головой вверх и в сторону. Что, вероятно, означало: для сильных мира сего или важных резидентов за кордоном.

— А, когда делали, тоже спрашивали — для чего? — Виктор выдержал пристальный взгляд хозяина дома.

— И верно. Излишнее любопытство в наших делах вредит. Эх… старею, брат, видимо, старею. Недаром меня списали на берег. А мог бы еще быть полезен. Но в «конторе», после этих идиотских ГКЧП и демократии началась такая ерунда, что не жалею. Ей Богу!

Одинцов молчал.

— Давай на посошок! Чтобы тебе эти штучки принесли пользу, а не вред! За успех и удачу!

Стаканы, звякнув, отправились по своей извечной дугообразной траектории в положенное место.

Виктор закусил, запил минеральной водой и встал со стула:

— Пантелеич, благодарю! Ты очень мне помог! Если что сломается — можно к тебе приехать?

— Приезжай, Олег! И даже если не будет неисправности, все равно приезжай!

Еще до первой встречи Одинцов попросил Костю, чтобы тот не удивлялся, если он представится именем Олег. На всякий случай, мало ли чего…

— Спасибо!

— Ну, бывай!

Одинцов остановился и бросил прощальный взгляд на скопление добротных домов, окруженных зелеными деревьями. Он сделал это. Подготовка к задуманной большой игре закончена. Теперь осталось воплотить ее в жизнь, пожать плоды с дерева его замысловатых фантазий.

* * *

Два мощных луча медленно появились из-за поворота, освещая перед собою стальные полосы рельс.

Электричка остановилась, впустив в себя немногочисленных припозднившихся дачников. Одинцов сел на свободную скамью в углу вагона, положил дипломат себе на колени и взглянул на часы.

Половина одиннадцатого.

Послезавтра рейс на Париж.

И там…

У Одинцова сладко замирало сердце, воображение рисовало различные картинки его будущих поединков. Он представлял, как часто будет рядом с Симоной, о которой все больше и больше думал в последнее время. Виктора неудержимо тянуло к этой прекрасной девушке, но он вместе с этим боялся, чувствуя, что её ответный интерес значительно слабее. Тот незабываемый вечер в старинном ресторане, их танцы на дискотеке, запах ее духов, ощущение прижавшегося мягкого тела девушки… — все всплыло сейчас в памяти, и Одинцов, с трепетом фантазировавший дальше, испытывал мысленное наслаждение от своих смелых мечтаний.

— Ваши документы! — грубый голос мгновенно вывел Виктора из этого сладкого забытья.

Он поднял голову.

В проходе справа от него стояли два милиционера. Первый, ближний к пассажиру, высокий с крючковатым носом и бесстрастными водяными глазами, небрежно оперся на ручку в углу сиденья. Помятая форма мышиного цвета, сержантские лычки на погонах, грязноватые, обкуренные пальцы.

Второй, за его спиной, черноволосый кавказец внимательно оглядывал пространство вагона.

— Ну? — требовательно протянул длинный, видя, что Виктор не сразу полез в карман за паспортом.

— У меня нет с собою документов, — спокойно ответил Одинцов.

— Ха! Гиви, смотри, — еще один без ксивы катается! — криво ухмыльнулся крючконосый, обращаясь к напарнику.

— Значит, получит проблемы на свою голову! — коротко ответил тот, листая паспорт сидящего на противоположном сидении мужчины.

— Кстати, Вы не представились, как положено! — уколол мента взглядом Одинцов. Он был уже наслышан о творящемся в последнее время беспределе со стороны блюстителей порядка. Люди стали просто боятся милиции. И лишь спокойная твердость, знание законов и уверенное поведение могло отпугнуть наглых вымогателей в погонах.

— Ща представлюсь! — длинный театрально приложил руку к козырьку фуражки и беглой скороговоркой, глотая буквы, произнес:

— Линейный постовой, оперуполномоченный старший сержант Рябиков! Ваш паспорт, гражданин хороший! И еще интересуюсь — что везете вот в этом дипломатике! Пааапрашу предъявить!

Мент явно куражился.

Виктор почувствовал слабый запах перегара, доносящийся из мелкозубого рта сержанта.

— У Вас есть ордер на обыск? — спокойно ответил Виктор.

— Ага! Есть! Щас начиркаем, да, Гиви?! — хохотнул Рябиков. — Ты чё, не знаешь последних постановлений правительства? Борьба с организованной преступностью, наркомафией и всё такое прочее! А может, ты в дипломатике героин везешь! Или оружие…, больно мне твоя внешность не по нутру! А ну, открывай!

— Ничего подобного. Ваши действия противозаконны, и я буду жаловаться! — шахматист по-прежнему сидел, невозмутимо глядя на сержантов.

Но внутри натянулась упругая струна: «Неужели вот так, нелепо? И эта черная полоса продолжится?»

Мозг Одинцова лихорадочно искал выход из этой дурацкой ситуации. «Что делать, если полезут к дипломату?

Драться?

Глупо.

Можно получить срок за сопротивление представителям власти. Потом доказать будет трудно, что они нарушали закон.

Открыть дипломат?

Сразу последуют вопросы: что за приборы? Откуда? Документы на них?

Уже могут забрать в отделение для выяснения личности. Черт! Как я забыл паспорт?!»

— Наши действия противозаконны? Ишь ты, как заговорил, законник хренов! — глаза крючконосого налились злобой. — Ничего, мы тебя доставим в линейный отдел вокзала, и там разберемся, что ты за фрукт! Гиви! Стой вот здесь и никуда не выпускай его до конечной остановки!

Кавказец навис над сиденьем, демонстративно положив руку на кобуру пистолета.

Рябиков быстро пошел в направлении головного вагона.

«Видно по рации сообщать, что поедут сопровождать «опасного преступника», — чертыхнулся про себя Одинцов и покосился на Гиви: — …Е’нуть бы эту чурку по башке, вытащить ствол и успеть выскочить на какой-нибудь станции… Что делать, что делать? Неужели нет выхода?»

Электричка мчалась к Москве.

С каждым километром надежды Одинцова выйти сухим из воды таяли. Проехали Люберцы, Выхино, Вешняки. Пришел сержант Рябиков и демонстративно уселся на край сиденья, злобно посматривая на Виктора. Наконец, электричка затормозила в центре столицы. Казанский вокзал.

— Пойдем, интеллигент х*ев! Ты задержан минимум на три часа для выяснения личности!

Одинцов встал, внутри его, несмотря на кажущееся внешнее спокойствие, бушевали эмоции.

Милиционеры подождали, пока все пассажиры выйдут из вагона, и повели Виктора по перрону: Гиви шел сзади, Рябиков впереди.

Одинцов затылком чувствовал тяжелый взгляд кавказца, подпрыгивающая походка переднего мента была торжествующе-праздничной.

«Может, попробовать откупиться? Предложить баксов пятьдесят? Иначе все могу потерять! Но, нет, этим скотам — ни копейки… Лучше потерять, чем унижаться перед быдлом!»

Словно почувствовав мысли Виктора, Рябиков обернулся и на ходу злобно проверещал:

— Другой на твоем месте давно бы сообразил, что надо делать! Как полюбовно договориться и разойтись — не знаешь что-ли?

— Полюбовно? За что это я буду полюбовно договариваться?

— С бабками жалеешь расстаться? Ну ну! Мы тебя всё равно раскрутим, как бы ты не…

Рябиков осекся на полуслове.

Потому как с ходу ткнулся в грудь коренастого мужчины в черном плаще и кожаной кепке.

— Ну, ты! Куда прешь! Зенки разуй! — ощерил свой мелкозубый рот старший сержант.

— Сейчас разую.

Рука мужчины скользнула под плащ и мгновенно вылетела назад, держа раскрытым небольшое удостоверение:

— Майор ФСБ Веремеев, — негромко произнес незнакомец, — вы ведете гражданина для выяснения личности?

Менты обомлели.

Они знали, чем заканчиваются встречи с представителями этого ведомства, если те ведут наблюдения за их беззакониями.

— Так точно! — отрапортовал Рябиков и приложил руку к фуражке.

— Да Вы, я смотрю, в нетрезвом состоянии при исполнении… А? — глаза фээсбешника излучали холод.

Сержант хотел, было что-то возразить, как офицер перебил его:

— Этого гражданина я забираю с собой. По нашей линии. Вопросы есть?

— Никак нет, това… господин майор!

— Свободны!

Виктор Одинцов оцепенело смотрел, как менты, сделав «налево кругом» быстро растворяются в толпе пассажиров. В его голове мелькнуло: «Из огня да в полымя… Откуда? Зачем?»

Майор повернулся к блондину и улыбнулся:

— Да расслабься ты! От Пантелеича привет! Он мне позвонил полчаса назад, кричит в трубку: так, мол и так, забирают парня в электричке, выручай, встречай на вокзале!

Виктор ошеломленно посмотрел на спасителя:

— Но как он узнал? Как??

— Как? Между нами, конечно, он просил. А я Пантелеича очень уважаю! Сказал, что ты забыл выключить базовый блок с микрофоном в дипломате, а он по привычке врубил свое хозяйство на даче, посмотреть, послушать, что кругом творится. Ну и налетел на твою волну, услышал весь разговор в вагоне, пока ты далеко не отъехал. У него приборы еще те!

— Как же так? Он говорил, что волны не ловятся извне.

— Верно! Только ты один маленький рычажок забыл переставить на нужную отметину. Когда сам проверял в последний раз — он так и объяснил. Сказал, чтобы поставил на значок SM, когда будешь пользоваться.

— Понятно. Спасибо.

— Не за что! Старому другу как не помочь, если просит. А ты вроде не из нашей конторы, я так понимаю… не видел тебя там, — Веремеев пристально посмотрел на Одинцова.

— Нет, я немного по другой части, — улыбнулся Виктор.

— Ясно. Документы с собой носи! Время сейчас такое. Ну, бывай!

И майор ФСБ, повернувшись, зашагал в сторону спуска в метро.

Одинцов сделал несколько шагов ему вслед, и колено пронзила острая боль.

Как тогда в самолете.

Нервы.

Доковыляв до скамейки, он сел и еще четверть часа не мог подняться с места, пережидая, когда мечущиеся внутри коленной чашки молекулы и атомы придут в свое обычное состояние.

Провидение впервые за долгое время благосклонно отнеслось к Виктору.

…Симона устало поднялась со стула и медленно прошлась по комнате. Она работала над очередным заказом для французов, и этот процесс отнимал много сил и времени.

Шефы из Лондона поторапливали.

Неделю назад она позвонила своему хорошему знакомому, коллеге, молодому профессору Майклу Ходсону, и попросила того форсировать их совместную работу над совершенствованием шахматной программы. Над ней они трудились уже больше года, в перерывах между срочными заказами фирмы. Майкл был неплохим игроком, в уик-энды его можно было найти на очередном рапид-турнире. Он отвечал за оснащение программы теоретическими дебютными материалами, обобщение позитивного опыта, используемого в других шахматных роботах. Несколько студентов — практикантов под его надзором усиленно занимались вводом огромных пластов информации.

Симона улучшала скоростные компьютерные платформы, процессор ее ноутбука имел самые высокие показатели в этом отношении в классе себе подобных.

Соединение усилий двух талантливых людей приносило свои плоды. Еще полгода назад они устроили небольшие матчи между самой популярной среди любителей и профессионалов программой «Fritz» и своей собственной.

После счета 4:1 в их пользу, Симона с Майклом поняли, что создали очень сильного робота. Лишь в одной партии их программа увлеклась материальными приобретениями и угодила под разгромную атаку. Шесть месяцев они работали именно в этом направлении: заставить машину тонко чувствовать позиционные, а не материальные нюансы. Предложение Виктора, вначале заставшее девушку врасплох из-за моральных аспектов и авантюрности, постепенно заинтересовало ее.

Она получала редкую возможность испытать свое детище на практике. Причем не в тех условиях, как это обычно бывает — на турнире выставляется машина, и все знают, что вот она, вместе с ассистентом противостоит вам. Соответственный настрой на игру: никаких цейтнотов, ловля компьютера на «приманку» ради позиционной выгоды.

Здесь все будет иначе. С ничего не подозревающими шахматистами, думающими, что они играют с обычным человеком, с его привычными слабостями — будет сражаться их «СиМа».

Так они назвали свою программу, соединив две первые буквы их имен. Игроки станут ждать от Одинцова ошибок в цейтноте, специально «подкручивая» позицию в районе 30-хода, идя на риск.

А их — не будет. Или почти не будет. Вот это Симоне хотелось узнать.

Ее воображение уже рисовало картины будущих поединков Виктора с лучшими игроками планеты, в которых он, несомненно, побеждает.

Девушка подошла к окну.

Вечерело.

Привычная уличная суета затихала. В цветочном магазинчике уже горел свет, высвечивая через витрины красивые букеты. Симона иногда брала в руки открытку Виктора с тремя самыми заветными словами, задумчиво смотрела на нее, ставила раскрытой рядом с ноутбуком; потом под меняющееся, как погода в Лондоне, настроение резко захлопывала эти два твердых листка и убирала подальше.

Она ждала Одинцова.

Женская сущность Симоны была уязвлена. Ею, бесспорно красивой девушкой, пренебрегли дважды.

Пусть в запальчивости ссоры. Или в неподдельно-детском увлечении шахматной программой.

Но — пренебрегли. Несмотря на признательные слова в открытке.

Для Симоны это было своего рода загадкой. Мужчины — французы или англичане так никогда бы не поступили.

А загадки, как известно, очень притягивают женщин. Загадка в высоком, симпатичном блондине — вдвойне.

Она мысленно рисовала себе их неминуемую встречу здесь, в ее квартире. Как он поведет себя в этот раз? А, быть может, она нужна ему только как средство для достижения его замыслов?

От этой мысли у Симоны где-то в груди проскакивала искра боли, обида подкатывала к горлу, как в детстве, когда ей, маленькой девочке казалось, что взрослые чудовищно несправедливые создания.

В такие минуты резко портилось настроение и только три слова на открытке, написанные ровным почерком твердой мужской рукой, постепенно возвращали душевное состояние в относительное равновесие. Симона медленно отошла от окна, возвращаясь к компьютеру, как в эту секунду мелодично зажурчал телефон.

— Да? — произнесла девушка, и, услышав ответ, поморщилась.

В трубке бодро звучал голос Лени Гельфанда, программиста с фирмы SageM, что был с Жоржем в ресторане Комарова в тот памятный вечер. Когда парни из Красноярска устроили побоище.

Он, выцыганив под предлогом консультаций по работе номер телефона Симоны, названивал ей минимум два раза в неделю, предлагая «культурно отдохнуть».

Пару раз девушка приняла его предложение, скорее всего из чувства такта, и они провели два вечера в разных ресторанах.

Первый поход был весьма необычен.

Леня на правах джентльмена пригласил красавицу в лучший еврейский ресторан Джо Гольденберга, что с давних пор располагался на улице Розье у метро святого Пауля.

Кавалер заботливо усадил даму за столик рядом с большой фотографией, висевшей на стене. На ней был запечатлен знаменательный момент: хозяину ресторана Гольденбергу пожимает руку сам Франсуа Миттеран.

— Видишь, Симона, в какое историческое место я тебя привел! — воскликнул Гельфанд, с восхищением глядя на фотографию. — А еще этот ресторан знаешь, чем известен?

— Чем же? — с улыбкой спросила девушка.

— Здесь в 1982 году 9 августа были расстреляны посетители. Погибло 6 человек, 22 было ранено.

Это было сказано таким тоном, как будто кавалер сам участвовал в тех событиях и, как минимум, тоже был ранен.

С лица Симоны сошла улыбка, девушка поежилась…

— Да, вот такое событие, и следы от пуль на витрине остались, смотри! Гельфанд взял руку девушки, подвел спутницу к окну заведения. Симона взглянула на страшные отметины и молча вернулась к столику.

— И как это было? Нашли преступников?

— Нет. Стреляли на ходу, с мотоцикла.

Подошел официант и принял заказ.

— Здесь все кошерное! — торжественно сообщил программист Sagem, перед этим рассказывавший Симоне о достоинствах того или иного блюда.

— А… — неопределенно протянула она и сделала маленький глоток вина из бокала.

Постепенно ресторан наполнялся. За окном по-черепашьи двигались автомобили, на улице было шумно от выкриков продавцов.

Несколько столиков были заняты людьми в черных широкополых шляпах, из под которых свисали вниз пейсы-завитушки. Они громко разговаривали на иврите.

Гельфанд без умолку болтал, стараясь произвести на Симону впечатление. Она рассеянно слушала спутника, задумчиво глядя в окно.

Её мысли были далеко. В Москве.

Откуда много лет назад уехали ее родители. Где сейчас находился Виктор.

— Что? — переспросила она, когда поняла, — Леня о чем-то спрашивает ее.

— Тебе нравится со мной? — задал кавалер первый наводящий на нескромные мысли вопрос, глядя из-за стекол очков повлажневшим, затуманенным от бокала вина, взглядом.

— В смысле? Здесь, в общем, мило — настороженно ответила девушка.

— Да нет! Я, как человек, тебе нравлюсь? — Леня налил полный бокал вина и, приподняв его, ждал ответа на волнующую тему. Чтобы в случае хороших вестей закрепить их тостом.

— Я не могу сказать…мы же не знаем хорошо друг друга… — растерянно ответила красавица.

— Так выпьем за то, чтобы побыстрее узнать! — оптимистично качнул бокалом Гельфанд.

Симона отпила пару глотков и промолчала.

Леню понесло.

Он пьянел быстрее, чем обычно бывает у мужчин, и это девушка заметила еще в ресторане Le Komarov.

Гельфанд стал рассказывать, как он общается в Интернете с красивыми незнакомками и пользуется небывалым успехом. Как хороший программист, он частенько помогает милым дамам в сложных технических вопросах. Но использует при этом свои замечательные способности хакера.

— Ты знаешь, сколько я личных тайн узнал за последние два месяца? — возбужденно прошептал Леня, нависая над столом.

— Сколько? — скромно полюбопытствовала Симона.

— Не сосчитать! — убедил хакер свою милую собеседницу. — Женщины иногда тааакое пишут! Закачаешься!

— Так это же некрасиво — читать чужие письма.

— Ну и что? Зато интересно! — кавалер икнул и продолжил. — Раньше люди подглядывали в замочные скважины, перехватывали тайные послания, а сейчас все проще. Прилепил шпионские программки куда надо и скачивай информацию! Ты сама знаешь — между крупными концернами идет самая настоящая хакерская война. Шпиономания кругом, вынюхивают друг у друга секреты!

Симона засобиралась домой.

— Мне пора.

— Ну почему так рано? — удивился Гельфанд. — Мы только разговорились, начали узнавать друг друга.

— Надо домой, — мягко ответила девушка, — у меня там дела.

— Я провожу! — решительно заявил Леня.

Она сделал знак официанту.

Тот наклонился в вопросе:

— Счет общий или на каждую персону?

— Отдельно! — пригвоздил ответом кавалер.

— А бутылку вина куда включать? — осведомился официант.

Ухажер задумчиво посмотрел в окно.

Пауза.

— В мой счет! — заявила Симона.

— Все понял, мадмуазель! — и официант испарился.

Они вышли на узкую улочку еврейского квартала. Людской водоворот кружился ручейками, образуя то пустующие воронки, то бурлящие потоки возле торговых точек, где продавали дешевую еду под названием фалафель.

В конце улицы замелькали черные куртки молодых парней, увешанных цепями, с металлическими нашлепками на кожаной одежде. Французские наци.

Гельфанд опасливо прижался локтем к руке девушки и подтолкнул ее на другую сторону улочки.

Когда они поравнялись с группой чернорубашечников, оттуда послышались злобные выкрики в адрес парочки. Кавалер ускорил шаг, стараясь не смотреть в сторону бесновавшихся парней.

Спустя полчаса они остановились у подъезда на бульваре Пого.

— Спасибо за вечер, — улыбнулась Симона, — пока!

— И это все?? — разочарованно протянул подвыпивший ухажер, глядя в спину поднимающейся по лестнице красавице. — А я то думал — мы продолжим наше общение, поговорим о женских секретах…

У девушки срывался с языка непристойный ответ, но она сдержалась.

Во второй раз она договорилась встретиться с Жоржем, чтобы передать ему документацию к программе, но тот перезвонил, сообщив, что вместо него приедет Гельфанд. Рандеву было назначено в ресторане Le Petit Zing, что недалеко от того места, где они были с Одинцовым.

Когда Симона вошла в это симпатичное заведение, отделанное в стиле начала 20 века, Леня уже с полчаса ждал ее, грызя от нетерпения ногти. Она присела за столик и вытащила папку с бумагами.

— Я заказал себе петуха в винном соусе! — торжественно сообщил работник Sagem. — А ты что будешь кушать?

— Ого! У тебя сегодня боевой настрой? — засмеялась Симона.

— У меня в отношении тебя всегда боевой настрой! — заверил Леня. — Можешь не сомневаться!

— Понятно. Смотри вот эти пояснения — все можешь разобрать?

— Это потом! — Гельфанд отодвинул папку в сторону и, волнительно дыша, подвинулся ближе к девушке.

Аперитив уже воздействовал на хлипкий организм.

— Нет, я просто покажу тебе документацию и мне надо идти…

— И ты даже не посидишь со мною? — обиженно произнес Леня.

— Мне некогда, — уклончиво пояснила Симона.

Спустя четверть часа она, было, собиралась подняться со своего места, как внезапно Гельфанд схватил ее за локоть:

— Смотри, кто пришел! — его стекла очков засверкали восторгом.

Симона обернулась.

За соседний столик усаживался не кто иной, как Жан Поль Бельмондо.

По ресторану прокатился легкий шум.

Знаменитый актер что-то быстро проговорил подбежавшему официанту, закурил, посмотрел по сторонам.

В жизни он выглядел по-другому, нежели в многочисленных кинолентах. Седые виски, отчетливые мешки под глазами, многочисленные морщины на лбу. Светлый костюм из добротной ткани, модные ботинки, дорогие часы.

Леня сделал знак своему официанту.

— Что еще изволите, месье? — тот почтительно наклонил голову.

— И часто бывает он здесь? — скосил глаза в сторону знаменитости Гельфанд.

— Весьма часто, месье. Он, а также актер Филипп Нуаре. Они недалеко живут.

— Удобно будет подойти к месье Бельмондо за автографом?

— Без проблем! — улыбнулся официант и удалился.

Гельфанд заерзал в поисках ручки и подходящей бумаги для росчерка звезды.

Симона посмотрела на актера. Тот в упор глядел на нее, не мигая, его глаза светились той знаменитой ироничной улыбкой, сводившей с ума миллионы женщин во всем мире.

— Вы красивы, мадмуазель, — неожиданно произнес француз, не отводя взгляда.

Леня ошалело завертел головой, метая взор то на Симону, то на Бельмондо.

— Мерси, месье, — с достоинством ответила девушка, кожей ощущая внимание многочисленных глаз к своей персоне.

Официант поставил перед актером аперитив.

Тот приподнял рюмку и, кивнув Симоне, выпил.

— Вот это да! — потрясенно зашептал Леня. — Похоже, ты ему понравилась… Попроси у него автограф.

— Нет, ты уж сам, — ответила девушка, — я ухожу, до свидания.

— Ты что?? Оставайся! А вдруг он захочет познакомиться с тобой? — возбужденно проговорил Гельфанд.

— Познакомится. Ну и что дальше? — парировала Симона.

— Как что? Как что? — загорячился программист. — Мало ли… роль в фильме предложит или еще что.

— В таком случае скажи ему, когда я уйду, что ты — мой агент, импресарио, так сказать. Пока! — едва сдерживая смех, ответила красавица, и, легко поднявшись, быстро пошла на выход.

Актер проводил ее долгим взглядом и, развернув вечернюю газету, углубился в чтение.

Отделавшись общими фразами от назойливого поклонника, Симона положила телефонную трубку и устало прилегла на постель. Она задумчиво смотрела в потолок, ее сознание витало вдалеке от этой комнаты. Мысли о еще неясном, исподволь просыпающемся в ней чувстве к Виктору сладкими волнами убаюкивали истосковавшееся по любви тело.

Девушка незаметно уснула.

Экран ноутбука сиротливо мерцал на столе, отбрасывая синие тени в сгущавшийся полумрак комнаты.

Потом он вспыхнул предупреждающей табличкой «Низкий заряд батареи», спустя несколько минут внизу мелькнула тонкая красная полоска и компьютер выключился.

Симона смотрела сны.

Они менялись, словно кадры киноленты. Причудливые фантазии подсознания превращались в загадочные картинки, со словами, звуками, и даже запахами.

Бесконечные значки программирования сливались в единое целое, и, образуя подобие снежного вала, накатывались на девушку. Она отступала назад, пытаясь уйти от этой горы, но та подбиралась к ногам и, стесняя движения, поднималась все выше, окутывая тело ласковой пеленой. Раздался знакомый голос, и этот снежный плен мгновенно рассеялся. Симона стояла на вершине большой горы. Внизу, насколько хватало глаз, простирались зеленые поля в шахматную клетку, правильно чередуя светлые и темно-изумрудные тона. На них маленькими лилипутами суетились люди, их было много, но почему-то никто не обращал внимания на красивую девушку, гордо стоявшую на самой вершине их королевства. Внезапно девушка увидела знакомое лицо. Это была ее любимая бабушка. Она медленно поднималась в гору, смотря прямо перед собой, и в ее глазах блестели слезы.

Когда Симона была маленькой и писала письма Санта Клаусу с сокровенными пожеланиями, то первый всегда стояла запись: «Хочу, чтобы моя бабушка никогда не умерла».

Но этот детский призыв не был услышан, и смерть любимого человека была первым жизненным потрясением девочки.

— Бабушка! — закричала Симона и почему-то не услышала своего голоса. Пожилая женщина подняла голову и молча остановилась.

Внезапно рядом с девушкой на вершине появился мужчина. Симона не видела его лица, но поняла, что это — Виктор.

Он взял ее за руку и сильно дернул за собой.

— Куда ты? Там пропасть! — успела закричать Симона, но было уже поздно. Они стремительно падали вниз, держась за руки… Вот скоро и зеленая земля… скоро… скоро… сейчас…аааааа!

Симона вздрогнула и резко выпрямилась на постели. За окном привычно шумел ночной Париж

Она с облегчением вздохнула: «Слава Богу, что это был сон…» Оцепенение от пережитого страха постепенно проходило.

Девушка думала о пригрезившемся. Она не была мнительной, не стучала каждый раз по дереву, плюнув перед этим через левое плечо, но увиденный яркий образ покойной бабушки в слезах наводил на грустные мысли.

«Я сегодня обязательно схожу в Храм! Надо помянуть», — решила про себя Симона. Ее родители были верующими людьми и нередко брали маленькую дочку в русскую церковь на богослужение. Ей нравилось хоровое пение, доносившееся откуда то сверху, запах ладана из размахиваемого священником кадила, торжественность обрядов. Позже, повзрослев, она почти перестала приходить на службу, только иногда, по большим христианским праздникам.

«Наверное сразу не заснуть. Надо расслабиться…»

Симона встала с постели, зашла в ванную. Открыла краны, переключила воду на ручку душа и опустила ее вниз, чтобы шум струи не был слишком сильным. Это было вполне по-французски: нередко настоящие парижане, сходив ночью в туалет, не спускают в унитазе воду до утра, чтобы не беспокоить соседей.

Но в доме Симоны стены были толстыми, и посторонние звуки редко проникали в ее квартиру.

Посидев на кухне со стаканом минеральной воды, она подождала, пока ванная наполнится.

Раздеваясь, бросила привычный взгляд в зеркало и улыбнулась.

Симоне нравилась ее фигура, она не прибегала ни к каким диетам, чтобы сохранять небольшой вес и не заплыть целюллитом. Эту счастливую особенность она унаследовала у матери, которая в зрелом возрасте имела осиную талию и выглядела значительно моложе своих лет.

Девушка осторожно погрузила ногу в горячую воду, чуть постояла, привыкая к температуре, и медленно забралась в большой треугольник джакузи.

Она лежала в воде, блаженно закрыв глаза. Пальцы левой кисти нежно трогали сосок груди, другая рука скользнула вниз.

Симона ласкала себя.

Мысли уносили ее в вожделенные запретные пространства: Симона отчетливо представляла, как будто не она трогает свое тело, а мужские пальцы скользят по эрогенным зонам, вызывая волну, которая вскоре заставит содрогнуться и мучительно застонать от наслаждения.

Ее воображение рисовало картины немыслимой по нежности любви, губы быстро шептали слова, которые бы она хотела услышать от родного человека, и соединение в единое целое фантазии рисунков и слов заставило ее тело затрепетать в оргазме…

…Симона выбралась из ванной, на постель застелила свежее белье и вскоре забылась сладким утренним сном.

Спустя несколько часов она стояла в церкви Александра Невского на рю Дари, держа в руке зажженную свечу, и молилась перед иконой Богородицы.

Прихожан в этот день было немного, в храме шла обычная служба, священник, дымя кадилом, обходил по кругу собравшихся людей.

Симона оставила поминальную записку на бабушку и решила просто остаться здесь на полчаса, послушать пение хора, помолчать, мысленно разговаривая лишь с иконой.

Она вспоминала свое первое посещение этой церкви, весной на Пасху. Ее подруга Елена, русская по происхождению, позвонив накануне, убедила пойти вместе с нею.

И Симона не пожалела.

Они стояли у входа в церковь и ждали кого-то из знакомых Елены. Мимо проходили люди.

Симона во все глаза смотрела на их лица. Никогда еще она не видела столько красивых людей, собравшихся в одном месте.

Объяснялось все просто — перед ней проходили потомки русских дворян, эмигрировавших во Францию в начале 20 века. Лучшие люди России, не принявшие большевистский режим, покинули тогда страну.

Они шли, улыбаясь, разговаривая между собой и на их лицах было столько света, теплоты, неподдельной радости, что казалось — все вокруг освещено этим неповторимым сиянием.

Мужчины с достоинством раскланивались друг с другом, женщины мило целовались три раза, дети весело общались между собой.

Многие были знакомы, за годы эмиграции их родители подружились и не раз встречались все вместе именно здесь, в церкви Александра Невского.

Вокруг слышалась только русская речь.

Симона раньше нередко слышала фразу: «Россия, которую мы потеряли». Вот она — проходила мимо девушки. Они не потеряли Россию. Это Россия — потеряла их.

— Вам плохо? — услышала Симона тихий участливый вопрос. Она открыла глаза и обернулась. Низенькая старушка внимательно смотрела на девушку.

— Нет, что Вы, спасибо. Я просто задумалась, — улыбнулась Симона.

— Ну и ладно, голубушка, ну и хорошо, — проговорила служительница Храма и отошла по своим делам.

«Может, в другой раз мне стоит исповедаться? Как делают это здесь многие люди. И если рассказать священнику о задуманном Одинцовым деле? Наверняка, тот не одобрит. Но что это я? Иногда в голову приходят такие мысли, что сама себе удивляюсь. Пора уже уходить…»

И девушка покинула церковь, с облегчением вдохнув на ступеньках осенний парижский воздух.

…Виктор уходил все дальше и дальше от дома Симоны, но по-прежнему ее мягкий голос звучал у него в ушах. Он прошел вдоль улицы, на которой жила девушка, повернул направо на бульвар Жореса, подчиняясь ее командам.

— Как здорово! — слышался в наушниках довольный голос Симоны. — Я могу, сидя дома, путешествовать по Парижу! Ты как меня слышишь?

— Как будто идешь рядом со мною! — бодро отвечал Виктор. — Только к очкам никак я не могу пока привыкнуть…

— Ну и не снимай их. И я буду видеть — где ты находишься и даже с кем! — весело засмеялась девушка. — Вот хорошее изобретение для ревнивых жен! Поставила мужу мини камеру, а он пошел к любовнице и, пожалуйста, все действо видно как на ладони!

Симона не на шутку развеселилась.

— И все это сразу элементарно записывается на ноутбук. Приходит муж домой, а ему жена вопрос: «Где был?» Он, естественно: «На работе!». А тут она его раз! За ушко и на солнышко — вот, мой милый, полюбуйся, где ты был! И носом — в компьютер!

Девушка заливисто хохотала.

— Тише, тише ты! А то барабанные перепонки лопнут! — забеспокоился Виктор.

Потом спросил:

— А что ты сейчас видишь?

— Вижу, что стоишь около кафе на бульваре. На тебя засматриваются две парижанки, одна повыше и худая, а вторая поменьше и потолще. Ну, выбирай, не теряйся! Какая тебе больше нравится?

— А мне обе нравятся! Даже теряюсь в мучительных сомнениях! — подзуживал Одинцов. — Хоп!

И он, сняв очки, сложил дужки.

— Ээээ! Так нечестно! — закричала по рации Симона. — Сейчас же надень очки! А то у меня на экране ничего нет!

— Ну и хорошо! Будем считать, что муж, сам, не зная того, выключил скрытую камеру, — засмеялся Виктор.

— Надень очки! Я не вижу ничего. И, вообще, что тебе опасаться? Ты мне не муж, а я не жена.

— А хотела бы быть ею? — внезапно вырвалось у мужчины.

В ушах Одинцова что-то щелкнуло, раздался слабый треск, и все стихло. Симона выключила рацию.

Если бы Виктор видел ее лицо в эту секунду, то его сомнения унеслись бы прочь, словно облака от сильного ветра.

Девушка стояла, прижав руки к щекам, которые почему-то за секунду стали пунцовыми.

«Невероятно! Он почти что делает мне предложение?! Не побывав даже ни разу со мной в постели… Что при современных нравах кажется нонсенсом. А готова ли я к тому, чтобы сблизиться с ним? Даже не знаю, я и хочу этого, и боюсь…»

Одинцов надел очки и шел теперь обратно к ее дому, знакомая улица колыхалась на экране монитора в такт его шагам.

Симона наблюдала за людьми, которые шли навстречу Виктору, большинство из них безразлично смотрели перед собой, некоторые скользили рассеянным взглядом по лицу симпатичного блондина. Женские взоры таили в себе намного больший интерес, и девушка пару раз почувствовала укол ревности, когда улыбки дам были особенно откровенными. Вот он вышел на бульвар Пого и стал приближаться к ее дому. С каждым шагом желанного мужчины сердце билось все сильнее.

«Вот сейчас — он придет и тогда… Что тогда? Сказать ему, чтобы ехал к Жоржу? Или…?»

Она подошла к окну и увидела Виктора.

Лицо Одинцова выражало сильное беспокойство, он стал трогать себя за уши, вероятно предполагая, что произошел какой-то технический сбой. «Надо же, он больше думает не обо мне, а о работе приборов!» — внезапная мысль ошпарила кипятком сознание девушки.

Извечное женское — мужское противостояние. Любовь — работа.

Симона щелкнула тумблером на базовом блоке и тихо проговорила:

— Не волнуйся, это я отключала рацию, чтобы ты не болтал лишнего. Виктор Одинцов словно споткнулся при этих словах. Он опустил голову (на экране девушка видела только мелькание желтых листьев под его ногами), и понуро побрел к знакомому подъезду.

Потом, на ходу поразмыслив, остановился и сказал, глядя на окна квартиры Симоны:

— Ну, хорошо, мы проверили аппаратуру — все работает отлично. Я, пожалуй, пойду к метро, неудобно за полночь возвращаться к Жоржу. Выключи блок, а то батареи разрядятся к утру.

Симона, взглянув на монитор, увидела окно, возле которого она стояла. Подошла ближе к стеклу.

Ее темно-каштановые волосы появились на экране.

— Как хочешь, — эти слова дались ей с большим трудом.

— Спасибо за сегодняшний день, — глухо сказал Виктор и, сняв очки, быстро зашагал в сторону метро у мэрии Клиши, — спокойной ночи!

— И тебе тоже, — тихо ответила Симона, и щелкнула тумблером, чтобы мужчина не успел услышать, как она, сначала чуть всхлипнув, заплакала, глядя ему вслед.

Виктор, ворочаясь в холодной постели, с досадой вспоминал свой слетевший с языка вопрос: «А ты хотела бы быть ею?»

«Навострил ты, брат, лыжи раньше времени. Как бык с яру, словно голодный жеребец. Эх… ты даже ни разу толком и не поцеловал её. А уже почти в жены зовешь. У них другой менталитет, отличный от нашего. Но она, она такая красивая и желанная… Мне в ней нравится все: глаза, волосы, губы, руки, фигура, какой-то особенный аромат исходит от нее, он притягивает, возбуждает. Но я чувствую, что невидимая преграда стоит между нами… она не из тех легкодоступных женщин, что нередко «капитулируют» после первого свидания. Она — как редкая жемчужина. И тебе, брат, может вовсе оказаться не по зубам. Ведь как отрезала, сказав: «Чтобы не болтал лишнего!»

Они не звонили друг другу несколько дней, словно боясь чего-то. Каждый думал, что, набрав номер телефона и, услышав желанный голос, покажет свою слабость.

Первым, как и положено мужчине, не выдержал Виктор.

Накануне очередного матча за команду он попросил Симону прийти на игру.

— Ты — как талисман для нас, — убеждал он, — все вдохновляются при виде такой девушки и играют лучше!

— А ты — просто подхалим! — облегченно засмеялась она. — Подумаешь, я пришла, и вы победили. Это случайность.

— Ну да! — шутливым тоном продолжал Одинцов. — Ты внимательно посмотри, как мужчины «подбираются», когда ты смотришь игру.

— И ты тоже? — на другом конце провода мембрана вибрировала иронично-доброжелательным потоком женских эмоций.

— Конечно! Помнишь, как я гросса почти «заломал» в последнем матче?

— Почти обычно не считается — засмеялась девушка.

— А если ты придешь, то без всякого «почти» сыграю.

— Хорошо. Я подумаю, — неопределенно сказала Симона.

Одинцов размышлял: «Быть может, с этого матча играть с компьютером?» Спустя несколько секунд, решил: «Нет, только в личном турнире. И пусть она будет в игровом зале…»

— Будем ждать тебя!

— До встречи! — Симона положила трубку.

Начальник тюрьмы Seine Saint-Denis задумчиво сидела за столом, внимательно пробегая взглядом страницы шахматного журнала «Europe E'chess». Она читала подробный отчет о турнире Paris ореп, где в последнем туре удача отвернулась от Виктора Одинцова.

Женевьева наклонилась к снимку, на котором фотокорреспондент запечатлел момент объявления арбитром о просрочке Одинцовым времени.

На лице русского не было растерянности и недоумения. Оно выражало тихую ярость запертого в клетке тигра.

Француженка, улыбнувшись, подумала: «Вот таким он мне больше всего нравится! Все-таки — интеллектуал в сравнении с другими русскими, время от времени попадавшими сюда. Взять того же Юрка, что сейчас сидит в его бывшей камере».

Она выполнила просьбу Виктора.

Юрок не пошел по статье за групповое убийство, а отсиживал срок за дебош в ресторане и сопротивление полиции.

И теперь была очередь русского игрока выполнить свое слово.

С каждым днем внутри женщины снежным комом нарастало нетерпеливое беспокойство и звенело уязвленное самолюбие.

Одинцов обещал «сыграть с ней на равных» на свободе.

Для Женевьевы это означало одно: он должен был встретиться с ней, пригласить на ужин в ресторане, который бы плавно перешел в ночную поездку к ней домой.

А там…

Француженка мечтательно закрыла глаза и по ее телу пробежала волна легкого, приятного озноба.

Личная жизнь Женевьевы после выхода Виктора из тюрьмы не складывалась.

Она слишком часто думала о нем.

И сейчас, листая журнал, она ловила себя на мысли, что автоматически ищет материалы, где могло быть упомянуто имя шахматиста из Москвы. Женевьева уже знала, что Одинцов играет за команду, созданную в начале 20 века русскими эмигрантами, и каждый раз просматривала короткие отчеты с матчей.

Женщина давно боролась с желанием побывать хотя бы на одной такой игре.

И вот сегодня она увидела анонс.

Недалеко от ее дома будет проходить матч, в котором команда этого района будет противостоять клубу, где на первой доске играет Одинцов. Сегодня вечером.

Женевьева решила, что ожидание выполнения обещания русским плохо действует на ее нервы.

В последнее время она стала раздражительной и нередко срывала злость на подчиненных.

«Я сама приду к нему. И мне интересно будет увидеть его взгляд в эту минуту… О, Боже, до чего ты дожила! Зачем он тебе, когда кругом полно других мужчин? Но он, все же он какой-то… непохожий на них, особенный, и в нем есть загадка. Все равно рано или поздно он будет у меня в постели, все равно…»

И француженка, резко закрыв страницу журнала, нажала на кнопку вызова секретарши.

Блондинка выросла в проеме двери через три секунды и вопросительно взглянула на Женевьеву.

— Я уезжаю по делам. Буду только завтра утром.

Секретарша удивленно приподняла брови, но лишь согласно кивнула:

— Хорошо, мадам.

Так рано ее начальница не покидала рабочее место.

Виктор Одинцов сделал первый ход в партии, переключил часы и вышел из-за стола. Его соперник запаздывал, хотя на других шести досках уже началась борьба. Словно заботливые наседки над играющими нависали Жорж и Евгеньич, внимательно следя за каждым изменением ситуации в партиях и матче.

Десять минут, пятнадцать…

Соперник не появлялся.

Виктор усмехнулся про себя: «Бывают такие шахматисты, которые специально опаздывают на партию. Зная, что противник будет слегка нервничать, поглядывая на тикающий циферблат. А вдруг — не придет? И тогда легкое очко, совсем без борьбы. Но, спустя полчаса, а то и час — он появляется и быстро делает ходы.

Тогда нелегко «перестроиться» и, скрыв разочарование, включится в игру. Сегодня, похоже, — такой случай».

Он еще не знал, что другая причина помешает ему полностью сосредоточиться на партии.

Двадцать две минуты…

Противник, молодой энергичный француз почти вбежал в помещение, на ходу скидывая с себя куртку, быстро сел на свое место и сделал ответный ход.

Игра началась.

Тишина нарушалась лишь скрипом стульев, щелканьем кнопок часов, легкими шагами зрителей и шумом машин за окнами.

Скучно с точки зрения обычного обывателя. Ни тебе эффектных комбинаций в футболе, ни филигранной техники ударов в большом теннисе. И — так далее.

Незримый туман спокойного, благопристойно-обыденного течения матча спустя час был нарушен.

Две эффектные женщины почти одновременно появились в игровом зале, словно сговорившись.

Первой вошла Симона и Виктор, увидев ее, радостным кивком приветствовал девушку. Она сбросила темную куртку, осталась в красивом голубоватом свитере и примерно такого же цвета джинсах.

Симона ответила улыбкой и, не спеша, приблизилась к столику Одинцова.

Но тут же была перехвачена засуетившимися в галантном возбуждении мужчинами преклонного возраста. Евгеньич, заарканив красавицу под локоть, увел ее подальше от игроков, шепотом рассказывая о последних известиях культурной жизни русской эмиграции.

Следом трусил Жорж, дожидаясь своего часа, чтобы расспросить о ходе работ над новой программой для Sagem.

Виктор посмотрел им вслед и улыбнулся: «Отводят, чтобы я не отвлекался от игры…»

Однако вскоре его сосредоточенное внимание было разбито вдребезги. Одинцов вздрогнул, когда увидел знакомые глаза оливкового цвета, с улыбкой наблюдавшие за ним.

Женевьева стояла около столика, привлекая внимание всех присутствующих.

На ней была красная короткая куртка из добротной ткани от Cacharel, сквозь расстегнутые пуговицы которой был виден элегантный свитер в поперечную полоску. Темная юбка чуть выше колен.

Стройные ноги венчали характерные для этого французского дизайнера темные туфли и черные прозрачные чулки почти до колен с полосой затемнения сверху.

Кудрявые черные волосы, небрежно рассыпанные на плечи Женевьевы, притягивали взгляды.

Виктор откинулся на стуле, потом снова наклонился вперед и, почти не думая, сделал свой ход.

И сразу вышел к Женевьеве.

— Бонсуар, мадам! — сквозь улыбку русского едва заметно проскальзывала тень тревоги. Так бывает у человека, когда он видит нечто, связанное с очень неприятными воспоминаниями своей жизни.

Француженка была «оттуда», из того временного пласта, что тягостно давил на сознание Виктора, едва тот видел откручиваемые памятью картинки пребывания в тюрьме.

— Здравствуй! — с сильным акцентом ответила Женевьева. — Вообще то я мадмуазель.

— Ага… буду знать. Как ты меня нашла? — краем глаза Одинцов видел, что Симона, разговаривая с Евгеньичем и Жоржем, бросает взгляды в его сторону.

— Очень просто. Живу недалеко отсюда, и иногда захожу на недолго взглянуть на матчи местной команды. Я раньше тоже играла за них.

Они помолчали.

Одинцов был уверен, что их мысли в эту минуту были схожими: обещанная «партия» на свободе.

— Ты очень хорошо выглядишь — прервал паузу русский.

— Спасибо. И ты совсем другой, нежели… — Женевьева недоговорила, подбирая нужное слово.

— Нежели у тебя в тюрьме — закончил ее мысль Виктор.

— Да. Именно так — темные оливки глаз в упор смотрели на Одинцова, — ты стал… эээ… «свежим» мужчиной, — наконец подобрала сравнение француженка.

— Ага, понял, — усмехнулся Одинцов, — не таким замученным и нервным, да?

— Верно, — кисть Женевьевы легла на ладонь мужчины, которой он опирался на край свободного стола.

Щеки Симоны вспыхнули.

Виктор вопросительно посмотрел на начальницу тюрьмы.

— Ты удивлен? — глаза француженки чуть сузились. — И я тоже долго удивлялась, как ты забыл о своем обещании.

— Извини, но сейчас мой ход, — ответил Одинцов, и мягко высвободил руку.

— Да, сейчас именно твой ход! — мягкая улыбка тигрицы. — Сегодня (ударение на этом слове), твой ход.

— Что ты имеешь в виду?

«Она внимательно смотрит за нами… И, похоже уже поняла, что эта встреча здесь — не случайна. Конфуз, как говорят французы, одним словом. Пригласил одну, пришли две женщины. Треугольник получается. Как бы…»

Виктор не успел додумать о возможной неприятности, как она материализовалась у него на глазах.

Симона, быстро надев брошенную на выстроенный ряд стульев свою куртку, мило улыбаясь, прощалась с огорченными шефами команды.

— Я имею в виду то, что хотела бы побеседовать с тобою после игры в каком-нибудь уютном месте, — Женевьева краем глаза видела, как рядом с ней ланью проскользнула красивая девушка, но не придала этому никакого значения, — ты, надеюсь не против?

Виктор изменился в лице. Он понял, что Симона слышала фразу Женевьевы.

«Догнать её? Бессмысленно. Такой характер. л, чувствую, немного «влип». А, быть может, и — не немного. Черт! Надо было случиться такому совпадению!»

— В уютном месте? Но после игры я еду с командой ужинать в ресторан Le Komarov, у нас это традиция.

— Ради меня можно эту традицию нарушить. Не так ли? — Женевьева снова положила ладонь на руку Виктора. — К тому же, я свое слово сдержала, а ты пока — нет.

— Какое слово?

— Начет твоего сокамерника Юрия.

— И что ты предлагаешь?

— Я буду тебя ждать, — француженка бросила взгляд на свои маленькие часики, — через три часа в ресторане. Тоже русском, между, прочим. Недалеко отсюда, называется «Балалайка». Так что, до встречи! Хорошо? — уверенно произнесла Женевьева.

— Хорошо, но сейчас извини, мне надо играть, — Одинцов сел за свою партию и с ужасом увидел, что противник сделал неучтенный в его расчетах ход.

Чаще всего это ведет к неприятностям. Виктор поторопился со своим продолжением, когда внезапно увидел рядом с собой француженку.

Он затравленно оглянулся по сторонам.

Все были заняты своими делами, лишь Матильда с явным интересом следила за вазомоторными реакциями русского шахматиста.

Женщины везде одинаково любопытны. Взглянуть на предполагаемую соперницу с тем, чтобы потом фыркнуть про себя: «И что он такого в ней нашел?»

Коллеги по команде встретились взглядами. Матильда молча понимающе улыбалась.

«Взять себя в руки! Черт… черт… черт!! Мать его… какой неожиданный ход… неужели «горю»? Сейчас… сейчас… если перебросить ладью на защиту короля? Да, придется жертвовать качество…а там… лишь Господь Бог разберет, а черт ногу сломит… но у меня хуже… явно хуже… что она хочет? Ресторан… поговорить?… А потом? В постель? Так принято у них… опять у меня перерыв с этим… она так привлекательно выглядит… тонкий запах духов… а ноги… я почему-то раньше в этой тюряге не обращал внимания на ее ноги…красивые какие чулки… как будто специально одела… черт… черт… он видит, что мне не нравится моя позиция… а какая позиция, интересно — ей нравится в сексе…? Вот ё… мысли куда летят…, а Симона ушла, но быть может — просто подышать на улицу? Хотя вряд ли, похоже совсем на сегодня…, а вдруг — навсегда? Черт! Ну и мысли поганые, надо играть, отрабатывать на совесть, а не думать о них, ладно, хожу! Будь что будет!»

И Одинцов решительно передвинул ладью по третьей горизонтали.

Спустя два часа он остановил свои часы, поздравив соперника с победой. Откинулся на стуле назад.

Закрыл глаза. Несколько раз провел рукой по волосам назад, словно пытаясь успокоить гудящий от напряжения мозг.

Проиграл.

Симоны нет. Впереди встреча с француженкой.

Напиться что ли?

— Ты едешь с нами в ресторан? — морщинистая ладонь Евгеньича легла на плечо.

— Нет, сейчас я пойду, поброжу по Парижу, — Виктор поднял глаза на старичка, — как сыграли матч в целом?

— Увы, сегодня минус два очка. 2 с половиной на 4 с половиной, проиграли. Ну, ничего! Пока идем намного лучше, чем в прошлом году! — оптимистично воскликнул Евгеньич.

Потом наклонился к Одинцову и тихо спросил:

— А что за дама сегодня приходила к тебе?

— Почему Вы так решили, что именно ко мне? — игрок чуть насупился.

— Видно невооруженным взглядом, дорогой ты мой, — улыбнулся старик, — и Симона, похоже, из-за нее ушла так рано.

— Это дама из тюрьмы, где я сидел, — прямо ответил Виктор, — она там всем заправляет.

— Ого! — Евгеньич даже откинул голову назад. — Серьезная женщина. Никогда бы не подумал.

— Скажите мне, где находится ресторан «Балалайка»? — спросил шахматист. — Вы были там когда-нибудь?

— Да, приходилось, — ответил Евгеньич, — мы с Михаилом Шемякиным заходили туда пару раз. Это недалеко отсюда, возле метро Cardinal Lemoine, на улице святой Женевьевы.

Виктор от неожиданности чуть подпрыгнул на стуле:

«Надо же! Где назначила свидание! Очень символично. Ну, ну…посмотрим, святая ты, или нет?…»

— Спасибо, — он поднялся со стула, — мои извинения всем за проигрыш и, в общем, не заслужил я сегодня ужин в ресторане! — пошутил Одинцов.

— Перестань, со всеми бывает, — улыбнулся старик, — удачного тебе вечера!

Ноги, помимо воли Одинцова, несли его по оживленной улице рю Монж. Он шел медленно, разглядывая витрины магазинов, иногда останавливался, слушал французскую речь, пару раз заглянул в книжные магазины. Париж жил предвкушением хорошего окончания дня.

В ресторанах и кафе все меньше оставалось свободных столиков, люди сидели, потягивая пиво, вино или что-нибудь покрепче, неторопливо беседуя, читая газеты, просто смотрели на улицу.

Город отдыхал.

Виктор несколько раз смотрел на часы. Время тянулось утомительно медленно.

Мысли его вращались, в основном между четырьмя темами. Словно наконечниками компаса.

Север — Женевьева, юг — Симона, запад — проигрыш партии, восток — задуманная, но еще неосуществленная идея.

Неопределенность.

Душа Одинцова, сомневаясь и споря с внутренним вторым «я», тянулась к образу девушки с бульвара Пого.

Плоть, все сильнее подавая свой голос, стремилась к разрешению мучительных запретов, заставляя думать о Женевьеве.

Ее ноги в черных чулках от Cacharel все чаще вставали перед глазами мужчины.

Бывает такое чувство уверенности: всё может быть именно сегодня! Сердце протестовало: а как же твое: «Симона — я тебя люблю»?

Плоть отвечала: «Эта красивая гордячка, быть может, никогда не будет твоей. К тебе пришла другая, тоже очень симпатичная женщина. И ты чувствуешь, что она хочет тебя. Так что? Неужели есть огромная разница между ними? Возьми то, что идет тебе в руки. Наслаждайся жизнью сейчас, а не в туманном будущем!»

Вот и «Балалайка».

Одинцов снова взглянул на циферблат часов. Время — четверть одиннадцатого.

Пора.

Шахматист зашел в ресторан и остановился, выискивая взглядом знакомое лицо. Круглые столики рядом с нависающими каменными сводами. Все — под старину.

Официант, похожий на полового в русском трактире начала 20 века, замедлил свое движение с подносом:

— Кого-то ищете, месье?

— Да — ответил Виктор и в эту секунду заметил знакомый свитер в поперечную полоску.

— Привет! — Виктор сел напротив француженки. — Извини, что заставил тебя ждать!

— Без проблем, — ответила Женевьева и выпустила тонкую струйку дыма сигареты Вок.

Темные глаза чуть насмешливо изучали лицо русского.

— Ты уже заказала себе? — мужчина кивнул на стакан коктейля, стоявший рядом с маленькой сумочкой.

— Да. А ты, вероятно, голоден? Здесь неплохая кухня, — ответила собеседница.

Мгновенно перед столиком вырос официант.

— Мне сто грамм водки и студень, — быстро взглянув на меню, заказал Виктор.

— Сию минуту! — тот так же стремительно исчез, как и появился.

— Как закончился матч? — поинтересовалась Женевьева.

— Неудачно. Я проиграл, ваша команда победила.

— Жаль.

— Мне тоже.

Виктор переводил взгляд с лица женщины на заманчиво выпиравшие бугорки грудей и обратно. Тонкие длинные пальцы, державшие сигарету, безукоризненный маникюр, едва заметно пульсирующая на шее голубая жилка.

«Она хороша».

— Я читала о тебе в журналах.

— И что?

— Ты не раскрьи свой потенциал до конца.

— Спасибо. Я думаю, у меня есть еще время.

— Не сомневаюсь. Я хочу помочь тебе в этом.

— Каким образом? — Одинцов немного подался вперед.

— Просто. Как обычно женщины вдохновляют мужчин? Своим теплом, лаской. Меня же не зря родители назвали Женевьевой… — темные глаза призывно искрились.

— Так та, легендарная Женевьева, была как святая? — спросил Одинцов.

— Да. Она воодушевила парижан на оборону своего города. К тому же исцеляла больных, силой духа прекращала бури. Ну, и еще много славных дел числиться за ней…

Виктор рассеянно слушал собеседницу, его рука машинально полезла в нагрудный карман за платком и задела там какой-то маленький предмет. Официант поставил на столик заказ Одинцова:

— Приятного аппетита!

— Спасибо.

Симона задумчиво смотрела на мерцающий экран ноутбука. Огромная, титаническая работа над шахматной программой «СиМа» была закончена. Майкл прислал через знакомых свои последние поправки, девушка ввела их в компьютер, потом проверила изменения, разыграв партию между старой версией и обновленной.

Результат не заставил себя ждать.

Новая версия четко реализовала незаметный позиционный перевес. Симона перевела взгляд на блок, который привез ей Одинцов. «Интересно, какой диапазон волн он ловит? Наверняка и музыку можно слушать»

И она, надев наушники, щелкнула тумблером.

— Приятного аппетита! — раздался чуть приглушенный голос.

— Спасибо.

Пауза.

— Ты хочешь вдохновить меня своим теплом и лаской? — знакомый тембр заставил Симону чуть вздрогнуть.

— Да, и это тебе было понятно еще там, в тюрьме. Но почему-то ты стал забывать свое обещание, забывать меня.

Девушка резко сорвала наушники с головы.

Встала и нервно заходила по комнате.

«Этот голос! Та женщина, что пришла на матч! Боже, за что это мне?? А если… а если… они?? Неужели я опущусь до того, чтобы слушать всё?» Симона металась по квартире, словно разъяренная рысь. Она то включала рацию, слушала несколько минут, то резко поворачивала тумблер влево, рискуя сломать аппаратуру.

Мелькнула мысль: «А не разбить ли мне все это хозяйство вдребезги??» Но тут же она была отметена: «Отдам приборы, когда встречусь с ним в последний раз!»

Симона повернула крохотную ручку звукового диапазона на максимум и замерла при словах Одинцова:

— Я хочу сказать, тебе Женевьева… Ты — красивая женщина, наверняка желанная для многих. Но я люблю другую, понимаешь?

— Свою жену в Москве? — насмешливый голос, звук выдоха табачного дыма.

— Нет, с женой у меня все закончено, мы фактически развелись. Я люблю другую, ты, кстати, сегодня видела ее на матче…

Симона обессилено опустилась на диван и закрыла лицо руками. Горячая волна необыкновенного чувства прихлынула к сердцу.

— Я видела на матче твою «пассию»? — удивленно переспросила Женевьева. — Неужели это та дурнушка из твоей команды?

— Нет, это не она. Ты просто ее не заметила, хотя она прошла в полуметре от тебя. Впрочем, не имеет особого значения — видела ты ее или нет. Я люблю. И не могу принять твое предложение.

— Странные вы люди, русские. Иногда я просто поражаюсь, наблюдая за отдельными экземплярами. Но ты странен вдвойне.

— Можешь считать меня недоумком, отказывающимся разделить постель с такой соблазнительной женщиной, как ты. Но я все сказал.

— Не все еще… Возможно, мы увидимся с тобой в ближайшее время.

— По какому поводу?

— Дело о тройном убийстве в моей тюрьме еще не раскрыто. И об убийстве твоего друга тоже. Поэтому тебя, несомненно, вызовут на допрос в качестве свидетеля. Пока свидетеля… Кстати, ты где живешь в Париже?

— Обычно в доме президента нашего клуба.

— Будем знать.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет, конечно. Я просто хочу заставить тебя думать лучше. Аревуар! — Женевьева не смогла скрыть нотки злости в голосе.

— До свидания, не злись, я прошу тебя. Извини, но так получилось.

— Не стоит извиняться. Я ухожу!

Шум отодвигаемых стульев. Шелест одежды. Приглушенные голоса посетителей ресторана.

Симона выключила рацию, обессилено откинулась на спинку дивана и счастливо улыбнулась:

«Он будет моим!»

* * *

Виктор позвонил через несколько дней.

— Да? — ответила Симона, и ее сердце сладко замерло: «Наконец то!».

— Как поживаешь?

— Спасибо, все в норме. А ты?

— Я скучаю без тебя.

Девушка улыбнулась и подошла с телефонной трубкой к окну.

— Интересно — почему?

— Потому что… просто скучаю! — не нашелся, что ответить Одинцов и, помолчав, добавил. — Ты так быстро ушла с нашего последнего матча.

— Так получилось.

Молчание.

— Я хотел бы поговорить с тобой насчет моей идеи. Точнее, конкретного начала нашей игры. Надеюсь, ты не передумала? — Симона чувствовала, как ее собеседник волнуется на другом конце трубки.

— Нет, раз я тебе обещала помощь, то я выполню.

— Мы должны обговорить детали этого дела.

Девушка помолчала и ответила:

— Хорошо. Давай встретимся в кафе, вечером.

— В каком и во сколько?

— Давай на рю Риволи у Лувра, дом 93, кафе Marly Musee, знаешь?

— Да, приблизительно представляю.

— В двадцать часов.

— Договорились! — радостно ответил Одинцов и подождал, когда Симона положит трубку на аппарат.

Они решили — первая «проба» сил произойдет на однодневном соревновании по быстрым шахматам в пригороде Парижа.

Аубервиль. Рапид-турнир, по 30 минут каждому игроку на всю партию. Туда должны приехать около трех сотен участников, среди них пять гроссмейстеров.

Первый приз — две тысячи долларов.

Виктор купил небольшой, но сильный аккумулятор, специальные провода для съема электроэнергии. Д ля ноутбука, на всякий случай, если закончится заряд батареи.

Симона на автосервисе сделала все стекла своей «Ауди» тонированными. Они договорились: их вместе на турнирах никто не должен видеть. Перед отъездом в пригород еще раз проверили всю аппаратуру.

Тройное снятие информации с партии: в очках, ручке и в запонке на галстуке.

Симона Маршалл заметно волновалась.

Виктор заметил это и подбодрил напарницу, обняв ее за плечи:

— Ну, не нервничай! Все будет хорошо. Даже если что-то помешает или связь прервется, я сам доиграю партию со свежими силами.

— А ты не волнуешься? — девушка внимательно посмотрела ему в глаза.

— Есть немного, — признался Одинцов.

На самом деле, он переживал и терзался больше Симоны. Просто профессионально скрывал это под непроницаемой маской лица.

— А я сильно трушу, — прошептала красавица, — никогда раньше не думала, что…

И замялась, подбирая нужные слова, чтобы не обидеть Виктора. Она чувствовала прикосновение его большого тела, и ей было приятно это ощущение.

— Что станешь авантюристкой вроде меня? — улыбнулся мужчина.

— Вроде того, — кивнула Симона.

— Кто не рискует, тот не пьет… нет, скорее — не живет полнокровно, — поправился Одинцов, — ладно, я все беру на себя, этот грех мой!

— Но мы же не долго будем так играть против них? — девушка вопросительно заглянула ему в глаза.

— Нет, конечно! Я возьму свое, несправедливо отобранное в турнирах, и всё!

Но они не знали, что Судьба распорядится иначе…

— С Богом! — прошептал про себя Виктор Одинцов и пригладил свои волосы, закрывающие уши. В наушниках тихо говорила Симона:

— Все в порядке. Я вижу хорошо. Мотор работает, я припарковалась в уютном месте и мою машину не видно среди деревьев.

Виктор нарисовал ручкой на бланке условленный знаю букву «S», что означало: слышу хорошо.

Соперник Одинцова, французский мастер Филипп Трамбле пожал ему руку, внимательно взглянул на доску, и, пробежав по своим белым фигурам тонкими, словно у пианиста, пальцами, сделал первый ход королевской пешкой на два поля вперед.

«Сделал ход с е2 на е4, что-й то мне знакомое, так таю..» — Одинцов вспомнил знаменитую песню Высоцкого и улыбнулся.

Спустя десять секунд Симона прошептала:

— Е7 — Е6.

Французская защита.

Компьютер выбрал именно этот дебют.

Филипп удивленно посмотрел на соперника. Русский обычно избирал сицилианскую защиту, играя первым ходом ц7 — ц5.

Потом быстро двинул ферзевую пешку на два поля вперед.

Симона с Виктором настроили компьютерную программу, определив ей десять минут на всю партию, поэтому она практически молниеносно отвечала на ходы француза.

Тот стал задумываться.

Время, затраченное Виктором на дебютные пятнадцать ходов, едва превышали две минуты.

В миттельшпиле, то есть — в середине игры Филипп Трамбле, нервничая из-за сильного отставания по времени, сделал едва заметную неточность, как черные тут же перехватили инициативу.

Виктор Одинцов, на удивление спокойный, быстро делал ходы, практически не задумываясь.

К сороковому ходу он получил решающее преимущество.

Француз специально залез в сильнейший цейтнот, чтобы заставить понервничать противника в надежде на его грубую ошибку.

Программа СиМа играла безупречно.

Русский неторопливо делал сильные ходы, умудряясь записывать их на бланке партии.

Ввиду неизбежного мата, Филипп Трамбле сдался.

Следующие семь партий проходили в приблизительно таком же ключе. Соперники делали ошибки в самом конце, когда сильно уступали по времени.

Огромная толпа зрителей стояла рядом со столиком лидера, и Одинцов боялся лишь одного: как бы кто со сверхчувствительным слухом не расслышал тихий голос Симоны у него в ушах.

Восемь из восьми!

На очко отставал гроссмейстер из Германии, опытный турнирный боец. И в последнем туре они встречались между собой.

В перерыве, когда судьи определяли пары игроков, Виктор задумчиво прогуливался в фойе, что-то бормоча себе под нос.

Ни у кого это не вызвало подозрения: шахматисты нередко в перерывах разговаривают сами с собой, то настраиваясь на следующий бой, то анализируя законченную партию.

— Симона… ты умница… так быстро все делаешь, я даже удивляюсь. Мы уже делим минимум первое место, даже если я проиграю…

Виктор Одинцов под молчаливыми, недоброжелательными взглядами зрителей уверенно вел последнюю партию.

Гроссмейстеру надо было побеждать, если он хотел получить первый приз.

Но он решил не рисковать, хитро построив дебютную стратегию в расчете на позиционную ошибку молодого противника.

И в этот важный момент Одинцов осознал, что ход, переданный ему в наушники, дает возможность немцу жертвой пешки зажать его в тиски.

Он медленно снял очки и поднес руки к галстуку (условный знак!).

На экране ноутбука в машине девушки позиция исчезла из виду.

Это означало, что Виктор сделает свой ход, и Симона должна вернуть программу на одно продолжение назад.

Одинцов, подумав 5 минут, избрал верное продолжение.

Он прошел мимо ловушки немца, по самому краешку пропасти. Гроссмейстер покачал головой, нервно взглянул на свой циферблат.

У него оставалось 4 минуты на всё.

И опытный турнирный волк не выдержал.

— Remis? Ничья?

Лучше синица в руках, чем журавль в небе.

Виктор протянул руку в знак согласия.

Он выиграл турнир.

Они сидели в ресторане и весело смеялись.

Нервное напряжение спало, и теперь всё казалось не таким уж страшным и неосуществимым.

— А как тебе главный судья вручал конверт с чеком! С какой физиономией! Словно он из родного кармана деньги выудил! — смеялась Симона.

— Да ладно тебе, неужели было так хорошо видно?

— Конечно! Ты же забыл выключить камеру на галстуке. И я специально наблюдала за реакцией французов! — девушка чуть перевела дух и снова залилась смехом. — А какие лица были у твоих соперников, когда ты так быстро делал сильные ходы! Они вздрагивали и подпрыгивали на стульях!

— Я, если честно, очень волновался, — признался Одинцов.

— Конечно! У меня картинка иногда летала на мониторе, словно ты в штормовом море на лодке плывешь. Поспокойнее надо, мы же знаем, как сильно играет программа…

— Нет, пока не знаем, — вдруг задумчиво произнес Виктор, — все познается в сравнении. Вот если бы испытать ее на большом турнире, с нормальным контролем времени и на очень сильных гроссмейстерах.

— А что? Попробуем! — азартно проговорила Симона.

Щеки девушки раскраснелись от выпитого вина, темные вишни ее глаз поблескивали в свете свечи, стоявшей на столике между ними.

— Как ты себя чувствовала в автомобиле? За окном прохладно было! — спросил Виктор.

— Да нормально! Включила кондишен на 20 градусов, мотор работал, теплый воздух перевела на обогрев ног. Скажи, когда будет следующее соревнование, интересное по составу и призам?

— Через неделю, в Ницце. Очень сильный турнир. Он будет идти девять дней подряд. Ты сможешь?

— Конечно! — уверенно ответила девушка.

— А твоя работа?

— Мне же не надо ходить в офис и сидеть там целый день. Я сделала свою часть программы, и гуляю до следующего заказа.

— Так, — Виктор полез во внутренний карман и достал чековую книжку, — я должен тебе отдать половину моего приза.

— Ты что!? — рука Симоны легла на ладонь мужчины. — И не думай даже!

— Почему? Мы же вдвоем ведем эту игру?

— Ты заработай сначала немного денег. Своего друга, лежащего в тюремном морге, не забыл, я надеюсь?

Виктор помрачнел.

Воображение сразу представило Лёху, лежащего в каком-нибудь закрытом ящике, замерзшего, неузнаваемого.

— Хорошо. Спасибо тебе, — он медленно сжимал тонкую кисть девушки. Потом приподнял ее, придвинулся ближе и губами нежно поцеловал пальцы Симоны.

— Ты знаешь, когда я был там, в камере, мне приснился отчетливый сон. Про этого друга. И как будто он начинает сбываться…

— Какой?

— Лед, большая гора… Лёха лежит под ней, и никак его не достать оттуда. Почему-то под рукой оказывается ноутбук, я кладу его на этот лед…

— И… что??

— Он стремительно тает, весь, полностью… Лёха встает, говорит мне «Вот и все, смотри — наша Москва!» И я проснулся.

Симона задумчиво покачала головой:

— Дай Бог, чтобы сон сбылся. И ты отвез его на Родину.

— Я тоже надеюсь на это. Хотя… — Виктор помедлил, потом произнес, — чувствую, что трудности ожидают в этом деле немалые. Бумаги надо бюрократам какие-то представить, оформлять груз, я кое-что узнавал. Да и в тюрьме администрация может тоже затормозить…

Симона бросила быстрый взгляд на собеседника.

— Ладно, давай пока не будем о грустном? — улыбнулся Одинцов. — Лучше расскажи мне о себе.

Они сидели, не обращая внимания на окружающих, и говорили, говорили, говорили…

За окном медленно проезжали автомобили, прохожие торопились по своим делам, иногда в слегка затемненное окно ресторана начинал стучать дождик, но они не видели и не слышали ничего вокруг.

Несколько раз подходил официант, спрашивая, не хочет ли месье заказать что-либо еще.

Одинцов просил кофе, Симона тоже пару раз заказала капуччино. Разговоры посетителей сливались в один ровный гул, люди приходили и уходили, свободных столиков было мало.

Внезапно Виктор заметил, как девушка бросила тревожный взгляд куда-то в угол ресторана.

Он не придал значения этому.

— Извини, я отойду, — Одинцов отодвинул стул и пошел в туалетную комнату.

Вернувшись, увидел, что его место занято.

Напротив Симоны сидел красивый брюнет с тонкими усиками над верхней губой. Увидев Виктора, улыбнулся, и сделал жест рукой, словно приглашая взять свободный стул и присоединиться к его компании. Одинцов вопросительно взглянул на девушку. Щеки ее были пунцовыми, и по ее виду можно было сказать, что гость за их столом был для неё неприятен.

— Познакомь меня с этим месье, — по-французски сказал брюнет, — и мы выпьем…

Симона нервно дернула плечами:

— Это — Жан, мой бывший знакомый, а это Виктор.

— Ну почему же сразу: бывший? — рассмеялся француз. — Меня обычно никто не забывает! Особенно женщины!

Темные маслянистые глаза непрошенного гостя блестели той особенной пьяноватой дымкой, которая проступает после пары бутылок красного вина.

Он явно куражился.

— Присаживайтесь, Виктор! — жестом хозяина Жан придвинул свободный стул из-за соседнего столика, потом обернулся в угол ресторана и помахал рукой двум своим товарищам, наблюдавшим за ним.

Те ответили тихим ржанием.

— Держу пари, что Вы не француз! — пьяно качнувшись вперед, заключил любимец женщин преклонного возраста.

— Вы угадали, я русский, — ответил Одинцов и, обернувшись, позвал официанта.

— О! О! Вот это встреча! — радостно хохотнул Жан. — У меня никогда не было знакомых среди русских. Говорят, они ужасные алкоголики, и пьют свою водку ведрами!

Потом окинул взглядом фигуру Одинцова и повернулся к Симоне:

— А каков русский Иван в постели? Неутомимый труженик или слабый импотент?

— Жан, перестань оскорблять незнакомого тебе человека! — быстро проговорила девушка.

— А я не оскорбляю его. Это ты меня оскорбила, когда ушла из-за какой-то моей легкой интрижки. И теперь у тебя русский… поздравляю! Хотя ты сама этих кровей, как же я забыл! Держу пари, что он тебе быстро надоест. И вообще я хочу, чтобы ты сегодня ушла со мной! Вы не возражаете, месье?

И Жан, привстав, приблизил свое лицо к Виктору.

— Вот чек, пожалуйста, — Одинцов передал бумажку подошедшему официанту, потом взглянул на Симону, — иди к машине, я догоню тебя.

— Хорошо, — девушка встала, надела куртку и медленно пошла к выходу из ресторана.

«Если обернется, у нас с ней все будет… все будет замечательно» — внезапно для себя загадал Виктор.

Француз качнулся, было в сторону уходящей девушки, но тут же ощутил руку стоящего перед ним блондина у себя на локте.

— Подождите, месье Жан, — голубые глаза Одинцова потемнели.

— Ты что? Мерд! Мне сказать что-то хочешь? — и рот внизу тонких усиков выдал мерзко-грязное, трудно переводимое выражение в адрес русского. Симона обернулась.

Жан, раскинув руки, летел спиной в сторону своего столика. Сбив по пути пару стульев, он тяжело приземлился у ног товарищей.

Тонкие усики и нижняя губа быстро окрашивались в алое.

Гул голосов в ресторане сразу стих, все посетители замерли.

Виктор быстро шел к выходу, держа свою верхнюю одежду в левой руке. Оцепенение прошло спустя несколько секунд.

— Вызовите полицию! — раздался визгливый женский голос.

Симона молча схватила Одинцова под локоть и увлекла за собой. Пробежав с полсотни метров по тротуару, она на ходу достала брелок с ключами от «Ауди» и щелкнула кнопкой.

— Быстрее!

Машина резко рванула с места, девушка посмотрела в зеркало заднего вида и облегченно вздохнула.

На первом светофоре повернулась к Виктору:

— Ты что? Опять хочешь угодить в тюрьму?

Одинцов угрюмо молчал.

— Зачем ты его ударил?

— Если бы я это не сделал, то сейчас чувствовал бы себя последним трусом. Слюнтяем, в присутствии которого оскорбляют люби…

Виктор осекся.

Он был возбужден, и едва не вырвавшееся «любимую женщину» — было просто откровением его души.

Симона едва успела затормозить перед нужным поворотом.

Они замолчали.

Виктор видел, что машина приближается к бульвару Пого.

«Почему она повернула? Проще было высадить меня рядом с вокзалом Saint Lazare?»

Девушка словно прочла его мысли.

Когда машина остановилась возле ее дома, она повернулась направо, положив руку на спинку сидения пассажира:

— Я тебя арестовала.

— Ты? За что??

— За хулиганское поведение в общественном месте. Будешь отбывать наказание сегодня под домашним арестом…

Губы Симоны были мягкими и горячими. Виктор чувствовал, как его сердце зашлось в радостном ожидании.

«Она обернулась! Она будет моею! Я люблю её… почему так долго мы мучили друг друга??»

Они целовались в машине, потом около неё, не обращая внимания на восторженные крики компании подростков, проходивших мимо.

Спустя четверть часа девушка высвободила руку и шепнула:

— Арестант, следуйте за мной…

— Слушаюсь, а что бы мне сделать такого, чтобы этот плен продолжался долго-долго!

— Ничего не надо… просто люби меня, и всё…

— Я тебя уже давно люблю, и хотел в этот плен.

— Я знаю, — она ласково провела рукой по его голове, потом прислонилась щекой и тихо сказала, — я ждала тебя…

Они ласкали друг друга с той целомудренной осторожностью, которая бывает у влюбленных в первую ночь.

Их души замирали от тихого восторга, их тела брали самые высокие ноты в музыке первой близости. С губ слетали самые неожиданные признания, глаза светились радостными улыбками, иногда они негромко смеялись над своими мучительными сомнениями последних месяцев.

Они любили друг друга.

Без всяких сомнений и оглядок на прошлое.

Они хотели быть вместе.

Потому что давно мечтали об этом.

С тайной надеждой.

Их давно тянуло друг к другу, неумолимо, словно полюса магнитов.

С самой первой встречи.

И они заслужили эту безумную радость.

Потому что — не торопились.

Желания наполнялись постепенно, словно колодец прозрачной водой.

И теперь они — пили ее.

Чистую воду своей любви.

* * *

Ровное шоссе трассы Париж — Лион — Ницца тихо шуршало под колесами мчащейся на юг машины. Виктор любовался природой Франции, приоткрывая тонированное окно, изредка смотрел на дорожную карту. С каждой сотней километров становилось все теплее, трава — зеленее, и на подъезде к Марселю явственно запахло морем.

Несколько раз автомобиль тормозил перед турникетами платной дороги, Симона быстро просовывала специальную карточку в щель автомата, шлагбаум открывался, и они ехали дальше.

В районе города Orange они остановились пообедать в дорожном ресторане, красивом и чинном заведении, где Виктор заказал себе порцию устриц, которые так понравились ему в первый вечер у Комарова. Симона, неторопливо кушая какое-то мясное блюдо, с улыбкой наблюдала за не совсем умелыми действиями поедателя морского деликатеса.

Они приехали в Ниццу.

— Ты знаешь, что через два дня здесь начнется знаменитый карнавал? — спросила Симона.

— Нет, и чем он знаменит? — вопросом ответил Одинцов.

— Увидишь, — улыбнулась девушка.

Потом, помолчав, добавила:

— Мы будем жить это время в символичном месте, я уже смотрела дома карту города и решила — где именно.

— Вот как? — удивился Виктор.

— Да. На бульваре Пого, в отеле Villa Viktoria.

— Класс! На твоей улице… — мужчина повернул сияющее лицо к спутнице, — значит, по идее я должен побевдать в турнире?

— Надеюсь, что так, — Симона уверенно вела машину по улочкам красивого города.

Приближался вечер.

Сквозь дома просматривалась лазурь Средиземного моря. Настроение шахматных авантюристов было приподнятым, они предвкушали свои новые ночи любви вдали от всех знакомых, друзей, родных.

Здесь их никто не знал, и они разлучались только на время партий Одинцова.

Игровой зал был в километре от отеля, все участники жили далеко в другом месте, Симона с Виктором поселились в красивом двухместном номере «Villa Viktoria».

До набережной было всего несколько минут ходьбы, и, едва устроившись, они выскочили из гостиницы и быстро пошли к Английскому променаду.

— Как красиво! — с восхищением проговорил Виктор при виде моря, пальм, солнца, садящегося за горизонт, сказочного пейзажа Ниццы.

Он обнял девушку за талию и прижал к себе.

Поцеловал ее в густые каштановые волосы, вдохнув ставшим родным запах… Засмеялся, увидев, как на коже Симоны появились мурашки.

— Ты замерзла?

— Нет. Почему ты так спросил?

— А у тебя гусиная кожа.

— Все то ты замечаешь…

— Привычка.

— Хорошая привычка. Хотелось бы, чтобы не исчезала.

— Не исчезнет. Пойдем, выпьем что-нибудь горячего? Грог, например.

— Идем!

Одинцов легко выиграл первые две партии. В какой-то момент он снимал очки, незаметно отключал всю аппаратуру и делал свои ходы.

Он знал, что самое трудное начинается после третьего тура.

Вечером они вышли в город.

Везде слышалась музыка, ходили наряженные люди: карнавал начался. Огромное количество цветов — роз, георгинов, гладиолусов, гвоздик носили в корзинах, в разных местах вспыхивали фейерверки, на площади Массена загорелись тысячи электрических лампочек в фанерных щитах, расписанных художниками.

— Ай! — испуганно вскрикнула Симона и тут же рассмеялась.

Какой-то шутник в маске выбросил из маленького баллончика цветные макароны, они взлетели над головой девушки и рассыпались по тротуару.

Через секунду другой клоун посыпал парочку конфетти.

— Счастья вам, счастья! Вы влюблены друг в друга, я вижу! Пускай у вас будет столько радостных дней, сколько этих крохотных кружочков! — кричал веселый француз.

Они стояли, обнявшись, смотрели друг другу в глаза. Конфетти падали с волос, сдуваемые морским бризом, вокруг бесновались чудаковатые взрослые, ставшие в этот день маленькими детьми.

— Я тебя поцелую столько раз, сколько этих разноцветных точек вокруг, — тихо улыбнулся Виктор.

— И сил ни на что уже не останется, — счастливые глаза смеялись в ответ.

— Ну и пусть. Мне больше ничего не надо.

— Ну, тогда считай кружочки.

Губы любимой. Губы любимого.

Музыка вокруг и смех. Но все равно, они как будто одни на своей планете.

Вокруг плывут причудливые карнавальные персонажи: огромный король праздника на колеснице, идут рыбы-киты, летучие мыши, высокие повара дымят травами, большие свиньи, Кинг Конги с принцессами, все пляшут и поют.

Многие окликают целующуюся парочку.

Но незлобиво, а с восторгом, приветствующим любовь.

Симона и Виктор гуляли почти всю ночь, поддавшись всеобщему настроению безумного веселья.

Лишь пару раз они садились за столики кафе перевести дух, согреться горячим кофе и снова пускались в свои путешествия по улицам города. Нередко они встречали соотечественников Одинцова: вторую волну так называемых «новых русских». Те, приезжая с шальными деньгами начала 90-х, скупали все подряд на Лазурном побережье.

Их можно было отличить по дорогим костюмам и грубовато-неотесанным манерам.

«Братаны», «чисто конкретные пацаны» отрывались по полной программе, и часто обслуживающий их персонал с недоумением искал неведомые доселе выражения, листая толстые русско-французские словари. Виктор и Симона слышали все это, словно в отдаленном сне, они были увлечены только собою, и никакая сила в эту ночь не могла бы разлучить их.

Под самое утро, уставшие, они забрались в постель и, тесно прижавшись, шептали милые глупости, растворялись в любимом теле, как будто утоляли жажду после пустынного зноя.

Лучи солнца, робко заглянувшие в прорезь большой шторы, медленно двигались узкой полоской сначала через обнаженную руку Виктора, которой он обнимал плечи девушки, потом подобрались к ее копне каштановых волос, скользнули по щеке и исчезли, закрытые белыми облаками южного неба.

Им снились одинаковые сны.

В которых звучала музыка карнавала.

Где прятались желания поскорее проснуться, чтобы снова ласкать друг друга.

И почему-то одновременно они плакали в этих видениях.

И, проснувшись, недоумевали от этого.

Не зная, что слезы во сне означают близкую радость в реальном мире.

Французы яростно сопротивлялись напору Виктора Одинцова. В игре с нормальным контролем времени первые три часа шла абсолютно равная игра. Чаща весов склонялась в пользу русского на исходе четвертого. Когда начинались нервы, спешка, сказывалась усталость. Хладнокровное железо было лишено этих недостатков, в любой ситуации методично перебирало варианты со скоростью несколько миллионов в секунду. Симона подъезжала на «Ауди» за полчаса до начала тура, парковала автомобиль рядом с местом соревнования, проверяла аппаратуру.

Потом прогуливалась по улице, издалека наблюдая за участниками, спешащими на свои партии.

Одинцов шел пешком от самого отеля по одному и тому же маршруту. Если он играл белыми, то делал свой любимый ход пешкой на е4, и Симона включала программу после ответного хода его противника.

После семи партий Виктора стали осаждать журналисты.

— Чем объяснить вашу столь уверенную игру? — дотошный репортер из журнала, что несколько месяцев назад поливал грязью Одинцова, пытался сунуть диктофон чуть ли не в зубы.

— Но коммент! — отмахивался Виктор. — Все вопросы после окончания турнира!

— Вы производите впечатление мудрого сфинкса! — не унимался журналист. — Во время партии не встаете с места, даже для того, чтобы выпить чашку кофе… кто ваш тренер?

Одинцов отодвинул руку назойливого француза и вышел на улицу. После седьмой победы подряд он кожей ощущал пристальное внимание всех, кто был причастен к этому соревнованию.

Сделав в заключительных турах две ничьи (по предложению противников), он выиграл первый приз и гроссмейстерский балл.

Пять тысяч долларов.

И перспективу в следующем соревновании получить высшее шахматное звание.

— Ого! Наслышан! Колоссально, поздравляю! — так встретил игрока своей команды Жорж Гиршманн в Париже.

— Спасибо, — устало улыбнулся Одинцов.

После автомобильного марш-броска они с Симоной решили разлучиться на день, чтобы уладить накопившиеся дела.

— Мне уже поступают предложения уступить Одинцова другим командам. Заманчивые для тебя. Мы столько платить не можем, как, например Осер или Лион. Что думаешь по этому поводу?

Президент клуба напряженно ждал ответа Виктора.

Тот быстро проговорил:

— Никаких перемен! Я остаюсь у вас. А деньги, надеюсь, заработаю в личных соревнованиях.

Жорж, засияв, спустился в винный погреб, где годами у него хранилась многочисленная батарея бутылок вина со всех концов Франции.

Спустя две недели Одинцов прибавил к своим накоплениям еще четыре тысячи долларов и второй гроссмейстерский балл.

Шахматная пресса, комментируя успех русского, всякий раз вспоминала злополучное Торси, ядовито намекая на справедливость решения тамошних арбитров.

Виктор не следил за этими публикациями, полностью «растворившись» в любимой женщине.

Они не разлучались ни на день, но чувствовали, что это феерическое состояние должно скоро прерваться.

— Ты думаешь о своем друге? — шепнула девушка, заметив, как по лицу любимого пробежала тень.

— Да. А как ты узнала? — чуть удивленно спросил мужчина.

— Я чувствую тебя, дурачок, — ласково ответила Симона и положила голову на грудь Виктора.

Потом, помолчав, сказала:

— Тебе надо ехать оформлять все бумаги. Сначала в тюрьму, потом в Москву за родственниками Серова. Узнай его данные в администрации, они должны их хранить. Или через посольство в Москве, что делало ему визу.

— Хорошо. Я завтра начну все это делать. Надеюсь, мне хватит двух недель и пяти тысяч долларов.

Он ошибся.

Крашеная блондинка, секретарша Женевьевы, мягко поставила поднос с чашкой кофе перед Виктором Одинцовым.

— Подождите немного, она скоро освободится, — с сильным акцентом произнесла женщина и улыбнулась посетителю.

Виктор нервничал.

Он понимал, что его отказ от сближения с начальницей тюрьмы не пройдет безнаказанно. Где-то в этих стенах, в холодильной камере лежал труп его друга и от того, насколько быстро администрация пойдет навстречу желанию русского перевезти его в Москву, зависело драгоценное время Одинцова. Оно заканчивалось — срок востребования тела стремительно подходил к концу.

Виктор отпивал кофе маленькими глоточками, напряженно ожидая выхода посетителя.

Наконец, дверь медленно открылась и выпустила маленького смуглого человечка.

Виктор, словно подброшенный пружиной, вскочил с дивана.

Это был тот самый араб, который скупил в клубе мадам Шодэ все его книги и коллекционные шахматы, а потом обманул.

Выставив «оппозицию» собственноручно подписанному чеку.

— Вот ты и попался, гад! — руки Одинцова трясли лацканы пиджака перепуганного араба, на шум из кабинета выглянула Женевьева.

— В чем дело, Виктор? — изумленно произнесла она. — Что ты делаешь??

— Эта скотина, — Виктор кивнул на араба, — обманула меня на две тысячи франков! А как он оказался в твоем кабинете?

— Он держит книжный магазинчик и приносит мне шахматную литературу, журналы, — ответила хозяйка мрачного заведения, — как он тебя обманул?

Араб что-то быстро лопотал на своем наречии.

— Ну, что — узнал меня, сволочь?! — Одинцов в очередной раз встряхнул жулика, раздался треск разрываемой материи.

Дорогой пиджак с отливом не выдержал русского напора и пошел наверху по швам.

— Пардон, пардон! — верещал испуганный человечек. — Отпустите меня, я заплачу за Ваши книги!

Одинцов ослабил хватку и араб, испуганно косясь в его сторону, зашарил по карманам.

Пока он искал деньги, Виктор быстро рассказал француженке о том случае на блицтурнире в клубе мадам Шодэ.

— А ты принял чек от араба? — на русском проговорила Женевьева и рассмеялась. — Это значило просто отдать даром свои книги. Ты же не мог без лицензии зарабатывать деньги во Франции.

— Теперь уже хорошо знаю, — пробурчал Одинцов и брезгливо взял четыре пятисотфранковые купюры из рук человечка, — пинка бы тебе дать хорошего! Чтобы помнил, как надувать игроков!

Хозяин книжного магазинчика пулей вылетел из приемной Женевьевы.

— Ну, заходи, — темные оливки глаз внимательно посмотрели на Виктора, потом бросили взгляд через его плечо, — ко мне никого не впускать, я буду долго занята!

— Хорошо, — ответила высокая крашеная блондинка и закрыла распахнутую испуганным арабом входную дверь в «предбанник» хозяйки.

— Вот! — Женевьева положила перед гостем лист бумаги, на которой только что выписала список обязательных инстанций, где Одинцов должен был получить «добро» на перевозку тела Алексея Серова.

Виктор пробежал глазами по строчкам ровного почерка собеседницы и поморщился.

— Ну? И это обязательно надо тебе? — пытливо вглядывалась в лицо русского начальник тюрьмы. — Он же не родственник, а просто бывший сокамерник.

— Если я пришел сюда, значит надо, — глухо ответил Виктор и, чуть помолчав, спросил, — надеюсь, ты не станешь мешать мне в этом деле, а лучше поможешь?

— Странные вы люди. Мужчины России, — задумчиво проговорила Женевьева, пустив тонкую струйку дыма.

— Что же странного в нас?

— Я не понимаю, тебя, например… — женское лицо приблизилось к голове Виктора, едва не касаясь черными кудряшками его плеча, — что мешало нам побыть вдвоем после ресторана? Это — естественно. А вот прийти ко мне и просить помочь отвезти тело чужого человека в Москву — не укладывается в моем сознании.

Виктор чуть отстранился и поправил заколку на галстуке.

— Это мой друг и я дал себе слово, что он будет лежать в русской земле…

— Похвально. Патриотично. И все — на свои деньги? Тебе не жаль их? А родственники Серова что? Им же все равно, никто из них даже не обратился к нам.

— Да, на свои. Я заработал в последнее время достаточно…

— Ах да! — воскликнула Женевьева. — Поздравляю, кстати, тебя! Ты уже гроссмейстер! Как быстро…

— Спасибо, дай мне адрес жены Алексея.

— Зачем?

— Так мне не выдадут тело по закону. Должен близкий родственник приехать за ним.

— Совершенно верно, — бесстрастно проговорила француженка, — только после нашего горячего свидания завтра вечером.

Симона стиснула зубы, чтобы не выругаться. Экран ноутбука исправно выдавал картинку из кабинета начальницы тюрьмы, записывая происходящее на видеопрограмму компьютера.

— Зачем всё это надо? — нервно воскликнул Одинцов. — Я же не люблю тебя!

— Это не имеет значения! — парировала Женевьева. — Зато я хочу этого! И привыкла добиваться своей цели! Будет величайшей глупостью с твоей стороны вновь не воспользоваться столь заманчивым предложением… А? И, довольная произведенным эффектом, француженка откинулась на кресле, высоко заложив ногу за ногу, обнажив ажурные чулки.

Взгляд Одинцова замер.

Под черной юбкой Женевьевы трусиков не было. И темный разрезик методу ног, с аккуратной тонкой полоской волос, как магнитом притягивал мужской взгляд.

Задняя дверь «Ауди» с треском захлопнулась, выпустив разъяренную Симону. Проходившая мимо пожилая супружеская чета с беспокойным недоумением уставилась на раскрасневшееся лицо девушки.

Та нервно ходила вокруг автомобиля, что-то приговаривая сквозь стиснутые зубы…

Ноутбук продолжал исправно записывать происходящее в сотне метров за толстыми стенами тюрьмы.

Француженка держала эффектную паузу.

Она, словно нарочно дразнила мужчину, медленно сползая к краю дивана, отчего ее колени приподнимались все выше.

Виктор встряхнул головой, словно прогоняя наваждение.

«Я знал, что она просто так не станет мне помогать, и предвидел ее поползновения. Но чтобы так откровенно! Недаром Лёха говорил, что по тюрьме ходили о ней странные слухи… Что делать?? Встать и уйти? Тогда она обозлиться, станет вставлять палки в колеса. А, может…прямо здесь её…?»

Виктор внезапно почувствовал прилив желания. Женщина эффектно сыграла на вековых мужских инстинктах. Низ ее живота, красивые тонкие ноги, возбужденный чувственный рот тянули к себе, призывали, ждали извечного отклика самца.

Однако уши француженки в следующую секунду услышали такую неожиданную фразу, что Женевьева в первую секунду отказалась поверить им и переспросила, широко открыв глаза:

— Что? Что ты сказал???

— Давай сыграем в шахматишки, я вслепую, — добродушно повторил Виктор, — кто проигрывает, исполняет желание противника.

Цвет оливковых глаз мгновенно поменялся на черный. Она резко опустила ноги и поднялась с дивана.

— Я всегда думала, что вы, игроки — слегка прибабахнутые люди! Но теперь убеждаюсь, что не слегка. А очень сильно! — выпалила Женевьева.

— Ну, значит ты права, — развел руками Виктор, — что с нас взять, убогих?

Симона прыснула так громко, что пара голубей, тихо ворковавших возле дверцы машины, испуганно взлетела вверх.

Женевьева минуту собиралась с мыслями, потом, прищурив глаза, зловеще проговорила:

— Хорошо. Я согласна. Только, как мне кажется, ты переоцениваешь свои силы. Не такой я уж слабый игрок, чтобы ты легко выиграл вслепую. Помнится, в сеансе тебе это удалось с большим трудом.

— Я знаю. Но люблю рисковать, — пожал плечами Одинцов, — так, я полагаю, будет честнее…

Женевьева прошла с дивана в свое кресло, достала из ящика стола комплект со стаунтоновскими фигурами, и, расставляя их на доске, скомандовала:

— Ложись на диван ногами от меня, чтобы не видел позицию! Сейчас проверим еще раз, какая у тебя хорошая память!

— Конечно, — смиренно ответил бывший заключенный, — только можно мне выйти перед игрой в туалет?

— Пожалуйста! — и Женевьева указала рукой на отдельный вход в другую комнату кабинета. — Там!

Через несколько минут Одинцов вернулся и лег на диван, заложив руки за голову.

— Начинай! — весело предложил он женщине.

— Е два — е четыре! — в голосе француженки звенел металл.

— Е семь — е шесть, — тихо проговорила в наушниках Симона.

Спустя полтора часа она заливисто хохотала, едва успевая подсказывать Виктору правильное направление по запутанным развязкам парижских пригородов.

— А как она смахнула шахматы с доски! Фигуры аж до окна долетели!

— Женщины, особенно властные, страшны в гневе! — бесстрастно отвечал Одинцов, выкручивая руль.

— Нет, но ты смотри, как она умело соблазняла тебя! — подтрунивала Симона. — Мне понравилось, высший класс!

— Ага. Все то ты видела, проказница! — смеющиеся глаза Виктора блеснули озорством. — А вот если бы я… эээ…

— Уступил ее просьбам? — повернулась девушка к спутнику.

— Да.

— Тогда бы ты сейчас шел пешком с разбитой рацией в кармане! — сердито ответила красавица.

Внезапно Виктор припарковал машину к обочине и, включив огни аварийной остановки, порывисто обнял девушку за плечи и поцеловал ее мягкие губы…

Одинцов летел в Москву.

На Родине накопилось много дел. Быстрый взлет к гроссмейстерскому званию сразу заинтересовал шахматных функционеров страны, и они забросали факсами Жоржа Гиршманна.

— Упустили они тебя! Почему-то забеспокоились! — посмеивался довольный президент клуба.

— Да, забеспокоились потому, что хотят что-то поиметь для себя. Я же призы беру в турнирах, а как гражданин своей страны должен отрапортовать и налоги заплатить по законам.

— Какие сейчас у вас законы! — махнул рукой Жорж — Стадия первичного накопления капитала, везде хаос и главенство бандитской силы!

В записной книжке Одинцова был заветный адрес Алексея Серова. Он знал, что по рассказам Лёхи жена давно отказалась от него, но неизвестно еще — официально она разведена или штамп в паспорте остался.

На ее имя Виктор выпросил у хозяина клуба официальное приглашение во Францию.

Но больше всего тяготила Одинцова тоска по родному человечку — дочери.

Его провожала Симона.

Они стояли у эскалатора, увозившего вверх зарегистрированных пассажиров рейса Париж — Москва.

Все слова были лишними — они видели в глазах друг друга, что расставание причиняет их душам щемящее чувство грусти.

— Иди! — Симона ласково провела рукой по волосам мужчины. — Возвращайся быстрее!

— Я не знаю, как все получится. Многое зависит от чиновников. Но все равно прилечу через две недели на матчи команды. Пока!

И Одинцов, наклонившись, поцеловал любимую в губы, повернулся и быстро зашагал по движущейся ленте.

Дома ждали неприятности.

— Ты бросил нас! — орала Лиза, нервно перебегая из одного угла комнаты в другой. — Всех забыл!

— Почему? Я же звонил, и все рассказывал, присылал деньги с оказией. Я работаю там, в конце концов! А как же люди по полгода в море уходят, а?!

— Ты мне не моряк с печки бряк! А игрочишка в шахматишки! Тю-тю! — и Лиза правой рукой помахала в воздухе, имитируя движение кисти игрока.

— Когда твоя мама привезет Наташу? — спокойно отреагировал Виктор и отпил глоток горячего чая, принесенного им с кухни.

— А зачем ей такой отец?? — завопила женщина. — Который столько времени не видится с дочерью!?

— Это ей и мне решать — видеться или нет.

— А вот это ты видел!!? — Лиза подскочила к серванту, открыла ящик, где хранились документы, и через несколько секунд трясла своим паспортом перед носом Виктора.

— Что видел?

— Вот тебе от меня сюрприз!

Одинцов развернул документ.

На странице, где было ранее проставлен штамп Таганского загса, виднелся другой оттиск: «Разведена».

Одинцов, увидев его, почувствовал облегчение.

— Когда это ты успела, и почему без меня? — улыбнулся он.

— Успела! Потому что ты не приходил в суд несколько раз, и нас развели без твоего участия.

— Ага. Понятно. Значит, мы уже свободные люди.

— Именно так! И я бы позаботилась на твоем месте о том, где ночевать!

— Надеюсь, из квартиры ты меня не успела выписать?

— Успею еще! — злобно ответила бывшая жена. — С таким неудачником, как ты, другая на моем месте давно бы не церемонилась! А я еще впускаю тебя сюда!

— Спасибо и на этом, — засмеялся Одинцов.

Раздался телефонный звонок.

Лиза подошла к аппарату и нервно сняла трубку.

— Слушаю! Кого?? Какого такого гроссмейстера?

Выражение лица женщины начало стремительно меняться. Она недоуменно посмотрела на Виктора и протянула ему трубку:

— Тебя, что ли… Из шахматной федерации России, говорят.

— Меня, меня! — весело ответил бывший муж

— Ты что? Стал гроссмейстером?? — беззвучно шевеля губами, прошелестела Лиза.

— Стал. Алло! — Одинцов на минуту замолчал, потом переспросил. — На сборы команды России? А условия какие? Десять тысяч долларов за участие? Хорошо, я согласен…

И положил трубку.

Лицо Лизы посерело. Она молча смотрела за оживленным бывшим мужем, который потер руки в радостном возбуждении:

— Так-с! Возможно, меня возьмут в команду страны на Олимпиаду запасным, если хорошо отыграю несколько турниров. Приглашают сразу в четыре места! Но что мне надо сделать завтра? Ах, да! Тоже пойду в наш загс и проштампую паспорт, как ты. Без всяких проволочек, надеюсь! Ты на алименты то подала?

— Нет еще…

— Ну, конечно! Думала — что взять с убогого шахматиста? Вот сосед Гога сигаретами торгует и приносит стабильный доход! Но ты не волнуйся, наша дочь не будет нуждаться в деньгах. Вот, возьми!

И Виктор бросил на стол перед Лизой пачку зеленых бумажек.

— Кто там? — раздался женский голос спустя минуту после звонка Одинцова. Он с трудом нашел этот дом в Марьино, большом «спальном» районе Москвы.

— Откройте, я друг вашего мужа Алексея Серова!

Отверстие глазка потемнело: незваного гостя с минуту изучали через оптику, потом щелкнул замок и тяжелая железная дверь, обитая малиновым кожзаменителем, открылась.

На пороге стояла высокая шатенка с зелеными глазами и вопросительно смотрела на Виктора. Дорогой халат салатового оттенка был застегнут на половину пуговиц, открывая уголок ажурной комбинации и стройные, чуть полноватые ноги.

— Вы Зоя Серова?

— Да, это я…

— Я приехал к вам по делу. Серьёзному.

— Проходите! — и женщина, прислонившись к стене, пропустила нежданного гостя внутрь квартиры.

— Ну, поедемте со мною в Париж! — почти кричал на кухне Одинцов. — Я дам вам денег! Неужели вам безразлично, где будет похоронен бывший муж??

Зоя затянулась сигаретой и, с минуту подумав, проговорила:

— Хорошо. Сколько?

— Тысячу долларов, — Виктор с изумлением посмотрел в холодные глаза шатенки.

«Убивать таких нужно!»

— Мало, — безразличным голосом ответила хозяйка квартиры в Марьино, — я отойду от дел, и это может сказаться на работе моего предприятия.

— Две тысячи!

— Три, — хладнокровно сказала Зоя, — и полное обеспечение во Франции во время поездки.

Она затушила сигарету, ткнув ее в пепельницу, и подняла на Виктора злые глаза:

— Что вы хотите? Он уехал, словно бросил меня! Попал там в тюрьму за воровство! А я тут одна крутись-вертись! Если бы не организовала палатку на рынке, голодала бы!

— Паспорт заграничный есть? — холодно спросил Одинцов.

— Да, сейчас.

— А документ со штампом о регистрации брака?

— Имеется.

Она поднялась и ушла в другую комнату.

Виктор осмотрелся.

Добротная итальянская кухня из натурального дерева. Мини бар, высоченный холодильник модной марки, цветной телевизор в углу, посудомоечная машина и еще множество разных агрегатов.

«Не бедствует явно мадам. А что? Подторговывает типичным палаточным набором: пивом, водкой, чипсами, сигаретами, напитками и в ус не дует. Дает кому надо «на лапу», не высовывается, бизнес простой, как пять копеек: утром на оптовую базу, закупил, привез, разгрузил, продал. И так по привычному кругу. Хваткие люди они при любом общественном строе не пропадут. Раньше, наверное, такие сидели на бензоколонках, плодоовощных базах, были завмагами — то есть там, где прилипала «левая деньга».

Хозяйка вернулась, небрежно бросила темно-малиновый документ на кухонный СТОЛ:

— Вот!

— Встречаемся через три дня в понедельник у посольства Франции в 9 утра. Вы должны сами туда войти и подать документы на визу. Я появлюсь раньше, займу очередь. Потом у меня еще будет много дел в пограничной службе, насчет бумаг по разрешению на нестандартный груз. Паспорт я забираю, надо оформить страховку, без нее документы не возьмут.

— Задаток! — хладнокровно произнесла шатенка.

— Что? — изумленно посмотрел на нее Одинцов.

— Что слышали. Тысячу долларов, — жена Лёхи бесстрастно смотрела сквозь мужчину, пуская дым тонкими струйками.

— Получите, когда во Франции будете подписывать необходимые бумаги.

— Ну, как хотите, дело хозяйское, — Зоя затушила окурок, — без «подъемных» я не сдвинусь с места и паспорт не отдам.

Одинцов перевел взгляд на плиту. Там деловито пыхтела пузатая кастрюлька, в которой, судя по запаху, варились креветки.

Рыночная бизнес-вумен проследила за направлением глаз Виктора, их выражением и немного уменьшилась в размерах.

— Ладно, — уступила Зоя, — штуку баксов передадите мне перед посольством, иначе я туда просто не пойду. А остальные две тысячи — в Париже, перед подписанием документов. Договорились?

— Договорились!

Виктор, едва скрывая брезгливость, забрал ее заграничный паспорт, и, не попрощавшись, вышел из этой квартиры.

Дом, построенный на окраине Марьино, как будто излучал удушливый запах многолетней мусорной свалки мегаполиса, и еще несколько часов Одинцов не мог отделаться от этого странного ощущения.

Оно возобновилось, едва Одинцов почувствовал, как женская рука тронула его локоть.

— Доброе утро!

Виктор, стоящий в очереди у французского посольства, обернулся.

Зоя, накрашенная, наманикюренная, причесанная и приодевшаяся, натянуто улыбалась, обнажая неровные зубы.

— Утро доброе.

— Принесли?

Одинцов достал из внутреннего кармана конверт с десятью зелеными бумажками и молча вручил его шатенке. Та деловито заглянула вовнутрь, спрятала добычу в сумку.

— Вставайте на мое место, — Виктор посторонился, пропуская женщину в плотное скопление людей.

На секунду они прикоснулись друг к другу.

Сквозь аромат французских духов «Magie Nuare» пробивался тот омерзительный запах марьинской мусорной свалки.

Одинцов обернулся на людей, стоящих рядом с Зоей.

«Почему они так спокойны? Неужели никто не чувствует эту вонь? Или у меня просто в голове что-то «щелкнуло», запрограммировавшись на негатив. Но стерва… ох… стерва… Ладно, ты еще попляшешь у меня во Франции».

Получение Серовой французской визы можно было охарактеризовать тремя словами: «Хождение по мукам».

Но Виктор Одинцов закусил удила.

Желание выполнить данную себе клятву со стороны выглядело как маниакальная идея русского чудака, упрямо карабкающегося к своей цели сквозь многочисленные бюрократические препоны.

Впереди будут и взятки нашим чинушам за разрешение ввезти в страну «груз повышенной опасности», и долгая волокита во французских кабинетах.

Но Одинцов шел к этой цели словно цунами, сметая на своем пути одно препятствие за другим.

Спустя месяц, он сидел на новенькой лавочке у могилы Лёхи Серова на Люблинском кладбище Москвы и вполголоса разговаривал с погибшим другом:

— Ты знаешь, было иногда даже весело наблюдать за этими скотами, пытающимися вырвать из тебя взятку. Я все записывал на видеокамеру с помощью Симоны и в нужный момент вручал чинушам пленки, компрометирующие их с головой. Ты бы видел их рожи в эти секунды!

А как мы вместе с Женевьевой просмотрели у нее в кабинете ролик с подниманием колен в юбке, под которой ничего не было! Она метала в меня все предметы, попадающие ей под руку! После того, как я сказал, что эта запись может появиться на телеэкране… Ох, Лёха, огонь женщина, наша начальник тюрьмы! Еле отбился, хорошо, что секретарша пришла мне на помощь, удержала разбушевавшуюся фурию. И лишилась, наверное, работы после этого, кстати…

Одинцов помолчал, глядя на проходившую мимо могилы траурную процессию.

— А твоя жена оказалась редкостной стервой, Лёха. Мало того, что она потребовала задаток в Москве, так в Париже увеличила сумму взноса за свои подписи до пяти тысяч долларов. Пришлось дать, иначе тебя бы не выдали и закопали как собаку где-нибудь на окраине. Но потом, уж ты не сердись, пришлось проучить Зою. И знаешь как? Из тюряги вышел Юрок с Красноярска, мой новый сокамерник, который после тебя «поселился» со мной. Его за погром в русском ресторане замели. Мы и встретились то с ним случайно, вечером, когда наша команда ужинала после матча. Выпили по этому поводу, разговорились. Парень то он в принципе неплохой, только горячий сильно, особенно как выпьет. Что поделать — русская душа…

Виктор улыбнулся, вздохнул и продолжил:

— Так вот. Рассказал я Юрку про твою историю, жену Зою и мои мытарства с ней. Тот сразу рассвирепел за столом и порывался прямо из ресторана ехать к ней в гостиницу. Но потом решили по-другому. Что поделать

— и тут без криминала не обошлось. Один из друзей Юрка очень любит гонять на мотоцикле по Парижу, вот он и выхватил на ходу из рук Зои ее сумку со всеми деньгами и документами. Когда та шла «отовариваться» в «Галери Лафаэтт». А что? Четыре тысячи долларов на кармане — гуляй не хочу! Кроме денег, в сумочке были обратный билет «Аэрофлота» в Москву, заграничный паспорт.

Так что, Лёха, ты уж извини, твоя бывшая жена сейчас без долларов и документов по Парижу слоняется. Но она, я думаю, не пропадет. Выкарабкается, сообразит. Может, в посольство наше заявится с заявлением, может к сутенерам на плац Пигаль подастся, отработать на билет до Москвы. Девушка она пронырливая, хваткая, так что не беспокойся, с голоду не умрет.

Одинцов поднялся со скамьи и минуту молча смотрел на свежий холмик земли под венками. У самого низа деревянного креста горела высокая свеча, пламя теребил слабый ветерок, где-то в деревьях галдело вороньё, с дороги доносился шум проезжающих машин.

— Ладно, Лёх, пора мне. Через два часа на дачу уезжает жена бывшая со своими родителями, а я два с половиной дня побуду с дочкой, Наташей. Виноват я перед ней, конечно. Вот так подумать — зачем мы поехали счастье искать за границей? В Германии, Франции, Италии эти? Как будто там своих охотников за деньгами мало. У себя то, в России, на Родине все привычно, своя земля, язык. А там? Чужбина — она и есть чужбина. Отторгает нас, как инородное тело. Что остается? «И вечный бой, покой нам только снится?»

Одинцов горестно усмехнулся. Пламя свечи погасло под порывом ветра, Виктор достал зажигалку, наклонился к кресту и высек огонь.

Ветер стих.

Отблеск огня плясал на деревянном кресте причудливым светом, тонкие капли стекали вниз по свечке. В глазах Одинцова стояло лицо Алексея Серова, когда их привели в мрачный подвал и открыли ящик с телом друга.

Виктор с трудом узнал в этой застывшей маске черты бывшего сокамерника. Зоя взглянула мельком на бывшего мужа и тут же, зажав рот черной перчаткой, вышла из помещения. Она отказалась сопровождать тело, сославшись на желание побыть еще недельку в Париже. Ну что ж… теперь точно побудет.

— А вот с игрой в шахматы я, похоже, сильно увяз. Думал, заработаю денег, привезу тебя сюда, ну и закончу с этим делом. Так нет, теперь со всех сторон посыпались такие заманчивые предложения! И скоро приедет в Москву Симона, та девушка, про которую я тебе немного рассказывал. Будем вместе с ней биться в отборочном соревновании по России. Меня просто не поймут друзья в Париже, если я вот так внезапно всё брошу. Их, — команду, которая так много сделала для меня. Так что, я впрягся капитально, Лёх. Но дурим мы народ, ох дурим… Совесть иногда мучает, но как вспоминаю это жулье, что окружает, так легче становится. В казино тоже облапошивают народ, еще хуже в сто крат, чем мы, и никто не возмущается. А что говорить о политиках, там вообще мрак.

Иногда, конечно, играю сам, но в ключевые моменты задействуем программу Симоны. И ей, кстати, интересно, как она поведет себя на самом высоком уровне. Мне тоже хочется узнать, но как-то страшновато, Лёха… Большая игра начинается, не то, что была раньше.

Большая…

И Виктор Одинцов, бросив прощальный взгляд на могилу друга, быстро зашагал по аллее к выходу с Люблинского кладбища.

Чемпион мира по шахматам раздраженно хмурил брови.

Вот уже третий час игрового времени он безуспешно пытался взломать оборону некоего Одинцова, этого «французского выскочки». Так за глаза называли Виктора ведущие гроссмейстеры России.

Его здесь почти никто раньше не знал. Уехал на турниры за границу и внезапно взлетел там вверх, выигрывая турнир за турниром. Рейтинг Эло, американского профессора, который внедрил свое изобретение в ФИДЕ — международную шахматную организацию, — рос у него, как на дрожжах.

И вот первый серьезный турнир Виктора в России. С участием самого чемпиона. И в первой же игре жребий свел их вместе.

Симона сидела в своей «Ауди», напряженно всматриваясь в экран монитора. Она безумно волновалась перед этой партией, и Одинцов успокаивал ее как мог. За тонированными стеклами машины вовсю бушевала московская весна, воробьи прыгали по асфальту рядом с колесами, отблески солнца на лужах немного слепили глаза.

Они вдвоем приехали из Парижа, совершив быстрый автомобильный марш-бросок. Останавливались на ночлег в пограничном Бресте. Скромный гостиничный номер немного смутил Симону, но потом усталые путешественники, выпив бутылочку Cote du Rone, взбодрились и провели минимум час в объятьях друг друга; после чего, утомленные спали почти до десяти утра.

Симона после каждого хода внимательно изучала выражение лица чемпиона мира. Оно, вначале излучавшее холодно-снисходительное выражение по отношению к «необстрелянному» на высоком уровне сопернику, постепенно менялось на глазах. Игрок высочайшего класса удивленно вскинул брови, когда программа выдала дебютную новинку во вдоль и поперек изъезженном варианте сицилианской защиты.

Виктор Одинцов, услышав тихий голос Симоны в наушниках, вначале не поверил и поднес руку к дужке очков, закрыв на секунду объектив камеры.

Это означало: «Все правильно? Именно так?»

Симона прошептала:

— Да, именно этот ход…

Виктор решительно двинул вперед пешку.

Чемпион мира несколько раз менял направление взгляда: то на соперника, то на доску.

Рискованное, ответственное продолжение выбрал Одинцов, и по зрительному залу пронесся легкий шум, когда на большой электронной доске был отображен его ход.

Вокруг столика, за которым сидел Виктор, собрались участники турнира. Симона видела, как они обменивались многозначительными ухмылками, выражение которых было однозначным: «Новичок обнаглел и прет на рожон! И поэтому расплата не за горами».

Однако спустя десяток ходов Одинцов понял замысел программы. Балансируя на тонкой грани, она заманивала чемпиона в омут многочисленных осложнений, которые будет трудно просчитать в условиях надвигающегося цейтнота.

В ошеломленном мозгу Виктора пронеслось:

«Она словно живая… Чувствует игру так, как будто видит, кто перед ней сидит. Мистика, да и только. Но, скорее всего — просто совпадение… Что он так долго думает? Я понимаю, что чемпион на доске видит гораздо больше меня, но, если отвлечься от компьютера, то я наверняка бы не сыграл так, пошел по надежному пути с хорошими шансами на ничью… А теперь я выигрываю пешку, но попадаю в невероятные осложнения. Видимо, он и пытается заранее просчитать их, чтобы быстро играть в своем цейтноте. А время у меня уже на сорок минут больше… Так, он ходит!» Чемпион, сделав свой выбор, резко встал из-за столика и, словно тигр, заметался по сцене. Он был уверен, что противник теперь надолго задумается, так как имеет несколько путей. И лишь один из них не ведет в пропасть. Интуиция подсказывала великому игроку, что найти этот путь будет очень непросто. Тем более, только что новоиспеченному гроссмейстеру, этому «французскому выскочке…»

Едва закончив свой второй заход вокруг столиков на сцене, чемпион мира машинально бросил взгляд на демонстрационную доску и остановился как вкопанный.

Электроника отражала сделанный ход Одинцова — именно тот, о котором думал его противник

Симона отчетливо видела, как лучший гроссмейстер бухнулся на стул, побледнев, записал ход на бланке и бросил взгляд на противника, в котором читалась ненависть. Именно это качество во время партий нередко превращает хороших шахматистов в выдающихся.

Победить! Сломать любой ценой соперника! Сбить его с толку, давить психологически, не давая передышки! Ни грамма жалости ни к себе, ни к противнику! Вырвать зубами победу, и верить в свою удачу!

Только так становятся чемпионами.

Виктор невозмутимо смотрел перед собой. Он уже чувствовал, что «Си-Ма» не подведет, и уверенность постепенно наполняла его душу. И именно в этот момент его именитый противник, словно уловив настроение Одинцова, процедил сквозь зубы:

— Предлагаю ничью…

Виктор вздрогнул от неожиданности.

«Психолог, мать его… Как вовремя почувствовал «насадку»! Что делать? Соглашаться или играть дальше? А если выиграю, то что? А вот что — шума будет очень много. И внимания к моей персоне. А надо ли это сейчас? Вряд ли, рано еще, рано… Если соглашаюсь — выглядит как-то более «человечно». Чемпион сам предложил ничью в сложном положении, и подающий надежды молодой гроссмейстер с радостью принял её… Так напишут завтра газеты. Интересно, что думает сейчас Симона?»

Он не видел, как его любимая застыла у экрана монитора. Она отчетливо слышала голос чемпиона, предложившего ничью. И страстно хотела продолжения партии! Только в этом бою до последней пешки можно проверить в первый раз по-настоящему их детище.

«Ну, давай же… ну! Продолжай играть! Что ты задумался?? Все идет замечательно!»

Она скосила глаза в уголок экрана, где машина выдавала свою оценку позиции.

«Плюс ноль целых пять десятых у нас уже! Программа видит свой перевес… давай же, давай!»

Симона непроизвольно сжала руль машины, потом нервно повернулась на сидении и тихо произнесла по рации:

— Не соглашайся, играй…

И в этот момент Виктор протянул чемпиону мира руку в знак согласия.

Ничья!

Симона нервно ходила по гостиничному номеру и восклицала:

— Ну почему ты не послушал меня? Ты мог бы сегодня победить!

— Пойми, сейчас нам не нужна такая сенсация! Нельзя сразу прыгать через все головы! Это выглядит нереалистичным! Ты хочешь, чтобы меня как-то заподозрили? И так уже косо смотрят российские гроссмейстеры!

— Ну и что? Какое им дело? Ты уже выиграл не один хороший турнир! И партии говорят о многом! Вот почитай прессу французскую!

И с этими словами девушка бросила на кровать, где устало лежал Одинцов, вчерашнюю парижскую газету, которую она купила в киоске отеля. В спортивном разделе вверху перед фотографией Одинцова крупными буквами был набран заголовок:

«Русский играет точно, — словно шахматная машина!»

Одинцов пробежал глазами текст.

Тот самый журналист, что совал в Ницце диктофон в зубы русскому игроку, захлебываясь от восторга, описывал его партии в закончившемся открытом первенстве Франции.

— Ну и что? Не путай этот уровень с французским чемпионатом. Небо и земля! Должен же я когда-нибудь показать человеческую слабость! Да, у меня была перспективная позиция! Но он — чемпион! ЧЕМ-ПИ-ОН МИ — РА! — по слогам произнес Виктор. — Понимаешь?

— Да ну и что?? Хоть сам Господь Бог! Мы должны были испытать до конца программу! А ты струсил!

— Успокойся, милая, — Виктор подошел к девушке и попытался обнять ее. Симона резко вырвалась, подошла к шкафу, и, надев куртку, обернулась в дверях:

— Я пойду, погуляю по городу. Мне надо успокоиться, подумать и понять мужскую логику.

— Проветрись, раз ты так разнервничалась!

— А ты тоже поразмышляй! — гневно сверкнула глазами красавица. — Стоило ли затевать всю нашу игру, чтобы потом тормозить в самый важный момент!

И, хлопнув дверью, пулей вылетела в коридор.

Это была первая размолвка в их отношениях.

В номер Симона вернулась довольно поздно. Виктор уже дремал в постели, когда она прошла в ванную и почти час просидела там. Потом тихонько забралась под одеяло и, свернувшись клубочком, быстро заснула. Виктор чувствовал, что она не оставит без последствий его сегодняшнее решение.

Так и получилось.

Едва он сделал несколько дебютных ходов в партии с сильным гроссмейстером из Санкт-Петербурга, как услышал в наушниках невероятное. Симона назвала ход, который был явно неудачным!

Одинцов медленно провел рукой перед дужкой очков, почесав сжатыми пальцами свой лоб.

В наушниках снова послышалось:

— Ферзь эф три…

«Что такое?? Как можно так ходить?? Это же дилетантское продолжение! Я после него явно теряю темпы и проигрываю в развитии! Нет уж, я сделаю свой ход!»

И Виктор, поразмыслив десять минут, двинул вперед слона, встал, нервным движением отодвинул стул и вышел в фойе.

Убедившись, что за ним никто не наблюдает, Одинцов незаметно передвинул маленький выступ на заколке галстука и тихо произнес:

— Что за ерунда? Почему ты передала такой слабый ход?

— Какой сделала программа, такой и передала, — послышался голос девушки в наушниках.

Новые, неведомые до сей поры нотки, промелькнули в ушах мужчины. Виктор подумал и через минуту ответил:

— Ну, хорошо, ты видела, я сделал свой ход.

— Видела. Позиция стоит у меня на доске, но на экране какая-то ерунда. Где ты?

— Сейчас иду обратно.

Виктор быстро вошел в турнирный зал, поднялся на сцену и сел на свое место. Соперник уже ответил, и Одинцов аккуратно записал на бланке его продолжение.

Через две минуты шепот Симоны:

— Ферзь эф три…

Столик немного вздрогнул от непроизвольного движения Виктора. Гроссмейстер из Питера недоуменно вскинул голову.

«Черт! Черт! Что такое?? Опять слабый ход предлагает компьютер! Это не похоже ни на что! Что за день сегодня?? Только вчера программа играла совершенно блестяще, и вот на тебе — как будто ее подменили! Придется самому решать проблемы…придется».

Он опять закрыл невидимое отверстие объектива ладонью и, спустя пять минут, сделал свой ход. Петербуржец тут же ответил.

«Если Симона опять передаст это идиотское продолжение, значит — внутри шахматной машины что-то заклинило… ну, ну…?»

— Ферзь эф три, — в голосе любимой, как показалось Виктору, мелькнула насмешка.

— Гмм… поправляю! — Одинцов потянулся рукой к своему ферзю, который волею СиМы стремился на это проклятое «эф три» уже третий ход подряд, и аккуратно ввинтил самую сильную фигуру на то поле, что она и занимала.

Через два часа Виктор, усталый, чуть пошатываясь, вошел в номер гостиницы «Россия». Он сумел в нелегкой игре удержать равновесие и свести партию вничью.

Симона сидела за столом и невозмутимо набирала какой-то текст на своем ноутбуке.

— Что случилось с программой? — с порога воскликнул шахматист.

— Ничего не случилось, — спокойно ответила девушка, бросив быстрый взгляд на измочаленного мужчину.

— Как это ничего!? Только вчера она играла превосходно, а сегодня предлагала ходы в силу третьего разряда! — возмущенно проговорил Одинцов.

— Так правильно, такие ходы она и должна была предлагать.

— Почему?? — вытаращил глаза Виктор.

— Потому что я поставила СиМу на уровень игры рейтинга 1900. То есть чуть получше начинающего шахматиста.

— О, Боже! Зачем?? — простонал пораженный компаньон.

— А чтобы ты знал, как пренебрегать высшим уровнем программы, трусливо соглашаясь на ничью… — хладнокровно проговорила Симона, не отводя глаз с экрана монитора.

Потом подняла голову и, увидев остолбенело застывшего с открытым ртом Одинцова, не выдержала и прыснула в ладошку:

— Но ты же все равно не проиграл? Значит, как говорят — можете, когда захотите!

— Ах ты!! Ну, я тебе покажу!!

Симона проворно выскочила из-за стола и со смехом понеслась по комнатам номера. За ней, круша все на своем пути, помчался разъяренный блондин (откуда только силы взялись!). Девушка, увернувшись от его рук, выскальзывала в самый последний момент, ловко перебегала с места на место. Одинцов споткнулся о брошенный ею на пол валик-конфетку от широкой кровати и растянулся по паркету. Красавица схватила со стола графин с водой, брызнула жидкость ему на голову.

— Охладись, охладись, слишком буйный ты! — хохотала она.

Наконец, они замерли, устав от дурашливой беготни. Губы тесно слились в поцелуе, в висках стучала взбудораженная кровь, и сердца, казалось, выпрыгивают из груди…

— Тихо, ты что? Погоди, сейчас я пойду в ванную и там разденусь, подожди, — шептала Симона, чувствуя, как руки мужчины торопясь, путаются в ее одежде.

— Потом, я не могу так долго ждать, — порывистое движение, последний «рубеж обороны» мягко упал на пол рядом с постелью, — я слишком люблю тебя, я слишком хочу тебя…

И все события дня улетели куда-то далеко назад, в невидимую пелену, словно в небытие, уступив место лишь чувству полного и сладкого погружения в любимом человеке, слияния двух «я» в одно единое целое…

В третьей партии все шло как нельзя лучше. Бывший претендент на мировое первенство, англичанин, все чаще задумывался, теряя время в мучительных сомнениях. Ход за ходом программа методично переигрывала противника Одинцова.

Но спокойно-боевое состояние было нарушено звуками постороннего голоса.

Виктор вздрогнул, когда в его наушниках раздался злой окрик:

— Девушка! Вы почему припарковали здесь машину? Разве не видите, что это делать категорически запрещено! Ваши документы!

— Пожалуйста.

Шорох одежды, какой-то странный звук…

— Так! Иностранка, значится? — нотки злобного удовлетворения. — Попрошу проехать со мной в отделение!

— В чем дело? У вас за нарушение парковки всех тащат в полицию?

— Не в полицию, а в милицию, большая разница! Усекла?

— Никуда я не поеду и буду на вас жаловаться!

— О! Да у тебя там компьютер работает? А, быть может, он ворованный!?

Англичанин раздумывал над ходом, Виктор резко поднялся с места и пошел на выход.

В ушах звучала перебранка у машины. Мент явно хотел сорвать куш с хозяйки автомобиля, на которой были номерные знаки Франции.

— А вам то, какое дело, что у меня здесь? Если я нарушила правила парковки, то выписывайте штраф, как это делается во всем мире!

— Ты, сучка, нам не указывай на остальной мир. В Москве свои законы! Сейчас возьмем тебя за сопротивление органам власти, и вообще получишь срок! Пятый, пятый, я восьмой, присылайте экипаж, у нас тут проблема с иностранкой!

— Вы нарушаете ваши же законы!

— У нас один закон! Платишь сто баксов и катишься побыстрее отсюда! Поняла?

Одинцов в несколько прыжков преодолел расстояние между обочиной и стоявшей на противоположной стороне улицы машиной Симоны.

— В чем дело, сержант? — высокая фигура блондина выросла, словно из под земли.

— А ты кто такой будешь? — презрительно оттопырил губу жирный гибэбэдэшник.

Его напарник сидел в милицейских «Жигулях», припаркованных в двух метрах от «Ауди» и внимательно наблюдал за происходящим. При виде появившегося мужчины он медленно вылез с водительского сиденья и облокотился на раскрытую дверь.

— Я ее муж. Представьтесь по форме!

— Еще чего! Вали отсюда, муженек, мы забираем твою иностранную женушку!

— А за что?

— За сопротивление милиции.

— Какое сопротивление? Она как сидела в машине, так и сидит.

— Много ты знаешь! Ты же ничего не видел! Катись подобру-поздорову, а то и тебя заберем…

— Да? А лычки свои за попытку вымогательства снять не боишься?

— Чтоооо?? Тк еще и оскорбляешь при исполнении!

— Симона, крутани назад запись!

Девушка нажала на пару клавиш, и из динамиков ноутбука явственно донесся весь разговор стража порядка с Симоной.

— А у меня знакомые есть в отделе надзора, — издевательски проговорил Виктор, видя, как побледнело лицо вымогателя, — и машинки вашей номерок я срисовал. Так что, лучше гуляй, Вася!

Сержант беспомощно оглянулся на напарника. Тот полез обратно за руль.

— Давай, давай! — чуть подтолкнул животом Одинцов незадачливого служаку. — И чтобы я тебя больше здесь не видел! А то точно загремишь со своей работы, понял?

Еще с раннего детства Виктор помнил слова своего отца, моряка, который был далеко не робкого десятка:

«С ними, гаишниками этими, надо вести себя так, будто ты как минимум родственник министра! Если правда на твоей стороне! И тогда они трусят, как нашкодившие коты!»

— Что тут происходит? — раздался сзади властный голос.

Одинцов обернулся.

Перед ним стоял депутат Госдумы, председатель шахматной федерации России.

— Так, маленькая неувязка с милицией, — спокойно ответил Одинцов, — они мою знакомую хотели забрать в отделение за неправильную парковку.

Сержант, увидев депутатский значок на лацкане пиджака человека, чей вид говорил о его значимости, побледнел еще больше и попятился к «Жигулям»…

— Ошибочка вышла, товарищ депутат! Извините!

— Ты хоть знаешь, кто перед тобой стоит? — человек со значком кивнул в сторону Виктора.

— Никак нет, мы незнакомы! — промямлил мент.

— Это гроссмейстер Одинцов! — важно проговорил председатель федерации, словно именно его заслугой являлось приобретение Виктором этого звания. — Слышал?

— Да… в спортивных новостях, позавчера, с чемпионом вничью сыграл… то-то я вижу — лицо знакомое, — подобострастно проблеяла фигура в мышиного цвета форме.

— Все! Свободен! — брезгливо махнул в его сторону депутат и повернулся к шахматисту:

— Уже закончили партию с англичанином?

— Нет, просто мне позвонила девушка, только подъехала, а эти — тут как тут! Ну, я и вышел на помощь!

— Конечно! — председатель наклонился к дверце машины. — Ради такой красавицы и я бы рванул! Ну, идемте все в турнирный зал?

— Да, сейчас! Ты пойдешь с нами или появишься попозже? — Виктор с удовлетворением увидел, что Симона успела закрыть ноутбук, положив на него развернутый лист газеты.

— Попозже. Я зайду здесь в один магазин, — ответила девушка.

— Хорошо! — и Одинцов быстро зашагал к стеклянным дверям здания, где проходило соревнование.

За ним резво потрусил народный избранник.

У самого входа в зал он озадаченно спросил:

— А что, разве вы не выключили телефон на время партии?

— Нет, — быстро парировал шахматист, ожидавший подобного вопроса, — она прислала sms, а они у меня принимаются с вибрированием аппарата…

— Ааа, — протянул депутат, — хороший аппарат, дорогой, правда.

— Точно! — подтвердил Одинцов.

Виктор сел за стол и бросил взгляд на свои часы. Англичанин давно сделал ход и, сложив руки на груди, прохаживался на сцене вдоль ряда столиков.

Судьи заинтересованно смотрели на молодого гроссмейстера: где это он так долго пропадал? Бывали случаи, когда во время партии у шахматистов прихватывал живот, и они половину своего игрового времени проводили в туалете. Как-то в одном из турниров некоему конфликтному участнику трижды подмешивали пурген в термос с кофе. Игроки давились от смеха, наблюдая, как тот стремглав мчался на выход, так и не сделав своего хода. Спустя четверть часа появлялся, застенчиво прикрывая ладонью мокрые брюки.

Отстирывал, бедняга.

— Все в порядке, — прошептала Симона, — я отъехала чуть дальше, как меня слышишь? Если хорошо, напиши что-нибудь на бланке…

Виктор взял ручку и медленно вывел на свободном местечке листка для записи партии: «Я тебя люблю…»

— Я тебя тоже… — нежный голос девушки заставил на минуту забыть обо всем, — ладья е один.

Виктор победил в глубоком эндшпиле. Программа отыграла чуть лучшее окончание безукоризненно. Англичанин по ходу партии трижды оказывался в цейтноте, и последний стал роковым для него.

Одинцов вышел в «плюс один», и с каждым туром внимание к его персоне повышалось в геометрической прогрессии.

В итоге он, под град хвалебных комментарий прессы, разделил первое-второе место с чемпионом мира.

Но впереди были официальные соревнования. Более жесткие, чем этот турнир, где никто никуда «не отбирался». Там игроки бьются не на жизнь, а на смерть. За выход к матчам на первенство мира.

Где другие условия — другие деньги.

Большая игра, одним словом.

Она втянула Виктора Одинцова в свой беспощадный водоворот.

Словно помимо его воли.

Но отступать было уже поздно.

— А мы сегодня едва не засветились, — задумчиво проговорил Одинцов, лежа на кровати с заложенными за голову руками.

— Да, наверное. Зачем ты пошел в одном свитере на улицу, я бы отбилась от этих милиционеров!? — ответила Симона.

— Как я мог тебя бросить? Если слышу в наушниках, что ты в опасности. Девушка молча поцеловала любимого.

— А прослушать наши частоты здесь никто не может? — спросила она спустя несколько минут.

— Нет, Пантелеич сказал, что это невозможно! — ответил Виктор.

— Тогда ни с какой стороны опасность нам и не грозит, — засмеялась Симона.

Она ошиблась.

ЧАСТЬ 6. ЖЕНЕВЬЕВА

Только я пишу картины в этом стиле! Я его изобрел десять лет назад и мои работы эксклюзивны! — с большой долей экспрессии воскликнул высокий седовласый мужчина лет пятидесяти, едва Симона Маршалл с Виктором Одинцовым переступили порог его квартиры в отдаленном районе Москвы.

— Да, да, это так, мой дядя именно об этом и рассказывал! — улыбнулась девушка.

Хозяин клацнул выключателем в прихожей, свет выхватил из темноты многочисленные полотна, висевшие на стенах, и просто стоящие вдоль них, плотно прислоненные друг к другу.

— Знакомьтесь, моя жена Лена!

Маленькая женщина восточной внешности с улыбкой подала им ладош-ку.

Симона выполняла поручение своего дяди, Василия Петровича. Тот, увидев на одном из скромных аукционов, что находится в переулке рядом с бульваром Монтмартр, необычную картину, тут же приобрел ее. Быть может, это полотно прошло через руки «Комарихи», которая оптом скупала произведения художников России по бросовым ценам, а потом выставляла их на продажи.

Именно так, в начале 90-х годов, пользуясь неразберихой и хаосом, царящими в стране, за рубеж было вывезено гигантское количество антиквариата, картин, просто много всего, что представляет хоть какую-нибудь ценность.

Василий Петрович полюбил «Натюрморт на рояле» Юрия Осаговского с первого взгляда. И попросил Симону разыскать в Москве этого художника.

«Зацепок» не было, но Виктор Одинцов логично предположил: надо действовать через официальную организацию. Полистав телефонный справочник, они нашли адрес Союза художников и направились туда.

В приемной улыбчивая секретарша, явно жеманничая перед симпатичным высоким блондином, выудила из своих бумажных закромов информацию об Осаговском.

— Он живет недалеко от метро Преображенская площадь.

И написала точный адрес с телефоном.

Виктор позвонил.

Художник, вначале настороженно разговаривавший с незнакомцем, услышав о своей картине «Натюрморт на рояле», которая была куплена в Париже, расчувствовался:

— Как я рад! Неужели во Франции есть настоящие ценители! А ваш этот… эээ…

— Василий Петрович, родственник моей знакомой, — подсказал Одинцов.

— Да! Он хочет, чтобы я приехал к нему в гости? И привез еще свои работы? Так?

— Совершенно верно. Вы не против? — усмехнулся в трубку Одинцов.

— Конечно нет! — воскликнул художник.

— Тогда нам надо встретится, чтобы я мог записать все данные для приглашения во Францию.

— Приезжайте ко мне, будем очень рады!

Симона и Виктор сели на низкие кресла перед стеклянным столом, с любопытством глядя по сторонам.

Картины, картины, картины…

— Это и есть стиль рондизм? — спросила Симона.

— Да, от слова «рондо». Круг. Большинство моих работ выполнены в этом ключе. Видите?

— Очень интересно, необычно, — согласились гости.

Даже портреты людей были сделаны с использованием этой техники. Крохотные колечки элипсовидной формы, сотни, тысячи колечек.

И — большое сходство портрета с оригиналом. Что является важным критерием мастерства художника.

Виктор переводил взгляд со стены, где висело изображение Лены, на жену Осаговского.

Он, в тонкой оправе круглых стекол, она — с раскосыми глазами, длинными черными волосами. Эта супружеская чета, несомненно, была похожа на знаменитую пару Джон Леннон — Йока Оно.

Хозяйка подала на стол аперитив, небольшие бутерброды.

— Мне как будто знакомо ваше лицо, — задумчиво произнес Осаговский, — где, где же я мог Вас видеть?

— Да много таких похожих блондинов! — рассмеялся Одинцов. — Наверное, с кем-нибудь путаете.

И озорно, по-мальчишечьи посмотрел на Симону.

— Нет, у меня профессиональный взгляд художника! — возразил Юрий. — Я потом обязательно вспомню! А как Вы нашли меня? И кто же родственница того любителя живописи из Парижа?

— Это она, — Одинцов кивнул на свою спутницу, — ее дядя давно занимается коллекционированием картин.

Они слушали явно повеселевшего художника. Тот декламировал стихи, потом сел за рояль и стал что-то наигрывать из своих сочинений. Лена не сводила с супруга восхищенных глаз — он явно был в ударе.

Виктор, улучшив момент, шепнул своей спутнице:

— Знаешь, Симона, чем отличается искусство от шахмат?

— Чем?

— В шахматах уже доказано, что имеется конечное количество позиций. И поэтому программа просчитывает многие из них. Со временем она достигнет потолка безошибочной игры. В искусстве же, в живописи, например, нет такого. Оно — бесконечно. Как, наверное, и музыка. Семь нот всего, но бесполезно придумывать программы, которые могут сочинить все что угодно, и написать любую картину.

— Согласна, — прошептала девушка, — поэтому нет точного критерия оценки. Как понять — какая картина лучше? У всех людей разное восприятие. А в шахматах все определяет результат. Хотя часто и называют их искусством.

— Это скорее искусство — предвидеть. Расчет вариантов. А здесь — разве можно рассчитать заранее картину? Только если идею, а потом рукой водит вдохновение…

— Наверное, так.

Вечер заканчивался, гости уже собирались уходить, как Осаговский, хлопнув ладонью себя по лбу, воскликнул, обращаясь к Виктору:

— Вспомнил! Я же видел тебя в спортивных новостях! Ты шахматист Одинцов?

— Сдаюсь! — шутливо поднял руки спутник Симоны. — Это действительно я.

— Лена! Вот это да! Какая неожиданность! Я тебе еще сказал: этот парень летит вверх, как комета!

— Ну, уж — прямо как комета, — пожал плечами Виктор.

— Именно так! Это удивительно! Какой взлет! У нас в живописи так быстро прорваться наверх невозможно! Художники годами, десятилетиями оттачивают свое мастерство и часто лишь после смерти становятся известными…

Едва Виктор с Симоной вышли на улицу, как мужчина остановился и горько произнес:

— Хорошо бы, если этот художник не узнал правду о моем взлете. Он идеалист, думает, что у нас возможно все быстро добиться. Как бы не так…

Симона молчала, встревожено глядя на лицо Виктора.

— А, может, остановимся, бросим все? — спросил Одинцов. — Вот ты можешь из-за меня лишиться своего места в лондонской фирме. Мы уже и так что-то заработали на этой авантюре. Как ты думаешь?

Девушка молча взяла спутника под локоть и они медленно пошли по намокшему асфальту.

Впереди в темноте красно выделялась буква «М» у входа в метро, мимо проскальзывали редкие прохожие, в воздухе пахло тем неповторимым весенним ароматом, что сводит с ума влюбленных.

— Витя, дорогой, пойми. Ты, если все бросишь сейчас, останешься в стороне от людей. Тебя не поймут. На тебя надеются. И без программы ты играешь очень хорошо. Но с ней, я думаю, ты сильнее всех! И мы можем доказать это всем, и прежде всего — самим себе! Тем более, что так все хорошо складывается! А за мою работу не беспокойся. В случае, если шефы захотят расстаться со мной, то другие фирмы с распростертыми объятиями примут к себе, уверяю тебя!

Одинцов остановился и с минуту смотрел Симоне в глаза.

«Вот она женщина, а не боится и не сомневается ни на минуту… А я что? Уже начинаю робеть? Неужели все из-за приближения к высшим шахматным эшелонам? Я чувствую с этим запах других денег, тех, что раньше мне и не снились. Но вместе с тем и какую-то опасность. Интуитивно. Откуда она исходит? Не знаю. Но я — мужчина, и не должен показывать свои слабости. Не должен…»

— Хорошо, дорогая. Мы продолжим наш… — Виктор запнулся, подбирая нужное слово, — эксперимент. Завтра я должен ехать в редакцию шахматного журнала, помнишь этого Алика со странной фамилией?

— Ну, как же не помнить! — рассмеялась девушка. — Такие люди не забываются!

Где-то в середине московского турнира Одинцов с Симоной шли после партии по коридорам гостиницы «Россия», как вдруг им дорогу преградила другая парочка.

— О! Какая встреча! Гроссмейстер Одинцов, восходящая звезда мировых шахмат! — на Виктора в упор смотрел мужчина лет шестидесяти, сверкая залысинами среди редеющих черных волос по краям головы, весь кругленький, гладкий, в хорошем костюме и при галстуке. Под руку он держал блондинку, которая была выше его сантиметров на десять.

— Пардон, где же я вас видел? — произнес Одинцов, хотя прекрасно помнил этого человека, с важным видом ходившего в пресс-центре и высокомерно-поучительно разговаривавшего с игроками.

— Однако, совсем молодежь не читает шахматную прессу! Дети «Информаторов» и компьютерных баз данных! Я думал, — представляться не имело смысла: мое лицо знает вся страна, если, конечно, она смотрит телевизор!

— Я что-то давно не видел спортивные новости, извините, — с невозмутимым видом ехидничал Одинцов.

— Александр, а лучше — Алик Сношаль! Шахматный журналист номер… — голова с залысинами повернула свои темно-карие масленые глазки в сторону Симоны, — один, с вашего позволения!

Девушка засмеялась:

— Редкая фамилия у вас, однако!

— Надеюсь, спутник представит Вас? — изящно двинул животиком выдающийся журналист.

— Это Симона, моя подруга, — коротко ответил Одинцов.

— Весьма рад знакомству! Весьма! Очень красивое, необычное имя! Вы живете здесь? — Алик обвел глазами пространство гостиничного коридора.

— Да.

— Какое совпадение! Я вот только из гостей, — и Шурик многозначительно покосился на блондинку, — так что, надеюсь, еще увидимся! И, кстати! — он строго посмотрел на Виктора. — Вы должны, нет, Вы обязаны дать интервью нашему журналу по окончании турнира! Вся страна ждет от вас этого!

— Там видно будет, — неопределенно пожал плечами Одинцов.

— Обязательно! Я верю в ваш успех! — и, опять обворожительно взглянув на Симону, добавил. — До встречи…

Спустя два дня Симона поделилась впечатлениями:

— Ты знаешь, я выходила из гостиницы, этот Алик остановил меня у дверей. У меня создалось впечатление, что он сидел в кресле холла и специально ждал, когда я пройду мимо.

— И что он хотел? — невозмутимо спросил Одинцов.

Девушка бросила быстрый взгляд на спутника и произнесла:

— А ты не догадываешься?

— Нет… странно даже, ты же не шахматистка, — недоуменно ответил Виктор. Ему в голову не могла прийти следующая мысль Симоны:

— Не шахматистка, но женщина…

Виктор остановился как вкопанный:

— Он?? Не может быть!

— Еще как может! Старый, потертый временем ловелас. Намекал, что в постели так же хорош, как на страницах изданий.

— В смысле — работает со скоростью печатного станка? — засмеялся Одинцов.

— Еле отвязалась! Говорил, что от благожелательного отношения прессы в его неповторимом лице зависит твое шахматное будущее.

— Ну ну. Как только тиснет что хорошее, сразу силы возьмутся и вдохновение прилетит!

— Каждый считает, что его работа — самая важная.

— Не люблю этих околошахматных жучков! Так крутятся возле игроков, отпихивая локтями друг друга, — смотреть противно! Все припасть к корыту хотят, похрюкать, почавкать, взносы собирают, фондов насоздавали, только плати! Тьфу!

Виктор Одинцов вышел из редакции, что находилась недалеко от Арбата, и облегченно вдохнул грудью весенний воздух. Он не понимал настроения Алика Сношаля. Тот под маской деланного добродушного гостеприимства не мог скрыть проскальзывающей к собеседнику ненависти, зависти и злобы. Отдельные вопросы, с «подковыркой», с двойным, а то и тройным «дном» задавались самым доброжелательным тоном. Виктор не знал, что буквально накануне, два дня назад, в ресторане гостиницы «Россия» произошел следующий диалог Симоны с нестареющим Шуриком.

— О! Какая встреча! Надеюсь, за Вашим столом свободно? — девушка повернулась вправо, усмехнулась: Сношаль, старательно втягивая вовнутрь солидный животик, галантно наклонил неумолимо лысеющую голову.

— Да, пожалуйста, — ответила красавица.

Алик плюхнулся на стул рядом с предметом вожделения, ароматно пахнув дорогим одеколоном.

— Как приятно встретить здесь такую красивую девушку, и, причем одну, — сладко улыбнулся журналист.

— Спасибо за комплимент.

— Простите, позвольте полюбопытствовать: Вы живете в России, в Москве?

— Нет, я приехала с Виктором из Парижа.

— О! Париж! Сколько раз я там был! Но такой красавицы, как Вы, не видел, честное слово!

— Может быть, невнимательно смотрели? — улыбнулась девушка.

— Нет, что Вы! Я знаю, что говорю — поверьте мне!

— Почему я должна Вам верить?

Шурик придвинулся поближе к собеседнице и настроил на лице проникновенно-многозначительное выражение:

— Вы еще молоды и не знаете жизни. А я многое повидал на своем веку. Сколько женских образов калейдоскопом прошло у меня перед глазами! Но, только, увидев ваши глаза, я понял — вот она та, настоящая, к которой я стремился все годы, которую искал всю жизнь!

Симона почувствовала, как потная мужская ладонь липко легла на ее кисть.

Она резко выдернула руку.

— В Вас столько экспрессии! Вы непосредственны, чувственны, свободны, словно горная лань! Я был бы счастлив соединить наши темпераменты в один бурный вулкан! Который мог бы проснуться после такой долгой спячки и выплеснуть в небо свою затаенную энергию!

— Скажите, а конфуз — тоже емкое русское слово? — невозмутимо спросила девушка.

Шурик Сношаль дернул головой, словно проглотил большую рыбную кость и побагровел.

Удар, нанесенный Симоной, попал точно в цель.

Дело в том, что накануне Виктор Одинцов поведал ей небольшую историю, освещенную на страницах конкурирующего параллельного шахматного издания.

В ней один весьма остроумный журналист высмеял апломб и безграмотность Алика. Тот, находясь в очередной из многочисленных зарубежных командировок, написал по горячим следам: «Они (гроссмейстеры) были в том состоянии духа, характеризующимся емким русским словом кураж».

К тому же автор статьи недвусмысленно намекал о главной причине постоянных вояжей Сношаля за «кордон»: стукач КГБ.

Симона положила деньги на маленький поднос, принесенный официантом, и поднялась из-за стола.

Алик молча хватал ртом воздух, насыщенный ароматными запахами еды.

— Вы не стесняйтесь, обратитесь к специалистам по французскому языку, они растолкуют значение слова «конфуз». И сюда еще подходит «попасть впросак». Вы о значении слова «просак» в курсе? Узнайте, не ленитесь. Кстати, правильно писать это выражение нужно отдельно. «В (Симона сделала паузу) — просак». Слою, обозначающее одну точку на женском теле. И если будете освещать Ваши поползновения в отношении подруги шахматиста Одинцова, не забудьте упомянуть… Аревуар!

И девушка быстро вышла из ресторана, спиною ощущая взгляд, полный злобной ненависти.

Женевьева задумчиво курила тонкую длинную сигарету, просматривая свежий журнал, доставленный юрким хозяйчиком книжного магазина. Она внимательно изучала все материалы, касающиеся Виктора Одинцова.

И снова и снова спрашивала себя:

«Как? Почему я упустила такого мужчину? Привычное оружие: утонченный шантаж — сработало против меня. Недаром я столько читала о загадочной русской душе, он необычен, но, в общем — прост. Просчитать возможные последствия моих интриг не представлялось возможным. Это наши мужланы похожи друг на друга как две монеты в один франк.

А он — надо же, каким то образом сумел здесь записать на видео наш разговор! Как ему удалось так поставить скрытую камеру?»

И женщина до боли в ладонях сжала пальцы с длинными аккуратными ногтями, вспоминая сцену демонстрации пленки в своем кабинете.

…Одинцов сидел на кожаном диване, уже полчаса невозмутимо парируя все язвительные колкости начальницы тюрьмы в свой адрес.

— Ты необычайно хороша собой, я это признаю. Но… — он сделал паузу, — ты пойми, не все мужчины в этой жизни бросаются на женщину, едва та им намекает на возможность близости.

— Я не знала пока за свои прожитые годы такого мужчину. Ты первый, — волнующая дрожь внутри, которая Женевьева с трудом удерживала усилием воли, становилась все сильнее.

— Ну и хорошо. Каждый человек должен познавать неизведанное.

— Ты издеваешься надо мной? — оливки глаз сверкнули короткой молнией.

— Ничуть. Я пришел к тебе, как к юридическому лицу за помощью. В деле, о котором тебе давно известно. А ты сводишь разговор в другое русло — к постели. Мне она сейчас не нужна.

— Быть может, ты голубой? — усмехнулась женщина.

— Считай, как хочешь, — пожал плечами Виктор, — подпиши бумагу, пожалуйста!

— Нет, ты не голубой! Ты кретин! — разозлилась Женевьева.

— Пусть буду кретин. Подпись поставь, я прошу уже в десятый раз.

— Хоть в сотый! Я тебя тоже давно о чем-то просила! Меня никто так не унижал, как в ресторане с вашим дурацким названием «Балалайка»! Для моего жизненного понимания это было непостижимо!

— Да, для вашего французского — это точно, а для русского так очень нормально.

— Вы сумасшедшие, как и вся ваша страна! Строители коммунизма! Над вами весь мир смеялся!

— Давай, милая Женевьева, не будем путать глобальную мировую историю с личными проблемами. Ты подписываешь бумагу — разрешение на вывоз тела Серова, и мы расстаемся добрыми, хорошими друзьями…

— О! Я уже у тебя «милая»! Какой прогресс! Еще немного, и стану «любимой».

— Не станешь. Любимая у меня уже есть, — спокойно проговорил Одинцов.

— Ты уверен!

— Да.

— Тогда свободен! Я сейчас буду занята! Приходите, мистер гроссмейстер Одинцов в другой день! Потом еще и еще, пока…

— Ты меня шантажируешь?

— Называй это, как хочешь! — тонкие пальцы Женевьевы дрожали. — Но подпись ты не получишь. И скоро срок подойдет для погребения тела во Франции ввиду его невостребованности родственниками.

— Тогда позволь мне ответить тебе тем же! — Виктор встал с дивана и сделал шаг к собеседнице.

— Что??? Ты хочешь сказать, что…

— Давай посмотрим один эпизод из личной жизни начальника тюрьмы Seine Saint Denis. Можно воспользоваться твоим видео?

И, не дожидаясь ответа, нажал на кнопки включения телевизора и видеомагнитофона, стоящего рядом с диваном, вынул из пакета с документами кассету и вставил ее в аппарат.

На мерцавшем экране появилась фигура Женевьевы с приподнятыми коленями, со сползающей юбкой, под которой не было нижнего белья.

Едва послышался женский голос, намекающий на интимные отношения с собеседником, как его хозяйка в ярости швырнула в экран первое, что попалось ей под руку: какую-то тяжелую книгу.

Телевизор задрожал всем корпусом, но устоял на тумбе.

— Ах, ты… ах, ты…!! — Виктор Одинцов в первый раз видел женщину в такой ярости. С трудом сохраняя самообладание, он нажал на кнопку выхода кассеты и вытащил ее из видеомагнитофона.

Женевьева молнией метнулась к нему, вырвала пленку из рук и растоптала ее на полу каблуками туфель.

— Мерд!!! — вслед за этим воплем полился водопад трудно переводимых французских слов.

— Я думаю, руководству будет полезно узнать о причинах твоих отказов несчастной вдове Зое Серовой.

— Мерзавец! Ты ходишь ко мне со скрытой камерой!! — рука женщины метнулась к лицу Виктора, и он едва успел уклониться, чтобы не получить пощечину.

Женевьева металась по кабинету как сумасшедшая. Через минуту на шум отреагировала белокурая секретарша: ее встревоженная голова возникла в проеме двери.

— Убирайся! — какой-то предмет полетел в сторону блондинки. — Убирайтесь оба!!

Секретарша увернулась и с внезапной прытью подбежала к начальнице. Она схватила Женевьеву за руки и умоляющие слова на французском стремительным потоком полились из ее губ. Обезумевшая фурия рванулась так, что послышался треск разрываемой материи. Но блондинка цепко держала начальницу.

— Пошла вон!! Ты, дрянь, уволена!!! — заорала Женевьева.

И трактором вытолкала побледневшую секретаршу за дверь.

— Подпись! — хладнокровно проговорил Виктор. — Иначе копия пленки будет доставлена по назначению!

Начальница тюрьмы замерла.

Из нее как будто в мгновения ока вылетел этот всеразрушающий демон, и глаза приняли осмысленное выражение. Женевьева приняла какое-то внутреннее решение.

Она села на кресло, закрыла лицо руками и с минуту молча сидела в таком положении.

Потом выпрямилась, опустила ладони и тихо сказала:

— Хорошо, давай…

Виктор положил на стол документ.

Женщина пробежала его глазами, взяла ручку и поставила размашистую подпись.

— Спасибо, — Одинцов засунул бумагу в папку, — я не хотел прибегать к…

— Не надо оправданий. Я подписала это не из-за того, что боюсь разоблачений. Нет.

Пауза.

— Я просто сейчас поняла, почему меня так тянет к тебе.

Виктор молчал.

— Но не стану говорить об этом. И только одно могу обещать — мы еще встретимся с тобой, обязательно, иначе…

Она не договорила и, как-то странно скривившись, повернулась боком к мужчине:

— Уходи!

Когда дверь за Одинцовым закрылась, Женевьева снова закрыла лицо руками и просидела так с полчаса.

Два чувства — любовь и ненависть боролись в ее душе.

Наконец, победило последнее.

Она решила отомстить.

Во что бы то ни стало.

Но в эту минуту еще не знала — как.

* * *

— Я не понимаю, что с ними делать, милочка! — воскликнула, обращаясь к Симоне, пожилая женщина с манерами аристократки. — Мой Василий Петрович уже, похоже, и сам не рад, что пригласил в гости эту пару! Анастасия Михайловна, жена коллекционера картин, была потомственной дворянкой. Ее, завернутую в пеленки, как самое ценное сокровище, что было у семьи, в лихую годину подняли на палубу парохода, увозящего из Севастополя в Константинополь толпы беженцев.

И все — никаких чемоданов, баулов и сумок.

Они слышали, как вдалеке гремят выстрелы последних бойцов Белой Гвардии — солдат и офицеров барона Врангеля. Крымский берег уходил все дальше от бурлящей под винтами воды Черного моря, позади оставалась безумная Россия, впереди была — неизвестность.

Родители Анастасии Михайловны всю жизнь ждали возвращения на Родину. Они надеялись, что вот вот и вернется прежняя Россия, примет их в свои объятия.

Но, в отличие от отца и матери Василия Петровича, им хватило ума не поддаться на большевистскую приманку НЭПа, не попасть впоследствии в кровавую мельницу 37-го. Они так и просидели жизнь «на чемоданах», в ожидании перемены власти в родной стране.

Но не дождались.

В предчувствии смерти попросили свою внучку, которая работала гидом во французской туристической фирме, привезти из России пакетики земли. И на их похоронах высыпать ее в могилы.

Внучка выполнила просьбу.

Анастасия Михайловна, бывшая парижанкой всю свою сознательную жизнь, уже немного отличалась от родителей. Общение с французами неизбежно накладывает отпечаток на характеры людей. Нет, они не становятся хуже в обычном понимании этого слова.

Но они становится — другими.

Неуловимо. Незаметно. В мелочах. Но — другими.

Анастасии Михайловне была непонятна сентиментальность родителей в отношении коммунистического СССР. Она пожимала плечами и говорила:

— Что так жалеть, убиваться? Они выбрали свой путь, явно бестолковый, и когда-нибудь все эти утопии рассыплются в прах. Вы живете в прекрасной Франции, так наслаждайтесь данным фактом, радуйтесь, что эта страна приняла вас, что мы здесь не голодаем и не живем в нужде. Что еще надо?

Родители молчали.

Они знали, что как ни объясняй — дочь не поймет.

Она просто никогда не была в России. Не жила там.

Вот поэтому приглашение в гости на два месяца, которое сделал ее муж Василий Петрович Юрию Осаговскому с женой, Анастасия Михайловна считала очередным чудачеством супруга и напрасной тратой времени и денег.

— Вы потерпите чуть, художник он интересный, а у всех творческих людей, как правило, трудные характеры, — улыбаясь, ответила Симона, помешивая сахар в фарфоровой чашке из Ежели.

— Они раздражают меня все больше и больше! Особенно его супруга! — недовольно сморщилась аристократка. — Я не приемлю такие привычки! Если вам оказали уважение и пригласили в гости на такой длительный срок, то уж будьте любезны — ведите себя соответствующим образом! Скромно, тихо, не мешая другим. Ох, уж эти гости из России! Сколько мои знакомые рассказывали о таких случаях. Пригласят родственников, а потом сами не рады!

— Ну, уж, зачем так пессимистично? Люди разные бывают. И здесь во Франции, и там, в России, — дружелюбно ответила девушка.

— Нет, там они почти поголовно испорчены системой. Воспитание и образование поставлены кое-как, хорошим манерам никто никогда не учит, в общем, как стала с 17-го года страна рабочих и крестьян, так и осталась!

— Какая интересная картина! — воскликнула Симона, желая переменить тему. — И ваш портрет выписан просто замечательно! Очень живые глаза!

— Я в живописи не большой знаток, как Вася, но в этом что-то есть, — ворчливо-дружелюбно проговорила Анастасия Михайловна, — посмотрим еще, как будут продаваться работы у Осаговского. Из галерей Барбизона пока только невеселые известия.

— Сразу трудно с ходу продать много картин. Нужна реклама, «раскрутка», как выражаются в России.

— Ох, уж этот их слэнг, — поморщилась потомственная дворянка, — весь родной язык испохабили, изгадили чужеродными словечками.

— Время такое, интеграция в мировую экономику, вот и нахватались разных словечек, в основном от американцев.

— «Интеграция»…тьфу!

Симона рассмеялась.

— Ну ладно, милочка, скажи лучше — как твоя личная жизнь складывается? — поинтересовалась тетка у племянницы. — Что у тебя с этим русским игроком Одинцовым?

Девушка чуть покраснела.

— Все хорошо, Анастасия Михайловна.

— Любишь его? — прямо спросила аристократка.

— Да.

— А он?

— И он тоже.

— И когда свадьба? — с некоторой ехидцей произнесла старушенция.

— Не знаю… Мы об этом еще не говорили, — смущенно произнесла Симона.

— Так пора бы тебе уже детей рожать, милочка! А вы по миру мотаетесь. И зачем ты все время с ним ездишь? Как твоя работа, не страдает от этого?

— Ворчат на меня в Лондоне, но терпят пока, — улыбнулась девушка, — я им посылаю все по электронной почте, особенно не задерживаю требуемый материал. А с Виктором мне очень хорошо.

— Дай то Бог, моя дорогая, дай то Бог! — вздохнула хозяйка квартиры.

В эту секунду в прихожей раздалась трель звонка.

— Вот вернулись они, по магазинам ходили, накупили столько вещей! Как повезут в Москву, ума не приложу! — Анастасия Михайловна медленно поднялась из-за стола и пошла открывать дверь.

Василий Петрович с восхищением смотрел на новую картину художника. Пейзаж Сакре Кер — церкви сердца Христова был выписан с неповторимым изяществом. Стиль Осаговского нельзя было спутать ни с чем. Эллипсовидные кружочки, переплетаясь причудливым образом, в самом неожиданном ракурсе отображали знакомые глазу улицы, дома, деревья. То, мимо чего мы проходим ежедневно, не замечая, теперь бросалось в глаза, оживало, сверкало, поражало и радовало.

— Вот! Это то, что нужно! — восклицал ценитель живописи. — Именно это!

— Я вижу, ты решил разбогатеть на старости лет, — ехидно проговорила Анастасия Михайловна, — но французы вряд ли оценят эти картины.

— Почему ты так думаешь? — вскинул густые седеющие брови Василий Петрович.

— Очень просто. Французы любят только свое. Фран-цуз-ское! — по слогам произнесла аристократка. — Неужели ты за столько лет не понял этого? Даже Шемякин здесь не пробился — его покупают только наши, русские эмигранты. В небольшом количестве. Они ставят заслон, защиту, у них это на автоматическом уровне происходит. И, я думаю, правильно делают. Вот только «прозевали» наплыв арабов в страну и теперь жалеют об этом.

— А как же Малевич, Кандинский? — возразил муж аристократки.

— Милый мой! Это после смерти их так признали! А твой Осаговский явно тебя переживет!

— Ну и что? Я чувствую, что ему надо помочь раскрыться на Западе. А уж история поставит все на свои места.

— Поставит, это точно, — ехидно проговорила жена, — только на этом заработают, как всегда, не те люди, что вкладывали средства в его «раскрытие», да и, скорее всего, не он сам.

Василий Петрович снова перевел взгляд на полотно Осаговского и хотел, было раскрыть рот, чтобы в очередной раз восхищенно отозваться об этой работе, как супруга быстро вернула его с небес на землю:

— Кстати, дорогой, когда ты переведешь мои проценты по долгу? Мужчина осекся, его лицо исказила недовольная гримаса, но он сдержался и тихо ответил:

— Я завтра переведу твои проценты, Настя. Не беспокойся, я помню об этом.

Как истинная француженка, Анастасия Михайловна заняла деньги своему мужу под проценты, когда тот, покупая одну картину за другой, не рассчитал свои финансовые ресурсы.

Меняются они.

Русские по крови.

Никогда не жившие на Родине.

Среда неумолимо влияет на характеры.

Реальная жизнь.

Европа.

Художник Юрий Осаговский мучительно думал: куда бы ему запрятать деньги, полученные в Париже после продажи нескольких картин? Близилось время вылета в Москву, а он никак не мог сообразить, в каком месте бдительные таможенники «Шереметьево-2» ни за что не обнаружат их. Поди потом доказывай, что ты их заработал честно.

В начале 90-х годов у Юрия был неприятный случай на границе в Бресте. Вез он из первой заграничной поездки купленный в Берлине хороший по тем временам принтер. А документа, подтверждающего честность заработанных денег, не было. Бдительный таможенник тщетно «раскручивал» художника на взятку: тот искренне не понимал, что служака от него хочет.

В итоге принтер конфисковали, отправив на склад временного хранения.

Пришлось Осаговскому в Москве делать справку, что он честно получил свой гонорар за проданную в Германии картину. Покупатель, удивленный донельзя немецкий бюргер, хозяин галереи, долго не мог понять — что же хотят от него эти странные русские?

Справка была послана с «оказией», и через несколько дней художник трясся в поезде Москва — Брест, спеша на выручку принтеру.

На складе таможни, до отказа набитом конфискованной техникой, жирный завхоз, недовольно покрутив бумагу около своих подслеповатых глазок, вздохнул и отдал аппарат «чудику, который не мог договориться».

Жена художника Лена вместе с Симоной, болтая о капризах парижской моды, ушли на десяток метров вперед от Осаговского, задумчиво бредущего по улице Лафаетга.

Внезапно тому в голову пришла мысль:

«А что если спрятать в ту железную баночку, что я видел у Василия Петровича? Но там нужны два шурупа, чтобы плотно закрыть крышку. Где бы их взять…ага! Можно отвинтить у любой машины, которых здесь больше, чем людей. Куда я положил свой перочинный ножик? Так… вот он…» Юрий Осаговский в душе всегда был ребенком.

Капризным, своенравным, требующим к себе постоянного внимания. Лена давно знала: за ним нужен глаз да глаз. И нередко чудачества художника поражали ее воображение.

Но, увлекшись беседой, она не заметила, как муж, деловито наклонившись к багажнику какой-то машины, острием ножичка невозмутимо отворачивает шуруп с заднего номера.

— Что Вам угодно, месье! — раздался негодующий женский выкрик. Симона, еще не видя обладательницу этого голоса, молниеносно отметила: она где-то слышала похожий тембр.

Обернувшись вместе с Леной, она увидела, что около растерянного художника стоит та самая женщина, что приходила на матч команды Одинцова и которую не раз видела на экране ноутбука.

Это была Женевьева.

— Что Вы здесь откручиваете! Мне вызвать полицию?

— Боже мой! Ну, как дитя! Нельзя ни на минуту оставить одного, — воскликнула Лена, и они устремились к незадачливому художнику.

— Пардон мадам! Извините за недоразумение! — по-французски быстро проговорила Симона.

Женевьева собиралась еще что-то гневно выкрикнуть, как вдруг ее взгляд уперся в лицо девушки, и она остановилась на полуслове.

— Это Вы? — после паузы произнесла она.

«Узнала!»

Симона молчала.

Соперницы пристально смотрели друг на друга.

Наконец, первой заговорила неудачница:

— Вы, как я вижу, возитесь с этими полоумными русскими… Что он хотел сделать с моим автомобилем?

— Ничего плохого, уверяю Вас! Он художник и иногда поступки его бывают экстравагантны и непредсказуемы. Но ничего украсть он не хотел! Тем более, угнать вашу машину! Он за рулем не был никогда в жизни.

— Понятно.

Женевьева помолчала и спросила:

— Как поживает месье Одинцов? Видите его?

— Да. Спасибо, у него все в порядке.

— Нет, не все, я думаю…

Симона прищурилась:

— Почему?

— За ним один долг остался…

— Какой долг?

— Неважно. А скажи мне, милая, хорош он в постели, а? Это очень интересно!

— Аревуар, мадам…

Симона, взяв под руку Осаговского, повернулась и увлекла за собой спутников в обратном направлении к своей стоящей неподалеку «Ауди». Женевьева проводила их взглядом, села в машину и в тот момент, когда соперница выруливала на улицу Лафаетга, пристроилась сзади. Проехав несколько сот метров, остановилась.

Достала записную книжку и ровными буквами внесла туда номер автомобиля соперницы.

Она интуитивно чувствовала: если хочет отомстить русскому, то должна любой ценой найти на него компромат. Или на его подругу, чтобы потом выложить перед Одинцовым.

Охота началась.

Воистину — почти все в этом огромном мире вращается вокруг двух вещей — деньги и секс.

Оглянитесь.

Все спешат по делам с озабоченными лицами. Они торопятся заработать. Улыбаясь, флиртуют друг с другом.

Конечной целью этого процесса является секс. Самой дальней, самой желанной. Флирт ради флирта отдает мастурбацией.

Вливаясь в огромный людской поток мегаполисов, люди, словно маленькие песчинки в пустыне, притираются, ложатся рядом друг с другом, потом, под воздействием ветров перемен, меняют свое местонахождение, улетая к другим таким же песчинкам. Часто они становятся похожи друг на друга.

Как капли воды.

И не знают — верную ли нишу нашли они, того ли спутника жизни отыскали?

Мучаются, страдают, волнуются, завидуют, злятся, мстят.

Женевьева в сотый, тысячный раз спрашивала себя: «Зачем он тебе нужен, этот Одинцов? Кто он такой, чтобы так завладеть твоим сердцем и разумом? Идиотка!! Плюнуть на все и забыть русского!!»

Но каждый раз мысли снова возвращались к нему.

Ныло уязвленное самолюбие.

Её, привыкшую одним взглядом вызывать трепет у мужчин, чье слово являлось законом для них — откровенно игнорировали.

Она стала часто подходить к зеркалу и внимательно всматриваться в свое отражение. Иногда раздеваясь догола, в одних туфлях стоя на блестящем паркете.

Как сейчас, после встречи с соперницей на улице Лафаетта.

Никаких признаков старения. Молодая, упругая кожа. Красивая грудь третьего размера без малейших признаков обвисания. Темные, чувственные соски.

Взгляд опускался ниже, и Женевьева чувствовала нарастающее восхищение своим телом.

Элегантная талия в 59 сантиметров, никаких жировых складок Красивый пупочек, спрятавшийся в маленькое углубление.

Еще ниже.

Стройные ноги, в меру мускулистые, те, что так любят мужчины. Когда их спину обхватывают вот такие ноги и сжимают в сладострастном порыве. Тонкая вертикальная полоска темных волос на лобке. От взгляда на такую красоту у мужчин мутнеет разум, пересыхает во рту и твердеет внизу.

«Ну почему он не отреагировал, когда в кабинете на диване увидел эту прелесть?? Любой француз тут же потерял бы голову, особенно в первый раз видя новую, непознанную им женщину! Почему? Почему?»

Она представляла Одинцова лежащим на ее теле, и мысленно сладко вжималась в его плоть, терзала спину своими острыми ноготками, замирала в блаженстве, вдыхая знакомый запах мужского пота.

В самую первую встречу, тогда, в тюремной столовой, она ощутила незримый толчок внутри себя: «Хочу!». После того, как ее рука легла на плечо заключенного из России. Как ток по телу, пронеслось в Женевьеве это желание. Она готова была поклясться, что еле слышный запах, исходящий от Виктора, как и от любого мужчины, был совершенно непохож на другие, ощущавшиеся десятки раз за ее жизнь.

Он по-особенному вошел в ее жизнь, ее мысли, надежды и желания.

И она интуитивно понимала — почему.

Виктор был «слеплен» из инородного «теста». В нем было что-то такое, что заставляет женскую душу восхищенно замереть.

Он был способен на Поступок.

Женевьева ввела в компьютер номер автомобиля Симоны, и спустя полминуты на экране выскочил адрес дома и квартиры на бульваре Пого. Потом набрала почти забытый телефонный номер.

— Алло! Паскаль? Мне надо поговорить с тобой.

Частный детектив Паскаль Фите задумчиво морщил лоб. Задача, поставленная перед ним начальницей тюрьмы, выглядела несколько необычно. Слежка и добывание компромата для своих клиентов были его основным занятием, приносящим неплохой доход. Однако он никогда еще не имел дела с русскими, этими непредсказуемыми людьми. Тем более, таким известным, как шахматный гроссмейстер Одинцов.

Фите не представлял, в каком месте искать «проколы» у Симоны и Виктора.

Обыкновенные люди, незапятнанные криминальным прошлым, спокойно занимающиеся своим делом, платящие налоги.

Понаблюдав пару недель за Симоной, пришел к твердому убеждению, что искать «левые» связи у девушки — занятие бессмысленное. Детектив видел, как она влюблена в Одинцова, и тот отвечает ей тем же чувством. «Подставить» эту парочку в каком-нибудь хитроумном раскладе? Втянуть их в тонко подстроенную ловушку?

Вряд ли. Люди они были явно не глупые, в деньгах не нуждались, и вероятность «клева» на «приманку» приближалась к нулю.

Паскаль внимательно перечитал все газетные, журнальные статьи об Одинцове, его интервью, особенно тщательно изучил уголовное дело, по которому тот отбывал трехмесячный срок.

Пусто, никаких зацепок.

Вернуться к делу об убийстве в тюрьме Жана Темплера и двух его друзей? Попытаться найти хотя бы косвенные улики причастности русского к этому?

Маловероятно.

У Одинцова железное алиби на момент убийства — он был в это время в столовой, и десятки заключенных подтвердили данный факт.

Оставалось одно — установить подслушивающую шпионскую аппаратуру и ждать какой-либо интересной информации.

Но как? И где? К тому же это далеко не приветствовалось законом. Проникнуть в квартиру к Симоне? Связано с риском самому угодить за решетку. Девушка жила не на первом этаже, а гораздо выше, и прилепить датчик где-нибудь в уголок стекла одного из окон было весьма затруднительно.

Женевьева дала на все срою максимум четыре месяца.

Найти компромат или подставить эту парочку.

Хороший задаток подстегивал к напряженным размышлениям.

Паскаль Фите был убежденным холостяком. Невысокого роста, лысоватый брюнет, с мало запоминающейся внешностью. Невзрачные маленькие глазки темно-вишневого цвета, небольшой нос с горбинкой, маленький скошенный подбородок, тонкие губы.

Лишь руки, свисающие почти до колен, словно у обезьяны, бросались в глаза при внимательном рассмотрении фигуры частного детектива.

За свою работу Паскаль брал дорого.

Несколько шумных бракоразводных процессов, обмусоливавшихся желтой прессой в последнее время, были его заслугой. Выследить неверных супругов, зафиксировать неопровержимый компромат — в этой области Фите был одним из лучших.

Но как «подойти» к любящей паре? И он, и она не собираются изменять друг другу.

Паскаль решил начать с окружения Симоны.

Наведя нужные справки, он вышел сначала на Жоржа Гиршманна, но, потолкавшись возле него, понял: «дохлое» дело.

Однако коллега Жоржа по работе Леня Гельфанд оказался куда словоохотливее.

Три дня ушло у Паскаля, чтобы под благовидным предлогом познакомиться с молодым программистом.

И пригласить его поужинать в известный ресторан Гольденберга на улице Розье.

После третьего бокала вина Леня, захмелев, почти с нежностью поглядывал на галантного нового знакомого.

Паскаль неторопливо сводил разговор к извечной теме: женщины.

— А вот у тебя Леня, была когда-нибудь знакомая красавица, которую ты страстно желал?

Гельфанд задумался.

Потом, потыкав вилкой в салате, выпрямился и произнес:

— А как же! Есть тут одна, по работе иногда встречаемся!

И, доверительно приблизившись к носу с горбинкой, проговорил:

— Ты такой красавицы, уверен, не встречал! В смысле, не общался!

— Вот как? Неужели так хороша? — выразив искреннее удивление, воскликнул Паскаль. — И как ее зовут?

— Ее зовут Симона Маршалл. Между прочим, я вот за тем столиком, — кивок вправо, — сидел с нею примерно месяцев восемь назад.

— Ну и…?

— Но она предпочла мне этого русского… Как его, шахматист стал сильный… Одинцов фамилия. Понимаешь? Мне было обидно! Предпочла меня, талантливого растущего программиста этому игрочишке! Русскому уголовнику!

— Как? Он сидел? — играл в удивление Фите.

— Конечно! Сидел, говорили, — за драку.

— Женское сердце трудно понять. И что — изменилась эта Симона за последние полгода?

— Еще как! — воскликнул Леня. — Ее трудно узнать стало!

— Почему?

— Она теперь мотается за этим Одинцовым по всему миру. Как хвостик, куда он — туда и Маршалл!

— А как ты это определил?

— Так по работе видно! Присылает материал через Интернет, а по адресу я замечал — именно оттуда, где играет этот шахматист!

— Похвально, ты очень наблюдателен! — довольно поощрил Гельфанда частный детектив. — А почему она все время ездит за ним, как ты думаешь?

— Ума не приложу! Наверное, вдохновляет игрочишку! — скривился в ревностной гримасе Леня. — Как только они стали жить вместе, его результаты стремительно пошли в гору! Уже вон — сегодня читал в новостях, выиграл межзональный турнир на Мальорке! Теперь будет играть матчи претендентов на первенство мира…

— Вот как? Гмм… Неплохие деньги, наверное, зарабатывает?

— Да я не слежу за его гонорарами! — безнадежно махнул рукой Гельфанд.

— Еще раз убедился в том, что женщин интересуют, прежде всего кошельки мужчин!

— А ты ничего странного не замечал за Симоной? — Паскаль налил пятый бокал вина своему собеседнику.

Программист задумался.

— Ты знаешь, у них какой-то ритуал, похоже… Я недавно здесь, в Париже приходил на турнир, где играл Одинцов, а Маршалл в зале не видел. И так четыре раза подряд. Хотел поговорить с ней, если честно.

— Как это можно объяснить? Что за ритуал?

— Я нередко слышал, что шахматисты верят в приметы. Наверное, у него такая примета — она не должна появляться в игровом помещении. Черт поймет этих женщин и шахматистов! Выпьем лучше, Паскаль!

Спустя полтора часа два ново-закадычных друга вышли из ресторана на улицу.

Фите поддерживал пошатывающегося Гельфанда.

— Подвезти тебя? — спросил детектив.

— Нет! Я возьму метро и быстро приеду домой, — убедительно отверг предложение Леня.

— Тогда удачи! Встретимся как-нибудь!

— Конечно! Аревуар!

* * *

Виктор Одинцов и Симона Маршалл, радостные, летели рейсом Пальма де Мальорка — Париж. Они провели незабываемые три недели на этом всемирно известном курорте.

Межзональный турнир, в котором играли лучшие представители многих стран мира, завершился победой Виктора.

Симона арендовала машину с тонированными стеклами, и все прошло по обычному сценарию. Аппаратуру они, как всегда, провозили в чемодане с одеждой и бельем, брали в салон самолета лишь ноутбук Влюбленная парочка загорала на прекрасном пляже, вдоволь нагулялась по старинному городу.

Стены замка Бельвер, Кафедрального собора услышали их восторженный шепот, под сводами пещеры Драк звенел заливистый смех девушки, когда ее спутник чуть не растянулся на влажных камнях.

— Поедем завтра посмотреть еще один знаменитый замок? — тихо спросила Симона, устраиваясь поудобнее возле плеча Виктора.

— А мы успеем? Я же играю.

— А ты постарайся ради меня.

— Ради тебя? Так я все делаю ради тебя, — улыбнулся в темноте мужчина.

— Ты очень постарайся! Я так хочу туда! — закапризничала девушка.

— Хорошо.

Виктор сделал очередной ход в партии с французским гроссмейстером и вышел из-за стола прогуляться.

Спустя несколько минут от увидел, что соперник знаками приглашает его к себе.

«Что ему нужно? Ничью, что ли хочет предложить? У меня уже чуть лучше позиция…»

Одинцов быстро вернулся на место.

Соперник, указывая в сторону шахматных часов, произнес:

— Вы забыли переключить…

«Черт! — Виктор мысленно хлопнул себя по лбу. — Не хватало мне еще время просрочить вот так, забыв про часы. Точно, я не нажал на кнопку! Но надо же — как благородно поступил этот француз! Не все они такие, типа Моллимарда или Гийона».

— Мерси! — русский шахматист благодарно улыбнулся противнику и надавил пальцем на кнопку.

Француз сделал ответный ход и неожиданно услышал:

— Remis? Ничья?

Одинцов решил сделать сразу два подарка одновременно: Симоне, с нетерпением дожидавшейся его в автомобиле, и своему честному противнику. На которого давили авторитет русского плюс намечающиеся проблемы в позиции.

— Oui! — радостно протянул руку француз.

— Не ругайся, я сделал это только ради тебя! — Виктор взял кисть девушки в свою руку. — Ты же просила освободиться сегодня побыстрее!

— Хитрый ты, Одинцов! — рассмеялась та. — Боишься, наверное, после той партии с чемпионом?

— Есть немного! Ну что, едем?

— Конечно!

Старинный замок Комте Маль восторженно встретил путешественников. Верховодил процессом забавный старичок в королевской одежде. Его свита — рыцари в старинных костюмах, вооруженные средневековыми мечами и копьями, почтительно склонила головы при виде красавицы Симоны. Многочисленные туристы уже сидели за длинными деревянными столами, ожидая начала незабываемого зрелища.

И оно — началось!

Рыцари сражались между собой за право выбрать даму сердца. Звенел металл скрещивающихся клинков и копий, лошади несли лихих всадников друг на друга под испуганные вскрики впечатлительных туристок Наконец, в решающей схватке сошлись два здоровенных испанца. Первый был одет в фиолетовый балахон с крестами, второй — в черный костюм с замысловатым гербом на груди. В один момент Виктору показалось, что они не понарошку, а на самом деле яростно сражаются за право выбрать даму сердца.

— Давай! Давай! — кричали возбужденные болельщики. Аудитория разделилась на два лагеря и каждый ободряющими криками поддерживал своего кумира.

Внезапно зрители замерли.

Рыцарь в фиолетовом балахоне, изловчившись, сделал выпад вперед и ткнул мечом прямо в сердце противника. Раздался глухой стук, одетый в черное рыцарь зашатался, потом опустился на одно колено, держась за грудь. Фиолетовый подскочил к нему и взмахнул своим оружием, чтобы закончить бой. Однако случилось невероятное: противник ловким движением выбил оружие из его рук. Рыцарь растерянно посмотрел назад, где валялся его меч, и в эту секунду почувствовал легкое прикосновение стального клинка к своему горлу.

Публика неистово захлопала:

— Браво! — кричала Симона, забыв обо всем на свете.

Черный рыцарь медленно обвел взглядом зрителей.

Вокруг все стихло.

Наконец он направился в сторону Виктора, медленно подошел к нему и поклонился.

Потом протянул руку в кожаной перчатке и бережно взял кисть Симоны. Он выбрал королеву, даму сердца!

— Мы сражались здесь за твою честь, о, несравненная из всех несравненных! — провозгласил громким голосом победитель.

Одинцов, смущенно улыбающийся, неуютно чувствовал себя под пристальными взглядами десятков людей. Рыцарь вывел девушку в центр и поклонился королю. Тотчас к Симоне подбежали пажи и дали ей в руки красивый венок.

— Оденьте ему на голову, — шепнул красавице мальчик.

Симона, улыбаясь, выполнила последнюю часть средневекового ритуала: рыцарь опустился на одно колено и принял венок из рук дамы сердца.

Публика аплодировала.

Спустя четверть часа все смотрели выступление балетной труппы, наслаждаясь ужином в старинных традициях.

— А где же вилки и ложки? — недоуменно спросил Одинцов, когда на столы поставили яства.

— Их не должно быть, — засмеялась Симона, — в старину ели руками. Так что бери салфеточку и вперед! Но много не кушай, впереди у нас еще танцы!

Они медленно кружились на отполированных веками каменных плитах, глядя друг другу в глаза.

Они любили и были любимы.

Они были счастливы в этот вечер.

— О чем ты думаешь? — слегка толкнула Виктора локтем Симона, когда он, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла авиалайнера.

— О тебе, естественно, — улыбнулся мужчина, — моей даме сердца… И о том рыцаре, который явно знает толк в красивых женщинах.

— А ты не ревновал немного? — игриво спросила девушка.

— А как же. Ревновал, конечно, — в тон ответил Одинцов, — но я увидел его взгляд, когда ты вернулась ко мне за стол.

— И что ты прочел в нем?

— Хорошую зависть… Я сам себе иногда завидую.

В динамиках салона щелкнуло, и послышался мелодичный женский голос стюардессы:

— Мадам, месье! Наш самолет прибывает в аэропорт Орли. Температура воздуха плюс двадцать градусов.

Прошу вас всех пристегнуть ремни!

Они вышли из самолета и не успели добраться до стоянки такси, как к парочке тут же подлетели четыре журналиста:

— Месье Одинцов! Поздравляем вас! Вы теперь — один из претендентов на звание чемпиона мира! Что Вы можете рассказать о закончившемся турнире в Пальма-де-Мальорка?

Виктор коротко отвечал в направленные к нему диктофоны.

Он не видел, что в десяти метрах от кучки людей вокруг него с безразличным видом стоит, закрыв лицо развернутой газетой, невзрачный лысоватый господин в сером костюме. Паскаль Фите и сам толком не знал — зачем он приехал в аэропорт к рейсу из Мальорки. Чутье гончего пса гнало его по следам предполагаемой добычи.

Бывшая жена Одинцова Лиза изумленными глазами смотрела на телевизионный экран. В спортивных новостях первого канала Виктор отвечал на вопросы журналистов.

— Папа! Папа! — закричала Наташа, показывая пальчиком на телевизор.

— Перестань! — визгливо перебила ее мать. — У тебя сейчас другой отец! Девочка насупилась. Потом, исподлобья взглянув на Лизу, тихо проговорила:

— У меня один только папа, не дядя Гога вовсе.

— Я вот тебе сейчас покажу «не дядя Гога»!

И мамаша ударила девочку ладонью по щеке. Та заплакала и убежала на кухню. Через минуту с вызовом выкрикнула оттуда:

— Мой папа в сто раз лучше дяди Гоги! И любит меня, не то, что ты! Мне мальчишки сказали во дворе, что он будет самым лучшим шахматистом! Он скоро приедет и привезет мне много подарков!

Лиза с ненавистью взглянула на храпящего в углу комнаты нового супруга и закрыла лицо руками.

Но не только в доме на Таганке смотрели новости в этот вечер.

— Во дает! — крякнул Сергей Пантелеевич Вощанов, увидев на телеэкране знакомое лицо.

Он внимательно вслушивался в слова Виктора Одинцова. После окончания интервью с будущим участником четвертьфинального матча претендентов, выключил телевизор и задумался.

Прохаживаясь по просторной комнате, сам с собой разговаривал вслух:

— Неужели ему как-то помогли мои приборы? Но как? Они же не снимают с корочки мысли соперника? А вот бы интересно изобрести такой прибор! Тогда бы человечество резко изменилось, я думаю… Часто говорят — мысли материальны, мысли материальны… Хрен они материальны! Иначе можно было записать, как слова или другие звуки. Эх, интересно бы было оказаться на Земле через тысячу лет. Что там будет в смысле технического прогресса? Наверное, мы бы сейчас «офонарели», доводись заглянуть на столько веков вперед.

Как те люди, что жили в тысячном году…

А, быть может, этот парень и в самом деле здорово играет в шахматы? Тогда зачем он приезжал за такими приборами? А вдруг ему кто-то подсказывает? Но кто? Не Карпов же сидит рядом и передает ходы?

Здесь что-то не так…

Пантелеич не интересовался шахматами и практически ничего не слышал о компьютерных программах, связанных с ними.

Сержант Рябиков тупо уставился на экран и замер. Его рука, несущая стакан водки в рот, дернулась на полпути и резко опустилась вниз, проливая драгоценную жидкость.

— Слышь, Машка! — заорал он. — Вот этого типа я как-то брал в электричке!

— Которого? — милицейская жена в потрепанном халате и бигудями на голове с любопытством уставилась в телевизор.

— Да вот этого, белявого, с длинными волосами! Мы еще в паре с Гиви работали тогда! Ух, ты, сволота! — Рябиков погрозил кулаком изображению Одинцова. — Если бы не фээсбэшник, я б тебе…!

— А что случилось? — полюбопытствовала женщина.

— Да этот фраер без ксивы ехал, мы его решили тряхнуть, но какой-то майор на вокзале помешал. Ишь, ты, выбился через свои шахматишки! Дармоеды они там все!

И Рябиков вылил содержимое граненого стакана в свой гнилозубый рот.

Алик Сношаль скрежетал зубами. И было с чего. Одинцов, приехав в Москву после межзонального турнира, отказал ему в эксклюзивном интервью. «Лучший советский шахматный журналист всех времен и народов» сидел в кресле перед телевизором, отпуская реплики в адрес игрока и более удачливого коллеги.

— Александр Леонидович! — заглянула в кабинет старая сотрудница, которую в редакции считали тихо помешавшейся на почве любви к одному известному чемпиону.

— Пошла прочь! — заревел в направлении двери Алик. — Я занят!

Он поближе придвинулся к экрану: на одном из кадров встречи в аэропорту мелькнуло знакомое женское лицо.

— Сучка!

Алик не любил счастливых людей.

А те, в свою очередь, почему-то не любили его.

— Ну, каков, а! — заорал Юрок, сидя у стойки ресторана Le Komarov. — Ай да молодца!!

Его приятели возбужденно загалдели, глядя вверх на экран телевизора, что расположился рядом с многочисленными рядами бутылок.

— Ты чё, Юран, знаешь этого Одинцова?

— А как же! Вместе в тюряге парились! Классный чувак, скажу я вам! Прилетит сюда, завалится рано или поздно со своей командой, тогда гульнем с ним на всю катушку!

Цыган Миша опасливо косился на возбужденную компанию. Хозяин ресторана Комаров старался не показываться в зале, когда эти ребята из Красноярска наведывались в его заведение.

— А чё, пацаны, много он там выиграл в эти деревяшки? — раздался голос Коляна. — Я слышал, что только в самом главном матче на первенство мира они огребают солидные бабки!

— В натуре огребают! И Витюха, я думаю, должен дойти до этого матча! А там если проиграет даже, все равно лимон — другой зелени скосит, как пить дать! — возбужденно просвещал друзей Юрок.

— Тогда давайте выпьем за его победы — настоящие и будущие! Ура! — грохнул на весь зал Колян.

— Ура!! — подхватили остальные красноярцы.

Звон скрещивающихся бокалов, характерное кряканье после принятия сорокаградусной.

— Играй! — рявкнул Юрок застывшему в почтительном внимании бывшему солисту театра «Роман».

— Что изволите?

— Давай: «Так за царя, за Родину, за Веру мы грянем громкое «Ура, ура, ура!!»

Миша тут же заелозил смычком по струнам скрипки, выдавая нужные ноты.

Сидящие за столиками французы тихо переговаривались, оглядывались на крепких русских парней, которые дружно подпевали вслед бодрой мелодии.

Миана лениво курила сигарету в баре на плас Пигаль, болтая с подружками, когда одна из них обратила внимание на высокого светловолосого парня, дававшего интервью парижскому телевидению.

— Смотрите, какой красавчик! И с кем такие, интересно, спят?

Японка лениво перевела взгляд вслед за другими проститутками и через секунду едва не выронила сигарету из ярко накрашенных губ.

Ей в глаза смотрел тот неистовый русский, которого она ублажала примерно год назад в своей комнатке под крышей парижского дома.

— Я знаю его! — воскликнула Миана.

— Как? Ты спала с таким классным мужиком? — все женские головы одновременно повернулись в её сторону.

— Да! Мы с ним уехали, помню, с rue Saint Denis! Он взял меня на всю ночь, и с ним было замечательно! Да вы все видели его!

— Когда? — хором воскликнули проститутки.

— А помните, он зашел, взял пива, потом отказался поехать со мной. И спросил: играю ли я в шахматы?

— Да, да, припоминаем что-то, — раздались голоса.

— Я тогда удивилась: почему он так спросил меня? А вот теперь ясно; смотрите, показывают, как он эти фигурки двигает!

— Наверное, с этими деревяшками он и стал импотентом! — авторитетно заключила одна из самых опытных проституток.

Девицы прыснули в свои бокалы.

Миана промолчала, внимательно досматривая спортивный репортаж. Она не забыла той безумной ночи с русским.

И горькое чувство тоски внезапно нахлынуло на ее огрубевшую душу.

— Мадмуазель? — сальные пальцы взяли ее под локоть. — Сколько Вы берете?

— Да пошел ты! — зло выкрикнула японка, сорвалась со своего места и быстро вышла из бара на свежий воздух.

— Какой он молодец! — воскликнул Василий Петрович, галантно ухаживая за гостями. Он разливал в бокалы красное «Бордо», которое приберегал для особо торжественных случаев.

— Да, это просто фантастически взлет! — радостно констатировал Евгений Евгеньевич. — Нам повезло, что в команде играет такой шахматист — а, Жорж?!

И он подтолкнул локтем довольно улыбающегося Гиршманна.

— Он раскрывался буквально на глазах. С первых партий за нашу команду. Но я никогда не ожидал от него такого рывка вперед! — заключил президент эмигрантского клуба.

— Шерше ля фам, — негромко проговорила Анастасия Михайловна, и все присутствующие за столом понимающе улыбнулись.

— Да, она буквально вдохновила его на подвиги! — загудел Василий Петрович. — Как все сложилось удачно! Я как чувствовал, когда брал ее переводчицей на тот процесс в Vert Galant.

— Ну, Вася, мы знаем — ты главный виновник всех больших побед Одинцова, вовремя познакомил его с Симоной, — язвительно улыбнулась аристократка.

— А что? Красивая женщина всегда вдохновляла мужчин на подвиги! — заметил Евгеньич. — Вон какую коллекцию собрал ваш супруг, любой позавидует!

— Ох! — только и вздохнула Анастасия Михайловна, и все присутствующие рассмеялись.

Женевьева не сводила глаз с большой фотографии Виктора, красующейся на первой странице обложки шахматного журнала. Вновь сладко-тягучей истомой заныло внутри.

От Паскаля Фите поступали неутешительные сведения: сыщик никак не мог найти «ахиллесову пяту» красивой парочки. Он все-таки изловчился и прикрепил жучок для прослушивания к раме окна квартиры Симоны. Ночью, рискуя сломать себе шею.

Однако глухие звуки разговоров, доносящихся изнутри, было нелегко разобрать, а если что и различалось, так это милая любовная болтовня мужчины и женщины.

Слушая её, Женевьева каменела и сжимала до боли свои кулачки.

Виктор играл четвертьфинальный матч претендентов в далеком Рио-де-Жанейро с самым сильным игроком Южного полушария бразильцем Ле-кингом.

Парочка улетела туда неделю назад, и перед Паскалем была поставлена задача: прикрепить жучки непосредственно в квартире на бульваре По го. Эта шпионская игра стала захватывать сущность Женевьевы, она часами продумывала варианты, в которых можно было как-то «подставить» Одинцова или Маршалл.

Мимолетные связи с мужчинами не доставляли ей удовлетворения. Очередной любовник быстро слышал «Адьё» в свой адрес от разочарованной фурии.

Ей был нужен запах только одного мужчины — Виктора.

Она нервничала и раздражалась на работе. Порой ей казалось, что эти желания в отношении русского — просто блажь, которая быстро пройдет. Но шли дни, недели, месяцы, а они не пропадали. Женевьева уже жалела, что не воспользовалась ситуацией в тюрьме, когда Виктор в чем-то зависел от неё, у него долго не было женщины и она, вспоминая его первые взгляды, кляла себя за нерешительность.

Она мысленно прокручивала тот последний разговор у нее в кабинете, который состоялся перед выходом Одинцова на свободу. Женевьева была уверена в своей будущей победе. И ошиблась.

Но она была не из тех, кто отступает. Иначе бы никогда так быстро не продвинулась по служебной лестнице.

Перебирая в уме многочисленные варианты мщения, она, наконец, остановилась на одном: ударить по Симоне. Как можно больнее.

Их незримая дуэль за обладание желанного мужчины вступала в новую стадию.

ЧАСТЬ 7. ПОСЛЕДНИЙ ПОЕДИНОК

Виктор Одинцов нервничал. Странное чувство поселилось внутри него с некоторых пор. Привыкание к многочисленным интервью, встречам и вниманию незнакомых людей, узнающих его на улице, прошло быстро и безболезненно.

Но постепенно он чувствовал все большие угрызения совести: понимание того, что не он в таком великолепном стиле обыгрывает ведущих гроссмейстеров мира, а электронная машина в его обличии, — угнетало. Четвертьфинальный матч с бразильцем прошел на удивление легко: противник был досрочно разгромлен к сильному неудовольствию местной публики.

Следующий, полуфинальный поединок они с Симоной провели в далеком Сиднее. Одинцову противостоял сильнейший игрок Азии, талантливый индус, который тоже совершал стремительное восхождение к шахматному Олимпу.

Матч прошел в нервной обстановке: соперник Виктора отличался быстрой игрой и редко попадал в цейтнота.

Поэтому на протяжении первых десяти партий шла примерно равная борьба, но потом индус стал уставать и совершать малозаметные промахи.

Компьютер четко использовал эти ошибки.

Опустошенный, уставший Одинцов вернулся со своей любимой в Париж. Заканчивалось лето, и он полетел в Москву: его дочь 1 сентября становилась первоклассницей. Свидание с девочкой заставило Виктора забыть на время о той огромной тяжести, что легла на его плечи.

Наташа была в восторге от своего папочки, постоянно звонила ему в гостиничный номер, требуя, чтобы он приехал к ней. Лиза внимательно наблюдала за этим и сделала пару попыток наладить отношения с бывшим мужем.

Тщетно.

Виктор пробыл в родном городе две недели. За это время он успел оформить сделку по недвижимости: на часть солидного гонорара за победу в

Сиднее купил хорошую квартиру в Крылатском. В спорткомитете России, где по случаю его успеха был устроен небольшой прием, узнал главную новость последнего времени — финальный матч претендентов будет проходить в Париже. И его соперником стал лучший французский игрок Патрик Леконт, победивший накануне английского шахматиста. Итак, в будущей дуэли за право сразиться с чемпионом мира, Одинцов должен был играть на «поле» соперника.

Но он был рад этому: им с Симоной не надо было снова лететь куда-то на край земли. И от мысли, что они будут вместе возвращаться в уютную квартиру на бульваре Пого, ему становилось легче.

Паскаль Фите сидел на тротуаре, держась рукой за разбитую губу. Кровь капала на его новенький плащ, он лихорадочно ощупывал языком рот: целы ли зубы?

А все начиналось так хорошо.

Он выследил, как Виктор Одинцов после матча за команду приехал с компанией в ресторан на улице Saint Lazare. Вошел следом и незаметно устроился за отдаленный столик. Потом он увидел, как в заведение ввалилась шумная копания крепких парней.

— Ооооо! — заорал самый высокий из них. — Кого я вижу!!

И полез обниматься с русским игроком.

«Дикари», — думал Фите и брезгливо морщился, наблюдая, как парни опрокидывают одну рюмку водки за другой, весело отмечая встречу со спортивной звездой.

Потом его внимание привлек этот высокий, которого называли Юрком. Паскаль понял, что он хорошо знаком с Одинцовым: усевшись рядом на стул, Юрок долго что-то рассказывал, Виктор кивал и отвечал ему; они явно вспоминали что-то общее.

Вечер подходил к концу.

Одинцов, улыбаясь, по очереди пожимал всем руки — он спешил к Симоне.

Паскаль дождался, когда игрок покинет Le Komarov, следом за ним потянулись домой и другие члены команды эмигрантского клуба.

Вскоре ресторан опустел.

Фите решил действовать на свой страх и риск Женевьева была очень недовольна его работой в последнее время, он оправдывался, объясняя, что невозможно найти хотя бы малейшую «зацепку», которая могла бы вбить клин в отношения соперницы с Одинцовым, но та даже и слушать не хотела, пригрозив невыплатой гонорара.

— Бон суар! — Паскаль сладкой улыбкой приветствовал трех парней, допивавших остатки «беленькой».

— Здоров, коли не шутишь! — ответил Колян, нетрезво глядя на француза.

— Говорите ли Вы по-французски? — вопросил сыщик

— Юрка! Давай, переводи! — обратился к длинному Колян.

— Месье! Разрешите побеседовать с Вами конфиденциально, так сказать… — маленькие глазки Паскаля буравчиками вгрызались в лицо бывшего сокамерника Виктора.

— А ты кто будешь, и на какую тему, интересно, хочешь беседовать? — Юрок положил локти на стол и подался вперед.

Фите, с трудом сдерживая гримасу брезгливости (от русского отвратительно пахло водочным перегаром), шепнул:

— Не здесь, выйдемте на воздух.

— Без проблем! — Юрок встал из-за стола, повернул голову к собутыльникам. — Я щас!

На улице француз, глядя снизу вверх на собеседника, быстро заговорил:

— Позвольте представиться, Жильбер Трамбле, корреспондент журнала. Меня интересует, личная, так сказать, жизнь Виктора Одинцова.

— Что?? — вытаращился Юрок

— Пардон, давайте сразу обговорим условия! Наше издание Вам хорошо заплатит за любую информацию из этой области. Я понял, что Вы хорошо знакомы с русским чемпионом, и поэтому…

— Что я должен рассказать? — насупился длинный.

— Все, что знаете о его отношениях с женщинами, например. Имел ли он связи с проститутками Парижа, в частности? Вот задаток, силь ву пле, тысяча франков, как Ваше имя, кстати?

И Паскаль Фите вытащил из кармана десять купюр по сто франков. Однако отдать деньги не успел: кулак Юрия, мелькнув перед глазами частного детектива, броненосцем врезался ему в губы. Француз, ойкнув, кулем повалился назад.

Юрок почесал ушибленные пальцы, глухо сказал:

— Если будешь обливать грязью Одинцова — убью!

И, развернувшись, зашагал прочь, неспешно перебирая длинными ногами.

— Разве Вам мало информации с жучка в их квартире? — оправдывался сыщик, сидя в кабинете Женевьевы. — Что я могу еще сделать? Я уже перестал слушать эти пленки, сразу отдаю Вам. Никаких зацепок на них, никакого компромата!

— Я знаю, — ответила француженка, — тогда придумать надо компромат! Она внимательно слушала разговоры между Симоной и Виктором. Однако те в основном смеялись, подтрунивая друг над другом, обсуждали новости, на шахматные темы почему-то не разговаривали, и любили друг друга.

Это было нестерпимо больно.

— Придумать компромат? Я уже пытался что-то нащупать среди этих невыносимых русских. Итог Вы видите, — и Паскаль показал пальцем на свой посиневший подбородок и распухшую губу.

— Проникнись ненавистью к этому Одинцову! — закричала Женевьева. — Из-за него ты пострадал!

— Да есть один вариант, — пробормотал Фите, — но я очень сильно рискую при этом…

— Сильно рискуешь? А хорошие деньги получать без риска нельзя, мой дорогой! — прищурила глаза начальник тюрьмы.

— Вы правы, мадмуазель! Я держал этот вариант на самый крайний случай. А сейчас, перед матчем Одинцова с нашим любимым Патриком Леконтом, неплохо бы было его осуществить. И нам польза, а при случае можно выбить русского из колеи во время игры.

— Что ты придумал, рассказывай!

Паскаль Фите воровато оглянулся по сторонам, словно обнаружил в кабинете незримую тень русского шахматиста, и, наклонившись к Женевьеве, быстрой скороговоркой изложил свой план.

— Отлично! — воскликнула начальник тюрьмы, когда сыщик закончил. -

Приступай!

— А… это… — невзрачная фигура стала топтаться с ноги на ногу.

— Если все пройдет удачно, твой гонорар удвоится! — холодно произнесла женщина.

— Мерси, мадмуазель! — склонил голову Фите, и, не мешкая, покинул кабинет.

Финальный матч претендентов приближался.

Газеты наперебой прогнозировали его возможный исход. Настроение их было патриотически-оптимистично.

Патрик Леконт был любимцем нации, все ждали, что именно он победит «зарвавшегося выскочку-русского» и выйдет на решающий поединок с чемпионом мира.

— Ты посмотри, что они пишут! — восклицала Симона, пробегая глазами спортивную хронику.

— И что же? — отзывался Виктор, колдуя на кухне над экзотическим блюдом, которое он специально готовил для своей любимой.

— «Наш соотечественник силой духа заставит дрогнуть эту безжалостную шахматную машину под названием «Виктор Одинцов»! Его игра лишена того искрометного риска, смелости, вдохновения, которые присутствуют в каждой партии Патрика Леконта. Лишь в одном русский не уступает ему: техникой разыгрывания эндшпиля. Но мы знаем, надеемся и верим, что Одинцов не будет дотягивать до окончаний! Его король падет прежде — от кинжальных атак французского шахматного мушкетера!»

— Оптимисты они, не суди ты их строго! — засмеялся Виктор. — Иди сюда, я тебя кое-чем вкусненьким угощу!

— А вдруг я потолстею, и ты меня разлюбишь? — улыбнулась девушка.

— Если потолстеешь, точно разлюблю! — подтрунивал мужчина.

— Ах, вот ты какой! Не буду есть ничего два дня!

— Я тебя силой тогда стану кормить!

— Силой? Не сумеешь!

— Ты уверена?

— Уверена! Попробуй и увидишь!

— Ах, так?

— Да, так!

— Ну, держись!

— Уже держусь!

— Ааааааааааа!

— Я сейчас укушу тебя!

— Кусай!

— А мой укус не лечится!

— Тогда ешь быстро!

— Еще чего!

— А вот так…!

— Ты… ты… ты… пусти… я… я сама… ну, пожалуйста… милый… люблю…

Женевьева сорвала наушники и с грохотом бросила их на пол.

— Ты понял! Чтобы все было без ошибок! — Паскаль Фите инструктировал своего знакомого по бывшей работе — сотрудника французской спецслужбы.

Тот снисходительно улыбнулся:

— А гонорар за операцию когда?

— После, когда она принесет желаемые плоды. Договорились?

— Без проблем, — ответил тот, — сделаем как надо.

Виктор Одинцов задумчиво шел по вечернему Парижу. Симона уехала на несколько дней в Лондон отчитаться за проделанную в последний месяц работу. Шеф был недоволен ее частыми отлучками из столицы Франции, и, видимо, там предстоял серьезный разговор.

За это время Виктор навестил Жоржа и Иоланту в НегЫау, Евгения Евгеньевича, который проживал в районе Levallois-Perret и Василия Петровича с Анастасией Михайловной на rue Rischer.

Настроение его было великолепным.

Он был многим обязан этим людям, оказавшим помощь в трудные минуты его жизни. И они были рады ему, Одинцов ни на йоту не изменился с тех пор, как стал претендентом на звание чемпиона мира. Никакого зазнайства, ни капли высокомерия.

Разговоры, вначале идущие на разные темы, неизбежно сводились к предстоящему матчу в Париже. Виктор уклончиво отвечал на вопросы, касающиеся его подготовки к поединку с Патриком Леконтом. Он чувствовал, что его друзья гордятся им, и мысленно молил Бога, чтобы они никогда не узнали истинных причин его фантастического взлета.

Евгений Евгеньевич с гордостью показал ему подлинники Шемякина: причудливые картины со странными фигурами, сыграл на рояле, и долго рассказывал о своей непростой жизни.

Анастасия Михайловна со свойственным ей ехидством жаловалась на уехавшую в Москву чету Осаговских. Василий Петрович больше молчал, иногда пробовал успокоить немного раздраженную супругу, но по его грустному виду Одинцов понял: попытка разрекламировать творчество московского художника потерпела неудачу.

Жорж по-прежнему мечтал обыграть в «блиц» гроссмейстера, и только после пяти проигрышей подряд был с трудом оттащен Иолантой от доски:

— Да хватит тебе! Пусть хоть у нас отдохнет от шахмат!

— Ничего! Ему всегда полезно потренироваться! — улыбчивый президент клуба довольно пыхтел сигареткой.

Накануне, по рассеянности, он попал в неприятную ситуацию.

Заправляя на бензоколонке свой «Ситроен», он задумался, и вместо девяносто пятого бензина влил дизельное топливо.

Машина проехала ровно километр.

— Витя! Выручай! — молил Жорж по телефону. — Я не хочу связываться с транспортниками! Дорого и ждать их долго! Возьми трос или крепкую веревку!

Одинцов на машине Симоны примчался к месту «катастрофы». По русской привычке, взяв на буксир машину Гиршманна, быстро приволок ее на автосервис.

Механики, почесав в затылке, объявили:

— Надо чистить всю топливную систему! Будет готово через два дня.

— Сколько возьмете за работу? — поинтересовался рассеянный водитель «Ситроена».

— Три тысячи франков, — приговором прозвучала цифра, — согласны? Жорж крякнул, но деваться было некуда:

— Хорошо…

Виктор Одинцов, около полуночи прогуливаясь по бульвару Пого, рассеянно смотрел под ноги. Он весь был в мыслях о Симоне, которая почему-то не звонила второй день подряд, и поэтому не заметил темный автомобиль, медленно ехавший вдоль тротуара. На него не обращали внимания попутные машины, (привычное дело — человек ищет парковку на переполненной улице), и он черепашьим шагом тащился вслед за русским шахматистом…

…Виктор с трудом разлепил тяжелые веки.

Прохлада разбудила его. Он удивленно огляделся и понял, что находится на автобусной остановке в нескольких сотнях метров от дома Симоны. Сидя на металлическом стуле с дырочками в сидении. Странная тяжесть в организме сковывала его движения.

— Где я был? — вслух спросил сам себя Одинцов.

Болела голова и все тело. Он подтянулся на руках и с трудом встал на ноги.

Руки дрожали.

В голове мелькали какие-то несвязные видения: внезапная боль в затылке, потом как будто укус змеи в районе кисти и дальше — полный провал памяти.

Виктор по привычке взглянул на часы, но их не было на запястье.

«Воры, что ли?»

Он ощупал карманы. Ключи от квартиры были на месте, но небольшой кошелек с деньгами пропал.

«Наверное, они, — с тоской подумал Одинцов, — но как я не заметил, что кто-то сзади подкрался ко мне?»

Он медленно пошел по направлению к дому. Навстречу попался пожилой господин, выгуливающий собаку.

— Который час, месье? — спросил его Виктор.

Тот испуганно-удивленно вытаращился на него и проворно обошел стороной, спустя пять шагов пробурчав:

— Понаехали тут, эмигранты проклятые, напьются ночью и пристают к людям…

…Струя холодной воды била в голову Одинцова, но облегчения не было. Он с трудом вылез из ванной комнаты, надел халат и, заглянув в бар, плеснул в стакан немного коньяка.

Алкоголь приятно согрел застывшее тело, и боль постепенно стала отступать.

— Ну почему она не звонит? Что с телефоном? — в который раз спрашивал себя мужчина, набирая номер любимой.

В трубке лишь слышался металлический голос оператора: «Связь невозможна, абонент недоступен».

Тревога в душе Одинцова нарастала. Он связался с Жоржем и рассказал о ночном ограблении.

Потом спросил:

— А с вами из Лондона Симона не связывалась по работе?

— Нет, в последние дни мы ничего не получали от нее, — недоуменно проговорил Гиршманн, — а что случилось?

— Не отвечает телефон, и она сама не звонит два дня уже. Такого не было раньше.

— Я свяжусь с ее шефом и узнаю в чем дело!

— Спасибо! Перезвони сразу, хорошо?

— Конечно.

Жорж положил трубку и задумчиво почесал в затылке. Не нравились ему последние события вокруг лидера его команды.

Женевьева злорадно улыбнулась и нажала кнопку вызова секретарши. Та мгновенно показалась в дверях.

— Соедини меня с Паскалем Фите!

Виктор Одинцов метался по комнате.

Новости были самые неутешительные: никаких известий о Симоне из Лондона не поступало. Ее шеф сообщил, что она была у них в офисе, отчиталась за проделанную работу и обещала зайти еще на следующий день.

Но почему-то не появилась.

«Ехать в Лондон? Искать ее? Безумство! Я никогда там не был, практически не знаю английского языка, а главное — у меня нет визы! Но что, что делать? Боже мой! Куда она пропала??»

Никакая другая мысль, как кроме о любимой, не проникала в мозг Виктора в этот зловещий день, потом в бессонную ночь и тяжелое утро.

Нервы его были напряжены до предела. Звенели обнаженной струной по всему организму. Он смотрел на телефон и боялся, что сейчас раздастся звонок и сухой официальный голос сообщит о непоправимом.

Но вместе с тем иногда мелькала странная мысль: уж лучше любое известие, чем изматывающая неизвестность.

Одинцов, обхватив голову руками, мучительно перебирал варианты причин, по которым Симона могла не давать знать о себе вот уже почти три дня, как внезапно из-за двери раздался мальчишечий голос:

— Вам почта!

Виктор ринулся к выходу. Он быстро открыл дверь, посмотрел вниз на лестницу, но шагов по ней слышно не было. Отыскав ключ от почтового ящика, спустился вниз и открыл его.

Большой белый конверт.

Виктор нервным движением разорвал его и вытащил несколько фотографий.

— Боже мой! — вырвалось из груди.

— Бонжур, месье! — это мадам этажом выше, проходя мимо, как обычно, приветливо поздоровалась с новым соседом.

Виктор не ответил, его расширенные глаза с ужасом смотрели на фотографии.

Мадам обиженно поджала губы и зацокала каблуками по мостовой.

— Этот прыщ с ней! Боже, неужели…??

На снимках Симона сидела за столом в каком-то английском пабе с Леней Гельфандом. Улыбалась на втором снимке, когда тот положил свою кисть на ее ладонь.

Виктор как-то раз и навсегда отбил охоту у Лени звонить на квартиру к Симоне. Взяв трубку и услышав в очередной раз его голос, он нежно сообщил на другой конец провода:

— Вам Симона просила кое-что передать, давайте встретимся у выхода из метро Одеон, скажите, как Вы будете выглядеть?

— На мне будет желтая куртка с капюшоном, такого же цвета кепи и темные брюки, — томным голосом ответил Гельфанд.

— Замечательно! Через два часа устроит?

— Вполне…

Леня хватал ртом воздух, испуганно глядя на высокорослого блондина. Виктор, тяжело положив ему руку на плечо, не спеша, втолковывал:

— Еще раз пригласишь ее на свидание — пеняй на себя! Я приду вместо нее, и одно ухо у тебя будет в два раза больше второго! Осознал? Программист испуганно закивал головой.

— Будь здоров, приятель!

И Одинцов по ступенькам перехода направился к поезду метро.

И вот теперь!

На третьем снимке было видно, как Симона лежит, уткнувшись головой в пепельницу на столе, а Леня Гельфанд как будто гладит рукой по спине девушки.

Четвертое фото заставило Одинцова побагроветь.

Этот дохляк, приподняв голову его любимой, своими слюнявыми губами как будто пытается поцеловать ее!

А она — не сопротивляется!

Виктор пулей взлетел на свой этаж и быстро набрал номер Жоржа.

— Да?

— Я получил по почте снимки… — голос мужчины чуть дрожал, — там она… и вместе с Гельфандом! Но как-то странно, такое впечатление, что она была сильно пьяна. Этот прыщик уезжал от вас в Лондон?

— Быстро скопируй на сканер и пришли снимки по электронной почте! Да, Гельфанд уехал в Англию сразу за Симоной!

— Нет у меня ноутбука, она забрала с собой!

— Тогда давай лети ко мне!

Спустя два часа шеф фирмы, где работала девушка, поднимал на ноги Скотланд-Ярд.

В ожидании известий из Лондона прошли еще мучительные сутки. Наконец, раздался звонок, и Жорж быстро заговорил в трубку:

— Её нашли! В одной лондонской больнице! Доставлена по вызову из того самого паба, что был на снимках.

Гельфанд божится, что именно он вызвал скорую помощь, когда Симоне стало плохо. Но бармен показывает обратное — он заподозрил, что что-то не так: девушка лежала лицом вниз одна за столиком, и тут же вызвал врачей.

Те говорят: странное пищевое отравление, сейчас она уже в сознании!

— А позвонить не могли раньше по ее телефону!! — заорал в трубку Виктор.

— Не было у нее с собой телефона! Я сам спрашивал об этом! Слава Всевышнему, что так обошлось, — Гиршманн перевел дыхание, — ты крепись, сказали, что самое плохое позади…

Одинцов выронил трубку и опустился на пол.

Слезы облегчения стремительно катились у него по щекам…

«Она жива!!»

До начала матча Виктора Одинцова с Патриком Леконтом оставалось три дня, а Симона по-прежнему находилась в столице Англии.

Они перезванивались ежедневно по нескольку раз.

— Меня не отпускают! — жаловалась девушка. — Врачи никак не могут определить, чем же я отравилась!

— Анализ того, что ты ела и пила в том пабе — делали?

— Не знаю, но я слышала, как врачи сказали, что стакан, из которого я пила сок, куда-то пропал.

— Как ты сейчас себя чувствуешь?

— Хорошо, но есть небольшая слабость и головокружение.

— Зачем ты встречалась с Гельфандом? — Виктор не удержался и задал мучавший его вопрос.

— Он попросил меня прийти туда. Сказал, что есть недоработки в программе, и он отдаст мне материалы, указывающие на них.

— Ну и отдал?

— Мы стали разговаривать сначала о другом, а потом я ничего не помню… — тихо прошептала Симона.

— Прости, милая, я не хотел тебя обидеть, — Виктор явственно представил ее лицо в эту секунду.

— Я не обиделась. Это ты прости, что у тебя уже в субботу начинается игра, а я все здесь.

— Люблю тебя.

— И я тоже…

Виктор отрешенно смотрел в угол сцены, пока один деятель за другим забирались на нее к микрофону и произносили торжественные речи по случаю открытия матча Леконт — Одинцов.

Накануне он не спал.

Он мучительно думал — кому же надо было выбить его из душевного равновесия перед таким ответственным соревнованием? И логика с неумолимой ясностью подсказывала: тем, кто заинтересован в его поражении. А именно — французам.

Других объяснений он не находил. Интуиция подсказывала ему, что в этом деле замешан Леня Гельфанд. Но найти программиста и «тряхнуть» на предмет признательного лепета у Виктора не было времени. К тому же он опасался провокации и скандала перед игрой.

С ненавистью глядя на этих деятелей, Одинцов проникся одновременно этим чувством и к Леконту: гладкому брюнету, невысокого роста с синевой на свежевыбритой шее. Тот снисходительно слушал оды в свою честь и слегка кивал головой очередному оратору.

Болельщиков Одинцова в зале практически не было.

Наэлектризованная аудитория требовала одного: победы своего соотечественника! И это сыграло на руку русскому шахматисту: француз, несмотря на свою внешне кажущуюся флегматичность, «перегорел».

Он с первых ходов ринулся в атаку на позиции противника.

Виктор играл самостоятельно, без помощи Симоны:

…«Так… молодец, молодец, как ты хочешь поставить мне мат! Я тебе скоро поставлю кое-что! Ну, давай, что задумался? Или уже видишь издалека мой укол? Я вам покажу, мать вашу — как пытаться выбить меня из колеи! Только спокойно, не торопись просчитывай! Спокойно! Рука, рука!»

И Одинцов левой рукой под столом сдерживал свою правую кисть, стремящуюся сделать быстрый ход. Есть такой «прием» у шахматистов. Когда надо все проверить, если позволяет время, не спешить с импульсивным решением.

Публика восторженно шумела.

Ей казалось, что еще чуть-чуть, и их любимец заматует русского. Зрители не заметили, как в один момент Патрик, разгуливающий по сцене с видом будущего победителя, странно дернул головой и быстрым шагом вернулся на свое место.

Он понял все!

Контрудар, острый, как клинок горца, тонко задуманный издалека, теперь поворачивал течение партии.

Виктор не стал томить француза, и, взглянув на него, сделал намеченный ход.

Леконт побледнел.

В зале наступила тишина. Какой неожиданный оборонительный маневр! Спустя десяток ходов все было кончено…

Французский гроссмейстер, проговорив сквозь зубы короткое: «Сдался», пожал Одинцову руку и покинул сцену.

На вторую партию у Виктора просто не хватило сил. Он опять всю ночь не сомкнул глаз, переживая за Симону. Спал только вечером часа два, после того как вернулся домой после партии.

Леконт провел атаку в своем обычном стиле и сравнял счет.

Париж ликовал!

— Ну, уж нет! — сквозь зубы проговорила Симона, выслушав сообщение в спортивных новостях. — Хватит!

Короткий звонок на бульвар Пого.

— Не надо! Ты еще слаба! — закричал Виктор поздно вечером.

— Делай, как я сказала! Будь готов к встрече со мной! — твердо прозвучал в трубке голос любимой.

Третья партия.

Одинцов передвинул вперед королевскую пешку.

Леконт ответил любимым 1… е7 — е6.

Французская защита.

Публика довольно потирала ладони. Русский выглядел сломленным.

В наушниках тихо прозвучал шепот Симоны:

— Я здесь, мой хороший… Мы снова вместе против них. Дэ два — дэ четыре…

Женевьева сидела в зрительном зале, внимательно наблюдая за лицом Виктора. Она недоуменно приподняла брови, увидев, как повеселел русский во время своего движения пешки на поле d4, словно он изобрел этим давно известным ходом нечто такое, неподвластное уму других людей.

Лицо Одинцова преобразилось, он выпрямил спину, и привычным движением правой ладони пригладил непокорные пряди светлых волос. Женевьева готова была поклясться, что его глаза в эту секунду засветились любовью.

Леконт был разгромлен в тридцать восемь ходов. Его очередная кавалерийская атака была остановлена с небывалой легкостью — русский играл необычно быстро и имел запас времени полтора часа.

Когда соперники обменивались бланками партий, а зал гудел раздраженным ульем, Женевьева подошла вплотную к сцене.

И встретилась глазами с Виктором.

«Да…неужели так?? Точно!.. это она… наверное она! Как же я раньше не догадался! Она — мстит!»

Француженка молча смотрела на желанного мужчину, пытаясь прочесть в его глазах хоть малейший намек на взаимность, небольшую искорку радости от того, что видит ее…

Однако выражение глаз Одинцова становилось все более жестким.

«Он догадывается! Ну, погоди, это для тебя еще не последний сюрприз!» Незримая дуэль взглядов мгновенно прервалась: Женевьева резко повернулась и пошла к выходу из зрительного зала.

…Пальцы Виктора нежно гладили тело девушки. Казалось бы — он знал любой изгиб ее кожи, каждый квадратный сантиметр, каждую складочку, каждое родимое пятнышко.

Но нет.

Он открывал для себя все новое и новое. И теперь будто бы заново, после разлуки, показавшейся вечностью, он смотрел другими глазами на любимую.

— Говори, говори еще… — шептали припухшие губы Симоны, — я улетаю в блаженство, когда слышу такие слова.

И он придумывал новые нежности, ласково называл её смешными прозвищами, говорил о том, как безумно счастлив, что нашел её в этом огромном мире.

Она замирала от восторга. Она была на седьмом небе. Она готова была кричать на весь мир о любви.

Но утром, развернув газетную полосу, почти физически ощутила, как тяжелым небоскребом рушиться на ее счастье фотография в полполосы с кричащим заголовком:

«Русский претендент расслабляется после игры».

И на фото: обнаженный Виктор с голой женщиной, по виду напоминающую проститутку, — на большой постели. Интимные места закрыты черными квадратами. Рядом с мужчиной сверкает обложкой свежий номер ежемесячного шахматного журнала. Что вышел в свет две недели назад. Симона видела его на столе рядом со своим ноутбуком.

Она закрыла глаза и машинально потянулась рукой к стене, чтобы не упасть…

Маршалл медленно вошла в свою квартиру. Окинула взглядом ее. Детали и предметы, такие знакомые, показались чужими.

Ненужными, бессмысленными.

Часы показывали девять утра. Симона физически чувствовала тяжесть нового времени. То, что было до девяти — ушло. А теперь настало новое измерение.

Она боялась войти в спальню и увидеть точно такое же спящее тело, что на фото в газете. Только в одиночестве…

— Поверь мне!! Поверь, моя единственная!! — Виктор тряс девушку за руки, глядя в ее заполненные слезами глаза. — Это все сделано специально!! Неужели ты не понимаешь???

— Но почему… почему…? — всхлипывали дрожащие губы.

— Я ничего не помню! Клянусь тебе всем на свете!! Чем угодно!! Своей дочерью Наташей! Хотя знаю, что этого делать нельзя!! Я очнулся на остановке утром!! А что было за эти несколько часов — я не помню.

— И ты думал, что тебя только ударили и обокрали?

— Конечно!! Я даже не подозревал, что на такое они способны! Это было именно той ночью! И журнал они специально положили рядом, чтобы все видели — это не в далеком прошлом, а именно сейчас!!

— Но зачем, зачем??

— Это для того, чтобы мы расстались! Для того, чтобы выбить меня из равновесия!! Как ты не понимаешь???

— И кто мог сделать такое??

— Не знаю!! Но могу предположить…

— Кто??

— Милая, хорошая моя! Это нельзя ничем доказать, можно только догадываться! Успокойся, прошу тебя, успокойся!

Симона дрожала всем телом.

Ее словно током било от прикосновения рук Виктора. Девушке казалось, что они хранят еще тепло незнакомой женщины, которая там, в той реальной постели касалась его своими пальцами и коленями.

Женевьева задумчиво слушала запись.

Внешне нельзя было сказать, что она испытывает какие-то эмоции.

Но внутри…

Иногда ей казалось, что воля и желание мстить ослабевают настолько, что она готова позвонить Виктору и попросить прощения у него. И тут же ужасной волной накатывала ненависть. В эти секунды в голове женщины порой мелькали мысли криминального характера: убрать Симону. Физически.

«Ну и что я этим добьюсь?» — тут же включалась логика. Потом мелькала мысль, связанная с наставлениями ее родителей — те были набожны и с детства внушали девочке христианские заповеди.

Женевьева ежилась.

Порой она ловила себя на мысли, что стала душевной мазохистской, слушая записи из квартиры удачливой соперницы. Она живо представляла себя на ее месте, и дошло до того, что несколько раз под звуки любви занималась мастурбацией.

— Не сходи с ума! — кричала себе Женевьева спустя полчаса после оргазма и била первое, что попадется под руку: посуду, бутылку вина, или красивую вазу в своей квартире.

После этих вспышек ярости она стала замечать, что соседи как-то по-другому смотрят на нее.

Иногда она плакала по ночам, уткнувшись лицом в подушку.

В эти секунды чувствовала себя самой несчастной женщиной на свете. Виктор Одинцов был первым мужчиной в ее жизни, которого она хотела, но не добилась.

Диапазон настроений, мыслей, ощущений Женевьевы был огромен. И даже ее любовник, темпераментный итальянец Антонио, удивлялся этому разнообразию. Но как только кончался секс, душа женщины погружалась во мрак. Она требовала, желала, надеялась получить одно: Любовь. Но раз за разом не находила нужного отклика, желанного импульса.

И поэтому ожесточалась, черствела, наполнялась отрицательными частицами зла.

— Как как? — вздрогнула Женевьева, услышав реплику Симоны из Лондона. «Делай, как я сказала! Будь готов к встрече со мной».

— Что значит — «будь готов к встрече со мной?» — вслух задумчиво проговорила француженка.

«Странная интонация… С такой не говорят о том, чтобы накрыть на стол, ожидая гостей…Что она означает? Как он должен быть готов к встрече с ней??»

Потом прослушала момент их прихода домой после партии.

«А, кстати, почему я не вижу ее в зрительном зале? Она же не сидит в это время дома или на работе… Но где тогда? В кафе или ресторане каком? Надо спросить у Фите».

И она набрала номер частного детектива.

Через полчаса сыщик был в кабинете Женевьевы.

— Расскажи, чем занималась эта Симона, когда прилетела из Лондона?

— Как обычно, была дома, потом видно, встречала его после игры, — пробормотал Паскаль.

— А почему она отсутствует на партиях? Как думаешь?

— Мне сказал этот… Леня, что шахматисты часто верят в приметы, и нередко оставляют жен дома. Вроде как женщина на корабле у моряков.

— А о чем они говорят по дороге домой? После партий?

— Не знаю, они едут в машине, мы не можем это слышать… — пробормотал Фите, чувствуя, что сейчас последует взрыв ярости со стороны заказчицы.

— А почему? — зловеще проговорила Женевьева. — Почему вы не установили жучки в ее машине?

— Я думал, что будет достаточно той информации, что идет с бульвара Пого, — оправдательным тоном произнес детектив.

— Пока что недостаточно!! — засверкала глазами женщина. — И ваш трюк с проституткой, похоже, стал холостым выстрелом!

— Ну а как же, сейчас такой шум в прессе… скандал…

— Да мне плевать на этот скандал!! — закричала начальник тюрьмы. — Цель, которая поставлена перед вами, недостигнута! Они снова вместе!! Фите злобно подумал: «Против такой любви бессильны все скандалы…», но смолчал, хмуро глядя на вздрагивающие руки француженки.

— Я спрашиваю, что еще вы можете сделать вообще!!

— Поставим и в машину… — ответил сыщик, — только вряд ли что узнаем нового.

— Так надо узнать! Хотя бы информацию о подготовке к игре! Почему я не слышу в записях обсуждения планов на предстоящую партию? Паскаль пожал плечами и промолчал.

«Она совсем свихнулась на этом русском… Пора, чувствую, выходить из дела.»

«Кстати, если удастся добыть сведения о дебютных заготовках Одинцова, то можно сорвать приличный куш с Леконта. Там наверняка будут рады получать такую информацию… Странно, что до сих пор я не слышу обсуждения игры… хотя… тренера, в принципе, у него и нет».

Матч стремительно катился к завершению.

С каждой партией публики в зале было все меньше и меньше: Леконт проигрывал. Газетная шумиха вокруг скандальной фотографии поутихла и в прессе все чаще стали раздаваться нотки восхищения самообладанием русского игрока.

Наконец, наступила последняя партия противостояния. Одинцову достаточно было сделать ничью, чтобы выйти на главный матч — с чемпионом мира.

В зале собрались все друзья Одинцова, игроки команды, незнакомые русские эмигранты. Пришли и самые верные болельщики француза.

Патрик Леконт, сделав двадцать дебютных ходов, вялым голосом произнес:

— Remis?

Одинцов услышал в наушниках возбужденный голос Симоны:

— Можешь согласиться, а можешь двадцать первым — на король аш восемь продолжить конь бэ пять! У тебя решающее преимущество спустя пять ходов!

— Согласен! — Одинцов протянул французу руку, и в зале раздались аплодисменты.

На следующий день состоялось закрытие матча и банкет. Опять были речи, тосты, но не такие торжественные, как в начале его. Победитель терпеливо ждал, когда все это закончится, чтобы получить конверт с чеком и официальное подтверждение о результатах финала претендентов.

Уже перед самым окончанием банкета случился эпизод, на который никто не обратил внимания.

— Мои поздравления! — услышал Виктор знакомый голос.

Он повернул голову.

Женевьева улыбалась бывшему заключенному.

— Спасибо! — кивнул Виктор. — Мне приятно…

— И мне тоже. Тем более, что у тебя остался всего лишь один, главный поединок…

— С чемпионом мира, ты имеешь в виду? — рассеянно спросил русский шахматист. — Я не ошибся?

— Ошибся, — ответила француженка и пошла на выход.

«Что она хотела этим сказать? — недоуменно спросил себя Одинцов. — Так странно смотрела на меня!»

Если бы он знал…

Утром Женевьева сидела за столом в кабинете, перелистывая бумаги, читая свежие газеты. Тихим фоном шелестели магнитофонные записи, принесенные поздно вечером Паскалем Фите. Она почти не обращала внимания на звуки, доносившиеся из маленьких динамиков.

Отдельные реплики, шум движущейся машины, какой-то неясный шепот. Начальник Seine Saint Denis собралась было выйти к заключенным, завтракающим в столовой, как ее внимание привлек вскрик Симоны. Женевьева прислушалась.

Тишина.

«Может, показалось?»

Она встала, потянулась к магнитофону и остановила пленку. Отмотала чуть назад.

Женский, хорошо знакомый голос:

«Можешь согласиться, а можешь двадцать первым — на король аш восемь продолжить конь бэ пять! У тебя решающее преимущество спустя пять ходов!»

Женевьева, как подброшенная катапультой, дернулась, резко вздрогнув, и отошла назад.

Буквально за пять минут перед этим прочла похожий комментарий к последней партии матча Одинцов — Леконт. Сотрудник спортивного отдела, мастер Гийон написал:

«Белые могли на последний ход Леконта королем на аш восемь продолжить давление ходом коня на в5. Но русскому было достаточно ничьей, и он принял её».

Француженка замерла.

Она снова открутила пленку назад, потом еще и еще.

Раз за разом вслушиваясь в голос подруги Одинцова, она лихорадочно метала взгляд на страницу спортивной хроники.

Догадка молнией пронзила ее ум!

Женевьева откинулась в кресле и вытерла платком пот со лба.

«Это… это… фантастика!! Вот почему она никогда не была в зрительном зале!! Она помогает ему играть!! Но как? Неужели???

Точно!!!

Она великолепная программистка, как сказал однажды Гельфанд. И… и…?? Шахматный компьютер?? Или секретная супер-программа?? Скорее второе!! Значит?? Боже, как гениально! И как просто!! Вот почему у него изменилась прическа!! Он стал похож на битла в последний год! И это она говорила из своей машины! Наверняка припаркованной недалеко от места игры! Тааак…

А Фите слушал?? Это важно!! Сейчас узнаю».

И женщина дрожащими руками набрала номер телефона частного детектива.

— Аллё-о! — мужской, сонный голос.

— Паскаль, это я, — стараясь скрыть возбуждение, проговорила Женевьева, — как самочувствие?

— Мерси, хорошо, — пораженный Фите мгновенно проснулся.

«Она спрашивает о моем здоровье?? Это что-то небывалое!»

— Ты записи прослушивал вчерашние? — деланное безразличие в голосе.

— Пардон, мадмуазель, не успел, к сожалению, — нотки оправдания прозвучали для начальницы тюрьмы необыкновенно-желанной музыкой. Как свадебный марш Мендельсона для невесты. Как гимн страны для коронующейся особы.

— Ладно, я уже сама слушаю и снова ничего интересного! — пробурчала женщина. — Аревуар, приятных утренних снов!

— Мерси! — ответил Паскаль и упал головой на подушку.

Он даже близко не мог предположить, что вчера подарил своей заказчице долгожданную жемчужину удачи.

Женевьева стремительно перебирала в голове варианты действий. «Прийти на закрытие матча и в качестве доказательства нечестной игры русского предъявить эту запись?

Нет, вряд ли сработает… Почему? Шум, конечно, поднимется… Но, что я добьюсь этим? Максимум — признают победителем Леконта, Виктора дисквалифицируют. И что? Он разве будет моим? Месть, и ничего больше? И еще неясно — можно ли считать доказательством несколько слов на пленке. Скажут, что повторяла слова комментатора в пресс-центре. И главное — мы незаконно прослушиваем машину и квартиру! Так и самим можно угодить под суд…

Нет… я так не хочу… А как?? Как??»

И она, расхаживая взад-вперед по кабинету, искала выгодный для нее вариант использования козыря, который Провидение вложило в ее руки. Пару раз секретарша пыталась обратиться к ней по поводу посетителей, но начальница рявкала:

— Меня нет!! И не будет!!

Наконец, Женевьева пулей вылетела из кабинета. Блондинка проводила ее взглядом, полным изумления: она никогда не видела «эту мегеру» в таком возбужденно-радостном состоянии.

«Я придумала!! Я нашла безукоризненный вариант! Он наверняка примет мои условия. Потому что деваться ему — некуда!»

* * *

Виктора Одинцова не покидало ощущение тревоги.

Зная Женевьеву, он понимал, что та никогда не говорит ничего не значащие слова.

Он, словно пленку на видео, прокручивал раз за разом их последнюю, короткую встречу. В глазах француженки промелькнуло нечто такое, что заставляло Виктора насторожиться.

Что она задумала на этот раз?

Есть категория женщин, от которых можно ожидать все, что угодно. Женевьева как раз была из этой породы людей.

Но прошла неделя после окончания матча с Леконтом, все было тихо, и Виктор успокоился. Как ни странно, теперь главной проблемой становилось навязчивое внимание к его персоне.

Со всех сторон сыпались предложения дать интервью, телефон Жоржа обрывали президенты клубов, рекламные агенты, деятели культуры, зазывавшие претендента на мировое первенство выступить с лекцией, дать сеансы одновременной игры.

Репортерам шахматных хроник не давали покоя некоторые странности в поведении русского игрока.

Во-первых, он почти никогда не анализировал свои партии вместе с соперником по окончании игры. Просто подписывал бланки, благодарил за игру, вставал и уходил.

Во-вторых, Одинцов никогда не играл в блицтурнирах, когда каждому сопернику отводится всего по пять минут на всю партию.

В третьих, — он не дал ни одного сеанса одновременной игры за последние полтора года. Простые любители шахмат жаждали сразиться с ним за длинным рядом столов, но Виктор с ходу отвергал многочисленные предложения организаторов таких мероприятий.

Одинцов знал, что он может легко дать такие сеансы. Но прекрасно понимал, что к слабеньким игрокам, как правило, незаметно подсаживаются сильные шахматисты. И в спешке, когда он вынужден молниеносно делать ходы, чтобы успеть закончить эти 20–30 партий, он рискует что-то «зевнуть» и, поигрывая, поставить свое «реноме» под сомнение.

— Милая, я хочу поехать вместе с тобой в Италию! — это были первые слова Виктора, когда он, проснувшись, увидел, что Симона уже не спит. Девушка задумчиво-ласково смотрела на его тело, обнаженное до пояса сползшим одеялом.

— В Италию? — улыбнулась девушка. — Куда именно?

— А поедем на машине! Возьмем карту, и по ходу сами будем выбирать маршрут. Например, начнем с Венеции!

— Замечательно… туристами-дикарями как будто, да?

— Да. Будем только вдвоем. И никто не сможет донимать нас звонками, разными предложениями, никто не станет дежурить у подъезда, ожидая, когда мы выйдем из дому. Кстати, что там на улице?

И Виктор, свесив ноги на пол, выскользнул из-под одеяла.

Медленно подошел к окну. Симона смотрела ему вслед, любуясь обнаженной мужской фигурой.

— Так. Сегодня вроде никого нет, замечательно!

И неожиданно для себя напел куплет из песни Высоцкого:

— Только прилетели, сразу сели

«Фишки» все заранее стоят

Фоторепортеры налетели

Все слепят и с толку сбить хотят!

Девушка удивленно приподняла брови:

— Откуда это? Что за песня?

— Эх! Молодо зелено! Это ж Высоцкий! Про шахматный матч на первенство мира. Хочешь послушать дальше?

— Конечно!

И Виктор, знавший наизусть множество вещей гениального барда, продолжил.

Симона, с каждым куплетом посмеивавшаяся все сильнее и сильнее, в конце уже просто хохотала: Виктор прекрасно подражал интонациям автора.

— Выпало ходить ему, задире

Говорят, он белыми мастак

Сделал ход с е два на е четыре

Что-то мне знакомое, так так…

Когда Одинцов закончил, девушка, отсмеявшись, задумчиво произнесла:

— А ведь мы чем-то похожи на главного героя этой песни…

— Ну, допустим, я все же умею играть, — возразил Виктор.

— Да, но программа сильнее тебя…

— Конечно. Она, я уверен, сильнее и чемпиона мира.

— И что потом? — они посмотрели друг другу в глаза.

— Не знаю. Давай, не будем пока об этом. Мы же договаривались, милая…

Симона отчаянно визжала, когда они вместе падали вниз, сидя на огромном резиновом круге в итальянском аквапарке под названием «Аквафан». Водяные брызги били в лицо, залетая в ноздри, где-то внутри поднималась незримая волна, а душа, казалось, улетала вниз, в пятки.

— Да, высоковато! — смеялся Виктор, оглядываясь на гладкую, почти отвесную стену высотой с пятиэтажный дом, с которой скользили вниз посетители парка.

Аквапарк находится недалеко от курортного местечка под названием «Римини», что на берегу Адриатического моря.

А за несколько дней до этого путешественники пересекли Италию с запада на восток, объехали стороной Милан и к вечеру прибыли в Венецию.

— Ура! — захлопала в ладоши девушка, когда их машина, мчась по изгибающемуся вправо большому повороту с основной трассы, миновала указатель с волшебным названием старинного города.

— Никогда не думал, что этот мост такой большой! — воскликнул Виктор, глядя на приближающиеся очертания Венеции: справа и слева была вода, когда-то давно залившая сушу.

Три дня они гуляли по узким улочкам, наслаждаясь одиночеством вдвоем. Лишь несколько раз Одинцова узнали русские туристы, попросив автограф.

Гондольер с понимающей улыбкой смотрел на красивую пару, целующуюся в его в лодке. Он повидал много на своем веку. Именно они, гондольеры Венеции, больше всех в мире смотрят на чужое счастье. Ежедневно, почти ежечасно.

Виктор отрывался от губ Симоны, смотрел на загрубевшее от ветра лицо итальянца, который невозмутимо греб веслом.

«Что он думает о нас? Быть может — ничего. Он привык. Сколько здесь пар, приехавших посмотреть на этот чудо город! В следующий раз обязательно будем в Венеции на знаменитом февральском карнавале…»

— Ну, ты, штурман тоже мне! — смеялся Виктор, когда Симона озадаченно смотрела на дорожную карту. — Завела, понимаешь меня, как Иван Сусанин!

Они сбились с намеченного маршрута, проскочив, видимо, нужный поворот. Девушка водила пальчиком по атласу, потом поднимала голову, смотрела на дорожные указатели и снова углублялась в карту.

— Ничего, все пути ведут в Рим! — подбадривал ее Одинцов. — Мы пойдем другим путем!

— Издеваешься, да? — надула губки спутница. — Это ты виноват, что промчался мимо поворота на автобан!

— Конечно я! У женщин всегда виновен мужчина! — хохотал Одинцов. — Нам нужно извиниться, если знаешь, что прав в споре с ними!

— Естественно, именно так! — с вызовом ответила красавица.

Дорога петляла между невысоких гор, то поднималась, то опускалась, путешественники час назад «ушли» вглубь Италии, уезжая все дальше от Адриатического моря.

— Как красиво! — восхищалась Симона и щелкала затвором фотоаппарата. — Просто прелесть эти маленькие деревушки!

В Рим они прибыли поздно вечером.

Чуть покружившись по центру Вечного города, нашли небольшую, уютную гостиницу.

— Где-то я вас видел? — произнес пожилой итальянец, выдавая Одинцову ключи от номера. — Вы не играете во втором дивизионе в футбол?

— Играет, играет! — засмеялась Симона. — На воротах стоит!

— О! Я не ошибся! У меня, знаете ли, профессиональная память болельщика! — горделиво поднял голову портье. — Но почему вы так плохо говорите на итальянском?

Вопрос был адресован девушке.

— Мы, знаете ли, русские — улыбнулась она.

У итальянца удивленно приподнялись брови.

— Русские? И как фамилия вашего спутника?

— Одинцов.

— Вспомнил! — хлопнул себя по лбу болельщик, — Но он не играет в футбол… а в эти… шахматы… да?

— Точно! — засмеялась красавица. — Но в перерывах между матчами любит стоять в воротах!

И влюбленная пара, подхватив чемодан и дорожную сумку, поднялась на лифте в свой номер.

— Что-то мы сегодня слишком веселые, не к добру, есть такая примета! — задумчиво произнес Виктор, когда он, усталый, не раздеваясь, прилег на широкую кровать.

— Ерунда! Не верь во всякие дурацкие приметы! — воскликнула девушка. — А иди ты лучше прими ванную с дороги!

Они не знали, что в этот момент Женевьева внимательно изучив условия, регламент и правила предстоящего матча Одинцова с чемпионом мира, опубликованные в спортивной хронике, радостно закружилась по своей квартире.

Она окончательно усовершенствовала свой план, и теперь отчетливо понимала — ему никуда не деться! Он примет ее ультиматум! Он будет ее мужчиной!!

Рим предстал перед ними во всем великолепии.

Золотистое, нежаркое сентябрьское солнце нежно грело кожу с голубого итальянского неба, небольшой ветерок разгонял обычный смог над огромным городом.

Они бродили по всем известным местам, фотографировались вместе с «гладиаторами» — хитрющими мужичками, одетыми в форму римских легионеров, с мечами в руках, любовались величием собора Святого Петра, Пантеона, бесценными картинами в музее Ватикана.

— Ой! Какая острая эта «пеперонни»! — засмеялась Симона, отведав настоящей итальянской пиццы в гостиничном ресторане. — Все горит во рту!

— За тебя! — Виктор поднял бокал с красным вином.

— И за тебя тоже, — ответили карие глаза, — я иногда боюсь…

— Что боишься? — удивился мужчина.

— Я боюсь, что это счастье может внезапно закончиться. У меня появилось предчувствие.

— Какое предчувствие? Я тебя люблю, вот и все! Мне больше ничего не надо! — встревожено произнес Одинцов. — Почему тебе пришли в голову такие мысли?

— Я сегодня видела странный сон, — задумчиво произнесла Симона.

— Какой сон?

— Будто передо мной закрывают ворота в город. А там, я знаю, живешь ты.

— И что?

— Город огромный, богатый, шумный. Я пытаюсь пройти через эти ворота, но меня не пускают…они закрываются, и я ничего не могу поделать. Не могу попасть к тебе.

— И чем заканчивается сон?

— Тем, что ты почему-то весь ободранный, грязный, выползаешь из-под этих ворот, и я плачу, глядя на тебя.

— Вот почему ты такая была сегодня утром! И глаза, я заметил, чуть покрасневшие…

Девушка молчала, водя пальцем по скатерти стола.

— Брось думать о плохом! Это все предрассудки! — убежденно заговорил мужчина. — Я тебя люблю! Понимаешь?

— Да… — тихо ответила Симона, — понимаю. Но вдруг ты выиграешь звание чемпиона мира и…

— И что? — расширились глаза у Виктора.

— А часто бывает. Человек доходит до какой-то вершины и меняется. Забываются старые друзья, изменяются привычки, вокруг столько людей разных, красавиц богемных, гламурных, светское общество. Вот уже тебя узнают на улицах даже в чужой стране. А что будет потом? Ты уже не сможешь принадлежать ни себе, ни, тем более, — мне…

Виктор взял в руку кисть девушки:

— Забудь про сон. Мы будем вместе. В любом случае. Ты меня не собираешься бросать?

— Нет.

— Ты поверила мне, что на фото в газете я был без сознания?

— Да.

— Вот и все. Мы доверяем друг другу, это главное.

— Но она…

— Кто?

— Эта Женевьева. Ты мне говорил, она добивается тебя…

— Ну и что? Тебя тоже Гельфанд добивался, и что же?

— Большая разница.

— В чем?

— Ты мужчина, а она красивая женщина…

— А в твоем случае?

— Не сравнивай. Тот просто ничтожество в сравнении с этой француженкой. Я видела ее лицо, глаза, она очень властная, волевая и…

— И что?

— Не знаю. Но мне становится тревожно, когда я вспоминаю ее. Я помню, как она смотрела на тебя во время закрытия матча. И что-то сказала в конце, ты чуть изменился в лице.

— Разве?

— Да. И до сих пор не рассказал мне об этом разговоре.

— Ах ты, ревнивая моя! — засмеялся Виктор и обнял девушку. — Она просто поздравила меня с победой…

— Не может быть, что только это!

— Почему ты так думаешь? — мужчина вплотную придвинул лицо к каштановым волосам: в темных вишнях глаз Симоны еле заметной дымкой застыла обида.

— Интуиция подсказывает…

— Ох уж — эта женская интуиция! — рассмеялся Одинцов, откинувшись назад. — Ревнивая, подозрительная и мнительная! Всё! Идем смотреть Колизей!

— С удовольствием! — воскликнула девушка.

И они пошли на выход, сопровождаемые оценивающими взглядами знойных итальянских мужчин и женщин.

* * *

Переговоры об условиях игры с чемпионом мира, вначале зашедшие в тупик из-за высоких финансовых требований к организаторам со стороны противника Одинцова, успешно разрешились. Как только Виктор приехал в Москву и согласился с тем, что в случае поражения участник получает полтора миллиона долларов, а победитель три миллиона. Первая половина матч должна проходить в центре российской столицы, в концертном зале Чайковского. Вторая, по договоренности с главным спонсором поединка, крупной немецкой фирмой, — в Берлине… Будущий соперник Одинцова сидел по правую руку от председателя шахматной федерации России, бросая из под густых бровей испепеляющие взгляды. Он привык подавлять волю противника перед игрой. Его тяжелого характера боялись организаторы, судьи, и сами шахматисты. Противники по очереди отвечали на вопросы журналистов.

— Как вы оцениваете свои шансы?

— Однозначно, как всегда, — уверенно ответил чемпион мира.

Зал застыл в ожидании ответа претендента.

— Оцениваю оптимистично.

Чемпион едва заметно хмыкнул.

— Чем вы можете объяснить невероятный взлет малоизвестного шахматиста, вашего соперника?

— Я думаю, он знает это лучше меня, — кивнул в сторону Виктора чемпион.

— Хорошей игрой в шахматы.

— Вы сыграли всего одну партию между собой. Она закончилась вничью по вашему предложению. Будет ли в матче длинная ничейная серия?

— Не будет. Игра пойдет до последней пешки! — ответил чемпион.

— Вы женаты?

— Да.

— А Вы? — спросили претендента.

— Нет, — ответил Виктор, — но у меня есть любимая женщина.

Женевьева закусила губу:

«Будет другая!»

— Почему Вы никогда не играете «блиц» и не даете сеансы одновременной игры? — задал вопрос Алик Сношаль.

— У меня нет пока на это времени…

— Нехорошо, на женщину время есть, а на любителей древней игры — нет! — злорадно заключил журналист.

— Каждому свое.

— Выходит, Вы большой любитель женщин? — не унимался Алик.

— Да, любитель. Приятно слышать такое от профессионала!

Зал грохнул.

Чемпион тоже не удержался и загоготал своим баритоном. Он недолюбливал журналистов-хамелеонов, меняющих свои симпатии по ходу изменения соотношений сил на шахматном Олимпе.

Обстановка разрядилась.

Ответив еще на два десятка вопросов, противники покинули конференц-зал.

Чемпион мира тяжелым взглядом проводил великолепно выглядевшую Симону, которая, взяв Виктора под руку, мило улыбалась вспышкам фоторепортеров.

Они медленно пошли по тротуару, девушка хотела прогуляться по вечерней Москве.

— Хороша Маша… — процедил сквозь зубы помощник чемпиона, — перед матчем с Леконтом французы создали ему некоторые проблемы. Ходят самые разные слухи об этом…

— Заткнись, я и так выиграю у него! — злобно проговорил тот. — Мне она понравилась! Жаль, что отменили древний обычай: победитель получает всё!

— Так еще не вечер! — подобострастно улыбнулся помощник.

— Конечно! — ответил лучший игрок планеты и сел на заднее сидение черного шестисотого «Мерседеса». — Поехали!

Когда машина поравнялась с гуляющей парочкой, чемпион вновь внимательно посмотрел на стройную фигуру девушки и что-то тихо пробормотал сквозь зубы.

— Что? — вскинулся его помощник-телохранитель.

— Ничего, — ответил гроссмейстер и прикрыл глаза.

Ему не давали покоя две мысли.

Первая: подруга Одинцова намного привлекательнее его жены.

Вторая: почему у этого выскочки нет профессиональной команды помощников?

Когда «Мерседес» подрулил к дому, чемпион молча сидел в машине целых две минуты. Потом негромко произнес, обращаясь к бывшему сотруднику госбезопасности:

— Проверишь по своим каналам информацию об этой парочке. Проследи за ними. Полетишь в Париж. Ты хорошо знаешь этот город, не так ли? Помощник кивнул. Он в свое время работал в столице Франции под прикрытием дипломатического статуса.

Лучший игрок мира продолжил:

— Контакты, общение, помощники, пристрастия. Особое внимание удели его бабе. И, главное, — операция «Троян». В общем, — сам понимаешь. О расходах не беспокойся. Всё.

Владимир Быстрицкий, бывший майор контрразведки, снова кивнул. По многозначительным паузам между предложениями шефа он понял: надо «рыть землю», но добыть сведения о претенденте. И желательно — компрометирующие.

Но это лишь небольшая часть поставленной перед ним задачи.

До начала матча оставалось два месяца.

Виктор с Симоной прилетели в Париж. Несмотря на свой статус, Одинцов продолжал играть за клуб Жоржа Гиршманна. Его каждый приезд на матчи команда встречала аплодисментами. И, как обычно, после игры все ехали в Le Komarov на встречу с полюбившейся русской кухней. Хозяин ресторана, обалдевший от счастья (какая реклама!), вместе с Терезой ухаживал за желанными гостями.

Парижане, прослышавшие о пристрастии претендента, охотно посещали заведение, и дела Комарова резко пошли в гору.

Цыган Миша хвастался друзьям, что пьет вместе с «самим» Одинцовым, и тот щедро платит за заказанные ему мелодии.

Юрок, Колян и их компания орали от восторга, встречая «кореша». Матильда завистливо поглядывала на счастливую Симону, вздыхала и каждый раз напивалась. После чего Патрик Фиве, второй номер команды, с трудом дотаскивал ее до дому.

Стол команды Одинцова ломился от вин: красноярцы щедро слали им подарки.

В один момент шумного, веселого застолья к Виктору подошел официант, и, наклонившись, что-то прошептал ему на ухо.

— Сейчас, я на минуту, — улыбнулся Одинцов, — позвали меня, наверное, хотят автограф.

Он подошел к выходу из ресторана и, словно натолкнувшись на внезапное препятствие, резко остановился.

На него смотрело знакомое лицо, но в первую секунду Виктор не смог вспомнить, где видел его в последний раз.

— Привет, претендент! — усталые глаза улыбнулись, и в голове Одинцова всплыл удивленный вопрос, заданный этим человеком в шахматном клубе мадам Шодэ: «Ты принял чек у араба?»

— Здравствуй, Яша! Как поживаешь?

— Нормально.

Бывший чемпион Москвы Яков Бурей внимательно рассматривал молодого гроссмейстера. Он, как и все местные игроки, был потрясен стремительным взлетом малоизвестного шахматиста. То, к чему другие безуспешно стремятся десятилетиями, у Одинцова получилось невероятно быстро. Такие вещи неизбежно накладывают отпечаток на психику неудачников.

— Присаживайся! — Яша кивнул на свободный стул. — Есть небольшой, но важный разговор.

Виктор сел, положив руки на колени.

Пожилой гроссмейстер поднес ко рту кружку с пивом, сделал несколько глотков, и, поставив ее на место, вытер указательным пальцем правой руки мокрые губы.

Взгляд Виктора непроизвольно упал на старенький пиджак Бурея.

— Да. да…, не удивляйся, потрепала меня жизнь! — с усмешкой произнес бывший чемпион Москвы. — Не сумел я ухватить птицу Счастья за хвост! Одинцов молчал.

Он знал, что большинство игроков, занимающихся в жизни только шахматами, на склоне лет испытывают большие материальные трудности. Бурей принадлежал к их числу.

— Перейду сразу к сути, — начал Яков, — скажи мне, пожалуйста, разве нормально, что у претендента на звание чемпиона мира — нет помощников?

Виктор поморщился, вспомнив похожие вопросы на пресс-конференции в Москве. Он уже подумывал пригласить для виду какого-нибудь знакомого игрока, того же Патрика Фиве, например, но как-то забывал об этом.

— Да, я считаю это не совсем нормальным, — ответил Одинцов, уже догадываясь, куда клонит Яша.

— Конечно! Ты один не способен вынести такую нагрузку! Многие удивляются, как ты дошел до главного матча, по сути, в одиночку?

Молодой гроссмейстер усмехнулся:

— Мне почему-то никто не предлагал свою помощь. А я не привык навязываться…

Бурей продолжал:

— Короче, Виктор! Ты знаешь мою биографию, надеюсь. Я уже помогал претенденту на звание чемпиона мира. Помнишь Аргентину, и тот сумасшедший матч?

Одинцов кивнул.

Яша считался ходячей шахматной энциклопедией, обладал потрясающей памятью, глубокими знаниями дебютов, и не раз приглашался в команды помощников.

— Я предлагаю тебе свою поддержку! — торжественно произнес Бурей и, подняв кружку, снова сделал несколько глотков. — Уверен, ты останешься доволен моей работой!

Виктор размышлял.

С одной стороны, Яша мог многое рассказать ему о противнике в главном матче. Бурей даже написал на французском языке небольшую книжку о чемпионе мира, и, судя по отзывам, очень неплохую.

С другой, — присутствие постороннего могло сковывать. Он и Симона должны были вести себя крайне осторожно, чтобы ни единым словом, а тем более — действием не выдать свою тайну.

— В чем она будет заключаться, — твоя помощь? — спросил Виктор.

Яков удивленно пожал плечами.

— Неужели не в курсе? Подготовка дебютного репертуара — это главное! И анализ отложенных позиций.

— На каких условиях?

Бурей хитро прищурился и ответил вопросом на вопрос:

— А ты разве не знаешь?

Одинцов задумчиво посмотрел поверх головы пожилого гроссмейстера, словно там кто-то подсказывал ему ответ.

Яша с недоумением обернулся.

За последним столиком сидели две молодые девушки и о чем-то увлеченно спорили.

Бурей прислушался.

— Так ты подай на него в суд! — возмущалась Ирка. — Где это видано, чтобы при живой жене муж приводил в дом любовниц! Здесь по закону можно добиться развода в таком случае! И раздела имущества!

— Да как я подам? — кипятилась Любка. — У меня же денег — ни копья! Кредитную карточку не дает, где я их возьму?

— Да заведи любовника! Ты что, себя на помойке нашла? Сколько раз видела, как на тебя мужики пялятся! И заговаривают с тобой! А ты как всегда — в кусты!

— Не могу я так, — с горечью произнесла русская, — я все ж замужняя…

— Ну и дура! Вот, смотри! — блондинка кивнула в сторону шумного столика красноярцев. — Какие парни гуляют! Подошла, попросила прикурить, и познакомилась!

— Да ну их! С такими сразу в постель в первую же ночь надо… Не могу я так, — повторила Любка.

По лицу Яши разлилась ухмылка:

— Наши… Сколько я видел их здесь! И у всех почти одна и та же история.

— Какая история? — переспросил Одинцов.

— Выскочат замуж за первого попавшего французика, думают, счастье ухватили большое. А потом плачут, страдают и жалуются друг другу, что ошиблись. Как правило, не знают законов страны, своих прав, и становятся просто бесплатной домашней прислугой. С дополнительными секс-услугами…

И Бурей тихо засмеялся, обнажив прокуренные зубы.

— Так. Что я должен знать, на каких условиях? — вернулся к начатой теме Одинцов.

— Общепринятая норма такая: секунданты получают определенный процент от приза по окончании матча. Обычно десять. Но я готов с тобой работать и за пять.

— Почему?

— Уж больно ты мне нравишься, Одинцов! — хитро прищурился Яков. — Твоя манера игры и вообще… — засаленный рукав сделал в воздухе замысловатое движение, — мы же с тобой земляки, как никак!

Виктор чуть поморщился.

Он не любил эмигрантов, которые вспоминают свою Родину добрым словом только тогда, когда им это выгодно.

— Я подумаю, хорошо? И потом позвоню.

— Конечно! Вот мои координаты! — Бурей проворно сунул руку во внутренний карман и достал визитку. — Когда ждать ответа?

— На этой неделе. До свидания! — и Одинцов вернулся к своему столику в глубине ресторана Le Komarov.

— Если ты считаешь, что это необходимо, то надо соглашаться! — Симона, подперев ладонью подбородок, задумчиво смотрела на Виктора. Они только что вернулись с вечеринки домой, и Одинцов рассказал ей про предложение Бурея.

— Понимаешь, присутствие квалифицированных помощников всегда являлось нормой. А если игрок в одиночку сражается против целого штаба противника по матчу на первенство мира, — это выглядит очень подозрительно…

— Я понимаю. Но ты хорошо знаешь этого Яшу? — спросила девушка.

— Да я, в принципе, ни с кем хорошо не знаком из игроков. Так… обычно перебрасываемся несколькими словами на турнирах и всё. Шахматисты, как правило, — очень эгоистичный народ, одни индивидуальности кругом. Почти каждый считает себя лучше других… Уж такова наша планида, так сказать.

— Понятно, — тихо засмеялась Симона, — и ты тоже ведь эгоист еще тот!

— Почему это? — удивленно посмотрел на нее Виктор.

— А потому! — кокетливый наклон головы в сторону.

— Не понял… — растерянно произнес мужчина.

— А ты подумай!

Одинцов молча смотрел в смеющиеся глаза подруги.

— Ну, подумал. Не вижу себя эгоистом. Теперь твоя очередь рассказывать, в чем дело?

— А вот скажи ты, мой милый, когда в последний раз признавался мне в любви? — озорные искорки прыгали в глазах красавицы.

Виктор ошеломленно провел пятерней по волосам, откидывая белокурые пряди назад.

— Ну… недели две назад, — неуверенно произнес он, — а что?

— А то, что женщина любит, когда это ей говорят ежедневно! — Симона резко встала из-за кухонного стола и, ловко увернувшись от рук мужчины, быстро прошла в гостиную.

— Понятно! — рассмеялся Виктор. — Прости, дорогая, я с этим матчем совсем выбился из колеи. Про всё забыл. Ну, куда же ты!? Постой, я буду объясняться с тобой!

Смех. Тихий шепот. Шелест одежды. Приглушенные восклицания счастливой Симоны.

— А ты, видимо, на самом деле очень неплох в постели… — задумчиво прошептала Женевьева, снимая наушники, — ничего, скоро будешь признаваться и мне в любви. Как миленький! Иначе…

Спустя два дня Виктор набрал номер Якова Бурея.

— Алло! Это Одинцов. Я согласен. Приезжайте в ресторан на Saint Lazare во вторник вечером. К десяти. Там и обговорим все условия.

Владимир Быстрицкий уже вторую неделю ежедневно навещал ресторан Комарова. К подобным посетителям здесь давно привыкли. Люди, обнаружив в Париже маленький островок, чем-то напоминавший им Россию, часто приходили сюда. Просто посидеть, почитать газету за чашкой кофе или бокалом пива, поговорить на родном языке, послушать других. Мужчина был мрачен.

Он ни на йоту не продвинулся в своем тайном задании. Подслушивающие жучки, которые он прилепил к столам, где обычно располагалась команда Жоржа Гиршманна, не дали результатов. Слушая записи в своем гостиничном номере, бывший кагэбист тихо матерился: многие слова заглушал визгливый цыганский оркестр.

Обычная праздная болтовня, ничего существенного. Владимир понимал, что шансов найти какой либо компромат на претендента ничтожно мал. Задушевная беседа с бывшей женой шахматиста — Лизой, которую он организовал в Москве перед вылетом в Париж, — также закончилась «пшиком». Та лишь злобно бубнила, какой Одинцов негодяй, что бросил ее с дочкой в тот момент, как стал хорошо играть и зарабатывать большие деньги.

Между тем чемпион мира названивал раз в три дня, требуя краткого отчета. Майор отделывался общими фразами, что приводило его шефа в дикую ярость.

— Кто на него работает! Узнай и проследи! Не может быть, чтобы из этой захудалой команды Гиршманна могли оказывать ему существенную помощь!! Наверняка в матче с Леконтом какая то сволочь натаскивала его в дебютном отношении! Слишком грамотно и быстро он разыгрывал схемы! Понял??

— Понял, — хмуро отвечал Быстрицкий. — Постараюсь выяснить.

Он сам когда то увлекался игрой, дошел до кандидата в мастера, но служба в контрразведке отнимала все время, и он забросил шахматы.

Потом приятель случайно познакомил его с одним из помощников чемпиона, а тот, в свою очередь, порекомендовал Быстрицкого в качестве опытного во всех отношениях «бойца невидимого фронта».

Так Владимир попал в команду лучшего гроссмейстера планеты.

— Не угостите сигареткой? — раздался сзади знакомый баритон. Быстрицкий обернулся.

На него вопрошающе-подобострастно взирал цыган Миша, чуть наклонившись вперед. Красная в белый горошек рубаха была расстегнута на три верхние пуговицы, обнажая волосатую грудь.

Черные блестящие сапоги резко пахли гуталином. Широкие брюки не первой свежести были подпоясаны кожаным ремнем.

Майор поморщился, достал пачку сигарет и встряхнул ее.

Миша ловко выхватил за фильтр одну из них и воскликнул:

— Премного благодарен!

Чиркнул зажигалкой, закурил.

— Давно здесь пиликаешь? — спросил бывший кагэбист, глядя в угол ресторана на двух разбитных девиц, потягивающих коктейли из длинных бокалов.

— Давненько! — услужливо кивнул цыган. — А Вы, гляжу, новичок в наших краях. Верно?

— Допустим, — ответил Быстрицкий и тоже закурил, — присаживайся! Взглянув на официантку, приказал:

— Два пива сюда!

Та кивнула и направилась к бару.

— Тереза! Мне «Хольстен»! — крикнул вдогонку Миша.

Спустя минуту полька аккуратно поставила перед мужчинами две длинные кружки с янтарной жидкостью.

— Ну, давай, земляк! За знакомство! — Быстрицкий приподнял пиво и подмигнул музыканту. Миша, опасливо покосившись на служебный выход, быстро опустошил свою долю.

Заговорили о пустяках.

В ресторане был «мертвый час», когда обеденное время закончилось, и посетителей практически не было.

Потом Быстрицкий заказал еще пива, закуски, и цыган с каждой минутой становился все словоохотливее.

Незаметно разговор перешел к местной знаменитости, посещающей ресторан.

— А с кем он здесь общается, в основном? — спросил бывший кагэбист.

— Со своими, как правило. Из команды, — ответил Миша, с причмокиванием посасывая хвост вяленой рыбы.

— И всё?

— Да нет… Вот недавно он беседовал тет-а-тет с каким-то мужиком пожилым. Вон за тем столиком! — Миша кивнул в сторону девчонок. — И разговор, по-моему, серьезный был…

— Почему ты так считаешь? — напрягся Быстрицкий.

— Одинцов все время задумывался, прежде чем ответить. Обычно он быстро говорит, а с тем мужиком словно воды в рот набрал… И в конце встречи взял у него визитку.

— Понятно. Ты здесь все время работаешь?

— Конечно! Каждый день! Без продыху! — пожаловался цыган.

— Бывает, — улыбнулся майор, — ты мне, добрый человек, позвони, если увидишь в ресторане этого старпера. Хорошо? Не в службу, а в дружбу!

И Быстрицкий быстрым движением придвинул банкноту к краю стола, в который упирался живот музыканта.

— Хорошо… — Миша опасливо повертел головой по сторонам, — а Ваш телефон…

— Запиши на свой мобильный! Имеется у тебя?

— Конечно.

Цыган выудил из широкого кармана аппарат, записал продиктованные цифры и вопросительно взглянул на благодетеля.

— Меня Володя звать! — протянул ему руку майор.

— Миша! — цыган ответно растопырил блестевшие от вяленой рыбы пальцы.

— На, вытри руку! — брезгливо поморщился Быстрицкий, протягивая собеседнику белую салфетку.

«С поганой овцы хоть шерсти клок, — подумал бывший кагэбист, — может, накопаю что-то, заслуживающее внимания».

Он не ошибся.

Очередная вечеринка по случаю успешного окончания матча команды Гиршманна была в самом разгаре, когда в ресторан вошел Яков Бурей. Он сел за свободный столик и огляделся по сторонам.

Никто, кроме солиста на эстрадных подмостках, не обращал внимания на потрепанного жизнью игрока.

Когда смолкла музыка, Миша пулей влетел в гримерную комнатку и торопливо набрал номер нового знакомого.

Спустя двадцать минут Быстрицкий сидел за стойкой бара, неспешно потягивая пиво и внимательно наблюдая за пожилым шахматистом.

Яша подозвал к себе Терезу.

— Мне еще пятьдесят грамм водки. И позовите, пожалуйста, Одинцова. Знаете его?

Полька кивнула и удалилась.

Через минуту Виктор сел напротив Бурея и посмотрел на часы.

— Здравствуй. Минута в минуту пришел.

— Да нет, чуть пораньше… — усмехнулся Яша, — просто никто из вашей компании на меня внимания не обращает.

— Так в десять же договаривались!

— Верно, но могли бы и… Ой!

Ветеран вскрикнул.

На него неловко навалился плечом подвыпивший посетитель, проходя рядом со столиком. Пиво из кружки при этом расплескалось, и несколько капель попали на рукав пиджака Бурея.

— Пардон! Пардон! — с легким акцентом произнес незнакомец. И, выхватив из пластмассовой вазочки пару бумажных салфеток, принялся вытирать разлившееся по столу пиво.

Потом опустился на колено и просушил маленькую лужу у ножки стола.

— Да ладно Вам, месье! — воскликнул Яша. — Официантки уберут!

— Пардон, пардон! — откланялся Быстрицкий, пятясь к стойке бара.

Там он быстро допил пиво, оставил деньги и вышел на улицу.

Цыганский оркестр ушел на перерыв, поэтому жучок работал отменно. Весь деловой разговор Одинцова с Буреем, от первого слова до последнего, был записан и позже дважды прослушан майором в гостиничном номере.

* * *

— А я завтра должна улетать в Лондон! — карие глаза Симоны с легкой грустью смотрели на Виктора. — Шеф вызывает, говорит, что есть срочная работа!

— И надолго?

— Не знаю. Но по голосу чувствую, что он чем-то недоволен. Наверное, раздражают его мои частые поездки с тобой.

— Откуда ему известно о них? — спросил Одинцов.

— Наверное, мои коллеги уже доложили, — чуть нахмурила брови красавица, — не живется им спокойно, вечная людская зависть!

— Это верно… — усмехнулся Виктор, вспомнив вчерашний разговор с Буреем. Как только он согласился взять его в помощники, так Яша стал выдвигать одно условие за другим. Обговаривал всё до мелочей, вплоть — в каком номере отеля должен жить во время матча и сколько иметь карманных денег в день на расходы.

Они, обнявшись, лежали в спальне. Испытывая необыкновенное ощущение тепла, которое излучает тело самого родного, дорогого человека. Эти невидимые потоки любви трудно спутать с чем-либо иным.

Со временем они, конечно, слабеют, становятся другими, но вот такие минуты навсегда врезаются в память.

— Ты так дорог мне… — Симона положила голову на грудь Виктору, — даже не хочется расставаться с тобой ни на минуту.

Мужчина погладил рукой пышные каштановые волосы возлюбленной. Та закрыла глаза, улыбаясь своим мыслям.

— У меня есть странное ощущение, — задумчиво проговорил Одинцов. Симона подняла голову:

— Какое?

— Я чувствую, как будто кто-то постоянно следит за нами… У тебя такого нет?

Девушка задумалась.

— Нет, вряд ли. Хотя мне позавчера приснился странный сон.

— Опять сон? Как в Италии? О чем?

Симона кивнула головой и тихо произнесла:

— Как будто мы с тобой плывем на яхте в большом море, по-моему, рядом с Ниццей. И я вижу под водой огромную серую тень… Словно подводная лодка преследует нас.

Виктор заглянул в глаза Симоне.

— И что?

— Потом эта лодка будто взорвалась. Мы чуть не упали за борт, а вокруг всплыло много рыбы, и почему-то зеленые бумажки, похожие на доллары.

— Надо же, как у тебя работает подсознание! — засмеялся Одинцов и крепче прижал ладонью плечо девушки. — Значит, мы с тобой взорвем весь шахматный мир и потом уедем в кругосветное путешествие!

— Ты фантазер! — улыбнулась Симона. Потом взглянула на часы и воскликнула:

— Мне пора на встречу в фирму Sagem! Не дай Бог, пробка будет по дороге, заболталась я с тобой!

На следующий день Одинцов, проводив в аэропорт Симону, поехал в клуб мадам Шодэ. Там они договорились провести первую встречу с Яковом Буреем, чтобы обсудить круг вопросов, которые интересуют претендента.

— Ты играешь дебюты, досконально им изученные! — с ходу заявил Яша.

— Что, если нам попытаться изменить репертуар? Хотя бы частично?

— Например? — Виктор внимательно посмотрел на своего помощника.

— Вот смотри… Ты черными играешь «сицилианку». И он — тоже. Всю жизнь. Познания чемпиона в ней, я думаю, гораздо больше твоих…

— Ты уверен? — усмехнулся Одинцов.

«Знал бы он, сколько миллионов вариантов хранятся в электронной памяти «СиМы», — весело подумал Виктор.

— Уверен! — вытаращив и без того выпуклые глаза, выпалил Бурей. — Он не одну уже книгу выпустил по этому дебюту!

— Ну и что? Игра не заканчивается в самом начале, — возразил Одинцов.

— Вот с ним как раз и заканчивается! — эмоционально воскликнул Яша. — Если прихватит какой-нибудь новинкой-разработкой, — пиши пропало! До эндшпиля не дотянешь, заклюёт в миттеле[41]!

— Ну, это мы еще посмотрим! — снова засмеялся претендент. — Просто с ним нужно играть так, словно это не чемпион, которого все боятся, а один из равных тебе. Вот и всё.

— Легко сказать, — пробурчал Яша, — трудно сделать. Я сколько видел, как перед ним пасовали самые закаленные турнирные бойцы! Матч на первенство мира — это совсем другая штука! Испытание нервов, прежде всего! У кого они крепче, тот и выигрывает!

— Я думаю, у меня они будут покрепче! — Одинцов развеселился, вспомнив, какие «нервы» имеются у железной электронной машины.

— Посмотрим… посмотрим… — недовольно пробурчал Бурей. Ему не нравилась самоуверенность русского игрока. Ему вообще не нравился Одинцов. В некоторые моменты Яша признавался себе, что люто ненавидит этого выскочку. Но жажда срубить приличный куш пересиливала все эти эмоции, и он умело гасил их, прятал вовнутрь.

— Итак. Что ты предлагаешь? — Виктор внимательно посмотрел на секунданта.

— Предлагаю черными на е четыре — французскую защиту. Ты иногда играл ее, я видел.

— Да, было дело. Но не слишком пассивно будет выглядеть этот дебют?

— Ничего. В самый раз. Тебе главное — лишить его основного козыря. А именно: умения разыгрывать динамичные позиции. Которых в «сицилианской» — тьма. А здесь, во «французской», гораздо больше статики. Понимаешь?

— Возможно… — задумчиво проговорил Одинцов, — а белыми что?

— Белыми? Начинать иногда не только с е4. А попробовать закрытые дебюты. На дэ четыре он играет староиндийскую. А я уж там собаку съел, должен знать по моим партиям! — хохотнул Яша. — Там тебе столько новинок могу показать! Ждут, не дождутся своего часа!

— Интересное предложение. Надо подумать…

— И нечего думать! Он от тебя ожидает только е четыре! А ты ему — раз! И систему Авербаха в староиндийской! Вот поскрежещет зубами чемпион, точно говорю! — Яша развеселился не на шутку, отчетливо представляя, как в шахматной прессе замелькает его имя, когда комментаторы будут подробно разбирать ход поединка, припоминая роль секундантов при выборе дебютных схем.

В этот момент мимо столика прошел человек в черных очках. Его фигура показалась Бурею знакомой, он мельком взглянул на нового посетителя клуба мадам Шодэ и снова продолжил разговор с претендентом. Владимир Быстрицкий неторопливо присел рядом с шахматным столиком, за которым в задумчивости сидели два седовласых француза, и стал наблюдать за игрой.

Одинцов договорился со словоохотливым помощником, что готовиться к матчу они будут на нейтральной территории.

— Я сниму на месяц номер в отеле, здесь рядом. И мы будем встречаться в полдень по понедельникам, средам и пятницам. Я позвоню, в каком именно месте. Устраивает?

— Конечно! — Яша был доволен неплотным графиком новой работы. Помнится, перед Аргентиной претендент буквально «заездил» Бурея, заставляя того работать над репертуаром ежедневно, часов по 5–7, без всяких выходных.

— Тогда до встречи!

Они обменялись рукопожатиями, и Одинцов покинул клуб под комплименты нестареющей мадам Шодэ. Яков остался поиграть в блицтурнире. На радостях он выиграл первый приз, всего тысячу франков, но и это в данный момент были для него весомые деньги.

Бурей выходил из клуба, улыбаясь своим мыслям.

«Эх, получу гонорар от Одинцова, сниму хорошую квартиру, и, быть может, даже женюсь! Будет тот выигрывать по ходу, попрошу не пять, а все десять процентов! Это целых триста тысяч баксов! Вот разойдусь тогда!» Он, естественно, не замечал, как мужчина в темных очках и сером плаще, засунув руки в карманы, не спеша, шагал за ним по тротуарам Монтмартра.

* * *

Виктор читал подаренную Василием Петровичем книгу о биографии барона Врангеля, как в прихожей раздался звонок.

«Кто это может быть? — с недоумением подумал шахматист. — Почта? Слишком поздно… Кто-то из команды? Вряд ли, только что виделись в клубе на Левалуа — Перетг».

Он поднялся с дивана и, отложив книгу, направился к двери.

— Кто? — спросил он по давней московской привычке, прежде чем щелкнуть замком.

Молчание.

Виктор пожал плечами и направился, было в гостиную, как снова раздалась трель.

Он быстро вернулся и распахнул дверь.

На пороге стояла Женевьева.

По одному ее взгляду Одинцов понял, что женщина выпила. В нем как будто был виден блеск глаз хищницы, приготовившейся к прыжку на жертву.

Они молча смотрели друг на друга.

— Что? Не ожидал? — первой заговорила француженка. — Долго я буду стоять на площадке?

— Проходи! — Виктор сделал шаг назад, посторонился, пропуская незваную гостью. В этот миг, почему-то нелепо вспомнился старый анекдот: в Москве из Татарстана получили жалобу-требование отменить поговорку: «Нежданный гость хуже татарина». Долго думали в Кремле и постановили: впредь говорить — «Нежданный гость лучше татарина!»

На улице только что прошел дождь, и по чистому паркету гостиной четко отпечатались следы женских туфель из крокодиловой кожи. Французы не снимают обувь, даже заходя в чужой дом.

Женевьева дошла до дивана и мягко опустилась на его кожаную поверхность. На ней была надета короткая черная юбка, тонкий модный свитер и, как всегда, черные, эротичные чулки от Cascharel.

— Ну-с, здравствуй, дорогой Виктор! — с иронией и привычным ударением на последней гласной имени Одинцова, произнесла гостья. — Я вижу, ты не очень рад моему визиту?

Одинцов молчал, разглядывая француженку.

«Как она узнала, что сегодня утром Симона улетела в Лондон? Иначе она вряд ли пришла сюда…»

Он взял стул, поставил его напротив дивана. Сел, раздвинув ноги и облокотившись локтями на спинку.

— Здравствуй, Женевьева! Признаюсь, не ожидал, что ты придешь прямо сюда… Ведь знаешь, что я живу не один.

— И я от себя не ожидала… — усмехнулась француженка, — но уж сильно соскучилась по тебе. Ведь ты так и не выполнил своего обещания…

— В последний день заключения? — уточнил Одинцов.

— Именно.

Женевьева внимательно разглядывала свой маникюр.

— Мы об этом уже говорили. К чему возвращаться, если я решил…

— Что ты решил? — перебила француженка. — Обычно решаю я! Это — мой жизненный принцип!

В темных оливках глаз собеседницы замелькали гневные искорки.

«Не хватало мне еще здесь скандала… — подумал мужчина, — но она, я чувствую, пришла не просто так..».

Женщина словно прочла его мысли.

— Да, я пришла сюда не только для того, чтобы посмотреть на тебя. Я знаю, что твоя подруга в Лондоне. Кстати, ты не боишься снова отпускать её одну?

Искры вылетали из глаз отвергнутой женщины, превращаясь в невидимые лезвия; они резали душу Виктора, кололи незаметными льдинками страха, боязни за Симону. Одновременно откуда-то снизу поднималась волна неприязни, и даже агрессии, кулаки мужчины непроизвольно сжались, на лице заходили желваки.

Он вспомнил ту историю, когда Симона после встречи с Леней Гельфандом оказалась в лондонском госпитале.

— Не боюсь. Она не маленькая девочка. И вот о чем я хотел спросить тебя давно. Но все случая не было.

— Спрашивай. Я отвечу на все твои вопросы.

— Это имеет смысл делать только в одном случае.

— В каком?

— Если ты честно ответишь на них.

— Естественно, я буду честна перед тобой. Принеси мне, пожалуйста, виски со льдом!

— А тебе не много ли будет алкоголя сегодня?

— В самый раз! Ты думаешь, я пьяная? — усмехнулась француженка. — Вовсе нет! И, кстати, приехала к тебе на своей машине…

— Ну, хорошо…

Виктор ушел на кухню, достал из бара «Чивас Регал», плеснул виски в бокал и добавил кусочек льда.

— Ну-с, о чем ты меня хотел спросить? — глаза Женевьевы уменьшились в ироничном прищуре. Она высоко закинула правую ногу на левое колено, обнажив ажурную вязь верха чулок. — Давай, выпьем за нашу неожиданную встречу! Что у тебя в бокале? Бордо?

— Да, ты угадала… — мужчина сделал пару глотков, встал со стула и подошел к гостье, почти касаясь коленями ее ног.

Пауза.

— Скажи мне, Женевьева, история с моими фотографиями в прессе накануне матча с Леконтом — твоя работа?

— Не совсем… — усмехнулась француженка.

— Как это понимать?

— Просто я честно ответила на этот вопрос.

— Так кто же меня…

— Люди из спецслужб. Они явно перестарались. К тому же, это не повлияло на твое настроение в матче с Патриком.

— И ты знала об этом?

— Конечно.

— Из каких источников?

— Из разных. В том числе из прессы. Ведь такие фокусы не делают кло-шары? Только спецслужбы и никто другой.

— Логично. Тогда ответь — с Симоной в Лондоне, — кто?

Женевьева молча допила виски, достала сигарету и выжидающе посмотрела на Виктора.

Тот, не двигаясь, стоял перед ней.

«Ждет, что сейчас побегу искать зажигалку… Перебьется!»

Женщина опустила руку в свою сумочку, и, пошарив там, достала дамский пистолет.

По лицу Одинцова пробежала тень.

Четко очерченные темно-бордовой помадой губы француженки скривились в пьяной ухмылке. Она медленно подняла руку с оружием, почти уперев ствол в живот Виктора, и тихо сказала:

— А вот эту твою Симону я бы лично…

И нажала на курок.

Раздался негромкий щелчок. Пламя вылетело из дула пистолета и коснулось кончиком светлой рубашки мужчины.

Одинцов инстинктивно отпрянул.

Женевьева наклонила голову и прикурила от своей зажигалки-обмана.

В голове мужчины мелькнула шальная мысль: «Выбить бы ей мозги…!?» Женщина вскинула голову и произнесла:

— Что? Неужели испугался? Храбрый рыцарь, претендент на мировую шахматную корону?… Пчм…

— Я тебя спросил. Ты не ответила! — жестко проговорил Одинцов.

— О Симоне то? Да, в Лондоне этот идиот Лёня Гельфанд чуть не отправил её к праотцам. Перестарался, однако! Видишь, к чему приводит неразделенная любовь? Он страстно желает её, она отвергает его ухаживания. Месть! Ты, Виктор, когда-нибудь в жизни чувствовал, как отвергают твою любовь?? Страстную, всепоглощающую!! Нет??

Одинцов молчал.

Француженка переменила положение ног и продолжила, глядя мимо Виктора:

— Тогда ты — счастливый человек, если не чувствовал такой боли! Такого унижения! Когда ты хочешь подарить весь свой мир лишь одному человеку на Земле, а — не можешь! Он отвергает твой бесценный подарок! Выбрасывает его, как ненужную вещь! Как старую куклу! Как обмусоленную тряпку! Твою любовь! Почему?? И ты задаешь себе миллион раз этот вопрос. Ты не можешь заснуть до утра, думая об этом! И тогда другая страсть постепенно захлестывает душу отвергнутого человека.

Месть!!

Только она способна залить пожар ненависти, который рано или поздно вспыхивает внутри! Если только человек сам — не как тряпка! А имеет в жизни почти все. Почти…

Она замолчала, поискала взглядом пепельницу. Виктор допил вино и поставил на пол у ног Женевьевы свой стакан. Та бросила окурок и подняла голову.

Ее глаза были затуманены дымкой слез.

Виктор почувствовал, как что-то, похожее на жалость, шевельнулось у него в груди. Он снова боролся с собой. Извечная мужская тяга к запретному плоду давала о себе знать. Вот она — красивая женщина, одна с тобой в большой квартире, ждущая твоей любви… Почему бы не воспользоваться таким моментом? Одинцов поймал себя на мысли, что, возникни эта ситуация сразу после его выхода из тюрьмы, — он наверняка бы уложил Женевьеву в свою постель. Но, узнав близко Симону, он уже даже и не помышлял об измене. Нет ничего прекраснее чувства, когда ты ласкаешь любимого человека. И секс с таким человеком божественен. Повторение его с нелюбимой женщиной — лишь имитация этих ощущений, лишь что-то больше похожее на случку животных. Природа мудро распорядилась так, что человек не может испытывать любовь одновременно к двум людям.

В гостиной наступила гнетущая тишина.

Каждый думал о своем. Одинцов боролся с желанием немедленно позвонить Симоне в Лондон, услышать ее голос, успокоиться, — что с ней все в порядке.

Женевьеву одолевало другое желание. Здесь, прямо сейчас, бросить ему в лицо всю информацию, которую она знает о секрете его стремительного взлета. И насладиться неизбежной растерянностью на лице мужчины, явным замешательством.

Но они оба перебороли свои желания.

Виктор не хотел, чтобы француженка слышала его разговор с любимой. Не догадываясь, что та уже слышала многие их диалоги.

Женевьева чувствовала, что еще рано выкладывать свой главный козырь. Она должна сделать это в самый важный, самый решающий момент в жизни Одинцова. Когда ему ничего не останется делать, как принять все условия, которые уже давно были обдуманы и не раз проиграны в воображении отвергнутой женщины.

Наконец, Виктор нарушил молчание.

— Как ты узнала этот адрес? И то, что я буду сегодня один дома?

— Просто!

— Не понимаю. Ты обещала быть искренней со мною.

— Я сдержала обещание!

— Не совсем…

— Ерунда! Неужели ты не понял, что я знаю о любом твоем шаге!? Тебе ничего не сказали мои слова на закрытии матча с Леконтом?

— О том, с кем впереди мой главный поединок? Не с чемпионом мира, а с тобой?

— Именно.

— И что? В этой игре не может быть ничьей? Мне кажется, — нам стоит разойтись с миром! Оставив друг о друге только хорошие воспоминания. Или ты хочешь победить? И как будет выглядеть твой выигрыш?

— Мне неважно — как. Важно, что я выиграю…

— Все равно, даже в этом случае твоя победа будет неполной. Ведь мое сердце принадлежит другой.

— Ну и что? Полной стопроцентной победы не бывает. Мне интересен сам процесс.

— Ты следишь за мной? И это доставляет тебе удовольствие?

— Конечно. В жизни так много скуки. Все мужчины — предсказуемы. По крайней мере, те, которых я знала. А ты — иной.

— Представь себе, Женевьева, что я тоже — обыкновенный. Ничуть не лучше и интереснее других. И тебе тут же станет легче.

Француженка сначала прищурилась, потом ее зрачки расширились, и она заливисто засмеялась.

— Нет, мой дорогой! Ты не обыкновенный мужлан! Я давно это поняла, после нашей первой встречи в моем кабинете. А знаешь, чем ты отличаешься от всех остальных?

— Чем же? — усмехнулся Одинцов.

— В тебе очень много фантазии! Ты изобретателен! Я это чувствую всей кожей! В тебе живет гениальный авантюрист, я уверена в этом! Ты, в конце концов, очень красивый мужчина! И по своей натуре невероятно добрый, отзывчивый! Ты столько перенес, чтобы похоронить своего друга на Родине! Ни один француз не способен на такой поступок! Я знаю, что говорю!

Виктор молчал. Слова француженки, несомненно, были приятны. Женевьева отлично знала психологию сильного пола…

Глаза женщины блестели. Она понизила голос:

— И в сексе, я думаю тоже, эти твои качества раскрываются в полной мере… Давай, поэкспериментируем вместе, а? Прямо сейчас!

И она медленно развела в стороны свои красивые длинные ноги, одновременно потянув край юбки вверх. Как в той памятной встрече в кабинете. И снова чулки от Cascharel оканчивались сногсшибательной пустотой.

Одинцов, словно загипнотизированный удавом кролик, помимо воли смотрел на волнующую тонкую полоску. Женевьева была обворожительна в этот миг, несмотря на очевидную вульгарность ее последнего жеста. Мужская сущность Виктора Одинцова разрывалась на части. Он, было, хотел уже присесть на диван рядом с женщиной и поговорить с ней по-другому, чуть приласкать, коснуться ее кисти, быть может, даже поцеловать Женевьеву, но не более того, — как внезапно в комнате раздался телефонный звонок.

Виктор вздрогнул и, сделав несколько шагов по комнате, снял трубку.

— Милый, добрый вечер! — родной голос Симоны вывел его из состояния гипноза. — Как твои дела? Я звоню из номера отеля, сегодня встречалась с шефом. Он побурчал немного, но когда я показала свои наработки, сразу подобрел! Что ты молчишь?

— Слушаю тебя. Как хорошо, что ты позвонила! Я уже начал скучать и волноваться…

— Правда? Мы же только утром расстались, — она не могла скрыть радостные нотки.

— Прилетай быстрее! Я жду тебя.

— Постараюсь, мой милый! У тебя ничего не случилось?

— С чего ты взяла?

— Какой то ты немного напряженный, я чувствую это…

Одинцов бросил быстрый взгляд на незваную гостью. Та пила виски, насмешливо поглядывая на мужчину.

— Тебе показалось. Наверное, я сегодня немного устал. Была встреча с Буреем, мы обговаривали детали сотрудничества…

— Хорошо! Я еще позвоню перед вылетом! Целую, до встречи!

— Целую!

Короткие гудки.

Одинцов медленно опустил трубку на аппарат.

Женевьева насмешливо спросила:

— Что же ты не рассказал своей ненаглядной, что у тебя дома на диване сидит красивая женщина?

— Я думаю, она бы не поверила.

— Еще как бы поверила. Я могла подтвердить это! Засмеяться, например, во время твоего разговора. Она бы наверняка услышала…

— Но ты не сделала этого? Почему?

— А я перенимаю все твои лучшие качества. Быть может, ты когда-нибудь оценишь это.

Одинцов молчал.

Женевьева встала.

— Ты не думай, я не последняя стерва. Грязные и мелкие приемчики — это не мой репертуар! Если я захочу сделать гадость и отомстить, так уж по крупному. Запомни! Сейчас я ухожу. Ты, смотрю, весь в эйфории от звонка Симоны, так что в этот вечер мы не сможем поэкспериментировать с тобою…

Она немного качнулась, когда выходила из гостиной, но совладала с собой, оперевшись ладонью на стену.

— Возьми такси! Тебе не стоит ехать на своей машине! — не выдержал Одинцов.

— Спасибо за заботу, мой милый Виктор! — она дернула дверь на лестничную площадку, та не поддалась, Одинцов наклонился вперед и щелкнул замком, задев при этом плечо женщины.

— Прощай, Женевьева!

— Нет, дорогой, только аревуар! До свидания! Следующая наша встреча будет особенной, я тебе это обещаю!

Француженка засмеялась, и в ее голосе послышались новые нотки:

— Успеха в матче с чемпионом мира, мой милый! Мы еще увидимся с тобой!

— Все может быть, — холодно сказал Одинцов и с облегчением закрыл дверь.

Это невероятно долгий, трудный день его жизни, наконец, закончился…

Он не знал, что спустя час майор Владимир Быстрицкий позвонил чемпиону мира и коротко обронил в трубку:

— Операция «троян» успешно проведена!

Симона прилетела не сразу.

Шеф задержал ее на неделю. Пришлось вместе с Майклом Ходсоном поработать над новой программой для концерна Sagem.

Виктор Одинцов встречался с Яковом Буреем в номере «Hôtel de France», что на rue Rischer. Часов по пять в день они передвигали фигурки по шахматной доске.

— Зачем ты записываешь анализ? — удивленно спросил Виктор, когда увидел, что после завершения работы над ключевыми позициями, Яша достает толстую тетрадь желтого цвета и заносит туда окончательный совместный вердикт.

— Всегда пригодится! — уклончиво отвечал Бурей. — Память то у меня, сам знаешь, на старости лет подводить стала…

— Так я играю матч, а не ты. И хорошо запоминаю всё, что мы нарабатываем.

— Ну, мало ли… Вдруг что забудешь? А я в свой талмуд гляну и напомню! Эх, молодо-зелено… Опыта у тебя еще нет для главного матча жизни! — качал головой ветеран.

Если бы Виктор умел читать мысли собеседника, то в эти минуты был бы несказанно удивлен…

«Странно, почему он в анализе вовсе не блещет? Ну, обычный гросс, да и только… Никак не похож на претендента на мировую корону… Не шахматист экстра-класса. Я уже три раза ловил его на ошибках… Странно. Неужели, в основном на морально волевых качествах побеждает? И на быстроте мышления? Ведь, если и играет лучше меня, то совсем ненамного. Эх… годы, годы мои…»

Но это были далеко не все потайные мысли Якова Бурея.

Он, приодевшись по последней парижской моде (Виктор выдал своему помощнику три тысячи долларов в счет будущего гонорара), решил тряхнуть стариной. Время стремительно уносило от него воспоминания о последних женских ласках, которыми было одарено его рыхлое тело, и Яша решил освежить почти забытые ощущения.

С тревогой прислушался к своему организму и решил: без допинга не обойтись!

Он прикупил в аптеке пачку «Виагры» и потопал в сторону известной rue Saint Denis. В кармане тренера претендента на звание чемпиона мира лежали две тысячи франков. Сумма, более чем достаточная для покупки любой проститутки с этой улицы.

Однако Яшу ждало разочарование.

Путаны, словно сговорившись, игнорировали потенциального любовника.

Они презрительно кривили ярко накрашенные губы и отворачивались, едва ветеран шахмат подходил к ним, спрашивая цену.

Яша был в полном расстройстве.

«Неужели я стал настолько непривлекателен? Некоторые в моем возрасте становятся отцами… Как этот известный шахматист-пианист из Питера. Что же это такое??»

Внезапно одна из проституток заговорила с ним.

Она презрительно прищурила глаза и ударила, словно обухом по голове:

— Ты бы, дедуля, с кончика носа каплю свою вытер! А уж потом бы к нам подходил! Ты на Иуду похож!

Бурей растерянно зашарил в карманах в поисках платка. Достал, провел тканью по лицу.

Спросил:

— Почему именно на Иуду?

Проститутка лениво пожала плечами:

— Не знаю… такое впечатление, как будто ты кого предал…

Гроссмейстер зашаркал ногами прочь.

И уже почти вышел к большим воротам, где начинается бульвар De Bonne Novuvelle, как его схватила за руку мощная негритянка.

— Идем со мной! — провозгласила она. — Всего триста франков!

Яша вначале испуганно отшатнулся, но потом, рассмотрев внушительный бюст и аппетитный зад проститутки, покорно произнес:

— К вашим услугам, мадам!

И, шагая вслед за путаной, на ходу принял внутрь сексуальный допинг.

* * *

Момент начала главного матча Симоны и Виктора Одинцова стремительно приближался.

Дни летели в нескончаемой череде встреч, интервью, поездок, житейских забот.

Пресса пестрела прогнозами на исход поединка, в основном — неблагоприятными для молодого гроссмейстера. Из стана чемпиона мира постоянно раздавался львиный рык- «Раздавлю! Порву в клочья!»

Симона с Виктором за две недели до начала игры занимались тем, что ездили по мебельным магазинам Москвы и со вкусом обставляли свое новое гнездышко в Крылатском.

Владимир Быстрицкий, выполнив главное задание своего шефа, сразу прилетел домой, не интересуясь больше Симоной и другим окружением

Одинцова.

Яков Бурей уже жил в номере гостиницы «Россия», и успел дать несколько интервью спортивным изданиям. Особенно пространной была болтовня с Аликом Сношалем.

Яша важно отвечал на вопросы дотошного светила шахматной журналистики. Тот старательно избегал слов непонятного происхождения типа «кураж», «мандраж», «впросак», «мираж».

После редакции материала Бурей не удосужился взглянуть, в каком виде он выйдет.

И — напрасно.

В итоге читателю стало ясно: секундант Виктора Одинцова с сочувствием относится к своему подопечному, ожидая неминуемого разгрома.

Шахматные авантюристы тщательно спланировали свое поведение во время матча. Они встречаются только в своей новой квартире и нигде более.

Симона должна заранее выбрать место для стоянки автомобиля возле концертного зала имени Чайковского. Сделать это — не так просто, слишком много машин кругом. Передавать информацию с программы она будет не сразу, а лишь после выбранных Виктором нескольких дебютных ходов.

С каждым днем возбуждение девушки нарастало. Её сверхчувствительная натура реагировала на любой раздражитель. Никто, кроме Симоны не знал, скольких усилий, терпения, души и таланта было вложено в программу «СиМа». И теперь ей предстояло пройти самое главное испытание. Они должны втроем слиться в единое целое: Виктор, Симона и компьютер.

В голове Одинцова не раз мелькала мысль: отказаться от матча. Но он отгонял ее прочь, не желая упасть в глазах возлюбленной.

Он не знал, что такие же сомнения одолевают и девушку. Она по чисто по-женски жалела нервы Виктора, понимая, в каком напряжении тот будет находиться во время игры.

Но — время летело, и тайное столкновение лучшего игрока планеты с шахматной машиной было неизбежно.

Симона отвлекалась тем, что создавала в новой квартире уют. Каждый день к подъезду подъезжала грузовая машина, и все пять комнат постепенно заполнялись современной мебелью.

Виктор через день встречался со своей дочерью. Наташа была исполнена великой гордости за отца.

— Ты должен победить этого чемпиона, папа! — наставляла она, смешно тыкая пальчиком в плечо Одинцова.

— Почему? — улыбался в ответ Виктор.

— Потому что ты самый лучший! И я тебя очень люблю!

— Ну, постараюсь, раз так! — отец гладил дочь по волосам. — А если проиграю, неужели станешь меньше любить?

Взгляд дочери стал серьезным.

— Нет, не меньше. Но ты постарайся, папочка!

И Виктор вспомнил эти слова, когда он только собирался уезжать на тот злополучный турнир в Торси. Воспоминания снова нахлынули в его душу.

«Надо бы могилу Лёхи навестить, — подумал он, — вот завтра как раз и съезжу»…

— А правда, папа, что ты будешь жить с чужой тетей? — спросила дочь.

— Понимаешь, Наташа… Люди не всегда, к сожалению, ладят между собой. И расстаются поэтому. Ты должна понять, из-за того, что я буду жить с другой женщиной, я не стану меньше любить тебя! Понимаешь? Так же, как и ты, если я проиграю чемпиону…

— Понимаю… — опустив глаза, ответила дочь. — Я приду посмотреть твою первую партию. Хорошо?

— Хорошо, — улыбнулся Виктор и поцеловал девочку.

Жена Лиза долго допытовалась, где живет в Москве Виктор. Прежде чем отдать девочку отцу, она сначала затевала разговор о деньгах, сетуя на тяжелое материальное положение.

— Ну у тебя же Гога торговец сигаретами? Должны быть деньги… — улыбался Виктор.

— Да какие там деньги! — лишь отмахивалась Лиза. — Копейки просто.

— Конечно, в сравнении с этим! — отвечал шахматист, небрежно бросая на кухонный стол очередную пачку зеленых бумажек.

Ему было важно сохранить душевное спокойствие перед самым главным событием в его жизни.

* * *

Пять дней… четыре… три… два… один.

Наконец, шахматная битва началась!

Двадцать четыре партии должны были провести между собой противники.

Двенадцать в Москве, остальные в Берлине. Игра будет идти до шести побед или момента, когда претендент наберет 12 с половиной очков.

В случае счета 12:12 чемпион мира сохранял свое звание.

После помпезного открытия матча, где ораторы нескончаемой чередой вылезали к микрофону из президиума на сцене концертного зала, после назойливого внимания прессы, слепящих бликов фотокамер, черных микрофонов, которые, словно головы змей вились вокруг лица Одинцова, — наконец, он остался в звенящей тишине.

Один на один с чемпионом мира.

Тот привычно хмурил густые брови, исподлобья бросая тигриные взгляды на соперника.

Судья, известный в прошлом шахматист, медленно подошел к столику и включил часы чемпиона мира.

Тот быстро сделал ход.

Зал гулко охнул.

На демонстрационных досках отобразился ход пешкой от слона.

Цэ два — цэ четыре.

Английское начало.

Чемпион никогда еще не играл так первым ходом.

Виктор, почувствовав спиной знакомый холодок встречи с неожиданным, спокойно взял ручку и аккуратно вывел первый ход на бланке. Предстояло решить — сразу сделать условленный знак Симоне, или самому начать игру?

Одинцов выбрал второй вариант.

Он прикидывал, какая из дебютных схем более изучена программой. И остановился на симметрии.

На доске отобразился ход цэ семь — це пять.

Чемпион удовлетворенно хмыкнул. Он видел, что его начало застало врасплох претендента, и при подготовке к матчу команда Одинцова вряд ли подробно рассматривала этот дебют. Он же, наоборот, уделил ему в последний месяц львиную долю времени, зная, как трудно бывает перестроиться по ходу поединка.

Виктор бросил взгляд в зрительный зал.

Яша Бурей, сидящий в первом ряду, поежился и опустил голову. Они во время бесед в номере «Hôtel de France» даже не допускали возможность применения противником английского начала.

Алик Сношаль с довольным видом что-то быстро писал в свой блокнот. Сидящая рядом с ним блондинка не сводила глаз с Одинцова.

Виктор знал, что среди примерно тысячи зрителей в зале сидят люди, давно знающие его. Мелькнули лица Лизы с дочерью, его матери, друга детства Кости, с которым он ездил к Вощанову. Жорж Гиршманн с Евгеньичем, бросив все дела, прилетели в Москву и теперь болели за лидера их команды.

Они верили в него.

Виктор снова почувствовал незримый укол совести.

И не делал условленного знака вплоть до одиннадцатого хода. Он знал, что Симона нервничает в своей «Ауди» с тонированными стеклами.

И, наконец, подчеркнув ручкой ход противника, услышал тихий шепот:

— Витя, почему так долго? У тебя уже минус ноль шестьдесят три…

Это означало, что по дебюту чемпион мира получил солидный перевес. Он коршуном кружился вокруг шахматного столика, быстро расшагивая по сцене. Скрип его новеньких туфель доносился до последнего ряда акустического зала Чайковского.

Виктор в один момент поднял голову и хотел, было, подозвать судью, чтобы заявить: ему мешают!

Но передумал.

Алик покинул свое место в зале, вышел в пресс-центр и передал в редакцию горячую новость: «Чемпион мира взял в тиски претендента в первой же партии! Позиция белых после начала выглядит явно предпочтительнее. Неожиданный сюрприз при выборе дебюта явно потряс его соперника! Многие эксперты склоняются к тому, что сегодня лучший шахматист планеты откроет счет в матче!»

Но никто, кроме Симоны, не знал в эти минуты, что с каждым ходом в партии, минус в позиции черных фигур стремительно сокращался. Наконец, она радостно прошептала по рации:

— Сейчас по нолям!

Это означало — компьютерная программа оценивает позицию, как равную.

Однако чемпион мира по инерции продолжал играть на победу. Он никак не мог поверить в то, что его позиционное преимущество растаяло, как утренний туман. Упрямство и сила воли, помноженные на великолепную атакующую игру, почти всегда приносили свои плоды. Но это было против живых, утомленных почти пятичасовой борьбой игроков.

И он пошел на риск, надеясь на ошибку Одинцова.

Зал ахнул, когда увидел, как чемпион мира «подставил» ладью за слона. Жертва качества!

В расчете, что слоны белых вместе с другими фигурами обрушаться атакующей мощью на редуты черного короля.

Судья вышел к краю сцены и поднял вверх обе руки.

На большом табло загорелось: «Просьба соблюдать тишину!»

Симона спустя пять минут тихо прошептала:

— Можно брать ладью. Атака отбивается. У тебя — плюс ноль семьдесят. Одинцов принял жертву.

Табло с мольбой о тишине горело до самого конца партии.

Чемпион мира впился горящими глазами в доску.

Комментаторы, все как один, предрекали ему скорую победу.

Однако спустя несколько ходов неожиданно прояснился замысел черных: они сами приносили в жертву коня, запирая при этом главную фигуру чемпиона в углу и стремительно контратакуя белого монарха.

В зале наступила мертвая тишина.

Чемпион странно изменившимся голосом хрипло проговорил:

— Предлагаю ничью!

Как в той памятной партии из первого гроссмейстерского турнира Одинцова в Москве.

Симона закрыла глаза и стиснула свои маленькие кисти в кулачки: «Неужели он опять согласиться? У него уже — плюс ноль восемьдесят!»

И облегченно откинулась на сиденье автомобиля, услышав в наушниках голос Виктора:

— Нет, пожалуй, еще поиграем!

Молниеносная серия белых. Они в цейтноте. Виктор, не спеша, записывал ход чемпиона, минуты на две замирал в задумчивой позе и потом делал свой.

«СиМа» играла безупречно.

Журналисты, только что со смехом обсуждавшие в пресс-центре мнимые шансы Одинцова, пулей вылетели в зал и с изумлением наблюдали, как после фантастической жертвы коня черных, позиция чемпиона ухудшается с каждым ходом.

Наконец, зал зааплодировал.

Чемпион нервным движением остановил часы, расписался на бланке и, не пожав сопернику руку, вылетел прочь со сцены.

Во все агентства новостей полетели краткие «молнии»: «Первая партия матча закончилась победой претендента — Виктора Одинцова!»

Симона с радостным смехом открыла дверь их квартиры и повисла на шее любимого.

— Ура! — по-детски воскликнула она. — Мы выиграли!

Шахматист поцеловал девушку и тяжело вздохнул:

— Уф! Устал сегодня, словно вагон с картошкой разгружал!

— А почему ты так долго? — с любопытством заглянула в глаза мужчине Симона. — Я уже давно праздничный ужин приготовила!

— Еле от Яши отделался! Пристал, словно банный лист! Давай, говорит, прямо сегодня вечером готовиться ко второй партии! Подробно разбирать его новинку за белых в староиндийской…

— А ты что?

— Я сказал, что завтра будем этим заниматься. Надо же! Какой трудовой энтузиазм проявился у него. В Париже был всегда рад, когда наши встречи были недолгими.

— Наверное, поверил, наконец, в тебя. И гонорар же намного будет у него больше, если ты выиграешь!

— Не будем сейчас гадать. Давай лучше выпьем нашего любимого Бордо! За тебя, мой маленький, красивый гений! — засмеялся Одинцов и ласково поцеловал свою любимую…

Чемпион мира с яростью швырнул недопитую чашку кофе в угол. Жидкость, расплескавшись, попала на брюки Владимиру Быстрицкому.

Тот молча нагнулся и сбил капли.

— Проклятье! Я перегнул палку! С ним надо не так было!

Окружение чемпиона покорно ждало окончания бури, которая обычно сопровождала его редкие поражения.

Три опытных секунданта, врач-психолог, шофер, Быстрицкий стояли вплотную друг к другу, иногда обмениваясь понимающими взглядами. Они прошли всю эту тяжелую «кухню» матчей на первенство мира и надеялись, что в случае с Одинцовым им не придется испытывать на себе гнев шефа.

Но вот надо же было случиться такому прямо после первой партии!

«Все. Последний мой матч с ним. Пора сваливать», — так примерно думали все шестеро, угрюмо наблюдая за беснующимся чемпионом.

Тот внезапно подошел вплотную к Быстрицкому и, вперив в него тяжелый взгляд черных глаз, тихо спросил:

— Когда «Троян» даст точную информацию?

— Я полагаю что, наверное, — завтра…

— Мне не нужно — «наверное»!! Мне надо точно! За что я плачу вам всем такие деньги?!! Чтобы мне говорили «наверное»??

— Завтра! — веско обронил бывший майор КГБ. — Всё будет!

— Посмотрим! — бросил чемпион.

В огромной гостиной, заставленной небольшими антикварными статуэтками (это была страсть игрока — собирать коллекцию из разных вариантов Психей-Амуров), — повисла напряженная тишина.

Шахматист снова, видимо, прокручивал завершившуюся партию в голове. Это было понятно по мучительной гримасе, исказившей его лицо. Вспомнив ход коня Одинцова, он сморщился, словно от зубной боли. И, внезапно схватив с полки одну из фигурок, вдребезги разнес ее о паркет.

— Бл*ть!!! Как я просмотрел эту жертву!??

Хрясть!!

Вторая статуэтка разлетелась на куски.

Спустя минуту лицо чемпиона смягчилось. Пар был выпущен. Маленькие Амурчики, пережившие века, были разбросаны по всей гостиной. Окружение почтительно ждало последнего распоряжения шефа:

— Все свободны! Кроме Быстрицкого!

Виктор, почувствовав за собой слежку, долго пытался оторваться от подозрительной черной» Тойоты». Однако за ее рулем сидел, видимо, очень опытный водитель. Мотор Одинцовского «Мерседеса» явно уступал по мощности джипу, произведенному в стране восходящего солнца.

Виктор возвращался из гостиницы «Россия», где Яша два часа подряд втолковывал ему тонкости изобретенной дебютной новинки.

Одинцов рассеянно смотрел на позицию, думая больше о Симоне и дочери. Ему хотелось по окончании матча познакомить Наташу со своей избранницей. Их встреча была неизбежна, и мужчина надеялся, что она пройдет безболезненно.

То, что за ним следят, он понял по нечаянной своей ошибке. Показав левый поворот, он заметил, что черный джип сзади тоже включил соответствующий сигнал. И, уже начав движение, Одинцов вспомнил, что быстрее проехать по другому маршруту. Он переключил пластмассовый рычаг возле руля вверх и поехал направо.

«Тойота», как приклеенная, последовала за ним.

«Зачем они следят за мной? Что нужно? Неужели опять, как в старые времена, власть благоволит к одному из участников матча на первенство мира, а другого пытается «гнобить»? Или — просто психологическое давление вражеского лагеря?»

Догадка Одинцова была правильной.

Чемпион, выслушав очередной доклад Быстрицкого, буркнул:

— Пощекочи ему нервы! Не мне тебя учить — как! А где, кстати, его баба? Я не заметил ее в зале на первой партии…

— Ее, по-моему, нет вообще в Москве. Никто не видел Одинцова с женщиной. Только с дочерью встречался пару раз.

— Понятно. Если появится — дай знать!

— Есть! — по-военному ответил майор контрразведки.

Наконец, Виктору надоела гонка по улицам Москвы, и он резко остановился на зеленом свете светофора.

Джип, завизжав всеми тормозами, едва не врезался в бампер «Мерседеса». Виктор вышел из машины.

Подошел к водительской двери «Тойоты» и дернул ручку.

Заперто.

Сквозь тонированное стекло едва были различимы черты лица мужчины, сидевшего за рулем.

— Что тебе надо, дорогой? Не надоело ездить за мной, а?

Японская машина почти неслышно шелестела мотором.

Одинцов повернулся и пошел обратно.

Преследование продолжилось.

Спустя пять минут шахматист сделал «ход конем». Затормозив у метро, он быстро спустился по лестнице вниз и смешался с огромной толпой народа, понуро бредущего с футбольного матча Динамо — Спартак.

Это были спартаковские фанаты, их любимая команда в этот вечер проиграла.

Виктор обернулся.

Двое мужчин в одинаковых костюмах быстро шли за ним.

— О! — раздался чей-то выкрик. — Ребята, смотрите, да это же шахматист Одинцов! Который выиграл вчера первую партию матча!

— Точно! — раздался другой голос. — А он наш, по-моему, спартаковец! Здорово, Витюха! Ты куда так спешишь? Как дела? Сделаешь чемпиона, надеемся? А?

Сотни глаз одновременно уставились на шахматиста.

— Постараюсь ребята! — улыбнулся Одинцов. — А спешу я вот от этих двух товарищей в штатском! Достали они меня в последнее время!

Толпа перевела взгляд на лестницу, где застыл Быстрицкий со своим шофером-напарником.

— Да?? — возбужденно закричали фанаты. — Они из органов, значит?? Из «Динамо», стало быть?? Ах, ты мать вашу!! Ребята, бей синих!!

Людская масса рванула в сторону попятившихся соглядатаев, догнала их, смяла…

Одинцов, воспользовавшись моментом, быстро спустился по эскалатору вниз и поехал на метро в сторону своего нового дома.

Уже на выходе из подземки его окликнул гнусавый голос:

— Молодой человек! Предъявите документы!

— А в чем дело? — Виктор обернулся и увидел того самого Гогу, мента, что когда-то пристал к нему в электричке.

— Лицо больно у тебя знакомое! Быть может, на доске нашей в отделении висишь!

— «Их разыскивает милиция»? — с усмешкой спросил Одинцов, протягивая паспорт.

— Точно так! Ага… эге… — Гога шевелил усами, читая фамилию в документе. Потом, узнав игрока, которого в последние дни показывали по всем каналам телевидения, злобно прошипел:

— Так это ты… Один из главных бездельников, что фигурки только передвигает!

Одинцов молчал, брезгливо глядя на грязноватые милицейские погоны.

— Еще какие вопросы будут, сержант?

Гога, видимо вспомнив, чем закончилась их давняя встреча, протянул шахматисту паспорт.

— Желаю и дальше успешно пинать воздух ботинками! — дерзко проговорил Виктор, глядя в бесцветные, ненавидящие глазки. — Сдирать с людей мзду за то, что регистрацию в Москве не успели оформить!

И, резко повернувшись, пошел в сторону своего дома, не слушая злобное бормотание стража порядка.

Вторая партия матча началась с пятнадцатиминутной задержкой. Чемпион мира не появлялся.

Виктор, сделав на первом ходу запланированный выпад ферзевой пешкой, переключил часы и посмотрел в зал.

Опять знакомые лица. Одинцов едва заметно кивнул, здороваясь с приятными ему людьми. Зрители постепенно занимали свои места. Шахматные спектакли отличается от театральных тем, что в них нередко вступительная часть уже знакома опытной публике. И она, даже заняв свое место спустя час после начала действа, способна мысленно восстановить ход пропущенных событий.

Почему-то пустовало в первом ряду место секунданта Бурея.

Прошло десять минут.

Часы чемпиона мерно отсчитывали время его опоздания.

Пятнадцать…

Наконец, в зале послышался шум: «Идет, идет!»

Виктор повернул голову.

Шахматный король легким шагом приближался к столику. На нем был новый костюм. Вчерашний, — «несчастливый», был оставлен дома. Как и старая ручка «Паркер» золотистого цвета.

Лучший игрок достал другую — темно-вишневого колера, взглянул на доску, и, не здороваясь с противником, сделал ответный ход.

Вторая партия началась.

Всё шло по анализу Якова Бурея.

На четырнадцатом ходу чемпиона ожидала заготовленная секундантом претендента дебютная новинка.

Противник Одинцова отвечал сразу, тратя время лишь на передвижение фигуры, переключение кнопки часов и запись на бланке. Складывалось впечатление, что он был готов к такому развитию событий. После тринадцатого хода белых он задумался на минут пять и потом избрал продолжение, позволяющий Виктору применить разработанный вариант.

Едва Одинцов занес пальцы над белым слоном, чтобы сделать намеченный «сюрприз», как в наушниках послышался тихий шепот Симоны:

— Не спеши. Программа показывает всё иначе…

Виктор отдернул руку от доски и задумался.

Чемпион удивленно посмотрел на противника. Он с нетерпением ждал этого хода.

Зрители загудели.

Одинцов внезапно увидел разгадку позиции. Такое состояние иногда наступает у человека, когда он по иному, не «замылившимся» взглядом, смотрит на мир. Или как в детстве, когда вечером учишь стихотворение, и кажется, что ты никак не можешь запомнить строчки. А утром, проснувшись, легко декламируешь его без запинки.

Виктор осознал: новинка Бурея ведет белых в пропасть. Ответным замаскированным маневром чемпион сразу перехватывал инициативу. Одинцов аккуратно подчеркнул ручкой ход соперника, и тут же одновременно его мозг и программа «СиМа» выдали правильное решение.

— Конь дэ пять! — послышалось в наушниках.

Виктор переставил коня и, переключая часы, увидел, какой злобой наполнились черные глаза противника.

Тот явно обманулся в ожиданиях! Виктор готов был поклясться, что чемпион ожидал от него только хода слоном! И — никакого другого продолжения!

Одинцов перевел взгляд в первый ряд партера.

Яша Бурей сидел, вжав голову в плечи. Его глаза растерянно бегали по сторонам. Позади него сидел человек в темных очках, фигура которого показалась Виктору знакомой. Внизу оправы, у левого глаза явно темнел внушительный синяк.

— Сссу… — странный звук сорвался с губ чемпиона.

Одинцов пожал плечами и, встав, вышел из-за столика. Он понял, что только что прошел по тонкому лезвию бритвы.

С каждым ходом шепот Симоны становился все радостнее, шум в зале — сильнее, а лицо секундантов и помощников чемпиона — мрачнее.

2:0!

Вечером вся гостиная в доме лучшего игрока мира была усыпана осколками антиквариата.

Женевьева с улыбкой смотрела спортивные новости на французском канале TF1. Тон шахматного комментатора, заявлявшего накануне матча, что молодому Одинцову ничего не светит, резко изменился.

Рассыпаясь в изящных выражениях, характерных только для французского языка, опытный маэстро с восторгом описывал ход второй партии, где шахматный король был разбит наголову уже в середине партии.

— Несомненно, во многом успех юного претендента — заслуга секунданта Бурея, нашего земляка! Именно его аналитические находки способствовали такой четкой, глубоко продуманной стратегии белых при выходе из дебюта!

«Ага. Знал бы ты, старый пень, что именно является главным фактором в успехе русского! Лишь три человека в курсе. Я, эта Симона и сам Одинцов. Все же жаль будет, если мне придется открыть миру глаза. Какая замечательная идея станет доступна всем…»

Виктор лежал в постели, заложив руки за голову и закрыв глаза. Он снова и снова прокручивал в памяти те мгновения, когда он сделал незапланированный ход. Слишком явная была реакция у противника. И почему так странно поник Яша Бурей? Из-за того, что отвергли его разработку? Которая на самом деле являлась «проколом». Почему?

После окончания партии, когда зал бушевал в восторге, Бурей, скособочившись, быстро покинул свое место. Как будто был не рад победе подопечного.

Странно…

Симона уже дремала, и Одинцов не стал беспокоить ее своими подозрениями. Он успокоил себя умозаключением: обычная ревность, даже зависть старшего поколения игроков к молодым, более удачливым.

Виктор перевернулся на бок и вздохнул.

Еще одна мысль не давала ему покоя.

Дверь его машины, которую он забрал на следующее утро от метро, странным образом не открылась так же легко, как и раньше. Как будто кто-то неизвестный пытался вскрыть ее и повредил центральный замок. Лишь, нейтрализовав кнопкой сигнализацию и повернув ключом в левой двери, Одинцов открыл автомобиль.

Было уже далеко за полночь, когда Виктор уснул. Он чувствовал, что скрытые опасности подстерегают его на каждом шагу.

Но о самой главной пока — не догадывался.

Последовала серия ничьих.

Чемпион решил не рисковать и безбожно менял фигуры уже в дебюте. Одинцов не возражал против такой тактики. С преимуществом в два очка не было смысла лезть на рожон.

В итоге партии приходили к позициям, где даже самой совершенной машине было трудно выиграть у технически грамотного игрока.

Спокойное течение матча нарушил Алик Сношаль.

Когда Симона, припарковав машину возле концертного зала, прогуливалась по Тверской, она внезапно услышала сзади слащавый голос:

— О! Какая встреча! Неужели это снова Вы, незабвенная любительница французских выражений!?

Девушка обернулась.

Маститый журналист рассматривал ее в упор, словно раздевая взглядом. Симона молча посмотрела на давнего ухажера и хотела, было продолжить свою прогулку, как старый ловелас схватил ее за локоть:

— Нет, нет! Подождите, мадмуазель! Мы с Вами не договорили!

— Что Вы хотите от меня? — холодно произнесла Симона и взглянула на часы.

До начала партии оставалось десять минут.

— Я хочу, даже больше того, — мечтаю взять у вас интервью!

— В качестве кого? Я не играю в шахматы.

— В качестве подруги будущего чемпиона мира! Не отказывайте мне, очень прошу! Я за ценой не постою!

— Мне не нужны ваши деньги…

— Дело не только в деньгах. Между прочим, у меня есть для вас очень интересные сведения… — Алик таинственно понизил голос, — и весьма любопытные.

— Я не желаю слушать сплетни! — небрежно махнула рукой девушка.

— Совершенно напрасно! Я знаю, что Вами всерьёз интересуется сам…

— Какой «сам»? — не поняла Симона.

— Сам чемпион! — приосанился журналист. — Он расспрашивал меня о Вас. Очень подробно.

— Ну и что?

— Так Вы при любом исходе матча можете стать королевой! Стоит только пошевелить пальчиком! Я могу познакомить вас в нужный момент! Симона молча посмотрела на лоснящееся лицо собеседника.

— Оставьте меня в покое…

Алик и не думал этого делать.

Он быстро пошел рядом с девушкой, беспрерывно закидывая ее вопросами:

— Скажите, почему Вы не присутствуете в зале во время игры? Это такая примета у Одинцова? И никто не видит вас вместе! Где вы живете сейчас в Москве? Снова в гостинице «Россия»? Как давно вы знаете претендента? Вы хотите связать себя узами брака после матча? Скажите, не молчите! Симона резко остановилась. Ее глаза потемнели.

Она не видела, как рядом затормозила машина и из нее вышли несколько человек.

— Пошел прочь!

— Как некрасиво! Ай-я-яй! С опытным, заслуженным журналистом так некультурно разговаривать! — раздался знакомый баритон.

Девушка обернулась.

На нее насмешливо смотрел чемпион мира. Сзади стояли его опричники. За ними мелькнула знакомая сгорбленная спина и тут же исчезла в толпе.

«Где же я видела этого человека? Как будто бы в Париже…»

— А я очень хотел познакомиться с Вами поближе! Вы мне понравились с первого взгляда!

Симона, не говоря ни слова, направилась к спуску в метро «Маяковская». Быстрицкий выразительно посмотрел на шефа.

Но тот только небрежно махнул рукой:

— Сейчас не время! Потом как-нибудь!

Спустя полчаса девушка вкратце рассказала Одинцову об этой встрече. Виктор, уже сделавший несколько миролюбивых ходов, рассвирепел. Пока чемпион сидел в раздумье, он вышел в туалет, передвинул маленький выступ на заколке галстука и тихо произнес:

— Сегодня играем по полной…

Вечером количество разбитых антикварных статуэток в доме чемпиона резко возросло.

— Ну что, опять? — скорбно спросила домработница, взглянув на угрюмого Быстрицкого.

Тот кивнул.

— Так вся коллекция сойдет в мусоропровод, — вздохнула женщина, — а о ней даже показывали по телевизору, большие деньги стоит.

— Не наше это дело, — отозвался бывший гэбист.

Московская половина матча подошла к завершению.

Двенадцатую партию Виктор играл белыми. Они снова договорились накануне с Яшей Буреем: применяем разработанный в Париже вариант с жертвой пешки за инициативу.

И, хотя Одинцов внутренне был не против этой затеи секунданта, он решил еще раз проверить свои подозрения.

Когда позиция в партии подошла к намеченному моменту принесения на алтарь пешки, Виктор, не раздумывая ни секунды, избрал другое продолжение и внимательно посмотрел чемпиону в глаза.

Тот не смог скрыть всей гаммы чувств, охвативших его в эту секунду. Недоумение, злость, разочарование, даже обида — все это мгновенно пронеслось в доселе безмятежно-инфантильном взгляде противника. Шахматный король отчетливо выругался и бросил уничтожающий взгляд на первый ряд партера.

Одинцов все понял.

В вечерних комментариях на телевидении был слышен только один лейтмотив: матч уже можно фактически считать завершенным. Настолько хорошо, безукоризненно вел двенадцатую партию Одинцов. 8:4 в его пользу.

Игроки переехали в Берлин.

В большом зале отеля «Кемпински», что находится на одной из центральных улиц немецкой столицы, они продолжили поединок.

Тринадцатую партию опять выиграл Виктор.

«Это невероятно! Фантастически точная игра претендента поражает! Он не сделал ни одного заметного промаха в матче! Безжалостная шахматная машина под названием «Виктор Одинцов» ломает атакующего романтика! Будущий чемпион мира хладнокровен в игре, словно айсберг! 5:0 — это нокаут!» — такими заголовками пестрели газеты спортивного мира.

Шахматный король взял два тайм-аута подряд.

— У нас почти неделя свободна! — улыбаясь, сообщил Виктор. — Поедем в Париж, хочешь?

— Конечно! — воскликнула Симона. — Я уже соскучилась по нему! Мы доберемся на машине меньше, чем за день!

Влюбленные первые два дня почти не выходили из квартиры на бульваре Пого, наслаждаясь друг другом, свободой, безмятежным отдыхом.

Все тревоги, заботы, опасения словно ушли на второй план.

Дотошные журналисты прозевали момент, когда претендент исчез с их поля зрения в Берлине, и теперь гадали: где же находится Одинцов? Утром третьего дня Виктор, бреясь в ванной, громко произнес:

— Дорогая, мы сегодня с тобой идем в ресторан!

— Да? В какой именно? — сладко потягиваясь в постели, произнесла Симона.

— К Комарову. Вечером. Наши играют матч с «Каиссой», потом собираются там. Все вдут меня.

— А как они узнали, что мы здесь? — поинтересовалась девушка.

— Я Жоржу в Берлине сказал…

— Хорошо, я согласна! В твоей команде такие приятные люди!

Появление Одинцова с красавицей Симоной было встречено ревом восторга завсегдатаев Le Komarov. Особенно усердствовали соотечественники из Красноярска.

— Какие лююююди!! И без охраны! — орал Юрок, широко расставляя руки.

И кивнул замеревшему в ожидании цыганскому оркестру:

— Виват победителю! Ура!! И его королеве!

Миша стремительно задвигал смычком по струнам скрипки, выдавая невиданную в этих стенах мелодию Фредди Меркури под названием «Мы чемпионы». Здоровенные парни, кто как мог, с чудовищным акцентом, старательно выпевали слова этой песни. Юрок заранее приехал к цыгану и приказал тому выучить ноты знаменитого хита.

Виктор, улыбаясь, прошел к знакомому столу, пожал всем руки и усадил Симону на приготовленное кресло.

С каждой минутой число посетителей ресторана стремительно росло. Иоланта, Тереза и их помощницы сбивались с ног, едва успевая разносить заказы. «Комариха» с благоговением смотрела на новую знаменитость.

Хозяин ресторана на всякий случай держался подальше от буйных русских.

Когда пиршество было в самом разгаре, к Виктору подошла официантка и передала маленький клочок бумаги.

Одинцов развернул записку и прочел:

«Я здесь. В голубом «Рено» рядом с историческими воротами. И хочу серьезно поговорить с тобой. Поверь — это в твоих интересах. Женевьева.»

Виктор два раза перечитал этот короткий текст и заметно помрачнел.

— Что там? — полюбопытствовала Симона.

— Я должен выйти. Минут на пятнадцать. Хорошо, дорогая?

— Конечно…

…Прошло пять минут, десять, — Виктор не появлялся.

Пятнадцать, двадцать — Симона бросала тревожные взгляды на дверь. Потом не выдержала и вышла на улицу.

Оглянулась.

Никого.

Вернулась на место.

— Где Виктор? — встревожено спросил Евгеньич.

— Не знаю, — пожала плечами девушка.

…тридцать минут.

…Сорок…

Как вечность.

Наконец, дверь ресторана открылась, и Виктор с изменившимся лицом прошел к своему месту.

Все присутствующие смолкли.

— Что случилось? — спросил Жорж.

Симона молча смотрела вниз. Женская интуиция безошибочно подсказала: Женевьева!

— Ничего, — криво улыбнулся Виктор, — неважно себя почувствовал. Извините, но мы должны уйти…

— Конечно, давайте, до встречи! Скорой победы в матче! — дружеские руки пожимали холодную кисть Одинцова.

Они вышли на улицу и сели в машину Симоны.

— Рассказывай! — потребовала девушка.

— Мы раскрыты, — ответил Виктор, — и ситуация очень серьезная.

Он невидяще посмотрел в лобовое стекло. Эту встречу Одинцов не забудет никогда…

— Бонсуар! — приветливо улыбнулась Женевьева. — Садись в мою машину, есть разговор!

— Зачем ты пришла? — возразил Виктор. — Меня ждут в ресторане друзья!

— Ничего с ними не случиться! Успеешь! Я ожидала этой минуты почти два года, мой милый! Садись, пожалуйста, а то, как там у вас говорят: в ногах правды нет!

И она рукой указала на свой новенький «Рено», сверкавший в свете огней rue Saint Lazare.

Одинцов, пожав плечами, забрался на правое сидение автомобиля.

— Слушаю тебя, Женевьева.

— Я люблю тебя, Виктор! — глаза брюнетки расширились, она глубоко задышала, явно волнуясь.

— Мне приятно слышать это. Но, к сожалению, ты знаешь — я не могу тебе ответить тем же.

— Почему? Ну почему?? Я не прошу тебя жениться на мне! Неужели ты не можешь хоть раз в неделю или даже месяц сделать меня счастливой?

— Каким образом?

— Самым распространенным! Я не верю, что такой мужчина, как ты, долгое время довольствуется только одной женщиной! У нас во Франции похожих мужчин нет!

— Это у вас нет. Выходит, у нас — есть.

— Это глупо. Это нелепо! — выкрикнула Женевьева. — Я с ума схожу, когда вдыхаю запах твоей кожи! Я безумно хочу тебя! Неужели я так отвратительна??

— Нет, ты красива, — негромко проговорил Одинцов, — но я все это объяснял тебе дважды! В ресторане «Балалайка» и квартире Симоны!

— И ничего не изменилось с тех пор?

— Ничего не изменилось, — ответил мужчина.

— Ты очень ошибаешься! — в голосе француженки появился металл. — И даже не представляешь, насколько сильно!

— Вот как? И в чем же моя ошибка? — улыбнулся Виктор.

— А вот в этом! — рука Женевьевы скользнула вниз, пальцы щелкнули по клавише магнитолы.

В колонках послышался знакомый голос, и Одинцов вздрогнул.

В темноте салона было отчетливо видно, как резко побледнело его лицо…«Можешь согласиться, а можешь двадцать первым — на король аш восемь продолжить конь бэ пять! У тебя решающее преимущество спустя пять ходов!»

— Ну, как? — глаза женщины отсвечивали металлом. — Осознал перемену в расстановке фигур?

— И что ты этим хочешь сказать?

— А ты не понимаешь?

— Я хочу услышать от тебя…

— Я знаю секрет твоего стремительного взлета. Только я одна. Пока одна!

— Женевьева сделала ударение на слове «пока». — Ну, разумеется, кроме Симоны и тебя.

— Так. И что дальше?

— А дальше вот что. Или ты принимаешь мои условия, или весь мир перед следующей партией с чемпионом узнает правду. За шаг до твоей победы.

— Какие твои условия?

— Они просты. Я могла максимально загнать тебя в угол, но не стану. Ты все же дорог мне…

— Вот как? Ты хочешь добиться любви шантажом? — скривился Одинцов.

— У меня есть любовь. Вот здесь, внутри! — женщина рывком схватила кисть Виктора и прижала к своей груди. — И мне больше не надо! Я люблю! Это главное!

— Но как же быть — я не люблю в ответ?

— Неважно! Ты узнаешь ласки настоящей француженки! И поймешь, что напрасно так долго избегал меня!

— И что все-таки ты хочешь?

— Тебя. Раз в неделю минимум. Потом посмотрим. Но это еще не все.

— Что еще?

— Одну треть твоего гонорара за выигранный матч. Мне нужны деньги. Как и любой интересной женщине. Ты же ведешь партии безупречно, как Бог! Видимо, твоя Симона создала выдающуюся программу.

— Неужели ты способна подставить меня? Дай мне спокойно доиграть, я тебе отдам больше — половину денег! Но только не заставляй меня изменять ей.

— Ни в коем случае, любимый, — хищно улыбнулась француженка, — деньги у меня тоже на втором плане. Так что — выбирай!

— Я могу подумать?

— Конечно. Только побыстрее. К тому же ты не можешь отказаться от продолжения поединка, тебя прижмут, и ты выплатишь неустойку организаторам. Минимум полмиллиона долларов, я тебя уверяю!

Выбирай — или позор на весь мир, финансовые долги или мои ласки плюс слава, плюс большие деньги! Будешь миллионером, имея таких замечательных любовниц… — глаза женщины искрились зловещей иронией.

— Хорошо, до встречи, Женевьева! — Виктор открыл боковую дверь автомобиля.

— До встречи, Виктор! И учти, когда ты увидишь меня в зале отеля Кемпински в Берлине и откажешься от сделки, — тебя выведут с игры уже в наручниках.

— Ты так думаешь?

— Уверена. Мошенничество в крупных размерах. Преследуется по закону. Возьми, здесь мой телефон. Когда надумаешь, позвони.

Женщина протянула визитку.

— Я учту это. Спасибо за откровенность.

Резкий запах духов француженки еще долго преследовал Одинцова…

Они несколько часов ходили по ночному Парижу.

Но не замечали его прекрасных пейзажей, манящих огней, толп веселых туристов вокруг.

— Что ты думаешь делать? — прямо спросила Симона.

— В принципе, я решил, но еще кое-что надо уточнить.

— У нее? — девушка старательно пыталась скрыть в голосе новые нотки. — Нет.

Она замолчала, рассеянно глядя себе под ноги.

Несколько минут назад Виктор, пошарив под сидением ее машины, вытащил маленький предмет, поднес его к глазам.

— Что это? — спросила спутница.

— Шпионский жучок. Надо будет и в моей машине посмотреть. С дверью у меня были проблемы в Москве. Я напрасно не попросил у того умельца из КГБ прибор, который может определять их. Но время уже назад не вернешь…

— А вдруг она блефует? — спросила Симона.

— Нет, она точно знает про нашу программу. Я слышал твой голос у нее в магнитоле.

— И что я там сказала?

— Перед самым концом последней партии с Леконтом. Помнишь?

— Да. Прости, я не сдержалась и громко выкрикнула.

— Не вини себя. Это я все придумал. Я и должен расплачиваться.

— А если ей дать денег?

— Это мало для нее.

— Я понимаю. Но, думаю, ты должен доиграть этот матч!

— Вот как? — Виктор внимательно посмотрел в глаза девушке.

— Да. Ради меня не стоит уходить, никто не поймет. А я… я…

Виктор почувствовал, что Симона сейчас заплачет.

Он крепко обнял ее. Посмотрел в эти до боли родные глаза. По очереди поцеловал их.

— Не говори ерунды. Ты хочешь, чтобы я тебе изменял?

— Не знаю… — тихий шепот прозвучал, словно гром с неба.

— Что ты говоришь? — мужчина встряхнул любимую за локти. — Перестань!

Столица Франции блистала своей обычной ночной жизнью. Люди торопились насладиться ею. Мимо пролетали машины со смеющейся молодежью, грохочущие мощными звуковыми колонками, окна ресторанов являли веселящихся людей, влюбленных, сидевших друг напротив друга с горевшей свечой на столиках.

Сверкала реклама, блистали витрины дорогих магазинов.

Елисейские поля вбирали в себя все новых и новых людей планеты Земля. Они съезжались сюда со всех её концов. На множестве языков и наречий звучало восхищение «столицей мира», как называли французы Париж.

Одинцова несколько раз окликали.

— О! Русс чемпион! — приветствовали Виктора незнакомые люди. — Гранд маэстро!

Они не знали, как сжималось его сердце в этот вечер, когда он слышал такие восклицания.

«Никакой я не гранд-маэстро! Обычный маэстро, не более того… Ну что ж, твой эксперимент удался почти на 100 процентов. И как всегда, вмешалась женщина… «Шерше ля фам»! — правильно говорят они…»

— Едем домой? — повернулся Виктор к Симоне. — Ты уже устала, наверное?

— Есть немного, — улыбнулась она, — едем!

* * *

Берлин встретил их своей мрачной громадой. Как будто шесть дней назад они уезжали совсем из другого города. Яркого, солнечного, теплого и нежного.

А теперь все изменилось.

Свинцовые тучи нависли над столицей Германии. Моросил противный мелкий дождик, и на ранее оживленных улицах почти не было прохожих.

Виктор припарковал машину Симоны рядом с отелем и огляделся. Знакомый черный джип «Тойота Лэнд Круизер» темнел в углу гостиничной парковки.

— Ты решил играть сам? — заглянула в глаза любимого девушка, когда они ложились спать.

— Не знаю. Я еще пока окончательно ничего не решил.

Утром, проснувшись, Одинцов подошел к окну. Рядом с их «Ауди» стояла голубая «Рено» со знакомыми номерами.

«Она здесь! Неужели…?»

Виктор почувствовал, как бешено заколотилось его сердце.

Внезапно послышался тихий стук в дверь.

— Кто? — выкрикнул Одинцов от окна.

— Это я… — раздался вкрадчивый голос.

Яша Бурей.

Виктор вздохнул и пошел открывать.

— Мы будем готовиться к партии? — полюбопытствовал секундант.

— Конечно! Через полчаса я приду.

— Хорошо…

За три часа до начала партии Одинцов, с задумчивым видом лежащий на кровати, внезапно произнес:

— Симона! Возьми мои очки.

— Для чего? — удивилась девушка.

— Сейчас ты наденешь их, включишь ноутбук на режим записи и сядешь в свою машину.

— И что?

— Как только Яша Бурей прошагает мимо тебя, держа в руке толстую тетрадь желтого цвета, ты постарайся незаметно пойти следом. Ничего не делай, просто держи его в поле зрения.

— Зачем?

— Позже узнаешь. Хорошо, милая?

Симона пожала плечами.

— Хорошо.

Спустя десять минут камера отчетливо показывала: Бурей пришел на встречу с майором Быстрицким и несколько минут разговаривал с помощником чемпиона мира.

Большая желтая тетрадь, в которую секундант Одинцова тщательно записывал все результаты совместных анализов, все намеченные планы на очередную партию, перекочевала из рук «Трояна» в пакет бывшего майора госбезопасности.

Виктор приблизил изображение на экране.

Сомнений не было.

Посередине обложки большими буквами были выведены инициалы предателя: Я.Б.

Виктор Одинцов теперь знал, как он выйдет из своей рискованной, слишком далеко зашедшей игры.

Женевьева напрасно ждала его перед входом в зал отеля «Кемпински». Она была уверена, что светловолосый блондин уже принадлежит ей. Шахматные часы претендента медленно отсчитывали положенный час, чемпион в яростном недоумении метался по сцене.

Сегодня он было уверен, что Одинцов обязательно попадется в расставленную им и Буреем дебютную ловушку. Уж слишком искренним выглядел претендент во время совместного анализа перед партией.

— Я отвечаю! Он не свернет сегодня! Мы железно договорились! — испуганно заверял Яша, глядя в холодные глаза Быстрицкого. — Вот, в тетради все записано!

Помощник чемпиона передал информацию секундантам, те сверили ее с заранее подготовленными вариантами и доложили шефу.

Однако Виктор не появлялся в зале.

Зрители возбужденно загудели: что-то случилось!

Наконец, стрелка часов претендента, подобравшись к отметке 12, подняла к горизонтали красный флажок.

— Время! — громким возгласом зафиксировал судья результат несостоявшейся партии.

По всем правилам Одинцову за неявку на игру засчитывается поражение! Эта сенсационная новость мгновенно разнеслась по всему миру.

Однако вскоре всех еще больше потрясла следующая неожиданность.

Виктор ждал, когда в номер постучит его помощник. Но тот, словно почуяв неладное, не приходил.

Наконец, Одинцов увидел, как Яша появился возле отеля, держа в руках знакомую желтую тетрадь.

— Всё! Теперь мы можем прекращать нашу большую игру! — облегченно воскликнул он.

Симона с недоумением посмотрела на мужчину.

— Что это все значит? Когда, наконец, ты объяснишь мне свои поступки?

— Скоро! — и Виктор быстро вышел из номера.

Симона пожала плечами.

Спустя минуту она услышала громкий, визгливый голос Яши Бурея:

— Ты что?? Отдай мою тетрадь! Мерзавец! Это мои записи!!

Послышался звук оплеухи.

Секундант претендента, красный как рак, сидел на полу гостиничного коридора, держась рукой за левое ухо.

— Сколько тебе заплатили, Иуда?

— Я не виноват! Они мне угрожали! Это страшные люди!

Возбужденный Виктор ворвался в номер.

— Вот! Смотри! Все наши анализы он показывал чемпиону! Если бы я следовал этим якобы замечательным новинкам, то сейчас бы проигрывал матч!

— Что ты собираешься делать?

— Я же сказал! Мы заканчиваем большую игру! Я сейчас позвоню организаторам! Завтра соберу пресс-конференцию, где покажу журналистам видеоматериал. Как мой секундант передает этот талмуд помощнику чемпиона… И посмотрим, что они будут говорить…

— Но мы тоже играли нечестно… — произнесла девушка.

— Да. И это меня давно угнетало. Но я хотел довести свою идею до конца. И твой эксперимент с программой… Всё! Хватит! Игра показала, что «Си-Ма» просто великолепна! Ей нет равных! Мы сделали это, милая! И, если честно, я очень устал. Но самое главное — я не хочу больше тебя подвергать риску! Мне Женевьева хорошо объяснила, что нас ждет в случае провала! Понимаешь?

— Да, — тихо ответила любимая.

— И вообще… Наш успех, этот взлет, он как бы парил в воздухе, не имея под собой прочной основы. Мы словно построили сказочный город шахматной мечты. И, хотя он был прекрасен, все равно — это мираж… Я не имею морального права носить звание чемпиона мира, согласна? Он внимательно посмотрел на Симону. Та заметно побледнела.

— Что с тобой?

— Мне как-то нехорошо…

— Ладно, скоро всё пройдет! Я звоню!

И Одинцов с решительным видом снял телефонную трубку.

Абоненты на других концах провода были потрясены.

Виктор Одинцов отказывается от продолжения матча на первенство мира! Не объясняя причин!! Это же грандиозный скандал!! И неустойка в шестьсот тысяч долларов организаторам матча!

— Хорошо. Я согласен. Деньги переведу вам через неделю, — сухо попрощался Одинцов с главным устроителем поединка.

— Но почему? По каким причинам Вы не явились на четырнадцатую партию матча??

— По личным. Можете так объявить. Впрочем, завтра я соберу пресс-конференцию и расскажу о мотивах своего отказа от продолжения игры.

— Какие могут быть мотивы?? Вы уже не принадлежите себе!

— А кому я принадлежу?

— Всему шахматному миру! Он не поймет и не простит Вас!

— Простит. Быть может, я вернусь еще в шахматы.

— Когда же Вы вернетесь??

— А, допустим, десять или даже двадцать лет спустя. Как у француза Александра Дюма.

— Вы с ума сошли! Через двадцать лет вы не сможете так играть!

— Почему? Я думаю, смогу и даже еще лучше!

— Ну, право! У меня нет слов! Это похоже на безумие!! Спонсоры не переведут обещанные гонорары!

— Вы получите свои шестьсот тысяч. И заработаете на этом матче. Так что попрошу Вас выбирать выражения! Всего доброго!

— Алло! Женевьева? Здравствуй!

— Ты в первый раз позвонил мне! Здравствуй! Я, надеюсь, ты решил поступить разумно?

— Конечно.

— И как ты решил?

— Узнаешь из завтрашних газет.

— Не поняла? Что значит из газет?

— Тебе объяснить?

— Да.

— Я не стану продолжать этот спектакль.

— Как это понимать??

— Просто. Я уезжаю из Берлина. Не буду играть в шахматы. Вот и всё.

— А деньги?? Ты же останешься без всего!!

— Ну и что? Можешь рассказать всем о своем открытии. Но вряд ли тебе поверят. Несколько слов на кассете никогда не будут доказательством, это ты знаешь лучше меня.

— Ты идиот!! — заорала в трубку Женевьева. — У тебя мозги сделаны из соломы!!

— Разве? Неужели с такими мозгами можно было сделать то, что я, точнее мы с Симоной устроили в последние полтора года?

Француженка тяжело дышала в трубку. Она была близка к истерике. Но потом, совладав с собой, проговорила:

— Я всегда знала, что ты самый необыкновенный мужчина, которого только встречала в жизни. Больше у меня не будет такого…

Ты можешь спокойно доигрывать матч, я не выдам тебя. Верь мне.

— Нет, Женевьева, — устало произнес в трубку Одинцов, — уже поздно… Я благодарен тебе за то хорошее, что ты сделала для меня. Но и плохого было немало, согласна?

— Ты прав.

— Поэтому давай, восстановим как бы статус-кво. Считай, что я вышел из своей тюрьмы.

— Как это понимать?

— Просто. Я добровольно заточил себя в темницу. После того, как покинул Seine-Saint Denis.

— О чем ты?

— Она, эта темница, называется обман. И деньги, заработанные на этом обмане, уходят от меня. Я перевожу неустойку и остаюсь тем же бедняком, что и после выхода из французской тюрьмы.

Но я теперь — свободен.

— Перестань! Давай встретимся и обсудим другие условия! — закричала француженка.

— Их нет, других условий. Прощай…

— Подожди! — закричала женщина. — Я хочу…

Услышав в трубке короткие гудки, Женевьева с силой швырнула ее на стол. Стаунтоновские фигурки, расставленные на доске в её номере отеля, полетели на пол…

…Через минуту женщина подняла голову, глаза, полные слез, увидели одинокую фигурку белого короля, стоявшего на самом крае доски.

— Это Виктор, — прошептала француженка, — как будто он один устоял… А все остальные — упали вниз. Боже, как я люблю его!

Она вытерла слезы, взяла маленького короля двумя пальцами и поднесла к губам.

— Я еще увижу тебя… Хоть на полчаса, хоть на минуту… вдохнуть твой запах…

Она встала.

Подошла к окну.

Прислонилась лбом к стеклу.

Огни домов Берлина рассыпались желтыми пятнами, внизу сновали машины, прохожие торопились по своим делам.

Женевьева подняла голову и увидела в небе большую звезду. Несколько минут она пристально смотрела на нее, тихо шевеля губами, как будто разговаривая с ней.

Внезапно звезда, вспыхнув на мгновение, сорвалась с черного небосвода и погасла…

— Я успела загадать желание, — тихо проговорила француженка и впервые за этот день улыбнулась.

Симона лежала на постели.

Из ее закрытых глаз медленно текли слезы.

Она была счастлива.

Он отказался ради нее от всего!

Внезапно она снова почувствовала тошноту, прихлынувшую откуда-то снизу.

— Что с тобой? — спросил Виктор, входя в спальню.

— Ничего, устала, наверное, — виновато улыбнулась Симона.

— Скоро поедем в Москву, в нашу квартиру! Возле реки воздух намного чище, чем здесь или в Париже!

— Хорошо, я хочу туда…

— И мы долго-долго будем с тобой вдвоем! Заберемся на дачу, растопим камин, и будем сидеть, смотреть на огонь…

— Втроем, — еле слышно прошептала Симона.

— Как втроем? С кем? — озадаченно спросил мужчина.

— С ним, — в ее неповторимой улыбке он увидел новый оттенок, — с ним, мой любимый.

И она, взяв руку Виктора, приложила его ладонь к чуть заметно увеличившемуся животу.

— Слышишь? Ему там хорошо… Он под самой надежной защитой в мире.

— Французской? Или русской? — ошеломленно и одновременно счастливо улыбнулся мужчина.

— Нет, конечно… Глупенький ты! — Симона чуть крепче сжала руки Виктора. — Это совсем другая защита! Она называется — Любовь.

2005–2006.

Попутчик (рассказ)

Я дремал на верхней полке купе, когда он заглянул в открытую дверь и заинтересованно остановился в проходе напротив нас. Внизу, за столом, недавно освобожденным от всяческой дорожной снеди, хранящим еще запахи свежих помидоров, огурцов, лука, разлитого пива и характерного привкуса сорокаградусной, сидели мои попутчики.

Их было трое.

Один, солидный дядечка в шикарном спортивном костюме, расположился по центру нижней полки, подперев подбородок массивным кулаком и внимательно наблюдая за игрой, которая шла между двумя другими моими соседями.

Он изредка отпускал негромкие реплики в их адрес, важно морща при этом свой большой лоб.

Я прислушался к разговорам внизу и, не глядя туда, понял, что мужики играют в шахматы.

«О, Господи! — поморщился я про себя. — И они, эти фигуры, опять здесь»…

Я возвращался домой из далекого сибирского города, весь измочаленный этими шахматами. Устав от них до рвоты. Дело в том, что эта игра — моя работа.

Так уж сложилось в жизни…

Закончив тяжелый турнир полуфинала первенства России, где от меня частенько отворачивалась фортуна, я в очередной раз дал себе зарок не играть так часто в соревнованиях. Лёжа, под стук колес улыбался в приятной дреме, рисуя картинки предстоящего отдыха. И тут нате вам — опять эти характерные фразы, стук деревяшек о старенькую, потертую многочисленными «баталиями» доску.

— Шах грахлеру! — распалялся внизу игрок — молодцеватого вида мужичок лет сорока — сорока пяти. Я повернулся на бок и подвинулся к краю полки.

«Наверное, отставник, — подумал я, глядя на его военную рубашку без погон, — хм… а кто такой грахлер? — мысль немного встрепенулась после сонного блаженства, — странно, я подобного выражения не слышал еще. Хотя у народа, играющего в шахматы, столь богатая фантазия, что придумать могут всё что угодно…»

— Ушел! — воскликнул его соперник, весьма интеллигентного вида седовласый мужчина.

«Профессор» — так мысленно окрестил я его сразу, в первые минуты моего путешествия, когда мы неспешно располагались на станции отправления.

— Снова шах! — отставник явно входил в раж. Он мельком взглянул на меня, подняв голову, и, убедившись, что я не сплю, теперь уже не стеснялся и громко выражал свои эмоции.

«Профессор» неуверенными пальцами вновь взялся за своего короля.

— Ага… попался! — бывший вояка торжествующе потер ладонями. — Который кусался!

И радостно запел:

— …Эх — солнце ясное палит… эхх, в отпуск едет замполит, эххх!

«Мда, точно — замполит в отставке», — с некоторым раздражением подумал я.

— Вы закройтесь чем-нибудь, закройтесь! — не выдержал солидный дядя. Он явно болел за интеллигента.

Профессор неуклюже отпустил короля, и тот со стуком упал на деревянную доску. Водрузив его на место, седовласый взял коня и хотел, было, им защитить своего монарха.

— Эге! Так не пойдет! Вы за короля взялись — королем и ходить надо! А смыков нам здесь не нужно! — лицо отставника покраснело в праведном гневе. — На интерес же играем! Без смычков — с… без смычков — с…, дорогой товарищ!

И только тут я заметил два красных червонца, лежащих рядом с доской у окна купе.

«Да… а ничего, неплохие ставки, — машинально сработала мысль игрока.

Гмм… и слово «смык» знает. Означает он в переводе на обычный язык — желание взять ход назад. Значит — играет где-нибудь в блиц с такими же лохами».

Дело было во времена сильнейшего шахматного бума, бушевавшего в нашей стране. Когда шли исторические матчи Каспарова с Карповым. Народ разделился на два непримиримых лагеря. Одни, — большей частью молодежь и будущие «демократы», — болели за молодого Каспарова, другие — старшего возраста и «идейные», боготворили Карпова после его исторической «защиты преимуществ социалистического строя» в битве против «отщепенца» Корчного.

— Ну, хорошо… хорошо… — профессор снова взялся за короля, — сейчас пойду!

Я посмотрел на доску. Одной секунды хватило, чтобы понять — дела его плохи.

Лицо отставника довольно лоснилось.

Профессор сделал ход, и тут же его противник, зажав в широкой пятерне своего ферзя, с грохотом водрузил сильнейшую фигуру рядом с несчастным монархом противника…

— Вам мат, господин хороший! — торжественно провозгласил вояка и быстрым движением выхватил десятку из под доски.

Профессор вздохнул и пересел на середину нижней полки, уступая место мощному дяде. Тот, достав из своего кармана червонец, аккуратно подложил его на место проигранного профессором дензнака. Седовласый интеллигент, повернув голову вправо, сказал стоящему в дверях старичку:

— Ну что же Вы, мил-человек! Проходите, садитесь! В ногах правды нет. Тоже интересуетесь шахматами?

Я повернул голову к двери купе. Старичок в весьма потертой одежде, пыльных ботинках, смешной шляпе а-ля Хрущев, совершенно неуместно выглядевшей в вагоне, и темных очках — ну точно как у кота Базилио, по-прежнему переминался в проходе с ноги на ногу…

Здоровяк, расставляя фигуры на доске, поддержал профессора:

— Да заходите, садитесь, если вам интересно! А так только свет загораживаете! — пробасил он.

Старичок чуть улыбнулся.

— Премного благодарен! — старомодное выражение прозвучало у него как-то непривычно. Глаз нового попутчика не было видно из-за черных стекол очков. Такие часто носят слепые люди.

Но его голос показался мне удивительно знакомым…

Я нагнулся ниже, чтобы посмотреть на гостя нашего купе, но старичок не снял шляпу и теперь был закрыт от меня полностью. Он присел на краешек нижнего сиденья и внимательно наблюдал за игрой.

Я снова откинулся на спину, и, заложив руки за голову, закрыл глаза. По доносящимся снизу возгласам было ясно, что отставник опять побеждает. Попыхтев минут пятнадцать, здоровяк расстался со своей десяткой. Его снова сменил профессор, но, увы, с тем же успехом. Если кто думает, что, например, человек науки — математик, там, физик или еще кто — обязательно хорошо должен играть в шахматы, то он ошибается.

И наоборот, — очень сильные игроки часто просто не понимают такую науку, как математика…

Военный торжествовал.

— Так-с, ну, кто еще? Кто на новенького? А потом — хоп, хоп! Уноси готовенького! — торжествующе похохатывал он.

— Может, Вы тоже играете в шахматы? — бесцеремонно потряс замполит меня снизу за плечо.

Вот что я не люблю, так это фамильярности… Терпеть не могу. И сразу после грубого прикосновения в голове мелькнула шальная мысль: «Обуть его, что ли?»

Но я отогнал её. Не хватало еще связываться с любителями и портить им настроение на всю поездку. Волком же будут смотреть целые сутки, которые предстояло провести до Москвы.

— Да нет, немного только умею… — ответил я.

— Ну и все мы немного! Давай, студент, не дрейфь! Уменьшим ставку ввиду твоего возраста, сделаем студенческую скидку! — замполит заржал как конь, довольный своей шуткой.

— А можно я с Вами? — скрипучий голос старичка вывел вояку из состояния безудержного веселья.

— Вы? Дедушка! Но вам же, тяжело уже думать, наверное? Небось, к 90 годам подкатил возраст-то?

— Да нет, помладше я буду…

— Так мы ж, дедуль — на интерес играем… Сам понимаешь — без интересу какой толк? Чирик партия. Усёк?

— Ну, чирик, так чирик… — старичок порылся во внутреннем кармане пиджака и достал бумажку с профилем Ленина.

Игра началась.

Опять я слышал сквозь полудрему похохатывающий голос замполита. Он выиграл первую партию… Старик отдал деньги. Но не вышел из-за стола.

— Реванш хочу! — провозгласил он странно знакомым мне голосом.

— Ха-ха-ха! Хочешь? А денег у тебя хватит? — нагло спросил отставник.

— Хватит. Может, матч сыграем? — вдруг неожиданно предложил наш новый попутчик.

— О! Как Корчной — Карпов! — заржал вояка. — Давай! — с возбуждением налег он грудью на стол. — Только покажи свои деньги!

Старичок опять порылся в кармане пиджака и вытащил пачку замусоленных ассигнаций. У отставника упала вниз челюсть…

— Хмм… — при деньгах Вы дедушка, при деньгах, — глаза замполита жадно заблестели, — сколько партий матч играем?

— Давайте пять. Только после каждой партии ставка будет утраиваться. Хорошо?

— Утраиваться? — Замполит стал лихорадочно считать в уме необходимую сумму.

Выходило — в последней партии ставка была целых 810 рублей. Полугодовая зарплата трудового народа…

— Согласен! — возбужденно прокричал отставник. — Деньги на бочку! Мои соседи оживленно зашевелились. Назревало интересное событие в потоке скучных часов под монотонный стук колес. Такое видеть им, вероятно, не приходилось.

Старичок положил на стол свою ставку и, нагнувшись к полу, вытащил из какой-то замызганной торбы шахматные часы.

— Давайте с часами — не возражаете? — тихо проговорил он. — Чтобы игра не сильно затягивалась…

— Ну, конечно, конечно, я люблю с часиками! И ты на кнопки, значит, тоже умеешь давить? — возбужденно расставлял фигуры замполит.

— Да руки еще работают чуть, — скромно отозвался старичок.

— Будете судьями и одновременно свидетелями! — отставник в предвкушении улыбался соседям по дороге. Приподняв белые часы старичка, послушал оба циферблата, посмотрел, как падают флажки на пике большой стрелки.

— Годится! Каков контроль? Блиц или побольше? — он явно был хорошо знаком не только с правилами, но и с маленькими хитростями шахматной игры.

— Давайте минут по десять — устраивает?

— Годится! Ну-с, вперед! — и замполит решительно двинул к середине доски королевскую пешку.

Я склонился опять к краю своего матраца и стал наблюдать за сражением. В проигранной перед этим партии старичок отдельными репликами предстал передо мною и своим противником как простой любитель, играющий постоянно где-нибудь на скамейке во дворике с такими же, как и он, пенсионерами. Слова «офицер», «тура», выражения «пешечка — не орешечка и назад не ходит», «Вот я уже потеряю сейчас свою королеву» (вместо ферзя), — казалось, выдали сразу же обычного «лоха», ничего собой не представляющего в серьёзной игре.

Но после первых ходов, сделанных морщинистой рукой старичка, я понял, что подо мною, — напротив ничего не подозревающего замполита, — сидит профессионал.

Я осознал это по одному его движению, мягкому и изящному — указательного пальца правой руки, неслышно переключившему черную кнопку часов…

Замполит не замечал этого в своем возбужденном состоянии, желании выиграть, вырвать у старого замухрышки неведомо откуда взявшуюся кучу замусоленных банкнот…

«Так, сейчас старик первую партию обязательно должен проиграть, нельзя ему спугивать добычу… Точно! Он «зевает» специально мат в два хода по первой горизонтали».

— Ха! Есть! — радостно вскричал, узрев «ошибку» соперника, замполит. Соседи, молчавшие до этого, зашумели.

— Ну, зачем Вам, мил-человек — дальше играть? Видите — он же легко побеждает Вас! — укоризненно покачал головой профессор. — Не играйте больше…

— Не надо! Тоже мне, адвокаты! Продолжаем! Уговор дороже денег! — лицо отставника покраснело.

— Да… да… Вы правы, — старичок спокойно расставлял фигуры, — а Вы неплохо играете! — похвалил он противника.

— А то! — зарделся замполит. — Я был лучшим игроком нашей 11-й гвардейской Армии. Меня даже посылали на первенство военного округа, — с гордостью сообщил отставник о своих спортивных достижениях.

«Так… сейчас он просадит все остальное…»

Точно!

Замполит выл и чуть не рыдал от досады. Старичок очень умело вел «лоха». Он специально доводил свою позицию до тяжелой, а потом, выскользнув, словно рыба, из под неумелого пресса противника, — внезапным разящим ударом склонял чашу весов на свою сторону. Как будто голодному коту давал понюхать ароматный кусок дорогой колбасы, и затем в самый решающий момент отправлял его в свой рот. Последняя партия со ставкой в 810 рублей была проведена старым «хитрованом» совершенно на грани «фола».

Он специально «проморгал» в самом конце игры свою сильнейшую фигуру, зная, что вояка не успеет до падения флажка влепить ему мат.

Так и получилось.

Тот только стал подбираться к заветной цели, как старичок тихо прошептал:

— У Вас флаг упал.

Замполит, красный как рак, снес одним взмахом все фигуры с доски. Вскочил со своего места, и, не говоря ни слова, выбежал из купе… Старичок аккуратно собрал все сбившиеся в кучу ассигнации, не спеша, рассортировал их по рисункам и достоинствам, молча посмотрел на застывших в почтительном недоумении моих соседей по купе.

— Ну — молодцом, молодцом! — пробасил здоровяк, с восхищением глядя на победителя их обидчика. — Как говорится, старый конь борозды не портит!

— Да, очень грамотно вы его обыграли, — подхватил похвалу соседа профессор.

«Хмм… мда — грамотно, ничего не скажешь», — усмехаясь, подумал я.

— Как говорил известный классик — давненько я не двигал шашек…но кое — что помню из законов движения шахматных фигур — удовлетворенно хмыкнул старичок и потянулся к лежащему в углу журналу «64».

— Свежий номер? — старик вопросительно взглянул на интеллигента.

— Не знаю, это вон его, — и профессор кивнул в мою сторону.

Журнал «64 — Шахматное обозрение» я купил на вокзале, за несколько минут до посадки в вагон. Он был интересен мне. Там была опубликована моя статья о дебютных новинках, над которой я работал два месяца назад.

— Вы разрешите взглянуть? — темные очки «кота Базилио» направили свой невидимый взгляд на верхнюю полку.

— Пожалуйста, — пожал я плечами.

Старичок стал листать шахматный журнал. Он бегло просматривал каждую страницу, негромко комментируя просмотренный материал.

Я прислушался.

— Хмм… ну что они публикуют? — голос нежданного попутчика саркастически вибрировал короткими смешками. — Какие бездарности… Дааа… Господи — разве так писали в наше время? Чушь! Святая простота…

Я внимательно наблюдал за стариком. Вот он сейчас дойдет и до моей статьи.

Есть! Открыл знакомую страницу.

«Так… ну что, интересно, скажет?»

— Гмм… — опять он пишет, о чем сам мало представляет! Дебютные «тоннели»! Да об этом надо не в этом паршивом журнале говорить, здесь мало места, а книгу издавать. Да куда ему до такой книги! Слабак этот…****** Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо.

«Он назвал мою фамилию… Ах ты, сука! Старый хрыч! Обыграл здесь какого-то фраера, и уже ведет себя как кум королю… Тоже мне — гигант мысли… Ну, бля… я тебе сейчас покажу — «слабак»!

Сон сняло как рукой.

Я быстро приподнялся на своей полке, и, свесив ноги, уже собирался спрыгнуть вниз, как в купе, тяжело дыша, ворвался замполит.

— Вот! Давай дальше играть! — с этими словами он бросил кучу смятых денежных бумажек на стол.

— Сколько там? — осведомился старичок.

— Еще девятьсот рублей, у бывших однополчан из соседнего вагона занял… Сейчас я отыграюсь! Не везло сильно мне, особенно в последней партии.

Старичок достал спрятанные, было в торбу часы и, отложив журнал в сторону, сел за доску.

Спустя час замполит, бормоча себе под нос матерные слова, пошатываясь, снова покинул купе.

«Ну, пора и мне», — подумал я, медленно опускаясь на напряженных руках в проход между сиденьями.

Попутчик — явный спец по лохам, не спеша, засовывал деньги в широкие карманы своих старомодных брюк

— Разрешите мне сыграть? — как можно непринужденнее произнес я.

— На каких условиях? — брови старичка удивленно приподнялись

— На тех же, что Вы сейчас играли с замполитом, — ответил я, вытаскивая незаметно отложенные в карман спортивного костюма деньги. Я их выудил из своего «дипломата» сразу, как только услышал нелестный стариковский отзыв в свой адрес.

— С удовольствием, молодой человек, с удовольствием, — проскрипел попутчик, внимательно разглядывая меня.

Мои соседи, уже явно сочувствовавшие проигравшемуся в пух и прах отставнику, с сожалением смотрели в мою сторону.

— Только давайте играть на все вот эти деньги, — я указал на толстую пачку банкнот, топорщившуюся в кармане победителя…

— Гмм… А Вы очень самоуверенны, молодой человек! — черные стекла очков внимательно изучали мое лицо.

— Кто не рискует — тот… сами знаете что… — отшутился я, но не смог, вероятно, скрыть злые нотки в своем голосе.

— Ну, верно говорит молодежь! Надо рисковать и побеждать, — бесстрастно промолвил ветеран.

Мы начали.

С первых минут игры я почувствовал, как старик напрягся. Он сразу понял, — кто перед ним. Валять дурака и притворяться не было смысла. Такой опытный игрок, как он — быстро понимает, что к чему.

«Рыбак рыбака видит издалека» — верная пословица.

А я не замечал ничего вокруг. Ни изумленно-восторженные лица профессора и здоровяка, ни застывший в недоумении взгляд пришедшего спустя полчаса в купе замполита, ни заглядывавших время от времени к нам торговцев всяческих товаров, в изобилии пробегающих вдоль состава. Я видел только фигуры на доске, стремительно двигавшиеся старческие руки и стрелку часов, которая поднимала маленькие красные флажки около цифры 12.

Я был злой на этого невесть откуда взявшегося деда. Но он держался молодцом…

«Так… белыми он играет «цэ2 — цэ4», английское начало… так… — и я отвечал своей излюбленной схемой с блокированием центрального поля «д4»… Старик грамотно разыгрывал начало, в середине партии немного излишне задумывался, и его не хватало на концовку. Черными он постоянно избирал староиндийскую защиту, в которой я отвечал своей коронной, досконально изученной системой Авербаха.

Соседи по купе с восхищением, часто переходящим в изумление, наблюдали молниеносную игру двух профессионалов. Фигуры летали по доске со скоростью звука. На переключение часов уходили доли секунды. Старик с каждой минутой все больше осознавал, что ему придется туго. Но отступать было уже поздно…

Он стоически переносил поражения. Ничто, кроме чуть заметно подрагивающих пальцев, не выдавало его состояния.

Куча замусоленных бумажек редела. Он уступал в самом конце партии, когда только молниеносная реакция и сохранение нервного тонуса поддерживали равновесие в игре.

Он уставал.

Это было видно по капелькам пота, непрерывно стекающим вниз от его белоснежно-седых висков.

Спустя три часа всё было кончено.

Я выиграл все его деньги, деньги замполита и средства, занятые у однополчан. Мои соседи, изредка тихонько переговариваясь между собой во время нашего сражения, замерли при виде этой кучи банкнот, которые я небрежно рассовывал по карманам спортивного костюма.

Зарплата многих людей за несколько лет.

Мне не жалко было старика в эти секунды. «Кто к нам с мечом придет — от меча и погибнет», — мелькнула в голове историческая фраза Александра Невского.

Новый попутчик, ощупав в каком-то странном недоумении свои пустые карманы, поднялся из-за стола.

— Спасибо, молодой человек за игру, — глухим голосом проговорил он.

— Не за что, — саркастически улыбнулся я.

— До свидания, господа! — опять старомодно проговорил нежданный попутчик, и медленно вышел из купе.

Поезд замедлял ход.

Мы подъехали к очередной большой станции.

— Стоянка 10 минут! — зычно прокричала на весь вагон упитанная проводница. — Но может быть меньше. Опаздываем! — добавила она, проходя по коридору вагона.

Мы вышли из купе и облокотились на поручень внизу окна.

Старика не было видно. Поезд стоял у самого края широкой платформы, прилегающей к многочисленным выходам в город большого вокзала.

— А здорово Вы играли! — задумчиво проговорил профессор. — Наверное, шахматами серьезно занимаетесь? — его глаза с интересом разглядывали меня.

— Да так… — неопределенно отозвался я, — интересуюсь вообще-то…

— Нуууу… просто класс! Высший! — с восхищенными нотками в голосе придвинулся слева здоровяк Поникший замполит тоже вышел из купе.

И вдруг мы увидели нашего нежданного попутчика на перроне. Он медленно шел, шаркая ногами о привокзальный асфальт, сгорбившись, глядя вниз. Что-то похожее на жалость шевельнулось в моей душе.

— Аааа… получил свое — старый козёл! — вдруг с ненавистью в голосе произнес замполит. — Так ему и надо! Тоже мне — возомнил себя! Хосе Рауль Капабланка ибн Глаупера! Как я ему проиграл? Не тянет же — везло как утопленнику со мной! А ты молодчик, студент! — и он фамильярно хлопнул меня по плечу.

Я молчал.

Какое-то неведомое раньше чувство жалости накатывалось на мою душу. Игрок — профи не имеет права жалеть противника. Кто бы он ни был. И я всегда следовал этому правилу. Но здесь… здесь что-то не так… Или что-то не то со мной?

Поезд чуть заметно дернулся, и перрон медленно поплыл вправо. Наш вагон поравнялся с понуро бредущим стариком в запыленных ботинках. Я увидел, как он достал из кармана большой платок, приподнял вверх свою нелепую шляпу, и, сняв очки, вытер слезы на морщинистой коже возле глаз.

Он был подавлен случившимся. Он был несчастен…

— Ха! Пока, старый пердун! — замполит заорал на весь вагон и стукнул кулаком в стекло. Старик поднял на нас свои большие глаза и что-то неслышно прошептал…

И я узнал его!!

Как молниеносным током пронзило это узнавание все мое тело! Я вспомнил! Какой же я дурак! Какая же я сволочь! Я вспомнил, как он, — этот великий игрок, — приехал в наш небольшой городишко много лет назад. Как он рассказывал о своей шахматной карьере нам, — замирающим от восхищения пацанам, сидящим за длинным рядом сдвинутых в одну линию шахматных столов. Мы, — ребята от 7 до 15 лет, занимающиеся в спортивной школе города, разинув рты, слушали рассказ о легендарном Александре Алехине, с которым ему приходилось скрещивать шахматные шпаги в разных городах Европы. Потом он давал нам сеанс одновременной игры, быстро переходя от столика к столику, и негромко комментируя детскую игру.

«Точно! Цэ2 — цэ4… Так он начинал почти все свои белые партии… Это он!!! Только тогда он был маленький полный живчик, — а теперь похудевший измученный старик…»

Я стремглав, в одних тапочках помчался к выходу. Поезд набирал скорость.

— Куда?? Вы что?? — истерично закричала проводница, когда я резко сорвал пломбу стоп-крана. Состав оглушительно зашипел всеми тормозами, дернулся и встал. Я вылетел из вагона на перрон и помчался к гроссмейстеру…

— Стойте, подождите, Леонид Михайлович! — крикнул я, приближаясь к сгорбленному старику. — Подождите!

Он стоял и, сняв очки, смотрел мне в глаза.

Губы его дрожали.

В эту секунду на Земле для меня не было роднее, чем он, человека.

— Подождите, — выдохнул я, остановившись около бывшего попутчика, — простите меня! Вот, — возьмите Ваши деньги…

— Нет, они не мои, Вы их честно выиграли.

— Нет, возьмите, Леонид Михайлович! Я вспомнил Вас! — выкрикнул я.

В эту секунду состав, опять дернувшись всем своим длинным телом, медленно поехал мимо нас. Леонид Михайлович повернулся и пошел от меня.

Время на раздумья не оставалось.

Я догнал старика, сорвал с него шляпу, и, лихорадочно опустошив почти все карманы, набил её банкнотами.

— Простите меня! Мне всегда нравились Ваши партии! Особенно та, знаменитая, в Ноттингеме! Против Алехина! — крикнул я на прощание своему детскому кумиру, и, прыгнув на ступеньки одного из последних вагонов поезда, помахал ему рукой. Старик остановился, посмотрел сначала вниз на лежащую на асфальте шляпу, потом поднял свою седую голову и впервые за день слабо улыбнулся мне.

Поезд набирал ход.

Наш бывший попутчик стоял на перроне, глядя вслед уходящему составу. Вот так и убегают от нас годы. Вот так и уходят незаметно наши силы. И ничего изменить мы пока не можем. Движение — не только жизнь. Движение — это и путь к слабости, путь к закату…

Я молча зашел в купе, не слыша стенаний проводницы, восхищенных слов профессора, удивленных — здоровяка, и отрывисто-злобных выражений отставника. Лег на свою верхнюю полку, закинул руки за голову. Задумался.

«Неужели вот так, бывшие звезды спорта, — частенько заканчивают свою жизнь? Наверное… Наши газеты часто пишут о «нравах Запада», где состарившиеся чемпионы вынуждены жить в домах престарелых… А у нас? Разве лучше? Нет… Вот пример — наш попутчик…»

Мои мысли прервал фамильярный толчок в плечо.

— Слышь, студент! Зачем ты отдал ему выигранные деньги?

— Так надо было.

— Ну, тогда… это… отдай и мне мои…, а? Я ж к жене и тёще еду, а?

Я повернулся и увидел краснокожее лицо бывшего вояки.

Злость опять толчком ударила в мозг…

— Пошел ты на …уй, замполит… без смыков, без смычков — с… — медленно и отчетливо произнес я, и, чтобы не видеть этих растерянно заморгавших белесых ресничек, отвернулся к стене.

2003 г.

Гроссмейстер (рассказ)

Стрелки шахматных часов гэдээровской фирмы «Гардэ» сближались, но я не делал очевидного хода. Мерный тик времени цейтнота, мчащегося со скоростью экспресса, не волновал меня. Краем глаза я смотрел на красный, изогнутый крестик пульсирующего секундомера, на медленно поднимающийся роковой флажок и не мог разжать скрещенные до боли пальцы рук, опущенные на колени.

Я смотрел на свои застывшие в причудливом орнаменте шахматного боя черные фигуры, и вспоминал… Передо мною сидела Она, и я прекрасно знал, чувствовал ее недоуменный немой вопрос: «Ну что ты медлишь? Почему?? Стоит тебе протянуть руку, сделать этот последний, 40-й ход перед контролем времени, как партия, самая важная в жизни — будет решена в твою пользу… Ну же… ну!! Что ты застыл? Я же пошутила, быть может, только что, не понял разве?»

Пятью минутами раньше она «пошутила». Придвинувшись животом вплотную к кожаному прямоугольнику шахматного столика, на который обычно игроки кладут локти, она, сбросив с легким стуком маленькую туфельку, неожиданно тронула меня своей ступней между широко расставленных ног.

Я вздрогнул и поднял голову.

Ее глаза призывно искрились миллионами веселых, таких знакомых чертиков. Никто в зале не заметил происшедшего между нами, — низ стола с обеих сторон был закрытым.

Мурашки пробежали по моему телу.

Неожиданно, как будто вырвавшись из небытия ушедших лет, нахлынули воспоминания забытых ощущений, прорывая, как плотину, — огромным потоком воды, мою, когда-то данную себе клятву — забыть Ее во что бы то ни стало. Забыть, не вспоминать, не ждать, не звать…

Но Судьба все же свела с Ней, помимо всех желаний и клятв.

Я слышал нарастающий шум недоуменного шепота болельщиков и участников турнира, сопение тучного судьи рядом с моим ухом. Он держал в руке белый конверт, ожидая, когда я сделаю этот контрольный ход, с тем, чтобы тут же положить его перед Ней, и потом, согласно правилам, забрать бланки с записью партии, Ее секретным ходом, сверить положение на доске и объявить время доигрывания.

Но я медлил и вспоминал…

Рита мне понравилась с первого взгляда.

Мы сидели в небольшой аудитории, дожидаясь появления «папы», — нашего заведующего кафедрой, когда она вошла туда со своей застенчивой улыбкой, и, поискав взглядом свободный стул, присела в углу рядом со мною.

Тонкий запах духов и еще какой-то неуловимый аромат донесся до меня в эту секунду. Не знаю почему, но тотчас я почувствовал прилив крови к вискам и неосознанное желание понравиться незнакомке.

Я немного поерзал на стуле, поворачивая голову в сторону двери, через которую один за другим входили студенты нашей группы и незнакомое пополнение младшего курса. Каникулы закончились, все весело обменивались впечатлениями от прошедшего лета.

Краешком глаза я украдкой разглядывал незнакомку.

Густые, темные, немного вьющиеся волосы, большие голубые глаза, изящный вздернутый носик, придававший ей милое очарование и губы, чуть полноватые, красивыми линиями раздвигались в чарующей улыбке, обнажая ровные зубки с заметной щербинкой вверху, отчего я, мысленно засмеявшись, сразу дал ей прозвище — «зайчишка».

В проеме двери появилась внушительная фигура заведующего кафедрой шахмат, и все студенты разом поднялись. Мы уважали, любили и немного побаивались Леонида Абрамовича, известного игрока и тренера одного из советских чемпионов мира. Между собой, кроме как «папа», мы его не называли. Он действительно был как отец для многих из нас, в 17–18 лет оторванных от дома на время учебы.

— Садитесь! — после некоторой паузы, оглядев собравшихся, произнес «папа». Мы брякнулись на стулья, с любопытством ожидая начала вступительной речи.

Леонид Абрамович был словоохотлив.

Иногда он очень далеко отступал от темы очередной лекции, вдаваясь в воспоминания о своей насыщенной событиями жизни. Помню, как раз, начав нам показывать тонкости разменного варианта испанской партии, он закончил выступление громкими восклицаниями о ходе воздушного боя между его самолетом и двумя немецкими «фоккерами» в небе Украины. «Папа» был штурманом бомбардировщика, получил несколько ранений, и однажды, когда их самолет сбили немцы, семье была послана похоронка в Ленинград.

Потом, вернувшись с войны, он положил этот листок к себе в паспорт и носил его там до конца жизни.

— Так. Второй курс вроде весь собрался, — Абрамыч прошелся взглядом по головам, — и первый почти в полном составе. Правильно, Рита? — взгляд «папы» потеплел, устремившись в мою сторону.

— Да, почти все здесь, только трое еще на турнире задержались, — мягкий голос незнакомки оттеняло грассирующее, звонкое «с».

«Ага. Значит, ее зовут Рита. Маргарита… маргаритка…» — улыбался я про себя.

— Хорошо, я в курсе, — «папа» по прежнему смотрел в нашу сторону, — вот, к нам поступила очень способная студентка, знаете, наверное, все ее, а?

— Да нет, не все знаем, — послышался чей-то голос сзади меня.

— Как? Прессу не читаете, что ли? Это Маргарита Мальцева, только что выполнила норму мастера спорта на турнире в Ленинграде. Слышали?

Я невольно вздрогнул.

«Как? Это — она? Интересно…»

Я читал хвалебные отзывы двухнедельной давности об игре какой-то талантливой Мальцевой из Свердловска. Но в газете не было фотографий, и поэтому мы не знали ее в лицо.

— Да… слышали… — раздался голос сзади, и вся аудитория обернулась на «зайчишку».

Девушка смущенно покраснела и, опустив руки вниз, поправила короткую юбку.

Ее ноги волнующе близко находились рядом с моим стулом, входящий народ вынудил многих потесниться, и теперь я почти касался незнакомки плечом.

— Вот какие кадры приходят к нам! — довольно пробасил «папа», затем, достав журнал посещений, начал перекличку.

Я напряженно думал, чем бы привлечь к себе внимание новенькой, и мучительно искал тему для разговора с нею. Наконец, не выдержав, полушепотом брякнул:

— А о Вас хорошие отзывы в прессе читал я на днях…

Она повернула ко мне голову и, посмотрев в глаза, улыбнулась:

— Спасибо, — тихо прошелестел ее голос.

— Да не за что, — продолжал я, — значок мастера уже получили? — задал вопрос, на который ответ знал заранее.

— Нет, — по-прежнему улыбаясь, ответила она, — документы на рассмотрении еще находятся…это Вас вызывают? — она легонько толкнула меня локтем.

Я, очнувшись, повернул голову.

«Папа» заинтересованно смотрел в мою сторону.

— Что? Понравилась уже? — под смешок аудитории вопросил Абрамыч. — Фамилию его называю, а он — ноль внимания!

Я немного сконфузился, но внешне не выдал своего состояния. Краем глаза я видел, что щека соседки заметно порозовела после слов заведующего кафедрой.

Занятия шли своим чередом.

Я встречался с Ритой лишь случайно, в коридорах института, и при этом вежливо кивал ей головой, как какой-то знакомой. Она улыбалась в ответ и проходила мимо. Останавливать и заговаривать с нею я не решался. Помог случай.

Переполненный автобус уже отходил от станции метро, когда я, спеша в институт, на бегу запрыгнул в закрывающуюся дверь. С трудом протиснувшись на середину задней площадки, я перевел дух. Со всех сторон давила людская масса, и полезть в карман за мелочью не было никакой возможности. Так я проехал две остановки, когда чуть сзади и слева раздался шелестящий смешок

— А кто билет брать будет сегодня?

Я резко обернулся.

Рита стояла, улыбаясь, обнажая свою «зайчишкину» щербинку, веселые искорки мелькали в ее красивых глазах.

— А., привет, я Вас и не заметил, — обрадовался я («она первая заговорила со мной!), — так я «зайцем» проеду.

— Ты лучше передай денежку, — сказала она, неожиданно перейдя на «ты», — а то вон контролер, по-моему, уже проверяет автобус.

Я порылся в кармане и протянул тяжело пыхтящему справа от меня здоровяку медный пятак

— Передайте, пожалуйста.

Тут автобус распахнул двери, и в него влетела новая волна студентов, опаздывающих на занятия. Меня сильно толкнули сзади и понесли на Риту. Изо всех сил упираясь, я старался не прижиматься к ней, но все равно людской вал был мощнее, и через несколько секунд я почувствовал, как ее небольшая мягкая грудь прижалась к моей, а щека была совсем рядом с моим подбородком. Ее кожаный портфель сильно врезался мне в ноги, и я заметил, что и ей было неудобно при этом.

— Дай мне его, я подержу, — шепнул я Рите на ухо.

Она улыбнулась и отдала мне портфель. Наши глаза были близко-близко, и Рита, то поднимая, то опуская длинные ресницы, как будто заглядывала в душу, и, хотя женская интуиция ее уже безошибочно определила все, она раз за разом, пронзала меня профессиональным взглядом игрока, словно хотела прочесть все мои мысли.

Сзади снова толкнули, я еще сильнее прижался к ней, коленями дотронулся до ее ног, и мне стало невыносимо жарко. Я чувствовал, как пылают кончики ушей, и покрылся испариной лоб. Мы стояли так близко, как бывает только при объятиях влюбленных, лишь наши руки были опущены вниз. Это была самая замечательная поездка в моей жизни, и, хотя она продолжалась всего пятнадцать минут, все мельчайшие подробности ее я помнил много лет спустя…

Вьющиеся волосы девушки приятно щекотали мою щеку и я, внезапно для себя, прошептал ей на ухо:

— Ты очень красивая, Рита…

Она удивленно-радостно взметнула вверх большие ресницы:

— И давно ты это заметил? — ее щербинка сводила меня с ума.

— Как только увидел тебя в первый раз… тогда, 1-го сентября.

— Аааа… — тихо протянула она и, озорно блеснув синими лучами глаз, поставила меня в небольшой тупик:

— С первого взгляда, значит?

— Нет, с третьего только, — нашелся я, наконец, после некоторой паузы.

— С третьего? — ее брови изогнулись удивленной дугой. — А почему только с третьего?

— Потому что два первых взгляда были направлены не в твои прекрасные глаза…

Она тихо засмеялась и спросила:

— А куда же были направлены?

— Ну… сама понимаешь, на что обычно бывает направлен мужской взгляд…

— Ну и на что же?

— А на то, на что я сейчас никак не могу посмотреть.

Она покраснела и чуть опустила голову.

Я вдыхал изумительный аромат ее волос, и все мое существо было наполнено немыслимым блаженством.

«Так близко она… так рядом… вот если бы… — и сердце мое замирало от смелых мыслей, молниеносно пронесшихся в голове, — …если бы она стала моей, наверное, — не было бы человека в мире, счастливее меня…»

Внезапно я ощутил, как спрессованная людская масса ослабила свое давление, и можно уже свободно шагнуть назад. Но мне так не хотелось делать этого, однако по взгляду, брошенному Ритой через плечо, я увидел, что она заметила вакуум за моей спиной.

— Подъезжаем уже… — рука девушки легла на мою грудь и слегка нажала на сердце. Я поднял правую ладонь и положил сверху на тонкие пальцы Риты.

— Пусти… — она отодвинулась немного назад и отняла свою руку, — дай мне портфель, пожалуйста.

— На, держи… — я вложил кожаную ручку в ее правую кисть и, сделав шаг назад, повернулся к Рите боком.

— Спасибо, — прошелестело рядом, — уже приехали — вздохнула она, и мне показалось, что я услышал нотки сожаления в ее голосе.

Я помог ей сойти со ступенек автобуса, и мы быстро зашагали к входу в институт.

Когда до двери оставалось несколько метров, я, холодея от собственной смелости, спросил:

— Рита, давай сегодня вечером пойдем с тобой в кино?

Она улыбнулась, и, немного помолчав, ответила:

— Хорошо, во сколько встретимся?

Я, ошалев от радости, выпалил:

— Во сколько тебе удобнее, во столько и встретимся…

— Даже, если это будет не совсем удобно тебе? — она испытующе посмотрела мне в глаза.

— Да, даже и в таком случае, — опрометчиво ответил я.

— Хорошо, тогда давай без десяти восемь вечера у входа в «Октябрь»…

— Договорились! — радостно воскликнул я.

Она, изящно повернувшись на тонких каблучках маленьких туфель, заспешила в сторону легкоатлетического манежа, где по расписанию проходила первая пара занятий ее курса.

Я влюбился.

Все мое существо было занято мыслями только о Ней. Мой друг несколько раз толкал меня локтем в бок, когда я на лекции по истории КПСС, с мечтательно-глупой улыбкой вспоминал утреннюю дорогу в институт.

— Ты что? — с некоторым изумлением громким шепотом спрашивал меня Игорь. — Что с тобой сегодня? Ты сам на себя не похож! Тебя преподаватель спрашивает, а ты как будто его не слышишь, ноль внимания.

— Да так, задумался, — отвечал я, улыбаясь.

— Ну, ты даешь! О чем, интересно?

— Да ладно… может потом узнаешь, — отшутился я.

Через несколько дней за моей спиной шушукался весь курс. Я каждое утро ждал ее на остановке около метро, и друзья сразу заметили это.

— Поехали, Ромео, а то опоздаешь! — шутливо кричали они из дверей, когда очередной номер 239 отчаливал от Преображенской площади.

Мы встречались намного реже, чем мне хотелось того. Рита часто уезжала на соревнования, и были периоды, когда я больше месяца не виделся с возлюбленной.

Во время наших встреч она строго держала меня на «пионерском» расстоянии. Я чувствовал, что интересен ей, но не настолько сильно, как мне мечталось.

Первый раз Рита позволила поцеловать себя на своем дне рождения, когда мы танцевали в полумраке, и ее глаза блестели тем очаровательным светом, что бывает у женщин после пары выпитых фужеров шампанского.

Я слушал веселую болтовню ни о чем и терпеливо выжидал момент, когда ее сестра с другом удалятся в другую комнату. Наконец он настал, и я внезапно для Риты остановил поток слов, прижавшись губами к уголку ее рта.

Она замерла и остановила свой танец…

— Ты что? — прошептала Рита.

— Я тебя люблю… — от этих собственных слов меня пронзил озноб.

— Так быстро? — с некоторой иронией произнесла она. — Ты же меня совсем не знаешь…

— Почему? — глуповато ответил я. — Знаю…

— Я не такая, какой ты меня нарисовал в своем воображении, — ее глаза были расширены и отдельные слова быстрого шепота летели мимо меня, не задерживаясь в сознании, которое болью кричало внутри: «Она безразлична ко мне! Она нисколько не влюблена!»

— Ты такая! Ты самая лучшая в мире… ты самая нежная… самая родная и милая… ты самая красивая… — с каждой паузой между словами я целовал ее мягкие губы и чувствовал, как они отвечают взаимностью…

Ее губы… такие желанные в моих ночных мечтаниях, и рука моя обнимала тонкую талию Риты, все сильнее прижимая к себе. Дыхание девушки участилось и я снова, как когда-то в автобусе, ощутил бугорки ее груди.

— Не надо… сейчас они вернутся в комнату, я не хочу, чтобы сестра видела, — тихо проговорила Рита, убирая мою руку и отстраняясь.

— Тогда еще потанцуем? Мне так нравится это делать с тобой, — ничуть не обидевшись, проговорил я весело.

— Хорошо, — согласилась она, и мы снова медленно задвигались в такт популярной в те годы итальянской мелодии.

…Домой, в общежитие я вернулся вне себя от счастья.

Я поцеловал ее! Риту!

К ней со всех сторон «подбивали клинья» симпатичные парни нашего института. Она тоже отвечала мне поцелуями… Ее губы… Ах, какие сладкие! А фигура, красивая и мягкая — мое воображение уже рисовало возбуждающие картинки предстоящих свиданий наедине с нею.

Игореха, сосед по комнате, спросонья поднял свою голову и пробурчал:

— Что это с тобой сегодня? Какой-то ты нервный и шумный.

— Так, настроение очень хорошее! — отозвался я, в сотый раз ворочаясь с боку на бок на пружинящем матрасе железной кровати.

— А… — протянул друг, — понятно.

Через несколько дней Рита опять уехала. Я с нетерпением ждал ее возвращения в Москву. Но турнирные гастроли затягивались, и лишь полтора месяца спустя она вернулась в институт. За день до этого меня остановил в перерыве мевду лекциями Вовка Глузман со старшего курса и, дружески хлопнув по плечу, выпалил:

— Ты знаешь новость про Ритку твою?

— Нет. А с чего ты взял, что она моя?

— Да ладно, не скромничай. Она в Германии выполнила норму гроссмейстера среди женщин. Так что возвращается на Родину, так сказать, в новом звании.

— Неужели? Откуда ты знаешь?

— Сеструхе звонила из Дортмунда. Вся такая радостная… Так что смотри.

— Что смотреть-то? — я почувствовал, что сейчас Глузман скажет что-то неприятное.

— Как бы не загордилась совсем наша красавица. За ней-то знаешь, кто уже ухлестывает?

— Ну и кто? — как можно небрежнее спросил я, а между тем внутри разливался неприятный холодок.

— Так этот — бородатый Глеб, — знаешь? Он тоже недавно гросса выполнил в Лондоне. И в Дортмунде играл в главном турнире.

— И это тоже сеструха сказала? — побледнел я.

— Слухом земля полнится, — загадочно ответил Глузман, и тронул меня за рукав, — ну, бывай, не расстраивайся только. Все они, бабы, — одинаковые…

Мрачные мысли одолевали меня весь день. Я задумчиво уносился в мыслях в далекий, неведомый мне Дортмунд, и воображение ревниво рисовало облик бородатого Глеба, молодого, но уже известного всем шахматистам страны игрока. Ночью долго не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок с одной мыслью: «Скорее бы… скорее бы она приехала… скорее…»

…Рита вошла в аудиторию вместе с «папой», сияющее-красивая, с незабываемой улыбкой на губах, в новом элегантном костюме, облегающем ее фигуру. Оба курса разом встали и разразились аплодисментами. Довольный Леонид Абрамович прошагал к своему месту, привычно прижимая пухлую коричневую папку к бедру.

— Ну вот — молодцы! Правильно похлопали нашей героине… Все бы так играли, как Рита! — довольно басил «папа», усаживаясь на стул.

— Тогда бы Вам некого было окликать на лекциях! — сострил наш известный хохмач Колян из Ялты.

Аудитория дружно грохнула.

«Папа» сначала строго посмотрел на остряка, но потом не выдержал и сам рассмеялся:

— Я тебя и так редко вижу в последнее время, где пропадаешь? Опять на скачках, небось, на Беговой? И что, много заработал на лошадках?

— Если бы много, Леонид Абрамович, — здесь бы не сидел…

— Ну-ну, — беззлобно посмеивался зав кафедрой, открывая журнал, — еще заработаешь.

Я отодвинул стоящий у стенки заранее приготовленный стул и поставил его рядом с собой. Но Рита… она, даже не взглянув в мою сторону, быстро присела на свободное место рядом с двумя девушками своего курса. Холодок недоброго предчувствия пробежал у меня по спине. Я повернулся и посмотрел на любимую. Она тихим шепотом что-то оживленно обсуждала с подругами. Я знал, что Рита боковым зрением чувствует мой взгляд…

Наконец, спустя минуту, которая длилась как вечность, она повернулась и посмотрела на меня. Ее губы раздвинулись в знакомой улыбке с «зайчишкиной» щербинкой, глаза излучали тепло; она была удивительно красива в этот момент, и спустя пару секунд Рита едва заметно кивнула мне, здороваясь.

Я с облегчением улыбнулся и хотел, было ответить ей, как Игорь, сидевший слева, толкнул локтем в бок…

— Так, опять он меня не слышит, а? — пробурчал «папа», глядя на меня по-отечески ласково. — Засмотрелся на свою красавицу!

Я почувствовал, как кровь резко бросилась в лицо, все повернулись в мою сторону.

— А ты отстаешь, брат, от нее уже сильно. Так и будешь до конца учебы в кандидатах в мастера ходить? А?

Я молчал, рассматривая на столе чей-то замысловатый узор, вычерченный шариковой ручкой.

— А пора бы, пора мастером то становиться, способности у тебя есть, только характера немного не хватает, — продолжал «папа», — ну ничего, может самолюбие проснется, и догонишь со временем нашу Риту!

Вокруг тихонько посмеивались. Я бросил взгляд вправо, — Рита тоже склонилась над столом и задумчиво водила ручкой в раскрытой толстой тетради по специализации.

Я ничего не слышал, что говорил наш шеф дальше, он озвучил в присутствии всех то, о чем я думал в последнюю ночь и в чем боялся себе признаться.

Рита изменилась.

Внешне она оставалось прежней, но что-то неуловимое появилось в ее глазах. Я чувствовал это после каждой нашей встречи вне стен института. Мы ходили в кино, гуляли в парках, сидели в кафе, разговаривая обо всем и ни о чем одновременно, но и только. Редкие поцелуи в подъезде ее дома были единственной наградой моему стонущему в нетерпении молодому организму.

Мой друг посмеивался надо мной, когда я, заметно расстроенный, приходил со свиданий.

— Ну что? Так и будешь с ней евнухом прозябать? — вопрошал он, довольно потягиваясь после тесного общения с какой-нибудь разбитной девахой из соседнего крыла общежития.

— Тебе то, какое дело? — огрызался я.

— Как какое? Я, что, не друг тебе? Вижу же, как грустишь и маешься. С этой Риткой у тебя вряд ли выйдет что серьезное.

— Почему это?

— Она очень непроста… очень. И чувствует себя птицей высокого полета. Так что сделай, как я тебе сейчас посоветую…

— Ну и что мне сделать?

— А заведи себе какую-нибудь подругу другую. Вон Лизка с факультета соседнего неровно по тебе дышит. Точно говорю! — заверил меня друг, увидев, как я недоуменно уставился на него.

— С какого факультета?

— С такого. Не знаешь что ли?

И Игорь продекламировал расхожее в институте название отделения технических видов спорта:

— Авто-мото, вело-фото, гребля, е…ля и охота! Вспомнил ее?

— Ну… что-то не припоминаю, — неуверенно ответил я.

— Я тебя с ней познакомлю! Классная девка! Мне о ней одна подруга рассказывала.

— Это та, которая приходит сюда, пока меня нет? — улыбнулся я.

— Ну да… — Игорь как-то смешно хрюкнул и продолжил, — а Ритка узнает, — заревнует, точно тебе говорю! Бабы — они такие! Когда за ними носишься, задирают нос, а как только меняешь их, как перчатки, тогда начинают ревновать и тебя уважать…

— Да нет, не хочу я так. Мне нужна только она…

Игорь засмеялся над моей наивностью:

— Ну и лох тогда ты! Так и будешь страдать? Если бы она тебя хотела, — давно бы у вас все случилось…

Я молча лег в кровать и отвернулся к стене.

Прошел год.

Ничего не менялось в наших отношениях с Ритой. Только все реже и реже появлялась она в институте, кривая ее спортивных успехов резко шла в гору.

Я же никак не мог сосредоточиться только на шахматах, и попутно увлекся вместе с другим приятелем Володей Соколовым и двумя его друзьями игрой на гитаре. Вечерами вчетвером собирались в пустующей институтской аудитории и разучивали популярные хиты того времени, раскатисто гремя по коридорам звуками электроаппаратуры. Примерно два — три раза в месяц по субботам в институте устраивались танцы, и мы с удовольствием обрушивали из колонок децибелы на головы отдыхающих девушек и парней.

Рита никогда не приходила туда, хотя я несколько раз приглашал ее оценить наши музыкальные успехи. Она весело отшучивалась:

— Да мне с детства медведь наступил на ухо, точнее, на все уши сразу!

И с некоторой ехидцей спрашивала:

— Наверное, там у тебя куча поклонниц завелась, а?

— Завелась, — вначале правильно реагировал я, и тут же делал «тактическую», как упорно доказывал мне Игорь, ошибку:

— Ты же знаешь, что кроме тебя, мне никто не нужен…

Рита улыбалась и загадочно молчала.

Развязка наступила неожиданно.

Во время очередных субботних танцев, когда я, разгоряченный шумным успехом у молодежной аудитории, потягивал за кулисами в перерыве холодное «Жигулевское», ко мне вихляющей походкой подскочил Вовка Глузман:

— Слышь, Маккартни (так с некоторых пор звали меня ребята из-за пристрастия к четырехструнному музыкальному инструменту), отойдем — разговор есть…

Я вышел с ним в коридор.

— Ну?

— Ты только не думай, что я хочу специально тебя расстроить, но…

— Что? Рита?

— Да. Я вчера видел, как она выходила из клуба на Гоголевском с Глебом под руку.

Я посмотрел однокурснику в глаза. Он не выдержал взгляда и опустил голову.

— Ладно. Спасибо за информацию, Вов…

…Рита нервно ходила по комнате и гневно сверкала глазами:

— Ну и что? Мы с тобой разве муж и жена? Я встречаюсь с кем хочу, и когда хочу!

— Я тебя люблю! Понимаешь ты?? Очень люблю! И мне больно в последнее время от этого…

Рита остановилась и подошла близко ко мне. Что-то дрогнуло в ее лице, когда она спросила:

— Почему тебе больно? Я в чем-то виновата?

— Нет, ты не виновата. Это я придумал себе, что и ты испытываешь какие-то чувства ко мне… А это все — мираж…

Она молчала.

Я собрал всю волю в кулак и обнял ее за талию, легонько притянув к себе:

— Не надо, — еле слышно прошептала она.

— Рита… я давно тебе хотел сказать… Я люблю тебя… выходи за меня замуж..

— Ты серьезно? — глаза любимой прищурились, как бы по-новому взглянув на меня.

— Вполне.

И вдруг она засмеялась. Но не тем смехом, веселым, заливистым, к которому я привык, а едким, с нотками сарказма:

— Ну и где мы жить после свадьбы будем, а? — пытливо заглянула она мне в глаза.

— Снимем квартиру для начала или комнату.

— Да? И на какие деньги? На наши стипендии?

— Нет… я же скоро закончу учиться, пойду работать.

— Ага. Понимаю. Только знаешь, я привыкла к хорошим условиям.

— Я постараюсь создать их для тебя…

Рита зло хмыкнула:

— На что? На зарплату тренера? Это мило… Ты даже не сумел вырасти как игрок за эти годы… хотя нет… на гитаре, говорят, здорово тренькаешь!

— А если я стану сильным шахматистом?

Она помолчала, и потом, как будто собравшись с духом, выпалила:

— А вот тебе мое условие! Я буду ТВОЕЙ только тогда, когда ты станешь гроссмейстером, — последнее слово Рита произнесла медленно, по слогам, как будто издеваясь.

— Для тебя это так важно? — насупился я.

— Да. Важно. Будь хотя бы, как я. Ведь часто же произносят: муж и жена — одна сатана.

— Или как Глеб? — не выдержал я.

Глаза ее потемнели:

— Да! Да!! Хотя бы как Глеб! Он — молодец! Из-за кордона не вылезает, играет один турнир за турниром, приличные деньги привозит, и квартиру уже себе купил.

— Хорошо. Условие принято, — отчеканил я, — надеюсь, ты свое слово сдержишь обязательно?

— Сдержу, не беспокойся. Только я сомневаюсь что-то в твоем успехе…

— Время покажет. А пока — прощай! — последние слова дались мне с огромным трудом.

Я вышел на улицу.

Неведомая ранее волна металась по моей груди. Она то наваливалась на сердце жестокой болью, то уходила куда-то ввысь, к звездам, недосягаемо мерцавшими над моей головой, и снова, как будто отразившись от них, возвращалась в сердце. Горло сжимала странная судорога, душа моя плакала. Я медленно шел по вечерней Москве, глядя себе под ноги и поминутно прижимая ладонь к левой стороне груди. Я многим позже понял, что в эти минуты умирала моя первая, НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ, рвалась из груди, растворяясь в небытие.

Но какое-то шестое чувство подсказывало: мы еще встретимся с Ритой. Прошло время.

Спустя год после разлуки с любимой я впервые пожал плоды моей сумасшедшей (иного слова не подобрать!) работы над своим совершенствованием, став мастером. В шахматных газетах и журналах стала мелькать моя фамилия, иногда даже на одной странице с именем бывшей возлюбленной. Спустя еще год я, открыв очередной номер журнала «64», увидел фотографию цветущей гроссмейстерши, вместе с Глебом.

Они поженились.

Однако это обстоятельство, как ни странно, нисколько не повлияло на мой настрой. Я с упорством отчаянного альпиниста лез наверх по нелегкой дороге профессионала, выигрывая турнир за турниром.

И вот мой час настал…

…Телефонный звонок в уютном номере подмосковной гостиницы прервал мои сны.

Я снял трубку и сонно произнес:

— Алле… слушаю…

— Маккартни, спишь? — радостно заверещал знакомый голос.

— Ну… а кто? Вовка, ты, что ли? — начал просыпаться я.

— Молодец, узнал, дрыхнуть меньше надо… ага. У меня к тебе сразу несколько новостей. С какой начинать? — это голос Вовки Соколова, который стал спортивным функционером, сотрясал телефонную мембрану.

— С плохой.

— Заметано. В турнир, где ты завтра будешь играть, в последний момент включили женщину, так что норма гроссмейстера на пол-очка повысилась.

— Тьфу ты! Теперь 12 из 15 надо набирать, — расстроился я.

— Вот, а сейчас одни хорошие новости для тебя.

— Говори, не томи!

Володя немного помолчал, как будто желая придать своим словам больший эффект и выпалил:

— Женщина эта — чемпионка Москвы. И знаешь кто?

— Кто? — задал я вопрос, уже предвидя на него ответ. Внутри все всколыхнулось, умом я понимал, что это должно быть безразлично мне, но душа… она отказывалась верить…

— Кто-кто… Рита наша, что — забыл уже?

— Нет, хорошо помню. Спасибо за новость.

— А это еще не все! — заорал Вован в трубку.

— Ну что еще?

— Она по слухам, развелась недавно с Глебом своим… Что-то у них не сложилось там. Поговаривают нехорошее… — голос друга приобрел оттенок таинственности.

Я чертыхнулся.

— Меня не интересуют сплетни. Когда завтра жеребьевка?

— В пять вечера начало. Одежда парадная. Договорились?

— А что так торжественно?

— Там будет высокое начальство из спорткомитета. Не подведи, а?

— Не подведу.

Я положил телефонную трубку на аппарат и подошел к окну. Вот мы и встретились. Завтра увидимся, интересно, как она сейчас выглядит?

И помнит ли наше условие? Ведь здесь у меня есть шанс выполнить его… и тогда…

Что-то похожее на волнение сдавило грудь. Однако, господин бывший гитарист, — бросить сомнительные сантименты прочь! Тебя ждет тяжелая двухнедельная работа! И если разные сентиментальные волнения будут отвлекать твой мозг, ничего хорошего не жди. Завтра… завтра… да.

Я уверенной походкой вошел в турнирный зал, по привычке опоздав на несколько минут. Это бьиа моя давняя примета — чуть задержаться к открытию, игроки, знаете ли, — люди суеверные.

Окинув глазами собравшихся людей, быстро прошел к отдельному от зрителей ряду стульев на сцене, предназначенных для участников.

Риты там не было.

«Может, пошутил Вовка или что-то переиграли?», — я почувствовал, что если бы это случилось, острое разочарование было бы главным впечатлением первого дня турнира.

На сцену к микрофону взгромоздился какой-то партийно-спортивный деятель и затянул скучную речь о торжественности данного момента.

Я не слушал оратора, искоса поглядывая на вход в турнирное помещение….

«И, благодаря неустанной заботе нашей родной Коммунистической партии и советского пра…»

Она вошла, и зрительный зал разразился аплодисментами.

Оратор прервал свою речь и недовольно покосился на Риту. Чемпионка Москвы была великолепна. Она изменилась, превратившись из девушки в красивую молодую женщину. Неторопливо пройдя мимо кресел зрительного зала, она поднялась на залитую ярким светом сцену. Великолепный костюм оранжевого цвета, как всегда, прекрасно сидел на ее фигуре. Я старался сохранять невозмутимое выражение лица, но, как потом поведал мне Володя, внимательно наблюдавший за моими вазомоторными реакциями, — лицом заметно побледнел.

— Ну, женщине простительно опаздывать, тем более, — такой привлекательной! — повернул к ней свое упитанное рыло партийный деятель. — Садитесь, мы Вас заждались чуть.

На сцене был лишь один свободный стул в самом конце ряда, и она прошла к нему, обдав по пути игроков ароматом французских духов. Все, словно по команде, поворачивали головы ей вслед, лишь я один, как констатировал потом мой дружок, внимательно изучал контуры последнего ряда зрительного зала.

— Начинаем жеребьевку! — громогласно провозгласил с небольшим акцентом судья из Вильнюса Владас Марюнас.

Все зашевелились.

— Первой приглашается Маргарита Мальцева, Москва!

Она подошла к длинному столу и выбрала одну из шестнадцати больших матрешек, стоящих на нем. Судья открыл деревянное изделие, вытащил небольшую бумажку и провозгласил:

— Номер два!

Рита улыбнулась, и, чуть размахивая небольшой дамской сумочкой, проследовала на свое место. Я внутренне напрягся в предчувствии чего-то неизбежного…

«Только бы не номер четырнадцать мне… только бы не четырнадцатый…» — с этой мыслью через пару минут шагал я к столу выбирать свою матрешку…

«Так., вот она… моя игрушечка… третья справа… Бог любит Троицу… только бы не четырнадцать…» — я взял расписную деревяшку и сам открыл ее. Белый листок выскользнул оттуда и, немного покружившись в воздухе, упал на сцену.

Я посмотрел вниз.

Главный судья, наклонившись, подобрал его у моих ног, и провозгласил: — Номер четырнадцать!

…Наши глаза встретились. Рита уже через секунду после судейского объявления тоже знала: она играет со мной в последнем, пятнадцатом туре…

…Мерный тик шахматных часов казалось, совпадал, со скоростью мыслей, непрерывно проносившихся в моей голове. Вот уже больше двух недель, отрешившись от внешнего мира, я шаг за шагом шел к своей Цели. Это был пока главный турнир жизни, и я сумел, как никогда, настроиться на гигантскую по объему работу мозга.

С Ритой я не разговаривал.

При встречах в турнирном зале, которые, естественно, были неизбежны, я лишь первым здоровался с ней, но и только.

После каждой партии, вечером за Ритой приезжала машина и увозила ее в столицу. Все остальные участники жили в гостинице в пяти минутах ходьбы от места игры…

Рита выступала не очень удачно. Женщине трудно играть в мужских соревнованиях, там все по-другому, все сложнее и самое главное — отсутствует непредсказуемая логика милых созданий…

У меня получалось всё.

Прекрасные атаки чередовались с длительными, технично разыгранными эндшпилями, по ходу турнира удалось применить давно лежавшие в багаже интересные дебютные новинки. К тому же «катил фарт», — так выражаются игроки, когда в игре с равными по силе соперниками сопутствует везение.

В итоге перед последним, пятнадцатым туром я набрал 11 очков и мне оставался сделать только один шаг к гроссмейстерскому званию — выиграть черными фигурами.

В последнем бою. С Ней. Моей бывшей любимой…

Сказать, что я нервничал перед последней игрой — это значит, — ничего не сказать. Всю ночь я не сомкнул глаз, часто вставая с постели, и быстро ходил по своему просторному номеру. Я два раза принимал горячую ванну, чтобы уснуть, но ничего не помогало.

«Мне нужна только победа! Только… не думай о ней… нельзя… я физически ощущаю эту гору на плечах… ты сможешь… лучше бы с каким гроссом вместо нее играл… вот Судьба… нарочно так не придумать… какая она… плюнь! Забудь… она — не твоя!.. Она оказалась, в самом деле не той, какой я вообразил когда-то… неужели я люблю ее до сих пор?… Нет… не может быть этого!..Завтра размажешь ее, как будто по стенке…она играет интересно, но немного легковесно… ты же мужик… мать твою! Что она в дебюте избирает? Да какая сейчас подготовка к черту! Рита… Рита… Маргарита… Рита… Ритка…маргаритка… почему я так волнуюсь?… Спать… да какой сон?…Уже сегодня… через семь…, нет через шесть часов сорок пять минут… мы начнем эту партию…»

Рита, стоя, ждала меня за шахматным столиком. Я подошел и она, улыбнувшись, протянула мне свою узкую ладонь:

— Ну, здравствуй… наконец…

— Здравствуй, — я пожал ее руку, кисть была холодной, как будто Рита только пришла с мороза.

Она привычно поправила фигуры, длинными пальцами пробежавшись по ним с быстротой пианиста. Потом, немного подумав, двинула вперед на два поля королевскую пешку и переключила часы.

Игра началась.

Рита прекрасно вела партию. Она уже в дебюте захватила инициативу, в привычном для себя стиле пожертвовав пешку. Я часто погружался в длительные раздумья, а она, сделав ход, вставала из-за столика и медленно прогуливалась вдоль сцены около ряда демонстрационных досок. Зрителей было много, и среди них мелькали знакомые нам обоим лица.

Моя позиция ухудшалась.

Ценой невероятных усилий мне удавалось пока гасить грозную инициативу белых. Во время размышлений я кожей чувствовал ее пристальный взгляд, — то со стороны, то прямо перед собой, когда она присаживалась на свой стул.

…«Так… спокойно… сейчас вроде полегче стало… а она — какая молодец!.. играет с душой… еще не хватало мне сегодня пропереть… но впереди намечается эндшпиль… а там женская логика нередко дает сбои… так… очень приятно пахнет от неё духами… надо же… как будто специально задела мой ботинок под столом…»

Я поднял голову, а Рита, улыбнувшись, змеёю выскользнула из-за столика…

Я проводил взглядом ее обтянутую костюмом фигуру, тонкую талию, стройные ноги и внезапно вспыхнувшее Желание заставило меня вздрогнуть.

Усилием воли я подавил его, приказывая себе сосредоточиться на позиции.

Через несколько ходов игра уравнялась, главные атакующие фигуры белых были разменяны, и партия катилась к ничейному, на первый взгляд, исходу.

Рита задумалась.

Теперь я пристально смотрел на ее красивое лицо, на глаза, направленные вниз на доску, на губы, что-то неслышно нашептывающие во время размышлений. Игровое время подходило к концу. Вдруг Рита подняла руку и потянулась пальцами к своему королю.

Я не поверил своим глазам!

Она делает ход, который явно ошибочен!! Я сидел потрясенный, до тех пор, пока Рита, переключив часы, не посмотрела на меня.

Я все понял…

Она специально сделала ход в пропасть! Кровь мгновенно бросилась мне в лицо. На сленге игроков это называется «слив партии»!

«Как?? Она хочет… она хочет специально проиграть мне?? Она…?? Рита… Риточка… маргариточка…»

…Стрелки шахматных часов гэдээровской фирмы «Гардэ» сближались, но я не делал очевидного хода. Мерный тик времени цейтнота, мчащегося со скоростью экспресса, не волновал меня. Краем глаза я смотрел на красный, изогнутый крестик пульсирующего секундомера, на медленно поднимающийся роковой флажок и не мог разжать скрещенные до боли пальцы рук, опущенные на колени.

Я смотрел на свои застывшие в причудливом орнаменте шахматного боя черные фигур, и вспоминал… Передо мною сидела Она, и я прекрасно знал, чувствовал ее недоуменный немой вопрос: «Ну что ты медлишь? Почему?? Стоит тебе протянуть руку, сделать этот последний, 40-й ход перед контролем времени, как партия — самая важная в жизни — будет решена в твою пользу… Ну же… ну!! Что ты застыл? Я же пошутила, быть может, только что…, не понял разве?»

Пятью минутами раньше она «пошутила». Придвинувшись животом вплотную к кожаному прямоугольнику шахматного столика, на который обычно игроки кладут локти, она, сбросив с легким стуком маленькую туфельку, неожиданно тронула меня своей ступней между широко расставленных ног.

Я вздрогнул и поднял голову.

Её глаза призывно искрились миллионами веселых, таких знакомых чертиков. Никто в зале не заметил прошедшего между нами, — низ стола с обеих сторон был закрытым.

Мурашки пробежали по моему телу. Неожиданно, как будто вырвавшись из небытия ушедших лет, нахлынули воспоминания забытых ощущений, прорывая, как плотину, — огромным потоком воды, мою когда-то данную себе клятву — забыть Её во что бы то ни стало… Забыть, не вспоминать, не ждать… не звать… Но Судьба все же свела с Ней, помимо всех желаний и клятв.

Я слышал нарастающий шум недоуменного шепота болельщиков и участников турнира, сопение тучного судьи рядом с моим ухом. Он держал в руке белый конверт, ожидая, когда я сделаю этот контрольный ход, с тем, чтобы тут же положить его перед Ней, и потом, согласно правилам, забрать бланки с записью партии и Её секретным ходом, сверить положение на доске и объявить время доигрывания.

Но я медлил и вспоминал…

В зале кто-то не выдержав, крикнул: «Ход!! Ход!!»

Рита, не отрываясь, смотрела мне в лицо. Красный флажок угрожающе поднялся в почти горизонтальное положение. Я хорошо чувствовал время, и знал, что в такой позиции флага мне осталось секунд пятнадцать на размышление. Я поднял голову и встретился с умоляющими глазами Риты. Через несколько мгновений она всё поняла… рука потянулась сначала к бланку, лежащему на краю стола, потом вдруг ее дрожащие пальцы оказались на моей левой кисти…

В зале зашумели.

Марюнас вышел к краю сцены и поднял обе руки вверх, призывая публику успокоиться.

И в этот момент сопевший рядом судья выкрикнул:

— Время!!!

Флажок на моих часах рухнул.

У стоявшего за спиной Риты молодого парня — демонстратора отвалилась челюсть, и он от неожиданности с оглушающим стуком выронил длинный кий, служащий для передвижения магнитных фигур на огромных досках в глубине сцены.

Рита вздрогнула от резкого звука и выпрямилась:

— Я сдаю партию! — заявила она судье.

— Поздно, черные раньше просрочили время! — хладнокровно ответил тот. — Оформляйте бланки!

Я расписался на своем и протянул его бывшей возлюбленной. Тонкие пальцы ее по-прежнему дрожали.

— Не огорчайся за меня, Рита! — я, улыбаясь, взял ее бланк и расписался. На секунду мой взгляд задержался на таком знакомом почерке, немного витиеватом, но строго сохранявшем свою точность на протяжении всей партии, что говорило о сильном характере его обладателя.

Зал шумел.

Я встал со стула и пошел к выходу. Темный цвет моей рубашки не мог скрыть влажных пятен пота, выступавших около подмышек и на спине. Секретарь судейской коллегии догнал меня в дверях зала, напомнив:

— Через три часа закрытие турнира и банкет! Не опаздывайте!

— Хорошо, — ответил я и вышел на улицу.

Четыре часа подряд я медленно ходил по улицам этого подмосковного городка, испытывая необычайное облегчение.

Стемнело.

Я подошел к большому зданию, где проходил турнир и заглянул в сверкающие окна банкетного зала. Участники, организаторы, журналисты, разные деятели стояли кучками, держа в руках бокалы с шампанским, и разговаривали. Мои глаза, немного привыкнув к ослепляющему свету, отыскали Риту. Рядом с ней находился Володя, что-то оживленно втолковывая моей бывшей любимой. Рита поминутно оглядывалась на вход, как будто ожидая кого-то. Я, постояв около окна минуты две, повернулся и направился в гостиницу.

Войдя в номер, быстро принял ванну и лег в постель. Нервная система знакомо зудела беззвучными покалываниями миллионов невидимых иголочек. Огромное напряжение спадало, и организм властно требовал отдыха.

Я потянулся, щелкнул тумблером настольной лампы и через пять минут крепко заснул.

…Странный звук вывел меня из состояния сонного блаженства.

«Боже мой, что это… неужели опять они — горничные с уборкой… так рано… мать их…!»

— Я сплю еще! — выкрикнул я, не размыкая глаз.

За дверью стало тихо. Я повернулся на другой бок и уже снова задремал, как стук в дверь повторился. Я открыл глаза, посмотрел в окно и молниеносно сел на кровать.

Внезапная догадка пронзила мой мозг. На улице было темно…

«Значит, это не горничная, а…»

Я вскочил и быстро оделся. Сердце мое выскакивало из груди, когда я лихорадочно поворачивал влево ключ, торчавший в замочной скважине. Я потянул дверь на себя, и она медленно открывала моему взгляду фигуру в красном платье, стоящую напротив — Рита… — теперь и мои пальцы задрожали, как несколько часов назад её.

— Можно войти? — незнакомым голосом произнесла она.

— Да… конечно… — я посторонился, и она прошла в комнату, легонько задев меня плечом.

…Я жадно целовал такие знакомые губы, и боль, что преследовала меня по пути домой в далекий памятный вечер, как будто возвращалась из небытия. Она расплывалась щемящей нежностью по всему телу, отзываясь какими-то неведомыми до этого звуками, ощущениями; то отпуская меня от себя, то вонзаясь клинком в самые глубины души, неизвестные до этих сладостных минут.

Рита ласкала меня с жадностью женщины, потратившей много лет на что-то другое, ненужное, чуждое организму её, так долго ожидавшему Любви, а вместо этого заключенному в застенки казематов однообразных будней…

Я целовал ее между красивых ног, — она стонала, запрокинув голову и вонзаясь острыми ноготками рук в мои плечи… Сладкий вкус Естества будоражил мое сознание, и в эти минуты я ЛЮБИЛ ЕЕ, забыв все годы горького ожидания, все внутренние клятвы, которые я давал себе, забыв все лишения, которые я был вынужден терпеть на пути к этому проклятому званию…

Рита шептала мне на ухо слова раскаяния, одновременно она забавно комментировала наши любовные ласки, ее «зайчишкина» щербинка постоянно открывалась мне в знакомой родной улыбке… Я трогал пальцами эту щербинку, объясняя, что только за нее когда-то давно полюбил такую недоступную девушку, а она смеялась, шепча мне, что какой же я негодяй, что не сделал сегодня победный ход в нашей партии…

— Все равно ты выиграл… ты выиграл… я дурочка… мне надо было догадаться сразу, какой ты у меня гордый… — тихо говорила она, двигаясь в такт вместе со мною…

…Я целовал ее красивую грудь, и Рита резко реагировала, когда мои губы бисеринками нежных прикосновений перемещались чуть выше набухших сосков, и гладила меня по голове нежными пальцами; крепко прижималась ко мне внизу, с расширенными глазами получая те неведомые мужчинам импульсы, когда кажется, что душа улетает куда-то далеко вверх и вот она, уже не в теле… а стремится в бездонную высь…

— Вот как это, значит, бывает… — тихо прошептала она, когда ее тело, извивавшееся дугой в таком полете души, успокоилось и блаженно замерло в расслабленных объятиях.

— А ты разве не испытывала ЭТО раньше? — ошеломленно спросил я, заглядывая Рите в глаза.

— Нет… никогда, — прошептала она, — это меня Бог наказал, наверное… за то, что я тебе тогда сказала… это ты, только ты — настоящий гроссмейстер…пусть не в этих дурацких шахматах… а здесь… со мною… здесь… в любви.

…Я целовал ее в небольшие ямочки на щеках и вытирал катящиеся из глаз слезы… Мы говорили, перебивая друг друга, и все слова как будто наполняли до краев один большой сосуд, название которому — НЕЖНОСТЬ…

…Наступило утро.

Солнце проникало через тяжелые шторы на окнах и веселыми зайчиками прыгало по паркетному полу. Я, опустошенный, лежал, закрыв глаза, и прислушивался к себе. Рита сладко сопела на соседней подушке, подложив локоть под голову. Странные ощущения испытывала моя душа в эти минуты. Я тщетно пытался возвратиться в то состояние, которое чувствовал несколько лет назад и, — не мог. Что-то новое, неизбежное, неуловимо жестокое поселилось внутри меня и, как я не старался прогнать его вон, — не получалось.

«Опустошение? Очень похоже… Ведь говорят так правильно: Цель — это ничто, движение — Всё. И что теперь? Неужели я могу постичь что-то еще, более высокое и недостижимое мне? Не знаю… думаю — вряд ли. Такое повторить? Нет… это уже будет совсем не то… совсем по-другому…» Рита зашевелилась и повернулась на другой бок. И в эту секунду я понял, что так мучает меня. Я с пронзительной отчетливостью ощутил, что тогда — в той пятнадцатиминутной поездке, а не сейчас, — вместе с ней в постели, тогда, — тесно прижавшись к куртке и вдыхая незнакомо-волнующий запах ее волос, а не теперь, — когда я могу гладить руками ее голое тело; да… именно в автобусе я был по-настоящему счастлив той завораживающей неизвестностью наших будущих отношений, тогда я наслаждался блеском ее глаз, с замиранием сердца, и тогда я ЛЮБИЛ Риту всей силой своей наивной души, на которую она была только способна… И это чувство сгорело в пламени атак многочисленных шахматных баталий, когда я, образно выражаясь, — обдирая руки и душу до крови, лез наверх по этой высокой горе под названием — титул гроссмейстера. Я поднялся на вершину за минуту до своего добровольного поражения и сам же теперь падаю вниз, потому что выше — только Небо, а Оно доступно лишь самым избранным.

Мы пили кофе и разговаривали ни о чем, когда зазвонил телефон. Я снял трубку:

— Да? Привет Володя… Когда? А… минутку, я тебе скоро перезвоню.

Рита с любопытством посмотрела на меня:

— Друзья беспокоят?

— Да… — ответил я, помешивая ложечкой сахар.

Она помолчала и спросила:

— Когда будет у тебя новый турнир?

— Никогда.

Глаза Риты расширились:

— Как? Почему… ты что?? — она начала догадываться о причинах некоторой моей холодности утром. Потом, еще помолчав, задала главный вопрос:

— А как же… как же мы? Я не могу без… — она чуть не сказала «Без тебя», но самообладание и гордость взяли вверх:

— Без шахмат…? Без игры…, а ты всё… бросаешь? — каждое слово давалось ей с большим трудом.

— Не знаю. Там видно будет, — спокойно ответил я.

— А что ты сегодня будешь делать? — с некоторой надеждой спросила она.

— Сейчас увидишь.

Я набрал домашний номер Володьки Соколова и весело крикнул в трубку:

— Вовк! Как там? Аппаратура настроена?? Отлично! Я еду!!

2004 г.

Примечания

1

Дисквалификация (фр.)

2

Comment le traduire? — Как это перевести? (фр.)

3

Je ne parle pas russe — Я не говорю по-русски (фр.)

4

Ce n'est pas la peine — Не стоит благодарности (фр.)

5

N'ose pas! Au secours! — Не смей! На помощь! (фр.)

6

Arrêtes! — Прекратите! (фр.)

7

Rendez-vous est fini! — Конец свидания! (фр.)

8

Monsieuer!..Dix minutes — Господин!..Десять минут! (фр.)

9

Bon!— Хорошо! (фр.)

10

Je me sens mal — Мне плохо (фр.)

11

Très bien — Очень хорошо (фр.)

12

Attends! — Подожди! (фр.)

13

Es-tu joueur d’échecs?? — Ты шахматист? (фр.)

14

De la Gard! — Охранник! (фр.)

15

Souper! — Ужинать! (фр)

16

Taisez-vous! — Заткнитесь! (фр.)

17

Oui — Да (фр.)

18

Défense française — Французская защита (фр.)

19

On peut? — Можно? (фр.)

20

Merci! — Спасибо! (фр.)

21

Е chec, madame!  — Шах, мадам! (фр.)

22

Ce ne sont que des ve'tilles! — Какие пустяки! ( фр.)

23

Encore e'chec! — Снова шах! (фр.)

24

E chec et mat! — Шах и мат! (фр.)

25

Chut, il a parfaitement raison! — Тихо! Он абсолютно прав! (фр.)

26

A' cachot! — В карцер! (фр.)

27

Merde! — Дерьмо! (фр.)

28

Canaille! Canaille! Merde! — Сволочь, сволочь, черт! (фр.)

29

Qu у a-t-il? — В чем дело? (фр.)

30

Ramassez! — Уберите! (фр.)

31

Cochon! — Свинья! (фр.)

32

А' gauche! — Налево! (фр.)

33

J’écoute? — Слушаю? (фр.)

34

Allez — vous — en! — Уходите! (фр.)

35

Combien?" — Сколько (фр.)

36

Quatre cents — Четыреста (фр.)

37

Je vous remercie — Спасибо

38

Qui est là? — Кто там? (фр.)

39

Forverst! — Вперед! (нем.)

40

Pourquoi? — Почему? (фр.)

41

миттель (жаргон.) — миттельшпиль, середина игры

Content

Анатолий Арамисов
Французская защита

Анатолий Арамисов.

ФРАНЦУЗСКАЯ ЗАЩИТА (роман)

ЧАСТЬ I. DISQUALIFIE

ЧАСТЬ 2. СИМОНА

ЧАСТЬ 3. ВЫХОД

ЧАСТЬ 4. ИГРА БЕЗ ПРАВИЛ

ЧАСТЬ 5. БОЛЬШАЯ ИГРА

ЧАСТЬ 6. ЖЕНЕВЬЕВА

ЧАСТЬ 7. ПОСЛЕДНИЙ ПОЕДИНОК

Попутчик (рассказ)

Гроссмейстер (рассказ)

Примечания