Виктор Рябинин

Каждый умирает в своём отсеке

Моему отцу – фронтовику, офицеру и настоящему мужику – посвящается…

От автора

Море для человека, по сути, среда, чуждая его естеству. По степени риска и колоссальным нагрузкам погружение в океанские глубины можно сравнить разве что с выходом на космическую орбиту. Ни подводник, ни астронавт никогда не имеют стопроцентной страховки от непредвиденной ситуации. Каждый член экипажа субмарины, от офицера до матроса, исполняя команду: «По местам стоять! К погружению!» – отлично представляет, на что идет. И если, защищая морские рубежи Родины, подводники гибнут в море, именно там они находят могилу, достойную их духу и мужеству…

Но у тех, кому выпало жить, рано или поздно служба подходит к концу. Погрузившись с головой в пучину обычной гражданской жизни, большинство флотских офицеров-подводников продолжают по укоренившейся привычке оценивать свои и чужие поступки по меркам корабельным – требовательным и не терпящим лжи, недомолвок и лицемерия. Если работать – так до победного результата, если любить – так по-настоящему и всем сердцем, а дружить – преданно и до готовности разделить с товарищем все, чем владеешь сам. Не идеализируя их поступки и поведение, хочу заметить: с Петровских времен флот был и остается элитой вооруженных сил любого морского государства благодаря прочным традициям, высокому моральному духу и готовности без колебаний и раздумий возложить на алтарь порой неблагодарного Отечества жизнь экипажей подводных и надводных кораблей.

И еще. Если кто-нибудь из читателей в литературных персонажах ненароком узнает себя самого или обнаружит сходство с известными ему людьми, то это означает лишь одно: повествование написано самой жизнью, а автор лишь скромно постарался его запечатлеть…

Часть первая

Глубина

1

«Мы с тобой из одного экипажа»

…Пока шли в точку погружения в надводном положении, всем, кто вынужден был нести ходовую вахту наверху, погода опять показала военно-морской кукиш. Порывы ветра вперемешку со снегом раскачали лодку, пару раз окатив с головы до ног холодной водой вахтенного офицера и сигнальщика, а затем в бессильной злобе принялись что есть силы трепать Андреевский флаг.

Внизу шел завтрак. Как говорится: «Море любит сильных, а сильные любят поесть». Но, зайдя в кают-компанию, Андрей про себя отметил, что любителей с утреца испить стаканчик ароматного чая негусто. Бортовая качка тут ни при чем. Почему-то перед глубоководным погружением большинство экипажа к еде испытывает или безразличие, или отвращение. Ушлые снабженцы этим умело воспользовались, и на столах, где недавно красовались сгущенка и творог, розетки с красной икрой, копченая колбаса и балык, остался только хлеб. Тут-то и кроется потаенная снабженческая хитрость: многое из богатого подводного пайка, на радость вестовым и самим «труженикам кладовых сухой и мокрой провизии», фактически остается нетронутым, зато по накладным – списанным. Виртуально «съеденные» деликатесы вновь появятся в кают-компании к вечернему чаю или завтраку на следующие сутки, а хитрый помощник командира по снабжению на вполне законных основаниях пополнит личный арсенал дефицитных продуктов новыми, еще не вскрытыми банками.

Но вникать в хитросплетения витиеватой и чуть вороватой снабженческой мысли почему-то не хотелось. Плановое погружение на предельную глубину считается едва ли не самым серьезным испытанием в службе подводников. Опаснее этого может быть только реальное возгорание в отсеке или поступление туда забортной воды.

Экипаж субмарины, погружаясь в темную морскую пучину на максимально возможную глубину, сильно рискует. Если не дай бог в этот момент накроется или даст сбой какой-либо агрегат или механизм, непосредственно влияющий на систему всплытия, лодка погибнет. Ее раздавит многотонной толщей воды, как спичечный коробок. В 1963 году такая участь уже постигла американскую атомную подводную лодку «Трешер» («Морская лисица»). Во время испытаний она превысила предельную глубину погружения и была расплющена забортным давлением океана, унеся с собой на глубину в два с половиной километра 129 жизней. Подводники понимают всю степень риска, потому сосредоточенно готовятся. Дело даже не в приказах и всевозможных руководствах, предписывающих осуществлять эту опасную процедуру ежегодно или перед грядущей «автономкой». Нужны уверенность и постоянное подтверждение надежности подводного корабля, а заодно и профессионализма тех, кто рядом. От этого может зависеть многое, если не все.

Страха не было, через год-два службы на лодке он постепенно притупляется, а затем и вовсе бесследно исчезает. Наверное, просто привыкаешь к ежеминутной опасности. Но обычный человеческий инстинкт самосохранения уже часа за два до команды: «По местам стоять, к погружению!» – предательски скребется где-то под сердцем, заставляя лишний раз вспоминать о запланированном риске…

* * *

– Тьфу ты, какая-то гадость лезет в голову, – встрепенулся Андрей, – как будто сейчас самое время о катастрофах думать!

Эти мрачные мысли вероломно проникали в сознание вчера, когда он нес ходовую вахту. Сегодняшнее отсутствие аппетита вновь стало поводом для нежелательных дум. Чтобы окончательно их прогнать, Андрей после завтрака задержался в кают-компании полистать подшивку «Красной звезды» и «На страже Заполярья». Не помогло. Подумал: наверное, устал, после возвращения в базу надо подать командиру рапорт об отпуске, а затем укатить в санаторий. Холостяку в любое время года отдых в радость. Тем более в Хосте (санаторий Северного флота. – АВТ.) сейчас уже тепло. Там полно ароматного вина, вкусных шашлыков и красивых одиноких женщин.

– Андрюха, ты чего загрустил? О чем задумался? – в приоткрытую дверь кают-компании просунулась голова главного боцмана Воробьева, которого в экипаже уважительно величали не иначе как Сан Саныч. – Встряхнись, пойдем наверх, покурим. Скоро придем в точку, нырнем, потом всплывем… И айда домой! Дело-то плевое, не впервой!

Сан Саныча на атомоходе уважали. Опыт и надежность сочетались в этом человеке с неподдельной искренностью и какой-то хронической добротой к окружающим. В любое время дня и ночи на своей старенькой «копейке» по первой просьбе он мог отвезти семью сослуживца в аэропорт или на железнодорожный вокзал, а затем столь же безотказно встречать возвращающихся на Север. Подменить коллегу на новогодней вахте, выручить приличной суммой под честное слово или просто бескорыстно поддержать в трудную минуту Сан Саныч был готов всегда.

Попробуй предложи ему, к примеру, деньги, мол, бензин дорогой, от поселка подводников до Мурманска (а то и до самих Мурмашей) не ближний свет, и… сразу же натолкнешься на обиженный взгляд и недовольное бурчание: «Ты чего, братан, охренел? Какие деньги? Мы ж с тобой из одного экипажа!»

После того как, не выдержав захудалого заполярного быта и тотальной неустроенности, Андрея оставила жена, улетев к родителям в сытую Москву, боцман взял шефство над новоиспеченным холостяком. Все попытки уклониться от назойливого покровительства Сан Саныча разбивались о невозмутимое и праведное: «Как же ты один-то будешь? Человеку одному никак нельзя! Мы с тобой из одного экипажа, потому обязательно буду помогать». Андрей смирился. И началось…

Семья Воробьевых была бездетна. Возможно поэтому всю нерастраченную заботу и внимание Валентина Степановна и Сан Саныч обрушили на одинокого Андрея. Первым делом боцман, который между делом мог уговорить и черта, убедил командование дивизии АПЛ, что Андрею нужна квартира. Как ни странно, подействовало и квартиру предоставили.

– Офицерское общежитие – штука, конечно, хорошая, но ты там сопьешься, – коротко обосновал Сан Саныч свои действия.

Это была сущая правда. В маленьких закрытых гарнизонах подводников, где, кроме штатного Дома офицеров, иных «очагов культуры» не было, молодые офицеры предпочитали коротать время в бурных застольях и нередко спивались.

Придирчиво осмотрев квартиру, боцман заявил, что подопечному необходимо начать новую жизнь, и взялся помочь сделать ремонт. Возражения не принимались. Ранним утром в один из свободных дней Сан Саныч вломился к еще почивавшему на видавшей виды раскладушке Андрею и, пока тот спешно брился и умывался, принялся с остервенением срывать старые обои. При этом боцман на все лады поносил строителей, морскую инженерную службу, сбежавшую супругу и самого хозяина «сей гнусной берлоги». Недели через две вечно сырую и продуваемую всеми заполярными ветрами однокомнатную квартиру Андрея удалось привести в божеский вид: они побелили потолок, поклеили новые обои, перекрасили окна и двери. Тем временем Степановна хлопотала насчет интерьера. Опытный женский взгляд мгновенно определил: нужны мебель, новые шторы и кой-какие житейские причиндалы, призванные создать уют в комнате. Все это сердобольная женщина организовала за несколько дней. К Андрею со всего поселка стали приносить не новую, но еще пригодную мебель, какие-то коврики и посуду. На все вопросы Степановна уклончиво отвечала, мол, на Севере живем, а здесь народ отзывчивый и бескорыстный. И хотя Андрей понимал, что организована данная благотворительная акция в основном с помощью ее многочисленных подружек, в этом утверждении была доля истины. Северная земля испокон веков славилась не только тем, что заполярный год тут делился на шестимесячную ночь и такой же по продолжительности день. Здесь жили люди, верой и правдой продолжавшие служить разбитой на пятнадцать суверенных осколков некогда великой и гордой стране. А в преднамеренно опоганенные бестолковыми перестройщиками понятия «дружба», «морское братство» и «Родина» они все так же вкладывали истинный первоначальный смысл и собственное понимание…

* * *

До глубоководного полигона оставалось еще часа два хода. В ограждении рубки смолили и негромко переговаривались махровые курильщики. Ядреные клубы табачного дыма питерского «Беломора», переплетаясь с заморским «Marlboro» и мурманской «Примой», едва взмыв над выдвижными устройствами, быстро растворялись в утреннем мареве. Молодые офицеры и мичманы, для которых глубоководное погружение было впервые, настороженно вслушивались в разговоры лодочных аксакалов. А те, понимая свое превосходство, беззлобно, но умышленно напускали туману.

Андрей все эти байки слышал много раз и сейчас, скрывая улыбку, с интересом наблюдал за молодым лейтенантом, который, судя по всему, предстоящего погружения на предельную глубину пугался до ужаса.

– Ты, Леха, главное, не дрейфь! – нахально подкалывал новичка техник-турбинист Федя Горохов по прозвищу Горох. – Заранее попроси у доктора таблеток. Этих, как их там, вот память девичья… Так, вспомнил – бисакодил… и держи их наготове.

– Зачем? – не понял обескураженный Леха.

– Как зачем? Если будем тонуть, пяток таблеток примешь. Тебя тогда наши мужики наверх первым из отсека через торпедный аппарат выпустят. Вне конкурса и без очереди. Уж больно ты им всю атмосферу… подпортишь!

Кое-кто улыбнулся, а другие, представив, какие последствия ожидают человека, рискнувшего принять сильное слабительное, поморщились. Андрей сразу сообразил, что своей немного скабрезной шуткой мичман пытался не только снять напряжение и развеселить молодого коллегу, но и поддержать его: не бойся, парень, даже из затопленной лодки можно спастись.

В этом были свой резон и доля истины. Если помощь не приходила, то гибнущую субмарину экипаж теоретически мог покинуть с помощью ВСК (всплывающей камеры) или через торпедные аппараты. Первое возможно лишь на современных атомоходах, где эти камеры предусмотрены по проекту. Со вторым – еще хуже: на практике с глубины более ста метров живым подняться на поверхность пока еще никому не удавалось. Из-за большого перепада давления человек обречен погибнуть от разрыва легких, или ему попросту не хватит запаса азотно-гелиевой смеси в баллонах. Но Леха заметно повеселел. Горох на флоте не первый год и потому знает, как разговаривать с салагами. Лихо затянувшись и выпустив несколько густых табачных колец, лейтенант уже забыл об опасениях и принялся смешно рассказывать о своих бравых похождениях во время недавнего и такого памятного обучения в одном из питерских высших военно-морских училищ, именующихся по-новому институтами. Вежливо делая вид, что внимательно слушает, Андрей почему-то в эти минуты вспомнил свое училище. Судя по всему, после развала Союза многое теперь изменилось. Но память не сотрешь. Всего каких-то полтора десятка лет назад…

2

«Образцовая» годковщина

Цыгане – народ, конечно, вороватый, но никто не умеет лучше их петь под гитару и предсказывать судьбу. Когда-то еще в детстве молодая цыганка, посмотрев на руку Андрея, сверкнула карими глазами и произнесла: «Быть тебе, светлоголовый, моряком. Вижу много воды – снизу, сверху, вокруг. Ох и трудно будет! Живым останешься. А вот друзей потеряешь…» Вблизи сухопутного Минска, где Андрей родился и рос, не только приличного моря, но и солидной реки никогда не было. Поэтому к словам представительницы рода извечных обманщиков и кочевников парень отнесся с сарказмом. Мало ли что взбредет в голову цыганке. Но в военкомате во время призыва вместо воздушно-десантных войск, куда парень очень хотел попасть, он получил предписание в команду № 77. Всезнающая «курилка», куда опешивший юноша в расстроенных чувствах забрел подымить, вмиг разъяснила: две семерки означают военно-морской флот. После этого Андрей призадумался: «Ни фига себе пророчество – сбывается!»

…Большой противолодочный корабль «Образцовый», базирующийся в старинном прусском Пилау, получившем послевоенное название Балтийск, встретил парня сурово и сдержанно. Металлическая коробка длиною 144 метра имела, по современным меркам, скромное вооружение, за что натовские «супостаты» прозвали БПК проекта 61 унизительным для боевого корабля прозвищем – «Беззубый фрегат». Из-за многочисленных поломок «Образцовый» в море уже давно не ходил, превратившись в корабль отстоя, куда вся дивизия целенаправленно сплавляла разгильдяев, пьяниц и прочий недисциплинированный флотский элемент.

Специальность штурманского электрика Андрей освоил быстро, а вот житье-бытье молодого матроса было трудным. Неуставные взаимоотношения, или, как их величали на флоте, годковщина, на отстойном БПК процветали. Ниже средней палубы всем верховодили годки (матросы последнего периода службы. – АВТ.), вынося свой полузековский вердикт по всем случаям нелегкой корабельной службы. Матросы-первогодки, не выдерживая издевательств и избиений, частенько пускались в бега. Но куда убежишь из закрытого военного городка, где даже въезд по специальным пропускам? Беглецов ловили, те нагло брехали, что причиной самовольного оставления части была неразделенная любовь к девушке, ради которой и пошел на воинское преступление. Такая формулировка для пузатых и ленивых офицеров политуправления флота считалась самой подходящей, и матроса, зачастую даже не удосужившись осмотреть многочисленные ссадины и синяки на худом теле, слегка пожурив, возвращали на корабль. Там отцы-командиры за причиненное им беспокойство и дабы другим не повадно было объявляли ему 15 суток ареста и отправляли на гарнизонную гауптвахту. По возвращении с «кичи» беглеца били годки, пытаясь с помощью кулака убедить в необходимости молча сносить унижения и издевательства.

Вырваться из порочного круга было невозможно до тех пор, пока на корабль не прибывал новый призыв молодого пополнения. Странное дело: те, кого еще совсем недавно били смертным боем, сами превращались в безжалостных годков. Особую жестокость проявляли кавказцы. Их и было-то на корабле не больше десятка, но, в отличие от славян, держались они дружно и заодно, обид не прощали и всегда выходили сухими из воды. Андрей как-то слышал, что даже офицеры в кают-компании возмущались надменным и вызывающим поведением кавказской братии, мол, три «черных» на корабле – это уже преступная группировка. Особенно лютовал рослый матрос из боцманской команды Абу Бароев по прозвищу Чечен. Все посылки и денежные переводы, которые присылались из дома, молодые матросы обязаны были приносить ему. Деньги он забирал сразу, а из посылок выбирал самое вкусное, оставляя хозяину в лучшем случае объедки. Вестовые из командирского салона, офицерской и мичманской кают-компаний при виде его стонали и прятались. Чечен после отбоя регулярно собирал их у себя в кубрике и инструктировал, кому что следует завтра утащить с офицерского стола или из каюты. Каждому устанавливалась определенная норма: сколько еды, сигарет и денег он должен вечером принести Чечену. Ослушаться было недопустимо, так как дети гор в случае отказа всей толпой жестоко избивали непокорного. Чтобы не оставалось синяков, били в живот, солнечное сплетение, по печени и почкам. Нередко после таких разборок матроса, не пожелавшего считаться в своей среде «шестеркой» и доносчиком, а потому объяснявшего все с ним приключившееся случайным падением с трапа, госпитализировали. Командиров и начальников такой расклад устраивал. Да и что ты предпримешь, если в вооруженных силах существовала порочная и глупая система учета состояния воинской дисциплины. Суть ее проста. Уровень и состояние дисциплины определяли по количеству правонарушений и грубых проступков. Чем их больше, тем хуже оценивалась работа командира и его заместителей. Нормальные и в целом порядочные люди вынуждены были лгать и скрывать истинное положение дел на корабле, так как от этого зависело их продвижение по службе. Но об этом Андрей узнал позже, а пока вместе с другими «салагами» и «карасями» ему ежедневно приходилось сносить унижения и оскорбления годков.

Как-то после подъема флага Чечен подошел к Андрею.

– Слушай здэсь. У старпома в каюте старый кортык видэл? – повелительно прошипел кавказец и, не дожидаясь ответа, приказал: – Вазмеш и вэчэром мнэ прынэсеш.

Старший помощник командира «Образцового» Всеволод Михайлович Гущин был потомственным моряком. На флоте служили его отец, дед, прадед и все родственники по мужской линии до седьмого колена. Старинный российский морской кортик, на который позарился алчный Чечен, имел стальной обоюдоострый клинок в тридцать сантиметров квадратного сечения и рукоять из слоновой кости. Хранился он в деревянных ножнах, обтянутых черной кожей. В верхней части ножен блестели позолоченные обоймицы с кольцами для крепления к портупее, а внизу – такой же наконечник. Портупея из многослойного шелка была декорирована львиными головами, а вместо бляхи красовалась застежка в виде змеи, изогнувшейся вокруг львиных голов. Что там объяснять, кортик был гордостью не только владельца, но и всего экипажа. Этот символ и атрибут принадлежности к морскому братству передавался по наследству от отца к сыну и, по слухам, когда-то принадлежал славному предку старпома – лейтенанту Алексею Гущину, штурману со знаменитого эскадренного миноносца «Новик». Этот корабль был одним из немногих, который не только храбро дрался с японской эскадрой адмирала Того, но и уцелел после Цусимского сражения в далеком 1905 году.

Ушлый Чечен все рассчитал правильно. В то время Андрей уже месяца три был приборщиком каюты старпома (все матросы и старшины кораблей ВМФ в соответствии с Корабельным уставом закреплены за объектами приборок), а стало быть, имел ежедневный доступ к драгоценному кортику, висевшему над рабочим столом Всеволода Михайловича. Но взять тайком, или попросту украсть, Андрей не мог. От одной мысли, как он после этого посмотрит в глаза старпому, который наверняка будет считать его воришкой, коробило и выворачивало наизнанку. Поэтому сомнений не было: лучше кулаки грозного Чечена, чем стыд и позор.

Весь день прошел в многочисленных заботах и работе. О плохом думать не хотелось, но куда ты денешься от навязчивых и мрачных мыслей. Вечером вездесущий матросский телеграф передал: после отбоя Чечен ждет его в своем кубрике. Андрей молча выслушал требование и ничего не ответил. Когда гонец убрался восвояси, снял с подвесной койки небольшую металлическую цепь и положил в карман. Сдаваться он не собирался, но в отличие от таких же, как и сам, молодых матросов готовился постоять за себя.

– Шакал ванючий, ты меня нэ понял! – Рев кавказца, ворвавшегося в кубрик к Андрею минут через двадцать после команды «Отбой! Ночное освещение включить!» заставил в ужасе встрепенуться засыпающих матросов. За ним, переговариваясь на непонятном гортанном языке, ввалились человек пять его земляков. Хлесткий удар приняла на себя невинная подушка. Чечен, почувствовав подвох, в недоумении принялся вглядываться в полумрак. Андрей предполагал, что кавказец без помощи «свиты» не обойдется и события будут происходить именно по такому сценарию, поэтому спать не ложился. Все это время он сидел на рундуке в тени соседней койки и готовился дать опор. Медлить было нельзя. Резко вскочив, он врезал Чечену с левой в челюсть. Когда-то еще на гражданке, занимаясь боксом, этот прием он считал своей «коронкой».

Не ожидая отпора и до поры до времени не понимая, что происходит, кавказец громко ойкнул и полетел на своих дружков, сбивая их с ног. Секундного замешательства хватило, чтобы Андрей подскочил к образовавшейся свалке матерящихся тел и принялся осыпать ее ударами. Наконец кавказцы очухались. Заметив в руках Андрея цепь, «свита» с грохотом стала выскакивать из кубрика. Остался один Чечен. Гордость не давала ему права постыдно убраться восвояси, а все происходящее казалось кошмарным сном. Какой-то салага, «карась», по корабельным меркам – получеловек, осмелился ему перечить и пошел наперекор! Задыхаясь от злобы и тяжело дыша, Чечен медленно поднялся.

Андрей отшвырнул от себя цепь, загрохотавшую у комингса. Все должно быть по-честному: один на один и… что будет, то будет. Чечен считал по-другому. Запустив руку в карман, он вытащил складной нож. Зловеще клацнула кнопка и выскочило лезвие.

– Зарэжу, шакал, – хрипел Чечен и медленно приближался к своей жертве. Как оказалось, «жертва» сдаваться не собиралась. Отойдя к переборке и прижавшись к ней спиной, Андрей в полумраке ночного освещения нащупал выдвижной упор (элемент аварийно-спасательного имущества, применяемый для борьбы с водой на кораблях ВМФ. – АВТ.) и вынул его из удерживающих креплений.

Но кавказца понесло. С перекошенным от гнева лицом, не обращая внимания на выдвижной упор – по своей сути полутораметровую металлическую дубину в руках Андрея, он шел в шальном порыве перерезать горло этому нахальному «карасю», посмевшему противиться его воле.

Внезапно дверь в кубрик распахнулась, щелкнул тумблер выключателя и зажегся яркий свет. На пороге стоял дежурный по кораблю…

…После того случая всю дивизию неделю «штормило», а комдив в ярости объявил кораблю десятидневный организационный период. По уму, эта мера служебных репрессий должна была улучшить дисциплину и порядок. На деле все сводилось к запрету для офицеров и мичманов покидать корабль до 22.00. Те возмущались и спускали на подчиненных всех собак. Как это часто бывает, истинный виновник ЧП вышел сухим из воды. Чечена долго мурыжили дознаватели и следователи, и все считали, что если не тюрьма, то дисциплинарный батальон ему, как пить дать, светит. Но проныра кавказец опять увернулся. Притворившись нервнобольным и попав в госпиталь, он уже через пару месяцев был уволен по болезни и оказался на гражданке. Ходили упорные слухи, что, когда запахло жареным, из Чечни приезжали его дядя и старший брат, чтобы сунуть кому следует круглую сумму в баксах.

Поскольку главный виновник благополучно выпутался из скандально-криминальной истории, общественное мнение принялось за другого участника чуть не закончившейся трагично драмы. На Андрея в экипаже стали косо смотреть и за глаза величать стукачом. Злые языки моментально из пострадавшего превратили его в обвиняемого. Так всегда бывает: когда у людей внезапно возникают трудности, то, как правило, они ищут козла отпущения. В отсутствие Чечена эта роль отводилась без вины виноватому Андрею. Только старпом Гущин, верно оценив ситуацию, в знак благодарности предложил затравленному матросу верный выход – поступление в военно-морское училище.

– Отправляйтесь-ка учиться, молодой человек, – интеллигентно, но настойчиво советовал он. – Глядишь, ума наберетесь, да и на жизнь будете смотреть другими глазами…

Андрей, порядком уставший от постоянного пристального и недоброжелательного внимания, согласился.

3

Синий диплом и красная морда

Лучше плохо учиться, чем хорошо служить. Эту курсантскую аксиому Андрей услышал от старшекурсника на третий день учебы. И это была сущая правда. Как оказалось, в военно-морское училище в первую очередь принимали ребят с флота, так как считалось, что, вкусив нелегкого корабельного хлеба, они теперь знают, к чему готовиться, и со временем из них выйдет больше толку. Поэтому и конкурс для них был пониже, да и экзаменаторы-офицеры относились с пониманием: как-никак свои, флотские уже ребята. С гражданки поступить было практически невозможно. Чтобы попасть в училище, ты должен был быть или медалистом, или иметь огромную «волосатую» лапу влиятельного покровителя. Была еще одна категория первокурсников – так называемые «позвоночные», то есть те, кто поступил с помощью телефонного звонка какого-нибудь адмирала или генерала из Главного штаба ВМФ, а то и из самого центрального аппарата Министерства обороны. «Позвоночных» вычисляли еще в период вступительных экзаменов. Обычно к этим ребятам ежедневно наведывался какой-нибудь училищный клерк и елейным голоском интересовался, все ли хорошо у избалованного отпрыска голубых адмиральских кровей. Их, как правило, недолюбливали и старались держаться от греха подальше, чтобы случайно не возникло опрометчивого желания невзначай заехать адмиральскому потомку в розовое ухо.

Сдав все экзамены на «четверки», Андрей был зачислен на первый курс. Тут и оказалось, что поступить – это только треть дела. Необходимо еще кропотливо учиться, что после многих месяцев монотонной военной службы на корабле было делать непросто. Каждый семестр приходилось сдавать экзамены по дисциплинам, которые наскоком и приступом не взять. Если с высшей математикой, которую преподавал вежливый и интеллигентный профессор с цветочной фамилией Фиалко, и физикой – ее монотонно и заунывно на лекциях бубнил себе под нос военный пенсионер Петр Алексеевич Филяев (языкастые курсанты мгновенно окрестили его на собачий манер Филей, а сам предмет – филькиной грамотой) – особых проблем Андрей не испытывал, то специальные науки сперва давались трудно. Больше других доставали кораблевождение, мореходная астрономия, теория устройства и живучести корабля и судовая электротехника. Штурманское дело курировал капитан второго ранга Берг – аскет и юморист, превращавший свои занятия в своеобразные шоу. Порой определив опытным взором, что иной курсант на карте неверно определил дрейф или течение, отчего линия истинного курса была проложена явно с ошибкой, Берг произносил свое коронное: «Молодой человек, разувайтесь. Разувайтесь, я вам говорю! А затем хватайте свои военно-морские штиблеты и дуйте в ближайшую сапожную мастерскую. Вы не станете настоящим штурманом, но вы еще сможете стать неплохим сапожником».

Чтобы досконально разобраться во всех этих «треугольниках скоростей», «линиях относительного движения», «магнитных склонениях», «девиациях» и «крюис-пеленгах», выучить, понять, а затем на «отлично» начертить контрольную штурманскую прокладку, требовались усидчивость и время. Про тех, кто прилежно занимался и целенаправленно грыз гранит сложных морских наук, в училище говорили примерно так: мол, будет у него после завершения учебы красный диплом, но зато синяя морда. Желающих воздержаться от получения диплома с отличием, так называемого красного, и довольствоваться стандартным документом синего цвета, при этом имея нормальную, чуть хитроватую и жизнерадостную красную физиономию, было несравненно больше.

После затворнического прозябания на металлической коробке, именуемой боевым кораблем, удержаться от многочисленных соблазнов большого города оказалось намного сложнее. Но никто, впрочем, и не удерживался. Через полгода на курсе стали появляться женатики и первые жертвы этого амурного дела. В училище традиционно считалось, что будущий морской офицер в первую очередь – человек чести. Отношения с противоположным полом исключением не являлись. Дорвавшись до определенной степени свободы, курсанты знакомились с очаровательными девушками, вступали с ними в близкие отношения и после внезапного признания пассии: «Милый, я, кажется, залетела!» – вставали перед выбором: либо жениться, либо быть отчисленным из училища и отправленным на флот. Каждый в такой ситуации был вправе решать самостоятельно: продолжение учебы и при этом пеленки и молодая (обычно нелюбимая) жена, либо суровая корабельная служба на каком-нибудь из флотов страны, не исключено, что с тем же «багажом». Желающие в подобной ситуации рискнуть выбором распределялись примерно поровну.

Кроме тех, кто сгорел синим пламенем на поприще скоротечной роковой любви, были и другие. Почти ежемесячно из училища отчислялись нарушители дисциплины, или, как их с пониманием называл сам курсантский люд, залетевшие по дури. Вырвавшись в увольнительно-упоительное раздолье, вчерашние корабельные матросы и старшины порой устраивали в городе настоящее шоу. Славную летопись этой категории залетчиков украсили легендарные «подвиги» трех курсантов, решивших отдохнуть на природе. Оказавшись в увольнении, гардемарины купили шесть бутылок водки, арендовали лодку и вышли на веслах на речные просторы. Дружно скушав без закуски запас горячительного, они разделись догола и принялись купаться. В результате старенькое плавсредство не выдержало мощных толчков мускулистых ног и раскачиваний, перевернулось и пошло ко дну. Выбравшись на берег, «судоводители» с удивлением обнаружили, что одежда, документы, деньги и т. д. приказали долго жить. Курсантская смекалка довела их до ближайшей не то свалки, не то помойки, где каждый нашел, чем слегка прикрыть срамоту. Дождавшись сумерек, через весь город, пугая людей, животных и птиц, периодически хоронясь от милиции, троица трусцой добралась до заветного училищного забора и, перемахнув через него, втихаря пробралась к себе в комнату общежития. Испытав унижение и стресс, а также не успев отрезветь, купальщики решили до утра на всякий случай затаиться и закрылись в комнате.

Пока они осуществляли сей продолжительный по времени маневр, на лодочной станции подняли тревогу: лодка с курсантами не вернулась на прокатный пункт, что могло означать только одно – она утонула, а люди, очевидно, трагически погибли. Сразу же сообщили куда следует. Училище всю ночь стояло на ушах, а в месте предполагаемого несчастного случая неустанно работали водолазы и спасатели. Когда на следующее утро все выяснилось, то шум и крики начальников еще целую неделю терзали слух всего личного состава, а виновных с треском отчислили.

Такой безжалостный естественный отбор будущих морских офицеров надводных кораблей и подводных лодок имел и глубокий смысл. Случаи воровства, трусости, непорядочности по отношению к товарищу и иные неблаговидные поступки сразу же становились достоянием всех и рано или поздно приводили к отчислению из училища. За первый год курс, где учился Андрей, лишился 16 человек. За пьянку пострадала лишь половина. Остальные не могли стать морскими офицерами по морально-нравственным и волевым качествам. Кто-то откровенно сдрейфил при легководолазных спусках, другой втихаря утащил из бушлата сотоварища червонец, третий в многочисленных стычках с сухопутными коллегами дал деру и бросил своих. К таким относились демонстративно пренебрежительно, игнорировали и не подавали при встрече руки, вынуждая рано или поздно писать рапорт об отчислении. Постепенно понятия своеобразной кастовости, основанной на дружбе и флотском братстве, превратились в неотъемлемый атрибут будущей профессии.

Андрей еще в загородном лагере, где происходила процедура вступительных экзаменов, подружился с двумя парнями – Павлом и Сергеем, так же как и он приехавшими поступать в военно-морское училище с флотов. Павел прежде служил торпедистом на атомоходе Б-411, базировавшемся на Камчатке, а Серега принадлежал к племени морских пехотинцев и служил в разведроте в Казачьей бухте, что под Севастополем. Волею судьбы все трое успешно сдали экзамены и попали в одну учебную группу. Пашка – балагур, острослов и дамский угодник – был земляком Андрея. Встретившись, они потом долго и искренне удивлялись: почему до сих пор не знали о существовании друг друга, хотя из былых воспоминаний то и дело удавалось выудить имена и фамилии общих знакомых и подруг.

– Где-то мы с тобой, Андрюха, долго параллельными курсами ходили, – как-то признался Пашка. – Смотри, жили в одном городе, школы закончили в одном году, да и учились в одном районе. Обоих загребли на флот. Опять же, в училище одновременно заявились. Может, мы с тобой какие-нибудь родственники, так сказать, седьмая вода на киселе? Как думаешь? Хочешь иметь такого крутого родственника?

Обычно после подобных длительных и регулярных рассуждений Андрей говорил, мол, в гробу он видал таких родственничков и посылал Пашку куда подальше. Тот оглушительно ржал и через неделю-другую снова начинал донимать корефана своими рассуждениями. При всех прочих достоинствах Пашка был еще и самым ушлым, пройдошистым и изворотливым парнем из неразлучной троицы.

Серега, которого все сразу же окрестили по-свойски Серым, был полной Пашкиной противоположностью. Серьезный и вдумчивый, он слыл рассудительным и авторитетным малым, за что его уважал не только весь курс, но и те, кто был постарше. Впрочем, почитали не только за это. Серый был сыном учителя физкультуры одной из питерских школ и лет так с пяти усиленно качал мышцы. В результате его фигура напоминала правильный треугольник, где два равных угла являлись богатырскими плечами, а третий – узкой талией, над которой угадывались квадраты мощного пресса. Серый не любил драться и потому всячески старался избегать всевозможных стычек. Это получалось не всегда. В училище, как и во всем военно-морском флоте, господствовала годковщина. Старшие курсы не упускали любой возможности поиздеваться и продемонстрировать превосходство над своими младшими коллегами.

Как-то после обеда зацепили Пашку. Тот, выходя из столовой, по своей привычке размахивал руками и рассказывал кому-то очередную веселую байку. Увлекшись, столкнулся со старшекурсником, ненароком угодив тому головой в грудь. Пашка, конечно, стал извиняться, но было уже поздно. Его обступили человека три, очевидно, дружки пострадавшего.

– Ты что, карась, забурел? Не видишь, куда идешь? – угроза немедленной расправы не заставила себя долго ждать.

– Ребята, я случайно. Не заметил, – лепетал Пашка, предусмотрительно отступая к стене.

– Так ты, салага, оказывается, не заметил! Ну, значит, будешь впредь замечать, – резкий удар в челюсть отбросил Пашку к стене.

Завидя это, Серый и Андрей стремглав бросились на помощь другу. Но Андрею, собственно говоря, ничего делать и не пришлось. В считаные секунды Серый самостоятельно расправился с обидчиками: один, чтоб не путался под ногами, с ходу был отправлен в нокаут, двух других морской пехотинец завязал узлом, причем так умело, как будто хотел продемонстрировать наглядный урок по захвату условного «языка» перед высадкой десанта на необорудованное побережье противника. После этого авторитет Серого в курсантских кругах стал еще выше, а прирожденный нахал Пашка еще месяца два рассказывал на всех углах, как они с Серым разобрались в начале с тремя, затем с пятью, а в конце концов – с дюжиной старшекурсников. Что-что, а красиво брехать Пашка умел. Как, впрочем, и дружить.

За год до выпуска, когда на горизонте уже замаячили офицерские погоны и кортики, Пашку как-то пригласили к старшему оперуполномоченному особого отдела. Особист честно отрабатывал свой хлеб и потому хотел владеть полной информацией об обстановке. Пообещав Пашке не забыть его при распределении, он предложил ему еженедельно информировать обо всем, что происходит в курсантской среде. Пашку прошиб пот, но он нашел в себе силы отказаться. Расстались они вполне мирно, если не считать, что особист на прощание многозначительно изрек:

– Вы, Антонов, человек еще молодой… Многого не понимаете… Впрочем, каждый из нас кузнец своего счастья и кузнец… несчастья…

Угроза сработала и превратилась в реальность месяца через два. В увольнении сердцеед Пашка как-то познакомился с девушкой из иняза. Лариса отличалась от подруг изысканным вкусом и свободными взглядами на все, включая политику и секс. Она была дочкой каких-то дипломатов, долго работающих за границей, проживала в огромной четырехкомнатной квартире под присмотром старой бабушки и… любила шумные компании. Пашка влюбился по уши и бегал к своей зазнобе каждое увольнение и в самоволки. Однажды под утро довольный и обласканный Ромео, лихо перемахнув через двухметровый забор и тайком пробираясь к курсантскому общежитию, был застукан с поличным. Обычно командование факультета сквозь пальцы смотрело на шалости выпускников, поэтому пойманный самовольщик получал пять нарядов или месяц «без берега». Самые злостные любители навещать в неурочное время прекрасный пол направлялись «отдохнуть» на гарнизонную гауптвахту. Пашку же с треском исключили. Ему, как бывшему торпедисту с атомохода, вменили в вину не только самовольные отлучки, но и связь с иностранцами (по сути, студентами – друзьями Ларисы, которые обучались в том же институте иностранных языков и нередко бывали у нее в гостях), многозначительно намекая на возможность разглашения какой-то виртуальной военной тайны. Во всей этой истории чувствовалась умелая и направляющая рука бойца невидимого фронта, не простившего Пашке отказа сотрудничать.

– Я этому гаду при случае все припомню, – вызывающе грозил куда-то в воздух Пашка, смахивая предательскую слезу и пытаясь в минуту расставания с закадычными друзьями сказать что-то важное. – Мужики, значит, не судьба! Не поминайте лихом, мне почему-то кажется, что мы обязательно еще свидимся!

Пашку по его настоятельной просьбе отправили назад на Тихоокеанский флот, где его след вскоре затерялся…

Потеря закадычного друга еще больше укрепила дружбу Андрея с Серым. Без Пашкиных авантюрных и плутовских идей и специфического юмора вначале было тоскливо. Но время, как известно, лечит, к тому же настала пора отправляться на последнюю перед выпуском стажировку.

4

Количество погружений и количество всплытий

Тот, кто придумал стажировки, был весьма неглупым мужиком. Эту простую истину Андрей уяснил сразу. Практика – это одно, а вот стажировка в офицерской должности – совсем другое. Разница – как между школой и институтом. Тут уже идет прикидка по полной схеме: научили тебя, бестолкового, за годы учебы хоть чему-нибудь, или ты под шутки-прибаутки коллег до скончания века будешь числиться на корабле обыкновенным балластом.

Андрей попал стажироваться на старую дизельную подводную лодку проекта 613, которая базировалась в эстонском Палдиски. Этот небольшой городок, расположенный километрах в сорока от Таллинна, был знаменит своим учебным центром экипажей атомных субмарин. Регулярно с Севера и с Тихого океана сюда приезжали учиться и совершенствовать свои знания и навыки экипажи подводных стратегических атомоходов. На фоне этого центра бригада старых торпедных «дизелей» выглядела куцей и игрушечной. Но это только на первый взгляд. Каждый уважающий профессию подводник знал: не будь в свое время дизельных лодок, не было бы теперь и атомных. Словно престарелые и старомодные родители, дизельные субмарины на фоне своих современных и навороченных атомных чад находились, конечно, на вторых ролях, но без них ни один флот мира не мог обойтись. Эти лодки поочередно ходили в море, где чутко прислушивались своим акустическим ухом к многочисленным шумам, пытаясь выделить в их многообразии те, что подводники кратко именуют целью. Главными противниками советских «дизелей» в то время на Балтике считались более современные немецкие дизельные подлодки проектов 205 и 206. Чтобы хоть как-то противостоять вероятному противнику, нашим безвестным героям подплава приходилось бороздить под электромоторами глубины Балтийского и Северных морей от одного до трех месяцев.

Впрочем, об этой бригаде в начале 80-х узнал весь мир. В октябре 1981 года советская подводная лодка С-363, базировавшаяся в Палдиски, находясь на боевой службе, по ошибке выскочила на мель в районе шведской военно-морской базы Карлскруна. Причина была проста до безобразия. Официально заявлялось, что лодка сломала антенну радиопеленгатора о трал рыболовного судна и сбилась с курса. Между собой подводники поговаривали о погрешности приборов и традиционном головотяпстве, мол, штурман ошибся в расчетах на один градус, что составило аж целых 60 морских миль (одна международная морская миля равна 1852 метрам. – АВТ.). А дальше судьба-злодейка сыграла с лодкой свою отвратительную шутку. Неверно классифицируя контакты, субмарина ночью лихо прошла по извилистому фарватеру, где и в светлое время суток без помощи лоцмана не обойтись, и выскочила на риф, накрепко зацепившись за камни антенной ГАС, аккурат напротив шведской морской базы.

Наутро наивный шведский рыболовецкий траулер попытался помочь «своим» подводникам сняться с мели, но, увидев советский военно-морской флаг, в ужасе смылся. Шведский адмирал – командир военно-морской базы – хорошо понимал, что за проникновение незамеченной иностранной лодки в его владения ему не сносить головы (как в воду глядел, так оно позже и случилось), а потому, узнав от рыбаков об инциденте, предложил русским компромисс. Он тихонько снимает их с мели, проводит через фарватер, и… все забывают об этой истории. Но наши не согласились, так как не привыкли идти на сделку с вероятным противником. ЧП получило мировой резонанс. Всех, кого можно было снять с должности, – сняли. Кого можно было наказать – наказали. А саму многострадальную лодку острословы вмиг окрестили в духе того застольно-застойного времени «Шведским комсомольцем».

Шведы и раньше периодически обвиняли СССР в нарушении своих территориальных вод, а тут, как говорится, факт был налицо. Еще долго ВМС Швеции устраивали охоту на невидимок вплоть до применения глубинных бомб, а один раз даже вынудили всплыть нарушителя. Подлодка оказалась… французской. Но, как говорится, береженого Бог бережет: советское командование после случая с С-363 запретило командирам советских субмарин приближаться к иностранным берегам ближе 50 километров. В 1991 году владельцы крупнейшего шведского парка развлечений Skara Sommarland купили у разваливающегося Советского Союза «Шведский комсомолец», выкрасили его в красный цвет и превратили в главный аттракцион парка. Но, видно, судьба лодки была несчастливой: в 1994 году парк обанкротился, а субмарину продали с молотка на металлолом для покрытия расходов.

Об инциденте в шведских территориальных водах Андрею рассказали в первый же день стажировки. Лукаво улыбаясь, командир 345-й, куда Андрея определили, задал вопрос, как говорится, не в бровь, а в глаз:

– Ты, «студент», на стажировке планируешь отдохнуть или немного послужить?

Андрей искренне выбрал «послужить». И пошло-поехало…

Для начала его назначили дублером командира минно-торпедной боевой части (БЧ-3) со всеми вытекающими отсюда последствиями. Пришлось сдавать зачеты на право самостоятельного управления боевой частью и перелопатить множество документов. Параллельно изучал устройство лодки, что оказалось также делом непростым. Помогали офицеры и мичманы. Внимательно приглядываясь к новичку несколько дней и сперва критически оценивая его потуги, они в конце концов вынесли свой негласный вердикт: «Наш парень, будет из него толк!»

Постепенно отношения из шутливо-официальных перешли в разряд дружеских. Обидным прозвищем «студент» его больше не величали, а стали называть по имени. В подводном флоте взаимоотношения всегда были просты и уважительны. Только к командиру по традиции обращаются «товарищ командир». Остальные офицеры и мичманы называют друг друга по имени и отчеству.

Андрей сдружился с капитан-лейтенантом Игорем Хватовым, который на лодке и командовал минно-торпедной боевой частью. Из-за фамилии его за глаза нередко величали Хватом. Игорь не обижался, к тому же, вопреки прозвищу, он производил впечатление эрудированного и интеллигентного человека. Сын директора крупного столичного предприятия и профессорский внук из Москвы, Игорь в силу своего характера ко всему относился философски, не без основания полагая, что история повторяется и ответы на животрепещущие вопросы современности необходимо искать в прошлом. В свое время дед, профессор МГУ им. Ломоносова, пророчил ему карьеру выдающегося историка, но Хватов уехал в Питер, где поступил в военно-морское училище имени Фрунзе. От известия о такой «измене» деда хватил инфаркт, после которого он долго не мог оправиться. Но делать было нечего: вместо историка семья получила военного моряка. Между тем тяга к знаниям осталась. Игорь много читал и мог часами рассказывать стажеру об истории флота, о походах и устройстве своего любимого первого отсека, где его торпедисты всегда поддерживали идеальный порядок. Главное, с чего начинал свои ежедневные повествования Хват, сводилось к прописной истине: у подводников количество погружений должно равняться количеству всплытий. Если это равенство нарушается, то лодка гибнет. А нарушить данный паритет с помощью оружия запросто могут торпедисты, т. е. такие специалисты, как сам Хват. К торпедам офицер относился с трепетом и нежностью, сравнимыми разве что с любовью к женщине. Порой, рассказывая Андрею какую-нибудь историю из своей службы, он, увлекаясь, подходил к стеллажу, на котором хранилась торпеда 53-65К, заботливо поглаживал ее четырехметровый сигарообразный корпус и ласково приговаривал: «Ах ты моя девочка кислородная…» В эти минуты Андрею казалось, что Хватов именно так обращается со своей женой, называя ее «торпедушкой», и ему становилось смешно.

– Ты чего ржешь, салага, – кратковременно обижался Хватов.

– Это почему же я салага, Игорь Николаевич? Обижаешь своего стажера, – в такт Хватову начинал вторить Андрей.

После обмена возмущенными репликами они еще несколько секунд пристально смотрели друг другу в глаза, а затем смеялись и жали руки.

– Все, забыли, – на правах старшего обычно говорил Игорь. – Ты, Андрюха, знаешь происхождение слова «салага»? Нет? Тогда слушай сюда. Петр Первый был малый неглупый, потому у него был учебный корабль «Алаг». Перед тем как молодых матросов направлять на боевые фрегаты, линкоры и брандеры, их стажировали на учебном корабле. Ну вроде, Андрюха, как ты сейчас у нас тут осваиваешься. Да ты не обижайся, я шучу! Так вот, приходит молодой матрос на фрегат, а у него боцман и спрашивает: «Ты, сынок, наверное, с «Алага»?» Так и пошло – салага, он и есть салага. Хватов считался непревзойденным рассказчиком. Его повествования были столь образными и яркими, что находящиеся в отсеке матросы в такие минуты невольно прекращали свою обычную лодочную работу и обращались в слух.

От своего куратора Андрей узнал много интересного. К примеру, что в начале 20-го века подводники сами устанавливали себе размер денежного довольствия. Царь и морское ведомство на это безропотно соглашались, так как в среднем продолжительность службы офицера на подлодке в 1900–1905 годах была четыре-шесть месяцев. В силу тогдашнего технического несовершенства субмарина, как правило, погибала вместе с экипажем чуть ли не в первом боевом походе.

– Я знаю, – не выдержал Андрей и решил блеснуть собственной эрудицией. – Это у Пикуля написано… не то в «Крейсерах», не то в «Три возраста Окини-сан»…

– Товарищ, оказывается, Пикулем интересуется, – язвительно отреагировал Хватов. – Ну так вот вам вопросик: как в царское время стрелялись морские офицеры, совершившие неблаговидный поступок или не сдержавшие обещания и стремящиеся вернуть себе уважение кают-компании?

Андрей не знал. В голове крутилось: долг чести, офицерская рулетка…

– Учись, салага, пока я жив. В армии все было проще пареной репы – пулю в висок, и не кашляй. На флоте существовали свои традиции. Офицер переодевался в парадную форму, обязательно с кортиком. Кроме пули в ствол револьвера заливалась вода. При выстреле офицеру «всего-навсего» сносило голову. Флотский шик и отличие от сухопутных офицеров были даже в этом.

Андрей постарался представить столь кровавую картину и поморщился. Чтобы перевести тему, он рассказал Хвату о случае с кортиком старпома на БПК «Образцовом».

– Твой Чечен – мразь отпетая. Морской кортик – вещь особая. Это не только красивая побрякушка, предназначенная для парадов, но и личное оружие для боя в корабельных помещениях, где, сам понимаешь, с саблей или палашом не особо развернешься. Когда-то считалось, что с помощью кортика можно смыть горечь оскорбления, вонзив его обидчику прямо в сердце или горло. Но времена изменились. Не каждый сегодня об этом знает.

Излюбленной темой Хвата была подводная. Этим предметом разговора он владел полностью и мог поставить в тупик любого проверяющего. Как-то чопорный и высокомерный офицер политуправления флота приехал на лодку проверять, как матросы изучили материалы не то какого-то исторического пленума, не то съезда КПСС. В отличие от обычных и нормальных мужиков – корабельных политработников того брежневского времени, которые наравне со всеми несли ходовые вахты и делили тяготы и лишения нелегкой корабельной службы, – пустословов из ПУ недолюбливали. Этот оказался именно таким. Убедившись, что лодочный замполит Леша Елисеев, готовясь к предстоящей автономке, сам смутно представляет, что там опять отморозил и провозгласил очередной генсек, проверяющий надменно заявил, что лодка к выходу в море не готова, о чем он обязательно доложит самому командующему.

Но, как известно, презерватив, раздутый до размеров дирижабля, рискует лопнуть. Проверяющий имел неосторожность брякнуть о неготовности к походу, находясь в первом отсеке, где его внимательно слушал и Хват. А дальше – как учили. Минуты через две Хват озабоченно встрепенулся и принялся докладывать в центральный пост об обнаружении запаха гари в первом отсеке. В подплаве к таким вещам относятся серьезно и адекватно. Моментально была объявлена аварийная тревога, и отсеки загерметизировали. Хват, его подчиненные и проверяющий остались в первом. Во всех флотских документах прописано, что в аварийном отсеке лодки борьбой за живучесть руководит командир отсека. Считается, что он лучше других знает устройство отсека, и потому все, независимо от званий, должностей и регалий (будь ты хоть адмирал!), кого беда застигла именно здесь, поступают к нему в подчинение. Не понимая, что происходит, проверяющий сбледнул с лица и откровенно сдрейфил. После того как Хват приказал всем включиться в ИДА (индивидуальный дыхательный аппарат. – АВТ.), того и вовсе чуть не хватил кондратий. Короче, вредного политуправленца после отбоя аварийной тревоги из отсека вынесли на руках. От страха он потерял сознание. Об отстранении лодки от похода из-за слабых знаний материалов съезда речь больше не шла. Но Хвату досталось. Для острастки и за сумасбродство свой выговор от командира он все же схлопотал.

5

Чем меньше женщину мы больше, тем больше меньше она нас…

Вернулся в стены училища Андрей озадаченным. То, что он станет подводником, было решено окончательно и бесповоротно. Смущали события, произошедшие в самом конце стажировки.

За два дня до ее завершения лодка должна была идти в Лиепаю для постановки в док. Везти с собой стажера не было смысла, и потому, пожав Андрею руку и поблагодарив за усердие, командир кратко объявил:

– Пару дней перекантуешься у Хватова. Он тоже на переход не пойдет, ему пришел вызов на офицерские классы в Питер. Ну, а после выпуска, если захочешь, приезжай к нам. С радостью возьму тебя в свой экипаж.

По физиономии Хвата Андрей сразу понял, что это с его подачи перед возвращением в училище командир дал стажеру возможность немного отдохнуть. Здорово, что вместо осточертевшей казармы Андрей два дня поживет у коллеги. Тем более Игорь многозначительно намекнул: «Андрюха, с тебя 100 грамм и пирожок. Я тебя с такой дамой познакомлю!» «Дамой» оказалась студентка выпускного курса Московского экономического университета Ирина, приходившаяся жене Игоря – Ларисе – двоюродной сестрой. Андрею показалось, что вся эта акция с «перекантуешься пару дней» была тщательно спланирована самим Хватом, но виду не подал. Напротив, решил подыграть. Этим же вечером за столом, который обе женщины радушно накрыли по случаю появления нежданного гостя, а также в связи со скорым отъездом на учебу в Питер главы семейства, было весело и шумно. Были приглашены еще и многочисленные соседи, без которых в маленьких гарнизонах невозможно представить ни один праздник. Так что за столом плотненько разместилось человек 12. Хват был в ударе. Он на все лады рассказывал веселые истории, а все дружно и громко смеялись. Андрею сразу же приглянулась кареглазая брюнетка Ира, но в отношениях с противоположным полом он никогда не форсировал события, полагаясь на правоту гения Пушкина, заявившего когда-то: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Правда, училищные острословы давно уже перефразировали данное изречение: «Чем меньше женщину мы больше, тем больше меньше она нас», от чего суть истины серьезно не изменилась.

В самый разгар застолья Ира, сидевшая рядом с Андреем, чуть заметно придвинулась и лукаво поинтересовалась, мол, будущих морских офицеров в их заведении учат танцам, или они умеют лишь маршировать по плацу? Намек был более чем конкретный, и Андрею ничего не оставалось, как пригласить девушку на танец.

Обвив шею Андрея своими холеными ручками, Ира прижалась к нему всем телом, отчего захмелевший гардемарин почувствовал себя на седьмом небе.

– Ты где хочешь служить? – интригующее прошептала партнерша и, услышав ответ, жеманно расхохоталась: – На Севере? На атомной лодке? Да ты что, с ума сошел? Нужно служить в Москве, рядом с начальством. Тогда и карьера получится. Хочешь быть адмиралом? Будешь, Игорь говорит – ты способный и умный. Мой папа тебе поможет, у него большие связи во всех министерствах.

Андрей не спорил. Он даже не слушал щебетание девушки, а всей грудью вдыхал аромат молодого, стройного и такого близкого тела. Почувствовав это, после завершения танца Ира потащила его на кухню. Там, прильнув к лицу Андрея своим напомаженными губками, она жарко его целовала, умело орудуя язычком.

Потом они опять пили, снова танцевали и целовались. А потом… Андрей смутно помнил, что было потом…

…Зараза-будильник всегда звонит не вовремя. Только приснится что-то хорошее, а тут – как сверлом в ухо: дзынь! Сонный Андрей потянулся на звук, чтобы нажать на кнопку и наконец прекратить это издевательство… и обомлел! Рядом с ним лежала совершенно голая Ирина. Он осторожно тронул ее за плечо, мол, подруга, что ты здесь делаешь? Девушка, еще полностью не проснувшись, потянулась в сладкой истоме, прижалась животом к его бедру, открыла глаза и промурлыкала:

– Милый, ты у меня, оказывается, не подводник, а какой-то Казанова! Замучил бедную девушку, всю ночь не давал спать. Но я на тебя не обижаюсь… Я тебя опять хочу!

Маленькая шустрая рука под одеялом уже решительно и бесстыдно приступила к пикантной ревизии состояния ночного труженика, и противиться этому не было ни сил, ни желания.

Ирка была любовницей что надо. Казалось, в этом деле она все знает и все умеет, а сексуальная ненасытность молодой женщины не знала границ. Понимая, что Андрей пока еще не настолько искушен в любовной игре, она смело взяла инициативу в свои пухленькие ручки, ножки, торчащие грудки и томный ротик, напоминая в этот момент не женщину, а неутомимый секс-агрегат. Без тени робости и стеснения она то широко расставляла свои стройные ноги, то, забросив голову назад, пыталась обхватить ими спину партнера, то, лежа на животе и закатив глаза, беззастенчиво задирала вверх свой упругий зад. Часа через два, окончательно обессилив, Андрей вдруг вспомнил, что они находятся в квартире Хвата.

– Не переживай, – успокоила Ирина, – я их еще вчера к соседям ночевать отправила, а без звонка Лариска с Игорем не придут. Между прочим, когда наконец мужчина сделает своей избраннице предложение руки и сердца? Мы с тобой здесь двойню или тройню точно сделали, а я не хочу, чтобы мои дети росли без отца!

Такого поворота событий Андрей не ожидал. Как человек чести, он тотчас предложил Ирине стать его женой…

* * *

…Верный друг Серый выслушал рассказ Андрея с пониманием.

– Ничего, братан, прорвемся. Главное, чтобы она тебя любила. А ты ее хоть любишь?

На этот вопрос Андрей толком ответа не знал. Он сам, пока ехал в поезде, не раз спрашивал себя об этом и не мог честно ответить. Как-то все очень быстро получилось: знакомство, постель, предложение. Хотя, с другой стороны, Ира ему очень понравилась. Когда вместе с четой Хватовых она провожала его на вокзале, то казалась расстроенной и искренней.

– Андрюша, я к тебе скоро приеду, и мы поженимся. Хорошо? Я тебя люблю, мы никогда не будем ссориться, милый…

Но первая размолвка с Ирой произошла еще перед выпуском. Андрей и Серый давно и окончательно решили вместе добиваться распределения на Север. Андрей – на атомоход, а Серый – в ряды морских пехотинцев. В то время четыре советских флота имели, по мнению курсантов, четко выраженную градацию, а стало быть, служебную привлекательность, как, впрочем, и неофициальные аббревиатуры.

СФ (Северный флот) – сюда направлялись для эксплуатации самые современные надводные корабли и подводные лодки. Тут можно было сделать быструю и впечатляющую служебную карьеру. Бытовые же условия проживания и заполярные трудности нередко отпугивали от Севера многих. Острословы нарекли СФ: СОВРЕМЕННЫЙ флот.

ТОФ (Тихоокеанский флот) немногим отличался от Северного по качественному составу кораблей, но находился на противоположном краю страны, откуда до европейской престижной цивилизации (Питера, Москвы, Киева и Минска) было более восьми часов лета на ИЛ-62, а потому его уважительно именовали: ТОЖЕ флот.

БФ (Балтийский флот) в послевоенный период утратил свою особую стратегическую значимость, поскольку для выхода в океан кораблям необходимо было выйти из Балтийских проливов, принадлежащих вероятному противнику. Но базы тут были обжитые и цивильные (Таллинн, Рига, Лиепая, Кронштадт, Балтийск), а корабли – старые. Служебного роста на Балтике могло не получиться. Но БФ традиционно котировался своей близостью к Питеру, а потому, именуя его БЫВШИЙ флот, многие стремились попасть служить именно туда.

ЧФ (Черноморский флот). Считалось, что попасть служить в южные широты можно лишь по большому блату. За внешней парадностью и чрезмерным поклонением Уставу (в Севастополе во время увольнения даже матросы приветствовали друг друга, прикладывая руку к бескозырке!), ЧФ имел старый, порядком изношенный, хотя содержащийся в идеальном состоянии флот, а в случае войны мог быть наглухо заблокирован в акватории Черного моря, т. к. от Средиземноморья отделялся узким турецким проливом Босфор. Поскольку ЧФ находился на территории Украины, на хохляцкий манер о ЧФ говорили немного издевательски: ЧИ флот, ЧИ не флот?

Андрей и Серый получили распределение на Север, чему были несказанно рады. Андрей сразу же позвонил в Москву Ирине и сообщил новость:

– Ириша, значит так. Я получил назначение. В отпуске мы с тобой расписываемся и едем в Заполярье.

– Какое Заполярье? – дрогнувшим голосом понуро переспросила Ирина.

– Да там от Мурманска совсем недалеко, рукой подать. Там, говорят, много ягод и грибов, озера красивые…

Как оказалось, молодая женщина восприняла известие о ягодах и озерах, а также свои ближайшие перспективы, как та собака палку.

– Андрей, ты с ума сошел! Какой Север, ведь я же тебе говорила, что мой папа все решит и мы будем с тобой в Москве!

Еще не меньше минуты в трубке раздавались причитания и завывания Ирины. Когда же в эмоциональном монологе молодой женщины наступила пауза, Андрей кратко подвел итог: «Так, моя дорогая, не хочешь, и не надо! А я поеду!» И повесил трубку…

…Через три дня к нему приехала Ира, а спустя месяц они сыграли свадьбу. На Север Андрей поехал один, увозя с собой надежду, что скоро к нему приедет жена…

6

Корабляцкая жизнь

– Андрюха, ты опять задумался? Что с тобой сегодня происходит? – по-отечески заволновался Сан Саныч. – Лучше послушай, что Горох травит? Умора!

Андрей прислушался. В ограждении рубки продолжался привычный треп, сопровождаемый смачными сигаретными затяжками и периодическим запуском в атмосферу клубов густого табачного дыма. Федя Горохов, оставив в покое молодого лейтенанта и пользуясь вниманием благодарных слушателей, переключился на богатые личные воспоминания.

Начинал Горох свою подводную корабельную службу в Гремихе. На любой вопрос, касающийся этого славного периода службы и жизни, он обычно, как в Одессе, отвечал вопросом на вопрос: «Ты не был в Гремихе? Напрасно, советую. Если Север по климатическим условиям называют, пардон, жопой, то сей населенный пункт является в ней… дыркой!»

Федя не лукавил. Частые и сильные ветра, которые продували Гремиху вдоль и поперек, давно уже считались флотской притчей во языцех. В такие дни у людей мощным порывом ветра срывало с головы шапки и уносило в сопки. Нередко от гремиханцев можно было услышать душещипательные истории, суть которых никогда не менялась: «У нас с женой ветром сорвало шапки и унесло в сопки. Пошли на поиск. Свои не нашли, но зато пару чужих отыскали»…

Гулёна и искатель острых ощущений Федя Горохов любил вспоминать не потерянные головные уборы, а покоренные женские сердца.

– Познакомился я как-то в кабаке с милой дамой, – бесцеремонно травил Горох. – Пригласила она меня к себе кофе попить. Я, конечно, согласился. Нельзя же женщине отказывать. Их там, в Гремихе, незамужних, разведенных и вдов примерно сотни четыре мается. Ехать-то некуда. Родина им вместо квартиры в средней полосе постоянно фигу показывает! Так вот. Утром она просыпается и начинает меня будить. А мы лежим с ней на старинной железной койке с панцирной сеткой. Братцы, а мне как будто кто-то свыше подсказывает: Федя, притворись спящим. Ну, я и притворился, а сам тихонько косяка давлю, присматриваюсь, что она будет делать. Гляжу, эта кошечка встает и прямиком на цыпочках к стулу, где моя тужурка висит. Хвать – и всю мою получку выудила. Меня аж озноб прошиб! Ну, думаю, зараза, воровка попалась. Она тем временем деньги барабанчиком скрутила, дужку с койки аккуратно сняла да в трубу мои кровные «тугрики» и опустила. Минут через пятнадцать, то да сё, я «официально» пробудился. Говорю ей: милая, слетай-ка в магазин, купи что-нибудь опохмелиться. Она без разговоров быстро оделась и полетела. А я еще быстрей заскакиваю в штаны, одеваюсь – и к койке. Ну, думаю, как же вас, уважаемые купюры, оттуда достать? Снимаю резиновую пробку, что имеется на каждой кроватной ножке, и трясу эту треклятую трубу. А оттуда деньжат вывалилось!.. Машину купить точно хватит. Видать, она не только меня обчистила, а и многих других. Сначала хотел ее наказать и все забрать. Потом жалко стало. Живет себе, бедолага, и мучается. Работы нет, пенсию за мужа погибшего Ельцин по три месяца задерживает… Взял только свои кровные и ушел…

Все, кто близко знал Гороха, ни на минуту не сомневались в правдивости его слов. Немного приукрасить любовную историю Федя, конечно, был способен, а вот забрать все деньги у одинокой женщины (даже с учетом ее неприглядного поступка) – никогда.

Выкурив по две сигареты, Андрей и Сан Саныч спустились в лодку. Вертикальный восьмиметровый трап, идущий от верхнего рубочного люка в чрево лодки, был отполирован и надраен до блеска. За этим пристально и ежедневно следил главный боцман.

– Что-то Батя сегодня лютует, – заслышав откуда-то снизу трубный голос комдива, заметил Сан Саныч.

Командира дивизии атомных подводных лодок контр-адмирала Юрия Леонидовича Храмцова подводники любили и уважали. Не случайно к этому человеку, еще в бытность его командиром атомохода, приклеилось прозвище «Батя». Так называют тех, кого уважают и, несмотря на крутой нрав и повышенную требовательность к себе и подчиненным, в глубине души осознают всю обоснованность и справедливость отданных им приказаний и предъявляемых требований. Храмцов знал по имени не только всех офицеров и мичманов дивизии, но и многих старшин и матросов. Во всяком случае, взглянув в окно из кабинета, он безошибочно определял, его это архаровцы без дела шастают по плацу или чужие. В море с ним было надежно и спокойно. Поговаривали, что американцы внесли адмирала Храмцова в список 30 самых «опасных» советских подводников, кто был способен, по мнению «супостата», играючи преодолеть любой их противолодочный рубеж и выполнить самую трудную задачу.

О комдиве ходило множество флотских баек и историй, которые, хоть и обросли со временем изрядной долей вымысла, когда-то происходили на самом деле. Одна из них случилась пару лет назад на глазах у Андрея кратковременным заполярным летом. Где-то в июле комдив с семьей уехал в отпуск. Этого момента дивизия ожидала с вожделенным нетерпением, так как можно было немного расслабиться, не опасаясь очередного Батиного нагоняя и разноса. По расчетам, привольная пора должна была продолжаться до начала осени. Комдив всегда возвращался из отпуска к 1 сентября, так как младшей дочке нужно было идти в школу. Нежданно-негаданно 27 августа из штаба флота пришла телеграмма, в которой сообщалось, что командир дивизии атомоходов вместе с семьей трагически погибли. Сообщение вызвало в дивизии массовый шок. Стали уточнять. Штабисты сами ничего сказать не могли, кроме того, что, по их данным, комдив со своими домочадцами насмерть отравились грибами.

Делать нечего. Грозный Батя был командиром от Бога и справедливым человеком. На следующий день собрали деньги, провели траурный митинг, закупили венки и отправили группу офицеров на родину покойного, чтобы достойно проводить человека в последний путь. На лодках и в штабе дивизии в черных траурных рамках вывесили фотографии почившего в парадной форме.

Тем временем начальник штаба, начальник политотдела и командир береговой базы пытались вскрыть Батин служебный сейф. Они полагали, что там грозный комдив хранил их дисциплинарные карточки, служебные расследования и объяснительные записки его боевых заместителей. Но литой ящик так просто не поддавался. Тогда пришлось прибегнуть к помощи матроса с автогеном и прорезать сбоку огромную дыру. К разочарованию ушлых сподвижников, в сейфе у Бати хранились партбилет, офицерский кортик и початая бутылка армянского коньяка.

Уже вовсю шли пересуды и предположения о возможных назначениях на вакантную должность, как внезапно живым и отдохнувшим вернулся из отпуска сам «покойник», причем с семьей. Оказалось, что в штабе все перепутали. Жертвой ядовитых грибов стал не Батя, а его предшественник, командовавший дивизией лет пять-семь назад и уволенный в запас по предельному возрасту.

Гоголь со своей финальной развязкой в «Ревизоре», которая известна как немая сцена, может отдыхать. Когда подхалимы в красках рассказали комдиву, как его «хоронили», тот пришел в ярость. Досталось всем, особенно начальнику штаба, начальнику политотдела и командиру береговой базы, лично заваривавшему дыру в сейфе.

Только Батя стал чуть успокаиваться, как новое потрясение: не найдя «тела» и переполошив родных и знакомых, с родины комдива, где он отдыхал, наперевес с завявшими венками и фотографиями в черных рамках вернулась «похоронная» команда. В суматохе никто им не сообщил о чудесном воскрешении начальника. «Усопший» в сердцах объявил штабу дивизии организационный период, долго и громогласно сокрушаясь, что «эти долбо… не умеют ни служить, как люди, ни даже начальника похоронить организованно».

Если бы Батя не был профессиональным моряком, то, наверное, стал непревзойденным публичным оратором-трибуном или высококлассным артистом разговорного жанра. На берегу он так колоритно проводил совещания с офицерами, что его цитировали и даже записывали ядреные выражения. Батя всем сердцем искренне болел за флот и свою дивизию, по этой причине повсеместно, настойчиво и регулярно втемяшивая подчиненным прописные истины. Иной раз, распекая разгильдяев и нарушителей всех мастей, он в красноречии переходил меридиан тактичности. У Андрея даже было записано несколько ярких Батиных перлов:

* …Товарищи офицеры! Сегодня мы провожаем на заслуженный отдых начальника тыла дивизии, военную карьеру которого можно охарактеризовать одной короткой, но емкой фразой: жизнь прошла, как смазанный оргазм…

*…Вот уже прошло пять лет, как этот подводный крейсер последний раз вводил реакторы и выходил в море, а механики до сих пор кричат, что они жертвы радиации, и требуют денег на виагру и водку…

* …Закройте рот, товарищ капитан 2 ранга! Вы не Моника Левински…

*…Товарищ капитан 1 ранга, не надо стыдливо натягивать юбчонку на колени, словно вы пришли за помощью к венерологу! Рассказывайте, как вы умудрились из такого хорошего и нужного дела, как прием шефской делегации, устроить пьяную оргию с поездками на катере по зимнему заливу, да еще с профилактическим гранатометанием?..

*…У большинства мичманов существует основополагающий жизненный принцип: сколько с корабля ни воруй, все равно своего не вернешь. Так что мичманы бывают хорошие и плохие, а порядочных в природе не существует…

*…Когда командир атомохода говорит, что ему нравится си-бемоль-минорная фуга Баха, так и хочется ему сказать: «Не выпендривайся, друг мой, водку тебе жрать нравится!..»

*…Когда я приказываю начальнику организационно-мобилизационного отдела сразу после совещания зайти ко мне в каюту, то на его физиономии тут же выступает боль раздумий об исторических судьбах Родины, а в глазах встает душераздирающий вопрос: сразу ударят по башке или вначале немного побалуются?..

* …Вы говорите неправду, товарищ флагманский связист! Не так я вас любил, как вы стонали…

Больше других доставалось любителям «зеленого змия», среди которых явным лидером был офицер штаба дивизии Жора Горбатов. Не сказать, что Жорка пил больше других. Он просто постоянно попадался, отчего у комдива сложилось устойчивое мнение, что Горбатова исправит только могила. Поэтому почти на каждом совещании жаргонные и специфические выражения Бати, как снаряды автоматической артиллерийской установки, попадали точно в бедного Жорку:

*…Далеко ли может пойти тот, кого далеко послали? Отвечаю – до ближайшего кабака. Именно там был задержан комендантом гарнизона старший офицер оперативного отдела штаба капитан 2 ранга Горбатов, которого я за 50 минут до этого выгнал со служебного совещания за гнусную трехдневную небритость. Одно радует – за это время он все-таки успел побриться. Правда, и нажраться тоже…

*…Мне кажется, что капитан 2 ранга Горбатов водкой увлекается по причине собственной неудовлетворенной любознательности. Просто он хочет узнать, а что же будет с ним, если организм алкоголь не примет? А он все принимает и принимает. Может, в компанию к нему затесаться и мышьяку подсыпать, чтобы у него организм наконец-то взбунтовался!..

*…Я так понимаю, товарищ Горбатов, что вы с пьяных глаз, как настоящий художник, на современников никакого внимания не обращаете, а выпендриваетесь исключительно только перед Вечностью…

*…Вы, товарищ Горбатов, отличаетесь от ребенка лишь размерами детородных органов и умением жрать водку в неограниченных количествах…

*…И все-таки я иногда немного завидую капитану 2 ранга Горбатову, который с утра выпьет – и целый день свободный…

*…Я до сих пор не могу понять, как Господь Бог позволил появиться на свет Гитлеру, Чикатило… и капитану 2 ранга Горбатову?..

Но Батя был насколько крут, настолько и щедр душой. Тех, кто, по его мнению, любил флотскую службу и добросовестно к ней относился, он был готов носить на руках. Как-то во время ежегодной сдачи зачетов и проверки знаний у офицеров дивизии Батя выслушал ответ Андрея, одобрительно крякнул и предрек:

– Вот что я тебе, сынок, скажу. У тебя светлая голова и есть все данные, чтоб стать настоящим командиром атомохода. Такие, как ты, еще надерут в море америкосам их жирную задницу! Старайся, а я тебе чем могу, помогу…

«Помогал» комдив усердно. Несмотря на чрезмерную занятость, еженедельно находил минут сорок-пятьдесят, чтобы пообщаться со своим протеже. Задавал специфические вопросы, а когда Андрей по молодости откровенно «плавал», по-отечески ворчал, ласково называл «тиной подкильной» и подробно разъяснял суть. Накануне выхода на плановое глубоководное погружение, где старшим на борту должен был идти сам комдив, Батя гордо сообщил:

– Путь от сперматозоида до офицера ВМФ ты, сынок, прошел достойно. Осенью назначим тебя старпомом. Оботрешься в этой собачьей должности, шишек и опыта наберешься, а потом и о командирстве можно подумать. Только не валяй дурака, побольше времени отводи самоподготовке. А то знаю я вас, молодых. Только на берег сойдете, сразу о службе забываете, так и норовите какую-нибудь бабу отловить и отторпедировать!

На самом деле было все иначе. «Женский» вопрос у Андрея был самым сложным. Казалось бы, все идет нормально: он уже не сопливый стажер, а капитан 3 ранга, как-никак старший офицер. Опять же, появилась перспектива роста по командной линии. На атомоходе Андрея уважают, и у него множество друзей-приятелей по всей дивизии. Шесть раз ходил в автономку и по неписаным флотским законам может причислять себя к тем, о ком шутливо и уважительно говорят: «У него задница в ракушках». Но заноза от поступка самого дорогого здесь, на Севере, человека – Ирки – постоянно ныла и болела…

7

«Прости, если сможешь…»

…Ирина приехала к нему лишь через год. До этого момента она регулярно сообщала по телефону, что обязательно выберется в следующем месяце. Но время шло, а все оставалось по-старому. Причину данного затяжного воссоединения мужа и жены Андрей выяснил случайно. Как-то, позвонив и нарвавшись на излишне словоохотливую тещу, он узнал, что жена устроилась на работу в какую-то частную фирму, где ей прилично платят, и с приездом стоит повременить. Новость вызвала закономерную обиду: «Меня что, за дурака держат?!» И Андрей перестал звонить в Москву. Прошло еще какое-то время, и Ирина обозначилась сама:

– Андрюша, я ездила в командировку на месяц в Италию. Ты что, обиделся? Твоя кошечка тебя любит, и нет причин для беспокойства и ревности.

В свою очередь Андрей высказал жене все, что думал в тот момент по данному поводу. О ее работе, о их семье, о любви и честности. Пока он говорил, жена молчала, а затем жеманным голоском подытожила:

– Ой, как все запущено! Неужели мне надо объяснять, что это была выгодная командировка, что мне за нее хорошо заплатили и что женщина, как и мужчина, не может существовать без работы?

В сердцах Андрей повесил трубку. При чем тут половая принадлежность? Может быть, Ирка превратилась в завернутую феминистку и мужененавистницу? Он ее любит и желает видеть рядом каждый день. Ведь слово «замужем» подразумевает и соответствующий смысл. А выходит, что его жена находится в стороне от мужа.

Выйдя из переговорного пункта, он почувствовал острое желание напиться. Даже не напиться, а нажраться до чертиков, до потери сознания и пульса, до отключки. Но великая страна после идиотских перестроек, непонятных игрушечных путчей и античеловеческих реформ уже разваливалась на глазах и дышала на ладан. В закрытом городке подводников свободно водки было не купить. Ее приобретали по талонам, отстаивая при этом немалые очереди. А плавсостав, с утра и дотемна проводивший время на службе, не имел даже такой возможности. В цене была «ворошиловка». К имени легендарного маршала сей флотский напиток отношения не имел никакого. Пили корабельный спирт, регулярно поступавший на атомоход для технических нужд и именуемый на флоте «шилом». Поскольку официально для питья «шило» не предназначалось, то корабельные остряки окрестили его вульгарно, но по сути верно: ворованным «шилом», или сокращенно – «ворошиловкой». Каждый уважающий себя корабельный офицер имел в загашнике припрятанную бутылочку «шильца», и, как правило, не одну. Андрей себя уважал, и потому, придя в общежитие, он лихо принял «на грудь».

Разобрало не сразу. «Шило» имеет такую особенность: пьешь его, пьешь и кажется, что все нормально. А потом вдруг по башке ка-а-к даст! Туши свет, мой юный друг, и блаженно почивай до утра.

После третьего «полстакана» немного полегчало. Мысли в голове стали лаконичнее, а обида притупилась. Подумал: «Ну и черт с ней, с этой Иркой! Свет клином на ней не сошелся. Это только наивный Сан Саныч в каждом отсеке рассказывает свои басни по поводу идеальной ВМЖ (военно-морской жены. – АВТ.), которая должна встречать у порога мужа со службы так: в одной руке – рюмка водки, в другой – вилка с огурцом, а в зубах – подол. На самом деле в жизни все иначе…»

– Андрюха, ты дома? – в дверь комнаты просунулась голова соседа по общаге Петьки Любимова, которого все величали почему-то на итальянский манер Петруччио. – Что я вижу! Вы кушаете «шило» в одиночку? И вам не стыдно! Пошли ко мне, там две беспризорные «козочки» копытом бьют. Мужика, наверное, хотят.

Любимов служил начфином какой-то береговой части и считался первым в общаге бабником. Несмотря на веснушчатую физиономию и маленький рост, от представительниц прекрасного пола у этого орла не было отбоя. Дело заключалось в том, что у начальника финансовой части всегда водились деньги. Бабы и без этого липли к нему, как мухи на мед. Умел он вовремя и обильно навешать лапши на женские уши. Поговаривали, что, будучи еще курсантом, Любимов так умудрился запудрить мозги тридцатилетней преподавательнице немецкого, что та ушла от мужа и лелеяла мечту связать судьбу с милым возлюбленным. Но свадьбы не вышло, а «немку» уволили за аморальное поведение в стенах учебного заведения.

Петька даже завел себе правило: после очередной любовной победы в специальный коробок вкладывал новую спичку. Таких символических и памятных спичечных коробков у него в ящике письменного стола накопилось 16. Периодически бабник-перехватчик Петруччио устраивал смотрины своей коллекции, перебирая спички и при этом бормоча себе под нос какую-то ахинею типа: «А вот и Мариночка… А где моя Светка? Ах, вот где мой Светик…» При этом Петька был мужиком общительным и добрым, а в компании с ним было комфортно.

Перед тем как направиться в Петькину комнату, Андрей налил «шила» себе и ему. Выпили. Затем накатили еще по одной и пошли смотреть на «козочек».

– Почему маленькие мужики так любят огромных баб? – подумал Андрей, войдя в Петькину комнату, где главной достопримечательностью была здоровенная квадратная тахта, именуемая хозяином многозначительно – «станок». «Козочками» оказались две женщины гренадерского роста и атлетического телосложения. Им бы метать молот или толкать ядро, а вместо этого они обе работали в библиотеке Дома офицеров. Завидя Андрея, одна из них заулыбалась и многозначительно взглянула на подругу.

– Рая, – протянула она ему руку, очевидно, надеясь на поцелуй.

– Оч-чень приятно, – неприлично икая, выдавил из себя Андрей и вместо поцелуя сразу предложил: – Девчонки, а давайте выпьем!

Предложение хотя и не подкупало своей новизной, но было встречено дружным согласием. Когда разлили по фужерам подкрашенное брусничным вареньем все то же «шило», «гренадерши» потребовали: «Мальчики, кто произнесет тост?»

– Я скажу, – откликнулся Андрей. – За любовь! Будь она неладна!

Пока присутствующие бурно и театрально выражали свое удивление по поводу необычного тоста, Андрей залпом осушил свой фужер. «Шило», как тот опытный боксер-тяжеловес, поджидало своего звездного часа и, оценив обстановку и посчитав, что уже пора, моментально нанесло сокрушительный прямой хук в голову сопернику. Не прошло и минуты, как у Андрея вокруг все поплыло и перемешалось: расфуфыренные одинокие женщины, пришедшие в офицерское общежитие в поисках малой толики обыкновенного человеческого счастья; Петька, уже принявший боевую стойку ловеласа и нахально отпускавшего сильно преувеличенные комплименты на все 360 градусов; он сам – пьяный вдрабадан и не понятно зачем здесь оказавшийся…

Рухнув на тахту, сквозь обволакивающую и поглощающую пелену сна Андрей расслышал уплывающие куда-то голоса. Женщины разочарованно причитали и требовали объяснить, что случилось, а Петька, пытаясь выгородить «уставшего» дружбана, оптимистично обнадеживал:

– Все, мои козочки! По техническим причинам классическая любовь отменяется. Вашему вниманию предлагается ее французская версия – ля мур де труа….

Дело было в субботу, а в понедельник к вечеру принесли телеграмму из Москвы: «Встречай самолетом тчк рейс… Ира».

* * *

Радости Андрея не было предела. Очень хорошо, что он позавчера надрался, в результате чего изменить жене не сумел. Сейчас бы мучила совесть и он не смог честно смотреть ей в глаза. Впрочем, все это неважно. Наконец-то он увидит и обнимет свою Ирку, о которой все эти месяцы, в море и на берегу, мечтал и помнил! Они будут счастливо жить здесь, на Севере. А то, что произошло между ними, элементарная глупость и сплошное недоразумение…

…Первые три дня все шло превосходно. На лодке старпом вошел в его пикантное семейное положение и на вахту пока не ставил. Андрей все это время с нетерпением ожидал 18.00, когда можно, запросив «добро», ринуться в общагу, где его ждала жена. Молодые и сильные тела истосковались друг по другу и отдавались во власть страсти на полную катушку. Ирина стала еще красивее и желаннее, а ее умение заводиться самой и заводить мужа – еще искуснее и изощреннее.

Но эйфория от встречи и первых дней совместной жизни постепенно улетучилась. Андрей снова приступил к несению нарядов и вахт. К тому же лодка часто выходила в море на отработку учебно-боевых задач, и потому Ирина заметно заскучала. Она попыталась даже поговорить об этом:

– На вашем идиотском Севере невозможно жить. Посмотри за окно – какие-то скалы, сопки и здоровенные голодные чайки. Я хочу быть с тобой, но не здесь, а там. Пойми, в Москве множество возможностей. Я узнавала, туда могут перевести тех, у кого есть жилплощадь. Ты пропишешься у нас, и тебе сделают перевод. Отец обещал договориться…

Ирина, как женщина не только сексуальная, но и ушлая, была права. В Москву переводили служить только тех офицеров, кто имел там квартиру. Знания и опыт для службы в столице были вторичны, главное – наличие жилплощади. По этой причине в центральных аппаратах Министерства обороны и Главном штабе ВМФ, наряду с малой толикой офицеров талантливых и прошедших в отдаленных гарнизонах страны рисковую школу плавсостава, существовала огромная масса «оквартиренных» посредственностей. В целях самосохранения последние всегда действовали по принципу: лизнуть старшего, подставить ножку ближнему, нагадить на голову младшему. Кроме этих категорий служивых людей, весомую часть в центральных аппаратах МО, как правило, составляли ЖОРы, ДОРы, ЛОРы и СУКИ. Расшифровывалось это так: ЖОРы – жены ответственных работников, ДОРы – дети ответственных работников, ЛОРы – любовницы ответственных работников, СУКИ – случайно уцелевшие квалифицированные исполнители.

Андрей поморщился. Опять двадцать пять! Но и жену можно понять. Целыми днями сидит, бедная, одна дома и мается.

– Пора тебе, Иришка, на работу устраиваться, – предложил он.

– И на какую же работу, извольте вас, милый супруг, спросить, мне будет велено устроиться?! – с сарказмом и позерством воскликнула жена.

– На обычную. Ты закончила экономический, значит, можешь и бухгалтером работать, и экономистом…

– Много ты понимаешь, – обиделась Ирка и, чтобы прекратить этот неприятный для нее разговор, перевела тему.

Но на работу она все же устроилась. Причем не куда-нибудь, а в бухгалтерию тыла флотилии атомных подводных лодок.

Любая тыловая организация – это государство в государстве. Через нее происходит снабжение кораблей и частей продовольствием, вещевым имуществом и финансами. Если в рабочее время на улице военного городка вы увидите откормленного и борзого мичмана, обязательно в новенькой корабельной кожаной канадке (хотя они положены только плавсоставу подводных лодок), то знайте: он наверняка служит где-то на берегу и заведует каким-то складом продовольствия, обмундирования или иного дефицитного имущества. Эти обнаглевшие «хранители связок ключей» открыто пользуются своим служебным положением. А тем, кто служит в плавсоставе, ради благого дела – поддержания боеготовности кораблей и частей – нередко приходится перед ними унижаться и выпрашивать и без того положенное имущество. Особо наглели те, кто выдавал спирт. По неписаному правилу, чтобы получить на складе месячную норму этого специфического расходного продукта, приходилось оставлять смотрителю «шила» до четверти положенной нормы. Если заартачишься, мичман найдет множество причин, чтобы спирт тебе не выдать. Об этом на флоте знали все, но мер никто и никогда не принимал.

Искренне радуясь, что жена теперь при деле, Андрей немного успокоился и с головой погрузился в службу. Молодой офицер на любом корабле ВМФ – штатный козел отпущения, на плечи которого, как принято считать, для его же пользы, возлагается непомерный груз обязанностей. Крылатая фраза из уст начальника: «Горячку не пороть, но чтобы к утру все было готово!» – заставляла дневать и ночевать на борту корабля не одно поколение молодых лейтенантов. Так было и у Андрея. С учетом нарядов и вахт бывать дома удавалось не чаще двух-трех раз в неделю. Ирина вначале по-женски возмущалась и сетовала на нелегкую судьбу жены моряка, а потом вдруг перестала. Более того, иногда, поздно вернувшись со службы, Андрей не заставал супругу дома. Она появлялась к полуночи, объясняя ситуацию необходимостью вовремя сдать на работе отчет или неожиданно случившимся девичником. Андрей относился к этому спокойно и с пониманием, считая, что каждый человек имеет право на общение с друзьями и личную жизнь. Так они и жили, если бы не…

Андрей давно заметил, что по жизни он всегда узнавал то, что от него пытались скрыть. Узнавал неожиданно, по воле случая. Причем это касалось и сущих безделиц, и серьезных вещей. С самого детства, когда родители готовили для него подарок ко дню рождения, он обязательно его заранее нечаянно обнаруживал. То же самое было и в школе, и в период срочной службы, и в училище. Любая тайная акция в силу каких-то непонятных совпадений обязательно становилась для Андрея явной. Наверное, кто-то наверху, в заоблачной выси бесконечного и вечного пространства, словно великий Ангел-хранитель, четко и безоговорочно определял: где, когда и что должен услышать и узнать его земной протеже.

Так получилось и с Иркой. Как-то раз Андрея во главе группы матросов послали что-то получать на склады, находящиеся километрах в трех от расположения флотилии атомоходов. Ехать пришлось в крытом кузове ГАЗ-66. Несмотря на начало октября, на Севере уже выпал первый снег, и, пока машина петляла между сопок, подводники успели порядком озябнуть. Притормозив у заснеженного КПП, офицер велел матросам выбираться из кузова и идти греться в подсобку, а сам пошел в служебное помещение склада оформлять бумаги.

В прокуренной и душной комнатушке за перегородкой из деревянных реек сидел толстый мичман в кремовой рубашке без галстука и громко разговаривал с двумя сотоварищами, одетыми в канадки и, очевидно, того же звания. В углу комнаты наголо остриженный матрос что-то выстукивал одним пальцем на старенькой печатной машинке.

– Товарищ мичман, меня прислали получить… – принялся было объяснять Андрей суть своего появления беседующему с дружками начальнику склада, но толстый мичман пренебрежительно и равнодушно кивнул в сторону матроса, мол, не мешай, там тебе все объяснят.

Зайдя со свежего, чуть морозного воздуха в душное помещение, Андрей сразу ощутил легкий запашок спиртного, витавший возле троицы. Он еле сдержался, чтобы не поставить нахального мичмана на подобающее тому по чину место, но сдержался. Если бы на лодке подчиненный так вальяжно прореагировал на его вопрос, то в лучшем случае схлопотал бы выговор. Но тут склад, а не атомоход. По этой причине равнять и строить наглеца не с руки. Про себя же подумал, что этого «кабана» при всем желании в верхний рубочный люк лодки не протиснешь.

Оформляя бумаги у матроса, Андрей невольно вслушивался в разговор мичманов. А те без тени стеснения мыли кости тыловому руководству.

– Я ему говорю: Палыч, скажи Кирзоеву, что сейчас самое время списать все старье и завести новое имущество, а он мне отвечает, мол, Магомед Исмаилович сам знает, когда и что ему делать, – жаловался один из корефанов своему упитанному собрату.

Андрей догадался, что троица обсуждает своего босса – начальника тыла флотилии капитана 1 ранга Магомеда Кирзоева, человека мутного и прижимистого, что, однако, не помешало ему каким-то образом протащить в закрытый гарнизон и пристроить торговать фруктами с дюжину своих дагестанских родственников.

– Не будет до весны он этим заниматься, – многозначительно, подчеркивая личную осведомленность, степенно заявил толстяк, – не до этого ему сейчас. Говорят, к ним в бухгалтерию новую бабу взяли, вроде как из Москвы приехала. Я на той неделе дежурил и видел ее. Сиськи – во! Задница – во! – Мичман замахал руками, пытаясь продемонстрировать дружкам увиденное. – Но главное, говорят, шкура еще та! Недельку начальству глазки построила, ну, Исмаилович – кровь-то горячая – и клюнул. Теперь он ее почти ежедневно пялит прямо в бухгалтерии, а она, как фаворитка шефа, после этого всеми командует…

У Андрея, в тот момент «колдовавшего» над накладной, из рук выпала авторучка. Что же получается? Похоже, это про его жену болтают подвыпившие мичманы. Если им верить, то Ирку ежедневно, как было сказано, «пялит» ее начальник Кирзоев. Быть такого не может!

* * *

Пока ехали назад на причал, Андрей мрачно размышлял. Теплилась надежда, что толстый мичман сам ничего толком не знает и просто распускает сплетни о своем начальнике и симпатичной молодой женщине. Так нередко случается в маленьких закрытых гарнизонах, где каждый на виду и любая сплетня моментально обрастает кучей пикантных, но липовых подробностей. Тем более если в перекрестие прицела общественного мнения попадали взаимоотношения мужчины и женщины. Хорошо, что Андрей сдержался, не подал виду и не огрел каким-нибудь инвентарным имуществом по башке начальника склада. А потом бы выяснилось, что все эти разговоры не про его жену, а про чужую. От позора тогда бы не отмылся. Это факт! Но где-то в глубине души предательски тлела шальная мысль: неужели Ирка водит шашни с Кирзоевым?

Два дня Андрей не мог вырваться домой. Лодка готовилась к очередному выходу в море, и на лейтенанта свалилось множество первоочередных служебных дел. В пятницу, придя наконец домой и не застав жену, Андрей, не раздумывая, направился к двухэтажному зданию, где располагались тыловые части. Немного постояв поодаль и выкурив сигарету, он решительно шагнул к входной двери.

– Андрюха, привет! Как жизнь молодая? – нахальная и неунывающая физиономия веснушчатого Петьки Любимова показалась в окне, над которым значилось «Дежурный по части», и расплылась в улыбке. – Меня вот здесь на вахту определили. Видишь – повязка на руке! Вот и кукую в одиночестве. А тебя каким ветром занесло в нашу скромную обитель?

Андрей слукавил. Не мог же он признаться приятелю, что на самом деле пришел посмотреть, чем занимается его жена. Поэтому как можно непринужденнее ответил: «Да командир прислал к вашему Кирзоеву, надо кое-что передать».

– Понятно, не вопрос, – казалось, Петруччио нисколько не удивился. – Проходи. Он еще где-то здесь шастает. Сам, чурка нерусская, не отдыхает и не дает дежурно-вахтенной службе сомкнуть наши натруженные очи. Проходи, это на втором этаже.

Рабочий день давно закончился, и, оказавшись в опустевших коридорах, Андрей принялся рассматривать таблички на дверях. В самом конце, в небольшом предбаннике, прочитал надпись на обитой дерматином двери: «Бухгалтерия». За ней слышалась какая-то возня и приглушенные звуки. Несколько секунд Андрей раздумывал, а потом в ярости дернул на себя дверь. Под скрежет сломанного замка и треск сухой доски дверь распахнулась. На столе среди бумаг, широко раскинув свои стройные ноги, между которыми четко просматривался голый волосатый зад начальника тыла флотилии Кирзоева, распласталась его жена. Кавказец, не меняя удобного положения, резко оглянулся и прорычал в сторону непрошеного гостя:

– Кто посмел! Уйди, шакал, уволю, убью!

– Я не шакал, а офицер российского флота. А ты, тварь нерусская, сейчас имеешь честь трахать мою жену… Бывшую жену…

Подхватив ближайшую табуретку, Андрей что есть силы ударил ею по голове Кирзоева. Тот дернулся и плашмя завалился на обезумевшую Ирку.

Сочно и пренебрежительно сплюнув в сторону парочки, Андрей развернулся и пошел прочь. Проходя мимо Петруччио, на его вопросительный взгляд он лишь коротко бросил: «Там твоему шефу плохо. Надо вызывать «скорую»…».

Андрей думал, что за убийство начальника тыла его арестуют и привлекут к уголовной ответственности. В тот вечер он обреченно пошел на службу и утром благополучно отбыл на неделю в море. На берегу же события развивались иначе. Кирзоев остался жив и даже не потерял потенцию. А вот Ирку, как говорится, от страха и неожиданности «заклинило». Медики знают, такое иногда случается в экстремальной ситуации. По этой причине Петька Любимов все же вынужден был вызывать скорую помощь.

На носилках, покрытых куцей простыней, открыто ухмыляясь, санитары вынесли невезучих любовничков со второго этажа и определили в машину. Утаить в закрытом гарнизоне ничего нельзя, и уже назавтра эта история стала достоянием любопытной общественности. Командующий флотилией принял серьезные меры, направленные на обеспечение благоприятной морально-нравственной обстановки среди его подчиненных.

Кирзоева с треском и позором уволили в запас. Ирку на работе рассчитали, и она тотчас уехала в Москву. Никаких официальных оргвыводов в отношении Андрея не последовало. Хитрый, но благородный Петька никому о его приходе не сказал. По понятным причинам молчали и Кирзоев с Иркой. Вернувшись «из морей» и зайдя дней через десять к себе в общагу, Андрей обнаружил на пыльном подоконнике записку от жены: «Прости, если сможешь. Уезжаю к маме. На развод подам сама».

8

Фреон, он и в Африке фреон!

…Погружение на предельную глубину проходило нормально. Когда стрелка глубиномера уткнулась в отметку 520, для данного проекта лодок именуемую как «рабочая», и двинулась дальше, Андрей невольно представил ту огромную толщу воды, что нависла в эту минуту над атомоходом. Вспомнил, как его учили: в воде на глубине 10 метров на предмет будет воздействовать давление в одну атмосферу. Нетрудно подсчитать, какая гигантская сила давит сейчас сверху…

Тем временем субмарина погрузилась до шести сотен метров и начала всплывать. Дальше нельзя. Это – предел. Глубже мог «нырять» лишь «Комсомолец», погибший в апреле 1989 года. Созданный как подводный корабль управления, этот атомоход с прочным корпусом из титана имел глубину погружения до 1000 метров. Если учесть, что современное отечественное и иностранное противолодочное оружие эффективно может применяться на глубинах до 600 метров, то невольно задумаешься об уникальности корабля, который потеряли. Корабля, который ныне покоится на дне Норвежского моря на глубине полутора километров. А вместе с ним – 42 таких же, как он сам, молодых подводника. Тогда на «Комсомольце» погиб знакомый Андрея – Вадик Зимин. Отличный был парень. После трагедии общие друзья рассказали, что Вадик перед походом себе места не находил. Мучили парня какие-то предчувствия.

Теперь, повзрослев и набравшись опыта, Андрей убедился: к предчувствию беды нужно относиться со всей серьезностью. Это состояние еще плохо изучено современной наукой, и его запросто спутать с излишней осторожностью. Кроме того, о своих тревогах нельзя громогласно заявлять. Как правило, это вызывает смешки и шутки коллег, а то и безапелляционное обвинение в элементарном паникерстве, наверняка, в чем-то даже и справедливое. Но именно это чувство способно не дать расслабиться и подготовиться заранее к любым осложнениям. И хотя стрелка глубиномера уже уверенно движется в обратную сторону: 350…280…220…160, невидимым плащом Андрея вдруг окутало усиливающееся беспокойство. «Так вот в чем дело, – осенила его внезапная догадка. – Я посчитал, что устал, и даже решил по возвращении подать рапорт на отпуск, а это совсем иное. Уже второй день у меня ощущение какой-то грядущей беды. Вроде бы все идет нормально, самое сложное уже позади. Отчего же на душе так тревожно?»

Андрей прошел по отсеку, проверил, чем занимаются подчиненные. Все нормально, каждый занят тем, чем ему предписано. Заглянул на стеллажи, где в мешках хранились ИДА-59 (индивидуальные дыхательные аппараты. – АВТ.), все в наличии, перед выходом в море он лично убедился, что баллоны заряжены. Но надо быть начеку. Чуть зазеваешься, что-то сделаешь не так, и глубина тебе отомстит. Подкараулит и в самый нежданный момент безжалостно востребует откупного за халатность. Только щедро платить за это приходится человеческими жизнями. А у подводников ошибка одного может стоить гибели всем.

Из поколения в поколение в подплаве передается история, утверждающая, будто писатель Александр Фадеев, впервые спустившись в лодку, удивленно заметил сопровождавшим его морякам:

– Я понимаю, логично носить часы в кармане, но жить в часовом механизме, по-моему, противоестественно.

Для подлинной истины необходимо добавить: жить в часовом механизме бомбы замедленного действия.

Никому не придет в голову размещать пороховой погреб, к примеру, впритирку с хранилищем бензина. Это глупо и грозит нешуточной бедой. Но примерно такие же несуразицы, причем на правах допустимых, творятся в чреве подводного корабля. Кислород тут находится в убийственном соседстве с маслом, электрощиты под напряжением – с соленой водой, а регенерация – с соляркой. Оружие – это отдельный разговор. Каждая торпеда или крылатая ракета, которых на лодке немало, хранит в себе от 200 до 300 килограммов взрывчатого вещества, именуемого морской смесью и превышающего по эквиваленту обычный тротил в полтора раза. И все это сделано не по недомыслию, глупости или от навязчивой жажды экстрима. Существует острая необходимость плавать под водой глубоко, быстро и скрытно, при этом находясь в постоянной готовности адекватно ответить любому, кто опрометчиво посчитает твою родину целью.

Но аварии случаются, и, к сожалению, нередко. В них, как правило, виноваты конкретные люди, до конца не выполнившие свои функциональные обязанности. И если у Андрея в первом отсеке было все нормально, то в седьмом человеческая беспечность и военно-морской пофигизм уже готовили почву для трагедии…

* * *

…На современных лодках регенерация воздуха, т. е. химическая реакция, связанная с поглощением углекислого газа и выработкой кислорода, происходит автоматически. Специальный агрегат – раздатчик кислорода – периодически подает в отсек этот важный для дыхания газ, уровень которого замеряет газоанализатор. В седьмом отсеке газоанализатор на кислород был неисправен. Об этом знали командир отсека и начальник химической службы, но, как нередко случается, им не хватило времени устранить на берегу этот на первый взгляд не очень серьезный недостаток. В результате постоянный контроль за процентным содержанием кислорода в атмосфере отсека и управление автоматическим включением и выключением самого раздатчика не производились.

Специалисты знают: если неисправен газоанализатор, то сам раздатчик кислорода автоматически закрыться не может. По этой причине содержание О2 в отсеке превысило допустимые параметры и продолжало расти. Если допустимым считается уровень: 21,5 % – 23 % (т. е. на 0,5 % – 2 % выше, чем в земной атмосфере), то в седьмом отсеке он перевалил уже за 30 % и продолжал расти.

При таком высоком процентном содержании кислорода любой, даже самой безобидной в обычных условиях причины было достаточно, чтобы возник объемный пожар.

И такая причина появилась в лице матроса Васи Веретенко. В кормовой части седьмого отсека он как раз в это время лениво прикидывал, что до увольнения оставалась всего неделя, а его ДэМэБовская форма до сих пор не готова. Такую форму флотские «годки» начинали любовно мастерить примерно месяца за три до увольнения. Сие облачение, сильно аляпистое и во многом отражающее эстетический вкус и интеллектуальный уровень его владельца, включало в себя несколько основных элементов.

Во-первых, брюки – ушитые впритирку на заднице, ляжках, коленях и расклешенные до 40 сантиметров снизу. Во-вторых, бескозырка типа «плевок» – маленькая, чтобы помещалась лишь на затылке, с длиннющими лентами ниже спины. На ленты навешивались огромные якоря, тайком похищенные с парадных тужурок офицеров или мичманов, что хранятся в каждой каюте. На самом «плевке» обязательно чтоб была надпись готическими буквами «Северный флот» или, еще лучше, название лодки – «Барс», «Акула», «Вепрь», «Тамбов». Надпись была особенно знатной. Ее густо покрывали лаком вперемешку со светонакопителем, заранее тщательно соскобленным с циферблатов лодочных приборов, светящихся в темноте. Веретенко уже представлял, как он небрежно рассекает в этой форме возле клуба в родном хуторе Верхнедонское, что в Ростовской области, а под руки его держат две местные первые красавицы – Валька Донцова и Танька Евстратова. Красота! Ради этих вожделенных минут Веретенко загубил не один прибор. Одно плохо – еще не готовы пышный аксельбант и погоны. По замыслу на плечах у Василия, над золоченой лычкой старшего матроса, должны располагаться буквы «СФ», также обильно покрытые «приватизированным» на лодке светонакопителем. Но их надо еще спаять, затем отполировать, а уж после этого покрывать составом. Посему следует спешить, это его последний выход в море, так как через неделю домой – в жаркие объятья Вальки и Таньки.

Василий сладко потянулся и засунул руку за кожух кабель-трассы, где у него хранилась заветная коробочка с металлическими буквами. Полюбовавшись вволю этим произведением искусств матросской смекалки и выдумки, Веретенко включил паяльник, который захватил с собой на выход в море, и стал ждать, пока тот нагреется…

…Через полторы минуты в седьмом отсеке атомной подводной лодки уже бушевал объемный пожар большой интенсивности. Произошла разгерметизация системы воздуха высокого давления, что вызвало быстрое повышение температуры и давления. Седьмой отсек напоминал мартеновскую печь, где все живое превратилось вначале в горящие факелы, а затем в скрюченные головешки. В последние секунды жизни Вася Веретенко даже не успел понять, что именно он со своим гребаным паяльником и явился своеобразным детонатором трагедии…

* * *

…Через несколько минут на пульте вахтенного механика загорелась лампочка, сигнализирующая, что температура в седьмом отсеке больше 70 градусов.

– Что за хреновина творится, – возмутился тот. – Вахтенный офицер, запроси седьмой, что там у них происходит?

Пока безуспешно вызывали седьмой по «Лиственнице» (название внутрикорабельной системы громкоговорящей связи. – АВТ.), из шестого доложили, что к ним в отсек просачивается дым, а смежная с седьмым отсеком водонепроницаемая переборка сильно нагрелась. Из седьмого сообщений не поступало. Командир посмотрел на комдива, а тот коротко бросил:

– Нечего на меня смотреть, сам знаешь, как действовать…

– Аварийная тревога! Пожар в седьмом отсеке, – после пронзительного звукового сигнала начал приказывать командир.

Он был старым морским волком, и потому, отдавая верные и нужные команды по назначению рубежей обороны борьбы с пожаром, отсечению от аварийного отсека трубопроводов и гидравлики, продуванию средней группы цистерн главного балласта, надеясь на чудо, оттягивал команду на подачу огнегасителя в седьмой отсек. Если бы в седьмом оставались живые, то этих секунд им бы наверняка хватило, чтобы включиться в ИДА-59 и не погибнуть. Наконец Батя положил свою огромную руку на плечо командира.

– Александр Михайлович, давай… Там уже нет живых… Каждый умирает в своем отсеке!

– Подать ЛОХ (лодочная объемная химическая система пожаротушения. – АВТ.) в седьмой! – приказал командир.

Через несколько секунд токсичная газовая смесь, основу которой составляет газ фреон, начала поступать в седьмой, накрывая сверху вниз плотной шапкой пылающий отсек. Фреон уничтожает кислород, вследствие чего прекращается и горение. Но было уже поздно. Доброта и человечность командира вышли боком. Поскольку вспыхнувшей электродугой пережгло трубопровод воздуха высокого давления в седьмом отсеке, пожар был обречен перекинуться в шестой. Через несколько секунд и туда хлестнула огненная струя. Остановили правый турбогенератор. Левый заглох сам. Сработала автоматическая защита реактора, и замер гребной вал. Атомная подводная лодка потеряла ход.

Лишиться хода на глубине, когда под тобой толща воды в несколько километров, – что может быть опаснее? У лодки, не имеющей хода, исчезает подъемная гидродинамическая сила, а это означает, что субмарина может провалиться в бездну. Это хорошо понимали все, кто был в центральном посту. Пока в шестом восемь обожженных подводников вели борьбу с начавшимся пожаром, в центральном посту Батя, командир, механик и главный боцман Сан Саныч Воробьев, сжимавший «пилотский» штурвал рулей глубины, отчаянно пытались заставить всплыть в надводное положение 110-метровое тело субмарины.

Удалось. Вопреки и с помощью всех законов гидродинамики. На воле, на опыте, на мужестве и удаче они сумели спасти атомоход…

…Батя вызвал Андрея в центральный пост, когда был продут балласт и лодка уже раскачивалась на волне. Повышенная загазованность ЦП, несмотря на отдраенный верхний рубочный люк, и бледные лица штурманов, вычислителей, метристов и иного подводного люда свидетельствовали о пережитой трагедии.

– Сынок, – комдив даже в этот ответственный и напряженный момент, инструктируя своего «протеже», обращался к Андрею по-отечески, – пока помощь подоспеет, много времени уйдет. Пойдешь в разведку в шестой, вытащишь тех, кто еще жив. С ними нет связи, думаю, бились с огнем до последнего… В седьмой, приказываю, не ходить. Нет там уже никого…

В разведку ходят не только за линию фронта. Идти разведчиками в аварийный отсек кроме Андрея вызвались еще два офицера и вездесущий Сан Саныч. Главный боцман даже возмутился, когда пришлось объяснять командиру, почему он добровольно желает еще раз рискнуть жизнью и здоровьем: «А куда я Андрюху одного отпущу? Он же мне как сын. Вместе пойдем».

Перешли в четвертый отсек. Там обстановка была сносной, хотя витал крепкий запах гари. Уже в пятом пришлось надеть маски и включиться в ИПы (изолирующие противогазы. – АВТ.). Вошли в шестой. Там дела были плохие – зрелище не для слабонервных. Когда полыхнуло пламя, на моряках загорелась одежда. Живые факелы тушили и отсек, и друг друга. Везде валялись использованные красные коробки ПДУ-2 (портативное дыхательное устройство. – АВТ.), позволяющие подводнику в случае аварии до включения в ИДА выполнять первичные мероприятия по борьбе с пожаром и безопасно дышать 10 минут. Когда четверых парней вывели из отсека, то оказалось, что не одежда, а кожа свисает с их обгоревших рук лохмотьями.

Андрей и Сан Саныч вернулись искать остальных. Три скрюченных и сильно обгоревших трупа они обнаружили в кормовой части у переборки. По всему было видно, что ребята не успели включиться в ИДА. По левому борту у выгородки лежал еще один подводник. Резина маски дыхательного аппарата на его лице была расплавлена, но показалось, что тот еще жив. Андрей пощупал пульс. Удивительно: по прикидкам, баллоны в его «идашке» должны были уже быть пусты, но тоненькая ниточка едва пульсирующей жизни вселила надежду и заставила действовать быстро.

– Саныч, давай, – жестом приказал Андрей, не сомневаясь, что тот его сразу же понял.

Могучий боцман поднял на руки еле живого парня, а Андрей тем временем быстро снял расплавленную маску с лица подводника и надел на него свою. Перевешивая на шею боцмана и свой ИП, мельком взглянул на обгоревшего коллегу. Показалось, что это Федя Горохов. Подумал:

«Дыши, дорогой, ты должен остаться жить. Ты не умер в этом аду, ты принял удар на себя, выдержал и сделал все правильно. Живи…»

Сильно загазованная атмосфера отсека жгла глаза. Задержав дыхание и сделав несколько шагов вслед за Сан Санычем, Андрей успел заметить, что боцман быстро несет обмякшее, но еще живое тело Гороха к межотсечному люку. Да, это точно Горох, хотя самого Федора узнать было непросто: расплавленная резина скальпом снялась с лица и головы подводника вместе с кусками кожи и волосами.

Подняв чей-то уже распакованный ПДУ-2, Андрей попытался немного подышать с его помощью. Практически бесполезная попытка. Постепенно перед глазами все поплыло, и Андрей стал проваливаться в небытие. Успел подумать: неужели конец? Как-то все буднично получилось…

Часть вторая

За бортом

9

«Цветы и конфеты я не пью»

Солнечный зайчик на белом потолке весело прыгал и резвился. Пахло стерильными бинтами и йодом, а на фоне зашторенного окна возвышалась стойка капельницы с перевернутой вниз горлышком стеклянной банкой. Где-то неподалеку неугомонный Сан Саныч с кем – то громко спорил, монотонно доказывая свое:

– А я вам, девушка, говорю, что мне туда можно. Он меня услышит и сразу же придет в себя… Ведь мы с ним из одного экипажа!

– Где это я? – подумал Андрей, но сил уточнять и развивать данную мысль не было никаких.

Тем временем женский голос у изголовья радостно объявил: «Наталья Николаевна, зовите врача, больной открыл глаза!»

– Какой, на фиг, больной, – прислушался Андрей. – А где же лодка, где отсек? Я, получается, в госпитале нахожусь?

Опять крики, недовольные возгласы, возня и сопение и, наконец, зависшая над кроватью радостная физиономия Сан Саныча, которого кто-то упорно пытался оттащить в сторону:

– Андрюха, дорогой ты мой! Очнулся! Наконец-то! Ну, теперь все будет нормально, я побегу сейчас Бате звонить. Вот наши мужики обрадуются! – слегка дрогнувшим голосом скороговоркой пролепетал главный боцман.

Упиравшегося изо всех сил Сан Саныча медсестры все-таки выдворили восвояси. Вскоре появился и врач. Приподняв веко и заглянув Андрею прямо в беззащитный глаз, он, очевидно, остался доволен:

– Ну что я вам, коллеги, скажу… Он молодец. Выкарабкался. Еще дня три в реанимации пусть полежит, и можно переводить в палату.

Через неделю Андрей уже находился в одной из палат нейрохирургического отделения главного флотского госпиталя, где кроме него чинно и благородно возлегали на своих широких койках трое пациентов: штурман с большого противолодочного корабля «Адмирал Харламов» Сергей Акелов, бортинженер «Ту-95» Саня Кащеев и подводник с дизельной лодки класса «Варшавянка» Олег Сорокин.

От желающих навестить Андрея не было отбоя. Первым, кто прорвался к нему в палату, был, конечно, вездесущий Сан Саныч. Он-то и рассказал, чем завершился тот злополучный выход на глубоководное погружение…

…После того как боцман вынес Гороха, он тотчас вернулся назад. Но, как это нередко случается, благое дело обернулось дополнительными проблемами. Разведчики, выявляя обстановку и спасая людей, несколько раз переходили в шестой отсек, куда через межотсечный люк проник воздух, и процесс горения возобновился. Верный Сан Саныч отыскал Андрея под грудой тлеющих ящиков, свалившегося от качки ЗИПа, с разбитой головой, обгоревшего и без признаков жизни. Позже очевидцы рассказали Андрею, как, вынося его на руках из отсека, главный боцман бежал и, словно раненый белый медведь, ревел во всю силу своих легких, немедленно требуя доктора и помощи.

Андрея удалось спасти. С трудом, делая искусственное дыхание, вкалывая стимуляторы сердечной деятельности и просто благодаря Его величеству Провидению. Когда Андрей сделал первый вздох, боцман, все время находящийся рядом, издал победный клич и смачно расцеловал доктора – молодого и прыщавого выпускника Военно-медицинской академии имени Кирова, громогласно пообещав лейтенанту, мол, тот заслужил от него в подарок ящик коньяку. Но в сознание Андрей не приходил. Вертолетами шестерых раненых доставили во Флотоморск. Самыми тяжелыми были Андрей и Федя Горохов. Их сразу же поместили в реанимационное отделение. Горох оклемался уже через день, а Андрей долго находился в коме. Пока врачи сражались за жизнь подводников на берегу, атомоход в сопровождении кораблей охраны водного района был препровожден в родную базу. Из седьмого выгрузили шесть сильно обгоревших и обезображенных мертвых тел.

– Итого, значит, мы потеряли девять своих товарищей…Троих – в шестом и шестерых – в седьмом…Царство им небесное и подводное да вечная память… А ты, Андрюха, будешь жить долго, коль с того света вернулся, – подытожил свой рассказ Сан Саныч и заботливо поправил подушку. – А еще я тебе хочу сказать вот что: если бы ты тогда Гороху свой ИП не отдал, помер бы Федька. Не успели бы мы его вытащить. Как пить дать, помер бы!

– Саныч, спасибо тебе, что не бросил, – Андрей почувствовал, как предательский комок подкатил к горлу. – Сколько буду жить – не забуду…

Главный боцман был растроган не меньше и, чтобы скрыть смущение, принялся, как обычно, что-то бормотать о принадлежности к одному экипажу.

Едва ушел главный боцман, дверь палаты распахнулась, и в нее ввалился удалой морской пехотинец в черной щеголеватой форме. Вслед за ним зашла женщина в белом медицинском халате.

– Ну, Андрюха, тебя и не найти, – верный училищный друг Серый скрутил его в стальных объятиях. – Если бы не Любаша, то меня бы к тебе не пропустили.

Они давно не виделись, и потому им было что рассказать друг другу. Сергей недавно сыграл свадьбу, а Люба, старший ординатор одного из отделений госпиталя, стала его женой. От нее Серый и узнал, что Андрей находится на излечении.

– Ну все, мальчики, мне пора, – внезапно подхватилась женщина. – Сережа, в половине седьмого я буду дома. Не задерживайся.

Когда Любаша ушла, Сергей рассказал другу, как познакомился с будущей женой. Люба работала раньше в поселке, где и базировались морпехи. Ее мужа, тоже офицера морской пехоты, убили при штурме Совмина в Грозном еще в первую чеченскую кампанию. Сергей был в том бою, и все это произошло на его глазах. Похоронив мужа, женщина захотела уехать. Здесь многое напоминало о прошлом. С учетом обстоятельств ей пошли навстречу и перевели на работу в главный госпиталь, выделив вдове однокомнатную квартиру. Периодически помогали сослуживцы погибшего мужа, и в первую очередь Серый. Через какое-то время два одиноких человека поняли, что нравятся друг другу, и стали жить вместе.

– Ты о Пашке ничего не слышал? – поинтересовался Андрей.

– Да написал он мне как-то года два назад письмо. Занимается на Дальнем Востоке бизнесом. Преуспел в этом деле: квартира, дача, машина.

– Дай-то Бог, если, конечно, как всегда, не брешет. А ты как? – искренне поинтересовался Андрей у друга.

– Еду в Чечню. Уже второй раз. У Любаши истерика. Это она на работе такая серьезная. А дома – баба бабой. Говорит, Чечня для нее как злой рок – мужей теряет. Боится за меня.

– А ты чего?

– А что я? Приказали, вот и еду. Этих бородатых надо в строгости держать, а то последнее время так и норовят по федералам из засад пострелять. Наемников много понаехало. Обнаглели вконец. Сам народ – отзывчивый, гордый и трудолюбивый, хочет жить в мире и спокойно трудиться, а весь сыр-бор из-за этих «непримиримых». Знаешь, у них даже дети воспитаны как волчата, всегда готовы русского укусить. Но если хочешь мое мнение, то не надо было нам туда лезть. Завязли, накрошили людей в капусту. Мы их, а они нас. А главные виновники, кто оттуда нефть качал, сидят себе в Москве и в ус не дуют. Сволочи!

– Андрюха, – перед тем как уйти, попросил Серый, – если что со мной, то помоги, чем можешь, Любаше.

Андрей пообещал, хотя не допускал даже мысли, что этого могучего мужика, его верного и надежного друга Серого сразит чеченская пуля. Быть такого не может!

Кроме друзей и знакомых Андрея как-то навестили работники прокуратуры. Долго расспрашивали, что да как: где находился в момент аварии, какие команды и циркуляры по «Лиственнице» подавал командир и чем занимался комдив. Почему Андрей изъявил желание идти в разведку, что там видел и где обнаружил Гороха и погибших моряков.

– Не иначе, ищут виновного, – понял Андрей. – А если не найдут, то виновного обязательно назначат.

Выручил начальник отделения полковник медицинской службы Михаил Константинович Черкесов.

– Мужики, – запросто обратился он к следователям, заглянув в палату, – вы у себя в прокуратуре командуйте, а здесь я хозяин. Больного нельзя так много расспрашивать и расстраивать. Ему это противопоказано. Вот выздоровеет, я сам вам тогда позвоню. Делайте тогда с ним все, что хотите: целуйте в задницу или подводите под статью.

Как ни странно, помогло. Следователи отстали и долго не появлялись. Андрей симпатизировал своему лечащему врачу. Черкесов был большим оригиналом. На двери его кабинета долгое время висела многозначительная табличка: «Конфеты и цветы я не пью». Кроме того, военврач Черкесов был уникальным специалистом. По госпиталю, да и по всему Кольскому полуострову ходили легенды о его хирургическом таланте. Он делал операции уникальные, и своими маленькими, но шустрыми ручками, без всякого преувеличения, доставал людей с того света.

К примеру, матроса Илью Гутова привезли в госпиталь в критическом состоянии. Накануне на камбузе береговой базы отдаленного гарнизона матросы откровенно валяли дурака и резвились. В результате Гутова кто-то подтолкнул, и тот глазом напоролся на столовый нож. Тупое и широкое стальное лезвие вошло в глазницу на 12 сантиметров. Первичный осмотр местных врачей гарнизона показал, что матрос находится на грани жизни и смерти. Его оперативно доставили в госпиталь Флотоморска, где Черкесов провел операцию. Прооперировал так искусно, что матрос не только выжил, но даже не лишился зрения.

Другой раз ему пришлось «собирать по частям» командующего Н-ской флотилией разнородных сил, попавшего в автокатастрофу. Собрал, да так ладненько, что уволенный с военной службы по состоянию здоровья командующий принялся требовать своего восстановления в прежней должности.

В этом невысоком и неугомонном человеке таилась огромная энергия. Ее хватало на несколько серьезных операций в день. Сам Константиныч, до безобразия простой и открытый в общении, объяснял успешность проведенных им операций тем, что ему «ставили руки в Москве».

– Первое: запомните, салаги, на всю жизнь, – настойчиво объяснял он своим молодым коллегам и ученикам. – Руки нейрохирургам раньше «ставили» в Москве, Питере и Киеве. Остальное – дерьмо. Второе: если хотите хорошо оперировать, то много работайте.

Черкесов всегда был Врачом, а не начальником медслужбы. В первую чеченскую кампанию он по личному желанию поехал в Грозный. В полевом госпитале, организованном в огромной палатке, Константиныч много оперировал и круглосуточно спасал жизни российским солдатам и офицерам. Однажды к вечеру в госпитальный лагерь к врачам пришел местный житель и попросил русского врача пойти с ним к больной девушке. Для Черкесова долг врача всегда был превыше всего, и он пошел. Но идти надо было, как оказалось, не в селение. Метрах в трехстах за линией боевого охранения под деревьями стояли бородатые люди в камуфляже с «калашами» наперевес. Один на руках держал девочку лет двенадцати.

– Спаси рэбенка, командыр. Умирает, – попросил бородатый душман. – Дэнги палучиш…

– Я врач, поэтому сделаю все возможное и без твоих денег, – автоматически ответил Черкесов, а затем, на секунду призадумавшись, добавил: – А вы своим снайперам прикажите, чтобы по госпиталю не стреляли… А то скоро некому будет оперировать.

За этой просьбой таилась серьезная проблема. В первые недели чеченской трагедии снайперские пули уже унесли жизни трех оперирующих врачей и двух медицинских сестер. В нарушение всех международных конвенций, запрещающих воевать с медперсоналом и умышленно стрелять по госпиталям, по палатке с красным крестом велся прицельный огонь снайперов.

На том и порешили. В тот же вечер Константиныч сделал подростку операцию. Как оказалось, обширный перитонит мог привести к гибели девочки. Пока шла операция, снайперские пули трижды разбивали лампы освещения полевой походной операционной, как будто хозяин винтовки конструктора Мосина невидимой рукой пытался нащупать сквозь брезент палатки маленькое тело вездесущего хирурга.

Следующей ночью в условленном месте девочку вернули отцу. Черкесов деньги не взял, а только в сердцах резко высказал все, что думает по поводу ночной охоты снайпера и «крепкого мужского слова» чеченского командира. Тот побагровел, но промолчал. А еще через сутки Черкесову передали пакет. В нем, замотанная в кровавую тряпку, лежала отрубленная женская рука с вложенной в нее запиской: «Руски, я запрэтил, а эта литовка стрэляла па тэбе. Она наказана…»

10

Алкоголь в малых дозах полезен в любых количествах

Как-то к Андрею заглянул Батя. Сразу же в просторной палате стало мало места от могучих раскатов его громового голоса.

– Ну, как ты здесь, сынок? – поинтересовался комдив, с трудом разместив свое огромное тело на хлипком казенном стуле. – Врачи говорят, все у тебя будет нормально. Ты все правильно тогда сделал: и разведку провел, и парней, кто живой остался, из отсека вывел. И себя ради товарища не пожалел… Короче, мы решили тех ребят, кто в седьмом и шестом отсеках пожар на себя принял и погиб, да вот и тебя представить к орденам. Флотское руководство пока против. Я только что был в штабе флота, а там говорят, мол, авария, человеческие жертвы… Какие могут быть награды? Такие представления на ордена в Москве назад завернут и не поморщатся. А я думаю, что не завернут. Если надо, сам к главкому обращусь…

Жизнь сложная штука, а человеческие отношения в ней – самое непростое звено. Вот и сейчас два беседующих человека, искренне радуясь, что после страшной аварии видят друг друга живыми и здоровыми, в то же время кое-что не договаривали. Андрей знал от Сан Саныча, что «всех собак» за аварию старшие начальники решили повесить на Батю и тому светит снятие с должности и увольнение в запас. А комдив, перед тем как зайти к Андрею, беседовал с врачами, и они считают, что военно-врачебная комиссия в лучшем случае спишет молодого подводника из плавсостава, а то и вовсе дело дойдет до увольнения.

Так они и толковали, вглядываясь в глаза друг другу и пытаясь понять: знает собеседник о своей дальнейшей судьбе или нет.

Когда комдив ушел, Саня Кащеев первым принялся склонять палату к грубому нарушению дисциплины.

– Мужики! – начал издалека свой словесный полет летчик. – Сам Бог велел нам нынче расслабиться. Во-первых, сегодня – пятница. Во-вторых, на Андрюху представление послали. В-третьих закуски нам сегодня нанесли – пальчики оближешь: колбаса, котлеты, огурчики солененькие…

В-четвертых…

– Ну ладно, хватит травить, – прервал разглагольствования летуна штурман Акелов – Мы «за». У меня деньги в заначке остались, могу профинансировать. А кто принесет?

Не зря говорят: там, где заканчивается порядок и дисциплина, начинается авиация. Саня Кащеев был из тех, кто не только в свое время рисково летал над Атлантикой, вскрывая для штаба флота воздушную и надводную обстановку. По своему характеру и мироощущению он всегда поступал по расхожему правилу воздушной братии: «Если нельзя, но очень хочется, то можно!» По этой причине он тотчас отправился вызванивать из госпитального телефона-автомата своим многочисленным друзьям и подругам, инструктируя, что и где купить, куда и в котором часу принести. Когда немного стемнело, он открыл окно и, лукаво приговаривая, мол, ловись рыбка большая и маленькая, выбросил вниз со второго этажа припасенную бечевку. Вскорости «клюнуло». В поднятом целлофановом пакете было три бутылки водки и двухлитровая емкость «Фанты».

– Что я вам, скажу, господа офицеры, – радостно ощупывая бутылки, изрек Кащеев. – Исторический факт: у Сан Сергеича Пушкина был младший брат Левушка, который к питейному делу относился со всей серьезностью и говаривал так: «А что касаемо пьянства, то тут надобно начинать с утра и более ни на что не отвлекаться!»

Все заулыбались, а Кащеев тем временем принялся разливать водку по стаканам. Андрей попытался отказаться, так как был еще слаб, но шутливое и дежурное: «Пей, а то заложишь!» заставило его уступить.

– Мужики, только чисто символически, – попросил он.

– Не переживай, – успокоил Кащеев, – много мы тебе не нальем, но мало – тоже.

Когда четыре стакана были приподняты, неугомонный летчик провозгласил тост.

– Ну, значицца, так. Коль мы лежим в госпитале, следовательно, нуждаемся в лечении. Что мы сейчас, в принципе, и делаем. Ведь каждый пациент должен понимать: алкоголь в малых дозах полезен в любых количествах! За это и предлагаю выпить.

Флотское застолье – это целый ритуал. Причем ритуал со своими строгими правилами и последовательностью. Первый тост звучит конкретно по поводу мероприятия. Если это день рождения, то пьют за именинника, если поводом стало присвоение очередного воинского звания, то, предварительно опустив звездочки в бокал, пьют за это.

Второй флотский тост поднимают за милых дам. Если таковые к тому же присутствуют за столом, то офицеры обязаны оторвать кормовые части тела от стульев, встать и только тогда опрокинуть рюмку. При этом произносится традиционное: «Мужчины – стоя, а женщины – до дна!» Третий тост на флоте – специфический. Его поднимают «за тех, кто в море, на вахте и на гауптвахте». Одним словом, за тех, кого по каким-то причинам нет сегодня за столом. Его обычно тоже пьют стоя.

Четвертый тост пьется за родителей, причем одновременно и за живых, и за ушедших. А делается это так. После провозглашения тоста все дружно чокаются. Если твои родители живы, ты за их здоровье тотчас выпиваешь свой бокал. Если уже умерли, то ставишь его на стол, а лишь после этого поднимаешь и пьешь. Бывает, что у кого-то жив только один из родителей. В таком случае флотский ритуал сводится к следующему: чокаешься, делаешь глоток и ставишь рюмку на стол. Это за живого родителя. После этого поднимаешь и пьешь за светлую память ушедшего.

И, конечно, на любом флотском застолье дело не столько в количестве выпитого, а сколько в общении. А это, как говорится, дело святое. Пока закусывали, Кащеев принялся рассказывать свежий курьез о начальнике госпиталя. Недавно назначенный на должность новый начальник с первых дней своей службы принялся ратовать за порядок и дисциплину. Невысокого росточку, для солидности с бородой, он, словно живчик, первоначально носился по госпиталю, устанавливая новые порядки. Через месяц понял, что утренние доклады дежурного офицер – мол, за ночь происшествий не произошло, – мягко выражаясь, не соответствуют действительности. Вечерняя и ночная жизнь лечебного заведения шла своим размеренным чередом: некоторые врачи и пациенты при первом удобном случае остограммливались и даже ополлитривались, но все эти грубые нарушения воинской дисциплины совершались втихаря и к тому же в сопровождении замечательного и сугубо медицинского тоста – «за здоровье!».

Больше других гуляло спецотделение. Туда, как правило, помещали командиров надводных, подводных и воздушных кораблей для ежегодной плановой проверки состояния здоровья. И они его проверяли по полной схеме и во всех режимах…

Начальник госпиталя не мог мириться с таким безобразием и потому частенько применял военную хитрость. Он, чтобы все видели, демонстративно вечером уезжал домой, там переодевался в гражданку и инкогнито возвращался в госпиталь, где ходил по отделениям и проверял, как выполняются его указания. Как-то вечером его угораздило подойти к двери спецотделения. Прислушался. Громкие мужские возгласы и задорный смех дежурной медсестры обещали богатый улов нарушителей. Так как звонок не работал, начальник госпиталя принялся стучаться в дверь отделения, но ему никто не открывал. Срабатывало его же приказание – после ужина двери отделений должны быть заперты. Наконец кто-то подошел к двери изнутри и, матерясь и сопя, принялся ее открывать. Начальник, как рьяный пойтнер на охоте, принял боевую стойку и приготовился ворваться в отделение, дабы навести ужас на нарушителей. Но…

Дверь распахнулась, и на пороге нарисовались два командира атомоходов из отдаленного гарнизона подводников. Конечно, оба подшофе. В куцей курточке и джинсах руководитель лечебного заведения признан не был, потому услышал совсем иное, чем ожидал:

– О! Боец! Подойди сюда. Будь другом, слетай за водкой, – обратился к начальнику госпиталя один из командиров, протягивая деньги. – Только быстренько! Одна нога здесь, другая – там. За 15 минут обернешься, мы и тебе нальем…

Дверь также быстро закрылась перед носом начальника, как полминуты назад была распахнута. Озверевший от гнева и подобной наглости «гонец» устроил в тот вечер экзекуцию своим заместителям и начальникам отделений, объявив «большой сбор» и подняв их всех среди ночи. Но в спецотделение начальник госпиталя избегал потом заходить, говорят, стеснялся…

…Только успели «приговорить» бутылку, как внезапно дверь палаты распахнулась и впорхнула медсестра Леночка. Бросив оценивающий взгляд своих карих глаз на стол, где визуально выпивки не наблюдалось, она тем не менее моментально определила суть происходящего действа, но виду не подала.

– Мальчики, пора принимать таблетки, – прощебетала Леночка. – Кащеев, какой у вас стул? Доктор прописал вам слабительное. Вот, возьмите.

– Ну что же это такое творится! – театрально заголосил летчик. – Только появляется в моей жизни симпатичная девушка, которой собираюсь предложить руку и сердце, она сразу интересуется моим стулом.

– Свою руку вы уже предложили жене, – отрубила Леночка. – Среди вас холостяк только он, – кивнула девушка в сторону Андрея. – В истории болезни все написано…

Когда Леночка вышла, Кащеев, улыбнувшись, посмотрел на единственного холостяка за столом.

– Ты видел, Андрюха? По-моему, эта конфетка намекнула тебе, что у подплава есть шансы. Причем неплохие.

Андрей смутился, а Кащеев принялся рассказывать очередную флотскую историю «про коварных баб»…

– Начинал я служить в Таллинне, еще советском. Был там у меня закадычный дружок – Серега Волков, – привычно принялся травить неугомонный летчик. – Нормальный мужик! Честный, порядочный. Хороший семьянин, двое детишек и молодая жена. Он от нее ни на шаг. Бывало, собираемся мы с ребятами в кабак и ему предлагаем, а он все норовит к жене смыться, так он ее любил. Посидит немного с нами и говорит: «Ребята, не обижайтесь, мне домой надо». Все честно, без прикрас и уловок. Одним словом, наш парень. Ничего никогда дурного в голове у него не было, отвечаю за свой базар. Вдруг как-то утром сообщают: Серега Волков повесился. Прямо в своем кабинете удавочку смастерил, на стул встал и – здравия желаю! К счастью, через пару секунд туда зашли наши мужики и успели его вытащить, живой остался. Что? Почему? Никто ничего не знает. Пока суд да дело, пока Серега лежал в госпитале в психиатрическом отделении, его приказом командующего уволили с флота с позором к едрене-фене! Ну, парень-то он был хороший, пришли мы его в психушке проведать, уговорили врача за бутылку «шила» переговорить полчаса и узнаем: Серега, оказывается, «намотал на винт», а заразила его триппером любимая жена. Но и это еще не все. Подцепила эту гадость супружница его от матроса-оповестителя, которого командир за Серегой как-то посылал. Короче, сплошной мексиканский сериал, где не поймешь, кто с кем спит. Серега, когда все узнал и почувствовал, как ему вслед матросы зубоскалят и насмехаются, такого позора пережить не смог и полез в петлю. Мы, конечно, от имени офицерского собрания письмо командующему написали, рассказали, что да как. С учетом всех обстоятельств Серегу на флоте служить оставили, но перевели в тмутаракань, к польской границе. Да и с женой он после этого развелся. Так что, мужики, вот какие истории с нашим братом порой случаются…

…Накатили еще по одной. Водка умеет развязывать язык, и потому малоразговорчивый и скромный подводник Олег Сорокин постепенно раззадорился и принялся вовсю рассказывать случаи из личной жизни. Не секрет, что в любой мужской компании действует принцип канадских лесорубов: с бабами говорят о лесе, а в лесу о бабах. Олег Сорокин исключением из правил не являлся, но, в отличие от Кащеева, он относился к тем, кто боготворит женщину и обращается с ней всегда по-рыцарски. Потому и упоминания о прекрасной половине человечества в его рассказе звучали трепетно и мажорно.

– Кто-нибудь из вас «новостройку» в заводе получал? – Олег с интересом оглядел застольщиков. – Скажу вам, мужики, дело это насколько интересное, настолько и хлопотное. С одной стороны – все очень здорово! Новый корабль, который еще никогда не выходил в море и до тебя там никто не служил. Вся аппаратура, все механизмы – прямо от заводских поставщиков. Ты все это принимаешь и первым опробываешь. Чуть что – немедленно требуешь замены и не подписываешь акт. В отношении людей – то же самое. Формируется новый экипаж, ты подбираешь себе подчиненных. Досконально с каждым разбираешься. Тебе, конечно, пытаются всобачить тех, кто на действующих кораблях не нужен: пьяниц, самовольщиков, мордобойцев и другой корабельный неликвид. А ты видишь, что человек – дерьмо, и тут же рапорт командиру: так, мол, и так, профессионально этот матрос или старшина не может выполнять задачу государственной важности по приемке от промышленности нового боевого корабля. Никуда не деться, все ругаются, орут благим матом, но людей меняют.

С другой стороны, для того чтоб промышленность передала новый корабль флоту, нужно вкалывать, как папа Карло. Шутка ли, требуется пройти заводские испытания, ходовые, потом государственные. Короче, полный атас! Для меня было самым страшным, когда лодка уже на плаву, а туда ежедневно прутся рабочие с завода и что-то все доделывают. Особенно когда бригада женщин работает. Матросы вокруг молодых девушек увиваются, так и норовят потискать.

Однажды произошло ЧП. Тридцатилетняя баба работала в первом отсеке. Что-то ей нужно было сделать в трубе торпедного аппарата. Открыли заднюю крышку, она в аппарат по пояс влезла, а тут, как на беду, два матросика эту «камасутру» запечатлели. Подошли поближе, глядь: прямо на них огромная задница свисает, вот они, раздолбаи, и не выдержали. Один ее крышкой прищемил, чтобы назад ходу не было, а другой всю ее женскую честь наружу – и «здравия желаю». Бедная женщина в трубу кричит, а ее никто не слышит. Так эти два охламона и изнасильничали.

Скандал был огромный. Командир построил экипаж по «большому сбору» и говорит бедолаге: «Укажите нам негодяев». А она никак узнать не может: мол, у тех паршивцев тапочки были в круглую дырочку. Сами знаете, что это примета хреновая, в таких тапках на лодке весь экипаж ходит.

Но все равно вычислили тех «орлов», и они признались. Женщина смотрит на них, плачет и говорит: «Мне вас не жалко, потому что вы отпетые подонки. А вот ваших матерей я жалею и потому в суд на вас не подам…» Вот такие сердобольные бабоньки у нас в России проживают, – закончил свою историю Олег.

* * *

Последнюю бутылку приговаривали в веселом настроении. Штурман Акелов решил не ударить в грязь лицом и рассказал историю из личной жизни, которая при небольшой доработке может претендовать на сценарий для киноленты. Андрей слушал штурмана и думал: «Сколько людей, столько и судеб. Очевидно, и моя неудачная семейная жизнь может когда-нибудь стать занимательным повествованием для близких друзей. Но это если и случится, то не скоро. Пока душа болит, ее лучше не трогать чужими руками». Постепенно он увлекся рассказом штурмана и позабыл о терзавших его мыслях.

…Ежегодная порция свободы в жизнь капитан-лейтенанта Сергея Акелова ворвалась одновременно с отдаляющимися красными огоньками последнего вагона скорого поезда «Мурманск – Санкт-Петербург», увозящего жену и сына на летний отдых к теще. Собственно говоря, Сергей сразу оговорился, что свою жену и маленького в то время Вовку он любит самозабвенно. Но в жизни каждого мужчины иногда наступает период, когда очень хочется ненадолго побыть холостяком. Накануне, собираясь в дорогу, супруга ворчливо его инструктировала:

– Переклеишь обои в маленькой комнате, покрасишь плинтуса и выбьешь все ковры. Через месяц, как получишь отпускные, жду.

Задание жены Сергей выполнил за несколько вечеров. Для корабельного офицера работа по благоустройству своего дома всегда в радость. Тем более если никто не зудит над ухом и поминутно не грузит своими рекомендациями. Его Татьяна по этой части была бо-о-льшим специалистом. Иногда, во время мелких семейных ссор, Сергей в сердцах высказывал своей суженой по этому поводу, мол, тебе бы старпомом на корабле быть, уж больно ты любишь командовать…

Сравнение с грозным корабельным начальником было не случайным. Штурман Акелов по характеру слыл отзывчивым, добрым и справедливым человеком. По этой причине любой разговор на повышенных тонах, чем, к сожалению, нередко страдают отдельные рьяные старпомы, были для него неприемлемы. За это в экипаже его уважали и любили, а близкие друзья, с кем пришлось осваивать военно-морские науки в курсантские годы, позже и на большом противолодочном корабле, при общении величали его коротко – Акела. Это прозвище он получил еще на первом курсе училища и никак не ожидал, что оно перекочует вместе с ним на боевой корабль.

Сказывалось не столько созвучие его фамилии с кличкой героя полюбившегося мультфильма о Маугли, сколько личные качества, о которых было упомянуто выше.

– Акела, выручай, зашиваюсь. Нужно срочно сделать предварительную прокладку на завтрашний выход в море, – просил штурман соседнего корабля, однокашник по училищу Саня Антипин.

Акелов выручал. Он дружбу чтил превыше иных земных добродетелей. Другой раз в каюту к Сергею вваливался озадаченный связист.

– Акелушка, братан, помоги. У меня передатчик скис. Начальник штаба орет, что объявит НСС (неполное служебное соответствие. – АВТ.) если к утру не будет фурычить. Ты же знаешь, этот монстр слов на ветер не бросает. С меня сто грамм и пирожок…

Сергей бросал свои дела и шел помогать другу. Дело святое. Впрочем, просьбы бывают, как и люди, разные…

Незаметно пролетел месяц. Через три дня в отпуск. По молодости у корабельного офицера это светлое пятно службы редко совпадает с летним периодом. Доморощенные поэты из плавсостава даже стишки по этому поводу придумали:

…На дворе мороз и вьюга –

В отпуск едет штурманюга.

Град и ливень до небес –

В отпуск едет РТС.

Солнце жарит и палит –

В отпуск едет замполит…

У капитан-лейтенанта Акелова впервые за пять лет службы отпуск выпал на конец июня.

Получил отпускные и купил билет до Питера. На сдачу дел и обязанностей командир корабля дал ему трое суток. Управился за одни. Вечером того же дня к безотказному Акелову подошел командир БЧ-2 (ракетно-артиллерийская боевая часть. – АВТ.) капитан 3 ранга Толя Воронин.

– Серега, я слышал, ты чуть-чуть холостякуешь? Помоги, брат, – жалобно взмолился Воронин – Моя еще не уехала, а мне позарез одну проблему нужно решить, поговорить кое с кем тет-а-тет. К себе товарища пригласить не могу, дело слишком щекотливое. Можно мы к тебе вечерком подгребем? Не волнуйся, все будет путем.

Акелов согласился. И хотя уезжать ему через два дня и пора уже размораживать холодильник, закупать в дорогу продукты, собирать чемодан и т. д., отказать сослуживцу он не мог. Для себя решил: успею еще. В назначенное время трель звонка возвестила, что гости уже на пороге. Открыл… и обомлел! «Товарищем» Толика оказалась миловидная девушка лет 27. И не одна, а с подружкой. Толя Воронин вальяжно держал обеих под руки и расплывался в нахальной улыбке.

– Ну что, Акела, принимай гостей. Чтоб ты не скучал, решил и тебе «товарища» доставить.

От неожиданности обескураженный хозяин квартиры сумел лишь промямлить дежурное: «Заходите» и отойти в сторону, пропуская гостей. Через несколько минут те почувствовали себя в квартире Акелова, как рыбы в аквариуме. На журнальный столик были выставлены шампанское, конфеты и апельсины. Беседа лилась полноводной рекой, постепенно смывая остатки смущения и робости с лица хозяина квартиры.

Выпили за знакомство. Затем еще и еще. Словом, радушному хозяину предстояло снова бежать в магазин. Сергей извинился, встал из-за стола и, подойдя к книжному стеллажу, взял с полки томик Лермонтова – бесхитростный домашний сейф, где хранились семейные сбережения. Книга заметно распухла. Оно и понятно, ведь вчера сюда он собственноручно вложил пачку отпускных. Почувствовав затылком взгляд гостей, Сергей посчитал неудобным что-то скрывать или перепрятывать. Взяв из пачки между страницами купюру в 500 рублей, он поставил Лермонтова обратно на стеллаж.

Вечер удался. Они пили коньяк и шампанское, закусывали шоколадом и мороженым, много танцевали и пели под гитару. Воронин разошелся не на шутку, в очередной раз поднимая бокалы, предложил тост за своего лучшего друга Акелу и за лучшее заполярное время – «кобелиный сезон». Именно так на Севере называют пору полярного дня, когда многие офицеры становятся «холостыми», а женщины – «незамужними» особами.

Прекрасная половина бурного застолья захихихала, всем своим видом показывая, что пьяная и плоская шутка Толика им понравилась. Опять танцевали и пили. Непривычный запах духов чужой женщины под воздействием алкоголя уже больше не беспокоил совесть хозяина квартиры. Она уснула, оставив бодрствовать лишь инстинкты. А дальше… Что было дальше, Сергей Акелов помнил смутно: обрывки фраз, чей-то жаркий шепот и возмущенное: «Ты что, спишь?»…

…Его разбудил аварийный крик Воронова:

– Акела, блин, подъем! По местам стоять, с якоря и швартовов сниматься! Мы с тобой, братан, кажется, проспали на службу!

В квартире больше никого не было. Полдюжины пустых бутылок, коробки из-под конфет, апельсиновая кожура и прочие атрибуты минувшего разгула наглядно свидетельствовали: вечер удался на славу. На зеркале трюмо алой губной помадой было выведено по-французски: «Мерси».

Кто оставил данное послание, было понятно, но вот за что их благодарят, выяснили позже. Вместе с томиком Лермонтова из квартиры исчезли все деньги, как, впрочем, и надежда на долгожданный отпуск…

…Рассказывая соратникам по палате эту историю, капитан 3 ранга Сергей Акелов кисло улыбнулся и пояснил:

– В отпуск я все же поехал. Офицеры корабля собрали мне деньги и, хотя я долго отказывался, насильно впихнули меня в поезд. После этого случая, завидя меня, целый год друзья улыбались и говорили: «Ну что, братан, Акела промахнулся?» А я дал себе зарок: никогда не поддаваться мимолетным соблазнам.

– И получается? – на всякий случай поинтересовался летчик Кащеев и, не дождавшись ответа, вздохнул: – А у меня нет.

11

Поматросил да и бросил!

Второй месяц Андрей находился в военном госпитале. За это время из старожилов в палате остался только он и летчик Кащеев. Штурмана Акелова и подводника Олега Сорокина выписали и на их место поместили других. Пару раз за это время приезжал Сан Саныч и вместе с многочисленными гостинцами привозил последние новости из гарнизона подводников.

– У нас там одна комиссия за другой. Всех опрашивают и очень интересуются, что да как. Берут письменные показания, а старпом рассказывал, что его спрашивали об организации хранения на корабле электронагревательных приборов. Говорят, что в выгоревшем седьмом отсеке специалисты что-то нашли и считают, что пожар возник по вине личного состава. Не то паяльник там какой-то нештатный оказался, не то грелка… Батю на период работы комиссии отстранили от должности, а дивизией сейчас «рулит» начальник штаба. В конце месяца, говорят, лодку потянут на ремонт в завод. Прости, Андрюха, тогда будет трудно вырываться к тебе, но я что-нибудь обязательно придумаю, – как бы извиняясь, заулыбался верный боцман.

Судя по тому, что Сан Саныч вот уже недели две не показывал носу, лодка на самом деле сейчас находится где-нибудь в заводском доке, решил Андрей. Как там они? После шока от пережитой трагедии, разыгравшейся во время глубоководного погружения, любой экипаж нуждается в отдыхе и психологической релаксации. Гибель товарищей, с кем еще вчера беседовал, смеялся, балагурил и готов был идти, без преувеличения, и в огонь и в воду, безжалостно вышибает из привычной житейской и служебной колеи. Но тут ничего не поделаешь – таковы суровые законы подводного флота: в случае аварии каждый умирает в своем отсеке, сознательно и до упора из последних сил наваливаясь грудью на кремальерное устройство (специальный замок с поворотным механизмом, обеспечивающий равномерный прижим люка ко всей окружности стыка. – АВТ.) и наглухо задраивая межпереборочный люк. Прощайте, мужики… И не поминайте лихом…

Нередко подвиг и сознательное самопожертвование этих людей нивелируется высокопоставленными столичными военными чиновниками и оценивается прямо противоположно содеянному.

Так уже было на советской атомной лодке К-219, затонувшей в Саргассовом море в октябре 1986 года. Тогда в результате аварии в шахте баллистической ракеты потек окислитель. От его паров мгновенно погибли офицер и два матроса. Еще один – матрос Сережа Преминин – героически погиб, вручную опуская в активную зону реакторов компенсирующие графитовые решетки. Если бы этого не было сделано, мир наверняка узнал новый Чернобыль, только мощнее в десятки крат. Реакторы были заглушены, а 115 моряков из 119-ти удалось спасти.

Поскольку ракеты могли взорваться в любую секунду, командир Игорь Британов не побоялся сразу после аварии дать команду на всплытие подводного ракетного крейсера стратегического назначения, находящегося к тому же на боевом дежурстве. За одно это его уже должны были сурово наказать, как наказали старшего лейтенанта Николая Беликова, потерявшего партбилет в тот момент, когда он вместе с матросом Премининым спасал реактор, да и саму лодку от взрыва. «Руководящая и направляющая» оказалась скорой на расправу и карающей рукой выкинула Беликова на берег, списав с подводного флота, презрев очевидную суть человеческого и офицерского подвига. Британова и командира электромеханической боевой части Игоря Красильникова исключили из партии и тоже отправили в запас. Катастрофу приказали забыть, как страшный сон.

Маховик судебно-правовой волокиты раскручивался долгие годы, ломая судьбы выживших, круша надежды родных и близких погибших. Родителям Сергея Преминина спустя 11 лет все же вручили звезду Героя России. А командира корабля Игоря Британова, как и других офицеров подводного крейсера, не наградили, но и не наказали. «Хорошо, что не посадили», – мрачно шутил по данному поводу Британов, когда в 2000 году пришла наконец долгожданная и справедливая общественная реабилитация. Британову тогда присвоили звание капитана 1 ранга, а от свердловского губернатора он получил в подарок квартиру.

Причиной тому, очевидно, послужил голливудский блокбастер «Враждебные воды». На том берегу Атлантики по достоинству оценили и с восхищением отнеслись к поступку русского подводника. Когда американские режиссеры только приступали к работе, они нашли Игоря Британова. Сказали, что будут делать кино на основе реальных событий, то есть про него, Британова. К тому же посулили хорошо заплатить за детальный рассказ о давней трагедии. Офицер честно поведал им свою историю, и киношники исчезли. Конечно, никаких денег Британов не получил. Он не обиделся, но когда те снова объявились и предложили ему консультировать киногруппу, отказался.

Согласия на использование образа командира как прототипа главного героя американцы тоже не получили.

В 1997 году кинокомпания «Уорнер Бразерс» выдала в прокат свои «Враждебные воды». Посмотрев фильм, Британов сильно возмущался: «Там же полно идиотизма! Например, чтобы затушить огонь на атомоходе, командир принимает решение открыть крышки ракетных шахт и так погрузиться в воду, чтобы забортная вода сама потушила пожар. Но так действуют только самоубийцы! Лодка с открытыми люками неизбежно пошла бы камнем на дно. И я уже устал объяснять знакомым подводникам, что не делал ничего подобного и консультантом фильма не был». Командира подводного крейсера в фильме играет известный голливудский артист Рутгер Хауэр. Сама игра актера Игорю Британову понравилась, он даже польщен, что его сыграла такая звезда. Но в целом он был против подобной трактовки событий и незаконного использования своего образа. Поэтому нашел в США адвоката и вчинил иск кинокомпании. Три года шло судебное разбирательство, и в итоге суд обязал создателей фильма выплатить бывшему советскому подводнику компенсацию за моральный ущерб. Сколько конкретно, командир не говорит.

– Все идет к тому, что и в нашей ситуации, как после аварии на К-219, справедливой и объективной оценки случившегося не будет, – мрачно подумал Андрей. – Как правило, комиссии по выяснению причин аварий и катастроф поручают возглавлять тем, кто сам либо никогда не служил на подводной лодке, а стало быть, в нашем деле профан, либо человеку, готовому по первому властному «свистку» сверху выдать нужный результат. Впрочем, поживем – увидим. Недаром говорят, что лучший и самый испытанный лекарь – время. А этого добра у меня теперь навалом. За апельсиново-коньячными набегами сослуживцев и просто друзей, пресным больничным бытом и неспешно-степенными разговорами «сопалатников» его действительно оставалось вдоволь. Тем более что выпадали бессонные ночи – от затухающей боли, тягостных мыслей о хрупкости жизни и невосполнимости потерь… Тогда и вспоминалось, и размышлялось, и анализировалось прошлое – наверное, потому, что остро доходило: жив!

В обрывках воспоминаний мелькала иногда и бывшая жена. Становилось грустно. Не от второпях и с позором оступившейся любви: ее-то как раз – теперь Андрей знал точно – и не было. А были – страсть, буйство хмельной молодости, просто житейская потребность в своей женщине на берегу и ожидание от нее доброты и уюта. Которых, увы, так и не дождался. Винить Ирину не хотелось – в конце концов, женитьба – не аврал или аварийная тревога. С мужской прямотой, помноженной на представление о чести, он вынес приговор: предательство. И будто задраил люк в памяти. В то же время в душе Андрея, он чувствовал, проклевывается еще робкое, но уже желание женского тепла.

Да и госпитальный режим после напряженной и изнурительной службы в подплаве казался чем-то вроде дополнительного отпуска. К тому же медсестра Леночка все активнее оказывала ему знаки внимания. В очередной раз, наблюдая, как она ласково и игриво беседует с Андреем, а затем после очередного укола заботливо интересуется, не было ли больно, летчик Кащеев аж подпрыгивал на своей койке и демонстративно жестикулировал, мол, давай, не стесняйся. Когда девушка уходила, летчик принимался бурно высказываться:

– Бляха муха, ты вроде бы моряк, да еще и подводник, а иногда ведешь себя, Андрюха, как старая трофейная лошадь. Ленка на тебя глаз положила – факт, а ты ни рыба ни мясо, прямо как вареный. Возьми ее за руку, загляни в глаза, скажи какой-нибудь комплимент. А ты все бубнишь: «Спасибо да спасибо, что вы мне всю задницу искололи, а она не болит!»

Андрей и сам понимал, что он нравится симпатичной Леночке, но решился на ответный шаг не сразу. Однажды вечером, когда Леночка дежурила, он зашел в процедурный кабинет, где обычно находились медсестры, и по глазам молодой женщины понял, что та искренне обрадовалась его появлению.

– Ой, Андрей Евгеньевич, никак не ожидала вас увидеть. Я к вам в палату часто прихожу, а вы сюда в первый раз. Я очень рада…

Поговорили о всякой всячине, и Андрей ушел. После этого каждое дежурство Леночки он теперь с радостью заходил в процедурный кабинет. Постепенно их беседы становились все откровеннее. Андрей узнал, что Лена родом из Севастополя, закончила медицинское училище и вышла замуж за выпускника школы-техникума ВМФ мичмана Насырова. Мужа направили служить на Северный флот, так молодая крымчанка оказалась в Заполярье. Когда распалась великая страна и ушлые политики принялись делить не только богатое наследство СССР, но и армии и флоты, муж срочно засобирался в Украину.

– Ты не понимаешь, – объяснял он жене – Сейчас самое время все изменить и добиться того, чего только пожелаешь: хорошей должности, квартиры, денег… Говорят, там сейчас, если примешь присягу, все это дают, лишь бы только служил новой стране.

– Но ты же даже языка не знаешь. Сам-то родом из Забайкалья, какой из тебя хохол? Как будешь балакать на «ридной мове»? – возражала женщина.

– Научусь, возьмем фамилию матери. Она в девичестве была Петренко. Поехали, не пропадем!

Но Леночка не согласилась, и муж укатил один. Вскоре она узнала, что новоиспеченный защитник «самостийной» Украины устроился на хлебную должность – начальником продовольственных складов, получил квартиру и даже живет в гражданском браке с тамошней женщиной.

– Я тогда решила: значит, это судьба и так должно быть. Детей у нас не было, поэтому и горевать не о чем. Понимаете, не могу я так. Конечно, дело не мое, но если мужчина мечется – сегодня Союзу служит, а завтра еще кому-нибудь, – значит, он ненадежный человек. Предаст в любую трудную минуту…

Андрей слушал симпатичную молодую медсестричку и ловил себя на мысли, что относится к перебежчикам точно так же. Учебная группа, в которой он когда-то занимался в училище, была интернациональной. После 91-го года многие его одноклассники круто поменяли свою судьбу и жизненные приоритеты. Некоторых из них Андрей понимал и, беря во внимание желание коллег служить на родине, не осуждал. К примеру, Кыяс Рустамов подался на азербайджанский Каспий, Янис Карлиньш – в военно-морские силы Латвии, Сосо Гаридзе сейчас командует дивизионом сторожевых кораблей в грузинском Поти. С этими ребятами все понятно, и порицания быть не может. Но Андрей никак не мог понять, почему в украинском флоте остались служить Вовка Ульянов, Саня Суворов и Мишаня Иванов. В России, напротив, оказались украинцы Ваня Тихоненко, Серега Данченко и Толик Деревянко. Словом, чехарда какая-то! Иначе не назовешь.

Возмущала и позиция некоторых знакомых офицеров, которые после того же 1991-го вмиг усердно принялись злобно охаивать то, чему раньше преклонялись. Один из таких перевертышей однажды даже заявил Андрею, мол, он «прозрел и изменил свои убеждения». По поводу неожиданных и массовых «прозрений» проныр-карьеристов у Андрея сложилось свое собственное мнение, которое он хоть и не навязывал никому, но считал верным. Суть его такова: любой человек на протяжении жизни под воздействием тех либо иных событий может изменить свои убеждения, но только с одной оговоркой. Если ты меняешь убеждения во вред собственному устоявшемуся образу жизни, то это и есть прозрение, если во благо, то это называется элементарным шкурничеством.

* * *

Быстротечное заполярное лето незаметно подошло к своему экватору. Заканчивался июль, а это значит, что приближался День Военно-морского флота, который традиционно отмечают в последнее воскресенье этого летнего месяца. Накануне Леночка сообщила, что искренне хочет поздравить Андрея с праздником и потому готовит ему сюрприз.

– Какой? – автоматически вырвалось у него.

– Приятный, – заулыбалась и немного смутилась молодая женщина.

В этот же день Андрея пригласил к себе в кабинет начальник отделения Черкесов. Побеседовали, Константиныч полистал историю болезни, что-то туда записал, а потом огорошил:

– Во вторник состоится заседание ВВК. От меня больше ничего не зависит. Там и решат, годен ты теперь к службе в плавсоставе или нет. На всякий случай тебе скажу так. На твоих лодках свет клином не сошелся. Родине честно служить можно и в других местах.

– Где? – немного обиженно и насупившись, поинтересовался Андрей.

– На берегу. Смею тебя заверить, что здесь тоже нужны достойные и порядочные офицеры.

Андрей вышел из кабинета врача, опустив голову. Его колотило. На душе скребли кошки, выли собаки и было ощущение, что его флотская жизнь подошла к своему логическому завершению. Если его спишут с лодки, то на этом она и закончится.

– Лучше бы Сан Саныч тогда за мной в отсек не возвращался. Сейчас бы не было этого мерзкого чувства, что ты никому не нужен и для флота вроде как балласт, – в сердцах подытожил он разговор с врачом.

День Военно-морского флота Андрей встретил в отвратительном настроении. Почему-то вспомнилось, как когда-то в этот профессиональный праздник, еще в курсантскую бытность, он участвовал в театрализованном военно-морском шоу. Тогда им выдали автоматы с целым рожком холостых патронов, погрузили на катера, которые проследовали к небольшому островку перед трибунами высокопоставленных гостей, где курсанты устроили учебный показательный «бой за высадку десанта на необорудованное побережье». По команде они прыгали прямо с катера, и, бредя к острову по пояс в воде, при этом оглушительно стреляя в условного противника, «завоевывали» победу. На следующий год Андрей участвовал в массовом заплыве 150 курсантов. Они плыли в тельняшках, изо всех сил стараясь выдерживать равнение колонн и шеренг, а на голове у каждого был белый чехол от бескозырки. Очевидцы рассказывали, что со стороны это зрелище выглядело весьма внушительно.

Вечером, нарядная и веселая, в отделении появилась Леночка. Подойдя к Андрею, она незаметно шепнула, что ждет его в восемь часов в кабинете старшей медсестры. В назначенное время взору Андрея предстал со вкусом сервированный небольшой праздничный стол. Трехсотграммовая бутылка коньяку вкупе с шампанским, домашними котлетами, картошкой фри, салатами и фруктами невольно заставили почувствовать праздничную атмосферу и раздразнили аппетит. Тем временем Леночка кокетливо сняла белый халат. Андрей невольно отметил высокую грудь, узкую талию, крутые бедра и стройные ноги этой женщины.

– Я тебе нравлюсь? – почувствовав оценивающий мужской взгляд, проворковала Леночка, при этом незаметно расстегнув еще одну верхнюю пуговичку на блузке.

– Очень, – честно признался Андрей.

– Вот решила тебя немного порадовать. Ко всем сегодня жены и дети приходили, а ты, Андрюша, один-одинешенек.

После диетического госпитального меню домашняя снедь казалась особенно вкусной. Андрей на время даже забыл, что в начале следующей недели принципиальная военно-врачебная комиссия вынесет свой вердикт его годности к плавсоставу. Не зря ведь считается, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Они разговаривали и шутили, Андрей даже вспомнил несколько смешных анекдотов и комичных случаев из личной жизни, от которых Леночка звонко и долго смеялась. Но у обоих оставалось чувство какого-то ожидания, словно между ними должно произойти что-то очень важное. И это произошло.

Андрей рассказывал очередную байку, а Лена, делая вид, что слушает, внезапно резко спросила:

– Тебе хорошо сейчас со мной? – и после утвердительного ответа добавила:

– Я рада. Тогда нет никаких проблем…

С чем нет проблем, Леночка не объяснила, но было и без того все понятно. Андрей поднялся из мягкого кресла и, шагнув к двери, повернул круглую ручку допотопного замка. Раздался глухой щелчок. Спиной он напряженно ждал возражений или какой-нибудь ироничной реплики, напрочь перечеркивающей его намерения. Но Леночка напряженно молчала. Тогда Андрей резко развернулся и негромко позвал: «Иди ко мне…»

Он обнял ее, и они слились в долгом жадном поцелуе, даже сквозь ткань одежды ощущая каждую клеточку друг друга. Андрей осторожно принялся расстегивать многочисленные пуговицы на Леночкиной блузке, а она, не противясь, еще крепче обвила маленькими ручками его шею. За нарочитой решительностью Леночки Андрей интуитивно угадывал смущение, но то была не робость юной девицы, а женская боязнь просто не понравиться или, того хуже, показаться навязчивой.

Волна благодарности и просыпающегося желания тут же накатила на Андрея, будто выдавая карт-бланш на дальнейшие сумасбродства. В одно мгновение все замысловатые дамские штучки – от невесомой блузки до крохотных трусиков – под решительными руками истосковавшегося мужчины, словно капустные листья, оказались на полу. А дальше… Будто не было ужаса от пережитого и боли от потерь, лишь ликование страсти и неутомимое желание друг друга, сопровождающееся жарким шепотом и прерывистым дыханием…

Когда Леночка взмолилась о пощаде, Андрей, будто очнувшись, с радостным удивлением понял: остались в жизни, оказывается, заповедные островки тепла и нежности. Потом они снова любили друг друга, и не было ни капли пошлости в их торопливой жадности. Андрей взахлеб пытался насытиться дурманящим запахом упругой кожи, чуть влажными в страсти объятиями женских рук, глуховатыми стонами утоленного желания, – всем тем, что было в его сумасшедшей преданной службе не просто дефицитом, а непонятно кем и зачем украденным куском жизни.

После разрыва с бывшей женой это была первая женщина Андрея. Он неистово входил в нее и через несколько минут довел до пика ощущений. Леночка застонала на выдохе – раз, второй, третий, распластанное тело напряглось, бедра сильно прижали к себе мужчину. Чтобы ей стало хорошо, он удвоил усилия, продлевая женское блаженство.

– Андрюшенька, мне так хорошо с тобой, – прошептала женщина.

Забросив белые длинные Леночкины ноги на плечи и соединившись с ней самой напряженной и обостренно-чувствительной частью тела, Андрей, казалось, в этот миг забыл обо всем на свете: об аварии, о возможном списании из плавсостава, об Ирке, пока наконец вся накопившаяся мужская тяжесть не вырвалась наружу. Почувствовав финал, Леночка подыграла ему, несколькими движениями таза способствуя окончательному облегчению. Когда все было уже позади, она вновь прижалась к Андрею и прошептала:

– Я от тебя ничего не требую. Наверное, у нас будет, как говорят моряки: «Поматросил, да и бросил». Но я хочу, чтобы ты знал: я всегда останусь твоим другом. Ты понимаешь, всегда…

12

Наказание невиновных и награждение непричастных…

Если следовать популярной теории, что человеческая жизнь – та же полосатая флотская тельняшка, в которой удачи чередуются с таким же отрезком неприятностей, то для Андрея после романтичного празднования Дня ВМФ наступила темная полоса. С плавсостава его списали. Несмотря на просьбы, уговоры и требования списали вчистую. В этот же день к нему опять заявились следователи военной прокуратуры и принялись досконально выспрашивать подробности того злополучного выхода в море. Беседа протекала в ординаторской, специально по данному поводу освобожденной врачами. Судя по направленности вопросов, работников прокуратуры больше других интересовали действия во время аварии двух должностных лиц. Конкретно – командира и комдива.

– А скажите, почему командир так поздно подал команду на применение в седьмом отсеке фреона? – Один из следователей явно любовался своей эрудицией.

– Во-первых, я был в это время в первом отсеке и не обладал полной информацией о том, что происходило в центральном посту. Во-вторых, считаю, что применение системы объемного пожаротушения было своевременным и эффективным. В-третьих…

– Вы меня не поняли, – вежливо, но твердо прервал его следователь. – Уточняю свой вопрос: вы подтверждаете, что при попустительстве комдива командир непростительно долго тянул с подачей ЛОХ в аварийный отсек, вследствие чего пожар перекинулся в смежный шестой?

Андрей в очередной раз убедился, что отдуваться за аварию крайним стараются «назначить» Батю и командира атомохода, причем для этого пытаются заполучить необходимые показания других членов экипажа.

– Командир действовал в соответствии с корабельным уставом и РБЖ-ПЛ (Руководство по борьбе за живучесть на подводных лодках. – АВТ.). Извините, но больше мне по этому поводу добавить нечего, – четко обосновал свою позицию Андрей.

Следователи изменились в лице. Теперь уже не шутливо-панибратски, как в начале разговора, один из них высказал неожиданное предположение:

– Мне кажется, что вы чего-то недоговариваете… Почему? Может быть, у вас тут имеется личный интерес? Объясните нам, почему в списке представленных к награждению орденами из десяти моряков – девять погибших в момент аварии на лодке и только вы один ныне здравствующий. За какие такие заслуги командир представил вас к ордену? Сами же говорите, что были в другом отсеке в момент аварии.

После его слов Андрея прошиб пот. В голове мгновенно пронеслось: «Этот гад, очевидно, уверен, что я специально выгораживаю командира и Батю. И за это «выгораживание», по мнению «проницательного» служителя Фемиды, меня к ордену и представили». Немного успокоившись и уловив на себе чуть насмешливый взгляд следователя, мол, я тебя, парень, насквозь вижу, Андрей поднялся из-за стола и как можно спокойнее произнес:

– Товарищи офицеры, то, что вы работаете в прокуратуре, не дает вам права меня оскорблять. Считаю ваш вопрос недостойным и унизительным, так как награды, не знаю, как у вас в прокуратуре, а в подплаве выпрашивать не принято. В царское время я с удовольствием вызвал бы вас за оскорбление на дуэль и с не меньшим удовольствием попросту пристрелил бы. Поэтому прошу вас извиниться, или я официально отказываюсь отвечать на ваши вопросы.

Собеседники Андрея опешили. С ними так никто еще не разговаривал. Один из них растерянно заулыбался, а другой принялся возмущенно кричать:

– Мы проводим следственные действия!.. Вы обязаны оказывать содействие работникам прокуратуры!..

Не дождавшись извинений, Андрей молча вышел из ординаторской. Вечером того же дня его вызвал к себе в кабинет Черкесов и предупредил: уходя из госпитального отделения, следователи негодовали и пообещали принять соответствующие меры в отношении строптивого подводника.

– Ну и хрен с ними, – отреагировал Андрей, – семи смертям не бывать, а одной не миновать! Все равно уже не служить на подводной лодке!

– Ты не кипятись, – верно определив состояние своего пациента, посоветовал Черкесов. – Завтра к тебе придут орден вручать, а послезавтра я тебя выпишу. Так что готовься…

…Орден. Андрей, если честно, не верил, что когда-нибудь его получит, но Батя, как настоящий офицер, сдержал свое слово и сумел пробить в московских кулуарах власти эту награду. Андрей не знал, что комдив для того, чтобы добиться своего, пошел на военную хитрость и первоначально доложил наверх: подводник находится в критическом состоянии и вряд ли выживет. Поскольку к мертвым в стране всегда относились лучше, чем к здравствующим, полуживого в тот период подводника из представленного списка не вычеркнули. Когда Андрей вышел из комы и дело пошло на поправку, Батя несильно афишировал этот радостный факт до тех пор, пока из Москвы не сообщили: «Президент подписал указ о награждении». Теперь можно было уже считать, что дело сделано, так как никто бы не осмелился перечить главе государства.

Мелким хитростям учила сама жизнь. В брежневские времена ордена и медали вручались в основном по разнарядке. К примеру, на флот спускали из наградного отдела Минобороны указивку, в которой было прописано: к такому-то очередному празднику можно представить к награждению орденами и медалями столько-то человек. Далее разнарядка «дробилась» и рассылалась по флотилиям, эскадрам, дивизиям, бригадам и т. д. Нередко возникали ситуации, при которых командир соединения, к примеру, стоял перед дилеммой, кого из своих подчиненных представить к «расписанным» на его воинскую часть одному ордену «За службу Родине в Вооруженных Силах» и трем медалям «За боевые заслуги». Деформированная и перевернутая с ног на голову система вручения орденов и медалей, при которой вместо того чтобы поощрить достойного и проявившего себя офицера, напротив, под конкретную награду подыскивали нужного человека, приводила в конечном итоге к парадоксу: частенько ордена и медали массово оседали где-то в командных структурах. Известны случаи, когда, заполучив подобную разнарядку, иной непорядочный военный руководитель попросту считал, что награда должна принадлежать именно ему, и никому больше.

В девяностые годы прошлого века появилась еще одна лазейка для стяжателей подобного рода – Чечня. Андрей слышал сам, как на одном из совещаний командующий флотилией, отвечая на вопрос командира атомохода, почему представление к награждению офицеров и мичманов по итогам трудной океанской автономки вернулось назад нереализованным, произнес что-то вроде: все награды идут в Чечню.

Если же случалось что-то экстраординарное и без наград обойтись не удавалось, нередко все происходило в строгом соответствии с описанием подобных ситуаций незабвенным и высокочтимым на флоте Валентином Савичем Пикулем: шумиха, неразбериха, поиск ответственных, наказание невиновных, награждение непричастных…

…Свой орден Андрей получил обыденно. В палату зашел начальник одного из флотских управлений, которого отрядили с оказией в госпиталь, в сопровождении каких-то чинов пониже, пожал Андрею руку, вручил алую коробочку, сумбурно поблагодарил за службу, пожелал скороговоркой скорейшего выздоровления и тотчас заторопился на выход. За ним потянулась и свита.

После его быстрого ухода Андрей с интересом принялся разглядывать награду. В алой коробочке на красной муаровой ленте с белыми полосками по краям лежал серебряный крест с рельефными лучами и закругленными концами. Это и был орден Мужества, который по статуту вручался за самоотверженность, мужество и отвагу, проявленные при спасении людей, охране общественного порядка, в борьбе с преступностью, во время стихийных бедствий, пожаров, катастроф и других чрезвычайных обстоятельств, а также за смелые и решительные действия, совершенные при исполнении воинского, гражданского или служебного долга в условиях, сопряженных с риском для жизни.

Через несколько минут в палату заскочила взволнованная Леночка.

– Андрюша, милый, поздравляю! Я так горжусь тобой!

Чмокнув его нежно в щеку, молодая женщина многозначительно стиснула мужскую руку, словно собиралась сказать, что любит его.

Больше в течение дня поздравлений не последовало. Только врач Черкесов вечером пригласил Андрея к себе в кабинет, достал из сейфа початую бутылку и, налив водки ему и себе, потребовал, чтобы тот опустил в стакан свой серебряный крест.

– Ну, поздравляю, чтоб он у тебя был не последним. Давай за это и выпьем. По мере того как бутылка пустела, Черкесов становился все более словоохотливым и даже рассказал свой излюбленный медицинский анекдот.

– Лежит больной на операционном столе. Глядь, заходит анестезиолог, который лыка не вяжет, пьяный вдрабадан! Спотыкается, падает на больного, громко икает. Больной испугался и спрашивает: «Доктор, вы же пьяны, как вы будете анестезию перед операцией мне вводить?»

А тот отвечает: «Это я-то пьяный? Ты еще хирургов не видел, которые тебя резать будут!»

Черкесов расплылся в довольной улыбке, демонстрируя для пущей наглядности рукой, как хирурги будут кромсать тело бедного пациента. Эта небольшая клоунада продолжалась около минуты и должна была отвлечь Андрея от черных мыслей. Затем, немного помедлив, Черкесов уже серьезно объявил:

– Завтра тебя выпишут. Мужик ты, вижу, мировой. Если когда-нибудь пригожусь, то зови. Жизнь, понимаешь, штука такая сложная! Одному никак нельзя существовать. Вот, к примеру, возьмем меня. Сложные операции я делать умею, а своего отца спасти не смог. Он у меня в автокатастрофе погиб. Врач был – от Бога, тоже нейрохирург. Мы тогда вместе с ним разбились. Лежу я, значит, на дороге в полном сознании: челюсть свернута – говорить не могу, руки и нога – сплошные переломы. Смотрю, приехала карета скорой помощи и врачи пытаются моего батю спасти. Вижу, делают все неправильно, отец долго не протянет с такой реанимацией, а ничего поделать не могу. Ни встать, ни крикнуть, ни руку протянуть не получается. Так и наблюдал, как батяня на тот свет уходит. Только и мог, что от обреченности плакать. Скажу, не хвастаясь, если б руки у меня тогда были не переломаны, я бы отца спас. Как пить дать, спас! Поэтому, Андрюха, порядочным людям надо один другого держаться. А то всякая шваль будет нам жизнь отравлять. В жизни радость и беда, правда и кривда, справедливость и ложь рядом ходят. Вот ты, к примеру, на своей лодке подвиг совершил, а тебя следователи домогаются, выпытывают: какие такие побудительные мотивы тобою в тот момент двигали? Обидно! А тот, кто смалодушничал, кто струсил или, более того, сам к этой аварии руку и приложил, не исключено, числится героем…

…Военврач Черкесов как в воду глядел. Так совпало, что в это же самое время на юге огромной страны гулял хутор Верхнедонской, торжественно и пышно отмечая аналогичную награду – орден Мужества геройски погибшего земляка Василия Веретенко.

Еще днем в торжественной обстановке на митинге, в присутствии многочисленных телевизионщиков и корреспондентов, понаехавших по этому поводу из города, военком областного военного комиссариата генерал-майор Гнатюк вручил Федору Денисовичу и Марии Григорьевне Веретенко орден геройски погибшего сына. Траурное и неординарное для Верхнедонского событие к концу дня превратилось в шумное застолье в местном Дворце культуры, где каждый норовил высказать несколько слов и рассказать, каким замечательным парнем был их Василий. Теперь уже никто не помнил, что Васька до службы слыл драчуном и выпивохой, регулярно портившим хуторских девок и воровавшим у соседей кроликов. Ветераны войны, гордо бряцая медалями, заявляли, что с Василием можно было пойти в разведку, а молодежь непременно должна брать пример с их знаменитого земляка. Старенькая учительница расчувствовалась и вспомнила о том, как в третьем классе Василий смастерил своими руками скворечник. Валька Донцова и Танька Евстратова пьяными голосами, постоянно всхлипывая, наперебой рассказывали, как терпеливо и верно они ждали возвращения Василия после службы на флоте. Все дружно кивали в знак согласия головами, хотя весь хутор знал: Валька считалась первой б… в округе, а Танька непонятно от кого была на третьем месяце беременности. Звучало много помпезных тостов, а глава хуторского совета объявил, что со следующего учебного года школе, где учился Василий, присвоят его светлое имя, в парке установят бюст героя, а к хате прикрепят памятную доску. Собравшиеся пришли в восторг от этой новости, и уже звучали предложения переименовать сам хутор Верхнедонской в Веретеновский.

И никому было неведомо, что именно по вине «героя» на атомоходе и возник пожар, вследствие которого заживо сгорели девять безвинных молодых парней…

13

«Наплевать… и розами засыпать!»

…Выписавшись из госпиталя и прибыв в родную дивизию, Андрей все еще надеялся, что вот сейчас он увидит друзей и сослуживцев и, быть может, на душе станет немного легче. Однако по возвращении он узнал, что его лодка находится в заводском ремонте под Архангельском, и теперь он оказался, как шутят на флоте, еще и «безлошадным». Списанного из плавсостава офицера решили тут же назначить на новую, но уже береговую должность, и для этого вызвали в управление кадров.

Предложений было немало, но Андрею не хотелось оставаться служить на берегу в гарнизоне подводников, где ежедневно пришлось бы видеть покрытые специальной резиной стальные корпуса подводных красавцев. Он попросил офицера, беседовавшего с ним, направить его во Флотоморск.

– Так, а что у нас тут имеется, – принялся просматривать свои записи доброжелательный кадровик. – Или очень высоко, или низковато для тебя. Вот! Есть вакансия корреспондента флотской газеты. Главный редактор давно просит, чтобы подобрали опытного моряка, а то молодые журналисты в специфике флотского дела мало разбираются. Пойдешь в редакцию?

Андрею, по большому счету, было безразлично, где теперь протирать штаны, и он согласился. Флот в эту минуту потерял перспективного подводника и приобрел начинающего журналиста.

Редакция флотской газеты встретила нового сотрудника безразлично. Сказывался привычный стереотип старых назначений. За последние год-два сюда по команде сверху для получения очередных званий прислали добрых два десятка человек, которые в журналистском деле были полные профаны. Покрутившись для приличия в стенах редакции месяца три, эти офицеры получали очередные звездочки и убывали на прежние непыльные, но не соответствующие их представлениям о быстроте служебного роста должности. Кому было некуда податься, пробовали браться за перо. Тут и выяснялось, что внешне простая и спокойная работа под силу далеко не каждому.

Иной бравый варяг, получив на планерке редакционное задание выдать, к примеру, через три дня на-гора зарисовку о каком-либо флотском специалисте, недоуменно пожимал плечами, мол, что тут сложного? Были и те, кто ничтоже сумняшеся считал себя если уж не Толстым, то, как минимум, Симоновым, а посему, заявляя вслух: «Пойду, сварганю статейку», многозначительно удалялся «творить» в тишь кабинета. Минут через пятнадцать на свет божий появлялась абракадабра, пестрящая полукриминальным сленгом и с головой выдающая ограниченность и скудный словарный запас автора. Украдкой чертыхаясь, профессиональные журналисты были обречены переписывать сей «шедевр», придавая ему читабельный и хоть немного пристойный вид.

После безвылазного пребывания на лодке, требовавшего предельного напряжения нервов, нахождение в стенах редакции Андрей искренне считал не службой, а работой, которую пытался поскорее и добросовестно освоить. Вначале было трудно привыкнуть, что рабочий день здесь степенно начинался в 9.00, а заканчивался ровно в 18.00. Кроме того, в редакции, как и в любом творческом коллективе, между сотрудниками частенько происходили конфликты и стычки, основанные на всевозможных сплетнях и наговорах. Как правило, все эти бури в стакане воды зарождались на пустых и ничего не значащих домыслах и слухах. В результате боев местного значения в монолитной структуре редакции насчитывалось несколько творческих группировок, постоянно и бескомпромиссно враждующих между собой. К сожалению, сплотить всех в одну дружную команду было некому. Главный редактор слыл человеком добрым и мягким, знающим толк в журналистском деле, но давно уже не брал в руки перо и, следовательно, не показывал всем остальным примеры высокого творчества. Кроме того, он до ужаса боялся флотского начальства и был весьма доверчив и одновременно подозрителен к окружающим. Эти его особенности моментально уловили все группировки и принялись медленно, но верно перетягивать его каждая на свою сторону. В ход шли всевозможные средства.

Зная, что главный – заядлый рыбак, для него специально организовывали этот щедрый заполярный промысел. Другие пытались использовать его подозрительность и, искусственно нагнетая обстановку, тайком регулярно вкладывали ему в уши конфиденциальную информацию о «хитрющих кознях его заместителя» и «антиредакторских» высказываниях рядовых журналистов. И, конечно, все группировки, по поводу и без оного, старались напоить редактора до чертиков. То ли он не мог никому отказать, а может быть, льстивые собутыльники умело играли на потаенных струнах редакторской души, но редкий день руководитель флотских журналистов был трезв. После того как он принимал на грудь «лишку», язык у него развязывался и он начинал видеть вокруг себя одних только врагов и отпетых сволочей. Эта картина разворачивалась почти ежедневно. В данной «безбашенной» ситуации газету курировал заместитель главного редактора, что позволяло флотскому «печатному рупору» не развалиться окончательно. С замом, Славой Николаевым, на котором, по большому счету, и держалась вся творческая жизнь редакции, Андрей подружился. Они были одногодками и схожи характерами. К тому же зам посчитал своим долгом научить новичка азам журналистского ремесла. Вначале под неусыпным, вредным и дотошным патронатом Николаева Андрей попробовал самостоятельно сочинить пару заметок. Николаев из вежливости сперва похвалил, а потом тактично и по делу «наехал» и разодрал в пух и прах творчество Андрея, как тот Тузик тряпку. Другой раз, читая материалы новичка, Николаев молча внес правку в подготовленный текст, и Андрей сам прочувствовал, как слова, словно по невидимому ранжиру, выстроились в логический смысловой ряд. Дело пошло, а общение со Славой Николаевым постепенно превратилось в дружбу.

Им было интересно друг с другом. Нередко после работы друзья отправлялись на улицу Северная застава, где Андрей снимал квартиру. На скорую руку приготовив чего-нибудь закусить, они под бутылку горькой часами могли рассказывать собеседнику множество интересных вещей. Взаимная притяжение объяснялось просто: Николаев до тонкостей знал журналистское ремесло, а о его умении досконально разобраться в сути проблемы, сделать нестандартные, но логичные выводы, а затем выдать крутой и суперчитабельный материал в редакции ходили легенды.

Рассказывали, как однажды он две недели по крупицам собирал фактуру для пикантной статьи, как некоторые флотские начальники получают с черного складского хода свой продовольственный паек и чем эта деликатесная снедь отличается от пайка обычных офицеров и мичманов.

Когда публикация вышла в свет, она произвела эффект разорвавшейся бомбы. Чтобы Славка не пострадал и его сгоряча не сняли с должности, прежний редактор срочно отправил журналиста на каком-то корабле в командировку в море. Когда страсти постепенно улеглись, Николаев вернулся, но злопамятных врагов, как оказалось, он тогда нажил предостаточно. Впрочем, Славка карьеристом не был и по поводу своей навсегда «замороженной» карьеры отзывался по-мужски:

– Пошли бы они все в… Как им на меня, так и мне на них – наплевать… и розами засыпать! Мы никому, никогда и ничего не должны. Я давно уже не питаю иллюзий по поводу службы: извините, вылизывать начальственные задницы не обучен!

Столь резкая Славкина оценка имела под собой веские основания. Во второй половине девяностых годов офицерам и мичманам Северного флота по три месяца не выдавали денежного довольствия, и люди, находящиеся на государственной службе, вынуждены были голодать и нищенствовать. Труднее всех приходилось семейным. Детей требовалось кормить, а единственный источник дохода – папина зарплата – систематически подменялась пустопорожними объяснениями упитанных начальников о трудностях в стране и необходимости терпения и сознательности. В этот сложный период многие молодые и перспективные офицеры подали рапорты об увольнении и ушли на заработки в разрастающиеся коммерческие структуры. Самый современный флот страны при молчаливом безразличии московских реформаторов в те годы терял лучшие и подготовленные офицерские кадры, а стало быть, и свое будущее.

У Николаева было трое детей, и он вспоминал тот период с горечью и обидой.

– Никогда не прощу Ельциноиду голодные глаза своих детей, – твердил в сердцах Славка. – Веришь, бывали времена, когда на троих своих наследников на день приходилась банка консервированной свеклы, буханка хлеба и чай без сахара. Я и вагоны ходил разгружать, и грузчиком в магазине подрабатывал. Представляешь? Капитан 2 ранга Российского флота, сняв форму, по ночам ящики таскает, чтобы ему за это иной толстосум пятнадцать рублей отвалил… А эти, в Москве, тогда жировали и все твердили о необходимости поддержания высокой боевой готовности…

Славка расходился не на шутку и резал правду-матку на все сто.

– Корабли в море не ходят – нет топлива. Авиация не летает по той же причине. И обо всем этом запрещают даже писать. И кому нужна такая постная и хвалебная газета? Аварийно-спасательная служба – в загоне! Случись что – людей спасти будет некому! А все молчат и делают вид, что все идет по плану…

Будто «накаркал» военмор Славка Николаев. Через неделю после этого разговора флот облетела тревожная новость: в ходе отработки учебных задач в море во время учений в установленное время на связь не вышла атомная подводная лодка. Независимо от причин любой подводный корабль, пропустивший сеанс связи, считается аварийным, и принимаются незамедлительные меры по его поиску и оказанию помощи. Субмарина была одной из самых современных в ВМФ России. Кроме торпедного оружия на ее борту находились 24 крылатые ракеты, а в отсеках – 118 подводников. Именовалась она АПРК «Камск».

* * *

При всех глубоких познаниях тонкостей журналистики, ни Николаев, ни главный редактор, ни другие офицеры редакции не могли причислить себя к тем, кто хорошо разбирается в вопросах специфических: теории устройства и живучести корабля, боевой и повседневной организации, вооружении и тактике применения корабельного оружия. По этой причине нередко под фотографией дизельной лодки в газете появлялась нелепая подпись типа: «Атомоход выходит в море», а эскадренный миноносец проекта 956 непонятно по какой причине иной мастер пера именовал «большим противолодочным кораблем типа «Удалой» серии 1155». После того как по телевидению уже сообщили, что аварию потерпел атомоход «Камск», покоящийся к тому времени на стометровой глубине в Баренцевом море, Андрей как профессиональный подводник для редакции стал незаменим. Пока шли работы по спасению тех, кто мог остаться живым на аварийной лодке, ему приходилось ежедневно отвечать на многочисленные и порой наивные вопросы своих коллег, главным из которых был, конечно, вопрос о причинах трагедии.

Андрей и сам пытался понять, что же произошло на самом деле. Огромный атомоход с водоизмещением 14700/23860 тонн, даже получив пробоину, к примеру, натолкнувшись на мину времен Второй мировой войны и с полностью затопленным отсеком, все равно бы избежал катастрофы. Современные отечественные лодки имеют запас плавучести около 30 процентов и рассчитываются так, что теоретически даже при двух затопленных отсеках имеют реальные шансы на спасение.

По мере поступления куцей информации из района аварии было не совсем понятно, как такой подводный крейсер можно было утопить? Судя по тому, что атомоход лежал на дне с поднятыми выдвижными устройствами – перископом, антеннами и т. д., события развивались скоротечно. Данное утверждение сомнению не подлежало. Когда же появилось сообщение, что водолазы обнаружили на дне полностью разрушенный первый отсек, а в 330-ти метрах от него – кусок ограждения рубки неизвестной иностранной подводной лодки, Андрей все понял.

Советские, а позже российские подводные корабли на протяжении многих лет противостояния двух супердержав постоянно являлись объектами слежения для американцев. Конечно, нашим субмаринам ставилась аналогичная задача. На тайных подводных тропах, именуемых маршрутами боевого развертывания и районами боевого патрулирования, постоянно ошивались и рыскали субмарины, пытаясь обнаружить вероятного противника, и, оставаясь незамеченными и неуслышанными, контролировать его скрытное передвижение.

Расчет был простейший: в случае начала военных действий не позволить противнику выпустить ни одной ракеты или торпеды и немедленно отправить его на тот свет. К увлекательной и опасной подводной игре в кошки-мышки каждый приспосабливался на свой манер. Американские субмарины были более малошумными и превосходили соперника в дальности обнаружения их гидроакустических станций. Наши держали пальму первенства в дальности применения оружия, а если проще – полета ракет. Поэтому каждому командиру советского или российского подводного корабля, находившегося в море, было вменено в обязанности не реже одного раза в час по ломаному графику осуществлять циркуляцию – закладывать руль вправо или влево и разворачиваться на 360 градусов, чтобы проверить наличие притаившегося «супостата» на кормовых курсовых углах. Позже, когда появились ГАС, способные и без поворота определять наличие противника «на хвосте», мало что изменилось. Что тут поделаешь, ведь привычка, как говорят, вторая натура. Этот чисто русский маневр американцы жутко боялись и прозвали его подобающим образом – «бешеный Иван».

После развала Союза и провозглашения наивных и нелепых, внешне реформаторских, а по сути предательских лозунгов о партнерстве России и США заокеанские «дружбаны» обнаглели вконец. Возомнив себя полными хозяевами на море, они буквально паслись не только в чужих полигонах боевой подготовки, на маршрутах выходов из военно-морских баз, но и нахально лезли в территориальные воды России. Это нередко приводило в столкновениям подводных стальных гигантов.

В истории Советского и Российского ВМФ за последние тридцать лет насчитывалось около двух десятков столкновений под водой наших и иностранных субмарин. Восемь из них приходятся на Северный флот. Подобные случаи изучают, чтобы избежать их в будущем. Полистав свои записи в рабочей тетради по командирской подготовке, Андрей прочел:

1. 1968 год. АПЛ «К-131» столкнулась с неустановленной АПЛ ВМС США. Длительное время американцы скрывали этот факт, полагая, что наша лодка погибла.

2. 1969 год. АПЛ «К-19» столкнулась с АПЛ «Гато» ВМС США.

3. 1970 год. АПЛ «К-69» столкнулась с неустановленной АПЛ ВМС США.

4. 1981 год. АПЛ «К-211» столкнулась с неустановленной АПЛ ВМС США.

5. 1983 год. АПЛ «К-449» столкнулась с неустановленной АПЛ ВМС США.

6. 1986 год. АПЛ «ТК-12» столкнулась с АПЛ «Сплендид» ВМС Великобритании.

7. Февраль 1992 года. АПЛ «К-276» в наших территориальных водах (!!!) столкнулась с АПЛ «Батон Руж» ВМС США.

8. Март 1993 года. АПЛ «Борисоглебск» столкнулась с АПЛ «Грейлинг» ВМС США.

– Очень похоже, что и на этот раз без американцев тут не обошлось, – прочитав список, решил Андрей.

Он не навязывал никому свою точку зрения и не афишировал ее. Он просто был убежден в правильности своих рассуждений: «Камск» столкнулся с «американцем». А дальше все по цепочке: в искореженном и деформированном торпедном аппарате, очевидно, взорвалась торпеда, вследствие чего и загорелся первый отсек, а потом уже сдетонировали торпеды на стеллажах. От сокрушительного взрыва огромной мощности были разрушены носовые отсеки, а первый разнесло полностью. Моментальная гибель командования лодки и трех четвертей экипажа обрекла оставшихся в живых подводников, находящихся на момент аварии в кормовых отсеках, на мучительную и медленную кончину.

Почему-то думая о своих собратьях, принимающих жуткую и страшную смерть, Андрей вспомнил строки из томика Николая Доризо, который возил с собой еще с училища:

…Мне снился сон. Он длился миг.

Как будто я в гробу проснулся.

В поту холодном шевельнулся,

Издав протяжный дикий крик.

От ужаса я б стал седым,

Когда б не сон, не сон короткий.

А каково же было им?

Живым. В гробу подводной лодки.

Каждый раз, вспоминая эти восемь строк и представляя реальную для подводника ситуацию, Андрей ощущал комок в горле. На «Камске» все было именно так. И с ним самим могло произойти нечто подобное. Только ему повезло больше, чем ребятам с «Камска». С аварией справились сами, а не ждали какой-то мифической помощи со стороны. Верные друзья да многолетний опыт Бати и командира не дали тогда заживо сгореть в раскаленном отсеке.

Наверное, впервые со дня аварии на «Камске» Андрей признался себе в ужасающей правде, что тех ребят, кто остался жив в кормовых отсеках после того чудовищного взрыва, все равно не спасут. Не потому, что не хотят или не умеют. Просто спасать было НЕЧЕМ! Героические, но жалкие потуги аварийно-спасательной службы флота могли вселить надежду на благоприятный исход операции лишь в наивного и доверчивого простака. Первым стал экономить на спасательной службе Главковерх Михаил Горбачев. Под его верховной эгидой была расформирована единственная на СФ спасательная эскадрилья гидросамолетов, способных в кратчайший срок долететь до терпящего бедствие корабля и произвести посадку на воду рядом с ним. По страшному стечению обстоятельств через несколько месяцев из-за отсутствия таких гидросамолетов погибли многие подводники с терпящей бедствие АПЛ «Комсомолец».

Но этого оказалось мало, и безжалостный маховик реформирования продолжал крушить дальше. Когда-то в Военно-морском флоте на вооружении находились две спасательные подводные лодки, скромно именовавшиеся СПЛ «Ленок». Одна из них базировалась на Тихом океане, другая – на Севере. Их уникальность заключалась в том, что по сути это были глубоководные спасательные комплексы, способные работать на глубине до 240 метров. Сотня метров, где лежал «Камск», для них вообще считалась мелководьем. «Ленок» ложился на грунт рядом с аварийной субмариной, и его водолазы эффективно занимались спасением подводников. На лодке для этого все было предусмотрено. К примеру, с помощью гидроакустического комплекса с расстояния до 800 метров можно слышать речь человека в отсеке аварийной лодки.

В начале 90-х тихоокеанский «Ленок» поставили в плановый ремонт в «Дальзавод», из которого ему уже никогда не суждено было выйти. Северный «Ленок» умирал медленно. В Главном штабе ВМФ высказывались откровенные недовольства командованию СФ, что эта лодка стала обузой. Аварий-то нет, считали кабинетные московские моряки, а ее содержание обходится дорого. И эти упреки звучали несмотря на то, что корабли выходили в море и продолжают выходить по сей день с просроченными сроками доковых и средних ремонтов.

Впрочем, уничтожались и продавались не только уникальные спасательные подводные корабли, но и надводные. На верфях Финляндии в свое время были построены два супермощных океанских буксира «Фотий Крылов» и «Николай Чикер». Корабли настолько уникальные, что их моментально занесли в Книгу рекордов Гиннесса. Каждый из них был способен развивать усилия и оказывать помощь любому типу кораблей и даже самостоятельно буксировать авианосец. Но странное дело: над «Фотием Крыловым» с 1993 года уже развивается мальтийский флаг. Он пребывает в Понто-Делгада на Азорских островах. А «Николай Чикер» в 2000 году оказался в Греции под маркой аренды.

Иначе как предательством эти действия не назовешь. Прав был Славка Николаев, когда говорил свое крылатое: «Наплевать… и розами засыпать!» Именно высоким флотским чинам, принимавшим поспешные и, по всей вероятности, корыстные для них решения, было откровенно наплевать на моряков, выходящих в море и рискующих своей жизнью. Тех, кто в трудные для страны времена за «тридцать заокеанских сребреников» непосредственно распродал, разукомплектовал, разграбил и разломал уникальные спасательные корабли, история еще осудит. Но это будет потом. А пока, без истерики и визга, продолжая до последнего надеяться на помощь извне, в кормовых отсеках «Камска» один за одним тихо и с достоинством, навсегда теряя сознание от угарного газа, погибали 23 молодых парня. Молча уходили из жизни, потому что по законам подплава каждый умирает в своем отсеке…

На берегу же жизнь шла своим размеренным чередом. Немало СМИ с причмокиванием смаковали трагедию и делали из нее откровенный черно-желтый пиар. Андрей был одним из немногих, кто понимал, что у подводников нет ни одного шанса на спасение. Но даже он не догадывался, что пока журналисты и всевозможные специалисты выстраивали свои предположения и версии по поводу вероятных причин аварии, в столице огромной страны уже наверняка знали, вследствие чего погиб современный атомоход. Знали и пытались, как козырную карту, использовать этот печальный, но уже свершившийся факт в международном политическом преферансе.

14

…Погибли не за родину – за интересы родины…

Версия столкновения «Камска» с другой подводной лодкой звучала в комментариях руководства ВМФ России с самого начала. Потом как обрезало. Или, вернее, кто-то обрезал. 15 августа (на следующий день после того, как о трагедии узнал весь мир) «Эхо Москвы» со ссылкой на анонимный источник в американской администрации сообщило: «Во время происшествия с российской атомной подводной лодкой «Камск» вблизи нее находились две подлодки ВМС США, акустики одной из которых в субботу зафиксировали звук взрыва». Спустя ровно 31 минуту после анонимного сообщения пришел «официальный ответ» из ВМС США: «В момент, когда российская подводная лодка «Камск» затонула в Баренцевом море, за ней осуществлял наблюдение американский военный корабль электронной разведки «Лойал». Он находился от «Камска» на расстоянии около 400 километров и не мог быть вовлечен в инцидент с российской подлодкой. Представители ВМС отказались уточнить, удалось ли американскому кораблю электронной разведки получить информацию о «Камске» и были ли в момент инцидента в том районе какие-нибудь суда под американским флагом».

К вечеру этого же дня главком ВМФ России впервые озвучил информацию о возможном столкновении «Камска» с американской подводной лодкой.

В ответ США организовали утечку сведений о двух взрывах на «Камске» и выдвинули версию об испытании новой торпеды на ракетной тяге, которая якобы стала причиной трагедии.

К этому моменту Президент и руководство Минобороны уже на сто процентов были уверены в том, что «Камск» столкнулся с другим подводным кораблем. Иностранный аварийно-спасательный буй был выловлен, а фрагменты «лодки-убийцы», оставшиеся на месте аварии, подняли со дна. Не была определена лишь «национальность» субмарины.

Американцы надеялись, что обломков их подводной лодки класса «Си Вулф» будет недостаточно для полной идентификации и определения принадлежности к конкретному государству. Но российская разведка даром свой хлеб не ест…

* * *

Согласно данным радиоразведки и акустического сканирования, в районе учений Северного флота с 7-го по 12 августа находились две атомные подводные лодки США. Одна из них класса «Лос-Анджелес», другая – класса «Си Вулф». Кроме них поблизости действовал корабль разведки ВМС Норвегии «Марьята» и не менее пяти разведывательных самолетов «Орион». Сразу же после катастрофы АПРК «Камск» разведывательная активность указанных кораблей резко пошла на убыль, что для профессионалов является весьма нехарактерным и удивительным, так как натовские «дружбаны» обычно стараются в этих условиях собрать как можно больше информации. Вместо этого корабли НАТО были срочно выведены из района учений и оттянуты к своим базам.

«Лос-Анджелес» был выведен в норвежскую базу, где спешно заменили экипаж. Не было вестей от другой субмарины.

В это же самое время в Главном штабе ВМФ России специалисты произвели расчеты, подтверждающие, что «…прочностные характеристики и конструкционные особенности «Си Вулфа» допускают варианты, при которых в случае столкновения на встречных курсах при большом угле атаки к оси поражаемой лодки полученные при таких ударах повреждения не приводят к катастрофическим последствиям для таранившей лодки…». Смоделировали ситуацию, при которой меньший по водоизмещению «американец» пропорол корпус «Камска» на стыке первого и второго отсеков, затем был поддет российской субмариной и вытолкнут на поверхность, что дало экипажу время для эффективной борьбы за живучесть.

В то же время «Си Вулф» одновременно явился «грузом» для поврежденной лодки «Камск», ускорившим затопление поврежденных отсеков и увеличившим угол погружения. Уже после этого на российской лодке взорвалась торпеда и сдетонировали остальные. Все сошлось, и остатки сомнения у военных улетучились.

* * *

На следующий день после публичного признания Россией катастрофы «Камска» помощь по спасению экипажа лодки предложили Великобритания, Норвегия и США. Англичане сделали это дважды, и каждый раз министр обороны Великобритании сопровождал свое предложение комментариями. В первом случае:

«…Что касается версии столкновения «Камска» с иностранной подводной лодкой, то, по словам представителя, это была точно не британская лодка». А во втором:

«… В районе бедствия в этот период не было подводных лодок ВМС Великобритании. Поэтому они не могли быть причастны к столкновению с «Камском», если такое столкновение могло стать причиной аварии».

В штабе НАТО знали, что России известно о столкновении «Камска» с субмариной США. 16 августа министр обороны России Сергей Игорев выступил по телевидению и прямо заявил о таране «Камска». В этот же день министр обороны США направил Игореву письмо.

Наблюдатели расценили этот факт как очередное предложение США о помощи. На самом деле с момента выступления Игорева по телевидению ни от Пентагона, ни от США больше не поступало ни одного предложения. Весь день 16 августа шли сообщения о переговорах британских и российских военных. Устранялась путаница, возникшая первоначально из-за официальной прописки американской лодки к НАТО. Закончился день официальным обращением МИДа России за помощью к Великобритании и Норвегии. На следующий день, 17 августа, президент России официально поблагодарил премьера Великобритании за помощь в Баренцевом море. Благодарности удостоился даже глава Израиля. В адрес США не было сказано ни слова. В тот же день заместитель начальника штаба ВМФ России провел переговоры в Брюсселе с представителем главного командования объединенными вооруженными силами НАТО на Атлантике при штаб-квартире Североатлантического альянса. По окончании встречи было заявлено, что достигнуто «полное взаимопонимание». Национальная принадлежность «лодки-убийцы» была окончательно установлена. На следующий день представитель Пентагона выступил с весьма странным заявлением:

«Из аварии «Камска» не следует делать выводов относительно готовности Российского Военно-морского флота. Ни из этой, ни из какой-либо другой аварии не следует делать подобных «макровыводов». Подобные несчастные случаи могут происходить по различным причинам с разными ВМС по всему миру. Сейчас наша забота о том, чтобы попытаться спасти членов экипажа, находящихся на борту подводной лодки».

Странностей в этом заявлении, как минимум, две. Во-первых, с чего бы это вдруг Пентагон стал рьяно заботиться о реноме Российского флота? Во-вторых, американские специалисты не были допущены к «Камску» и не имели никакого отношения к спасению экипажа.

Странным, однако, это заявление могло показаться только непосвященным наблюдателям. После него, как по команде, западная пресса сменила тон в освещении трагедии российской субмарины. До этого зарубежные издания были полны материалов о «кончине Военно-морского флота и мечтах президента России о возрождении морской славы страны». После – западные газеты «били на слезу», стал преобладать человеческий мотив трагедии.

* * *

…После объявления российской стороной о трагедии «Камска» президенту РФ позвонили главы многих государств мира и выразили соболезнования о гибели подводников. Особенность разговора с американским президентом заключалась в том, что за океаном уже было известно, что роковой удар по АПРК «Камск» нанесла американская подводная лодка. Президент России к этому моменту был уже проинформирован об «американском ударе», но оба вели обтекаемый разговор через переводчиков. Каждый понимал: они могли пойти по пути оглашения имеющейся информации по отдельности и в нужном каждому русле, но это имело бы крайне нежелательные последствия для любой из сторон. Вопрос состоял в том, кто первым раскроет карты. Так как американец тянул, россиянин решил взять инициативу в свои руки и первым начать этот неприятный разговор.

Российский президент сообщил, что на месте аварии обнаружены прямые и веские доказательства американского тарана. Глава Белого дома мог отказаться. Он знал, что их лодка уже далеко от места катастрофы российской субмарины, однако он понимал, что доказательства (буи, фрагменты обшивки и т. д.) могут быть предъявлены международной общественности. И республиканцы, соперники на выборах президента США могли воспользоваться этим и обвинить действующую администрацию Белого дома в преднамеренном провоцировании ядерного конфликта. Потому американский лидер заявил, что располагает соответствующей информацией, и предложил обсудить сложившуюся ситуацию. Президент России имел шанс заставить коллегу из США признать вину американской стороны и публично об этом заявить. Но и ему была невыгодна столь полная огласка. Мировое сообщество наверняка обвинило бы США и Россию в безответственности, в неспособности великих ядерных держав контролировать свои наиболее опасные виды вооружений. В конце концов, столкновение лодок может быть истолковано как начальный акт третьей мировой войны. Опять возникнет открытое противостояние Америки и России, отношения между которыми обострятся до предела. Мир расколется по вине двух президентов, а быть крайним, особенно в политике, никто не желает.

И россиянин согласился обсудить ситуацию. Торг начался. Американец пообещал, что если демократы останутся у власти, они сведут на нет давление на Россию по вопросам войны в Чечне, а в ситуации с олигархами новая администрация в Белом доме будет соблюдать нейтралитет. Поскольку кремлевский руководитель не ответил, американец расценил это как факт умышленного повышения цены и назвал сумму, которую получит Россия в качестве компенсации за гибель «Камска». Американец попросил россиянина принять директора ЦРУ, чтобы откорректировать все детали взаимодействия. В ответ были высказаны слова уверенности, что дальнейшее сотрудничество и взаимопонимание будет продолжено.

«Взаимопонимание» не заставило себя долго ждать. Шестого сентября после очной встречи двух президентов в Нью-Йорке американец заявил, что США отказываются от планов развертывания национальной системы противоракетной обороны. Президент США подтвердил приверженность его страны договору по ПРО от 1972 года и даже согласился на участие российских военных в учениях нестратегических ПРО на территории Америки. Чтобы понять и оценить происходящее, необходимо вспомнить, что для администрации США значила программа противоракетной обороны. Она была главным козырем демократов на предстоящих выборах президента США. Отказаться от нее действующую администрации могла заставить только угроза разглашения информации, которая привела бы к гарантированному провалу кандидата в президенты от демократической партии.

По большому счету, президент России был прав, когда говорил, что экипаж «Камска» геройски погиб за Родину. С одним лишь небольшим, но конкретным уточнением – за интересы Родины.

15

Ордена, «орденочки», «орденки»

Прошел год. За это время Андрей немного поднаторел на журналистском поприще и работал с удовольствием. Особо ему нравилось, что в деле, которым он сейчас занимался, непосредственно можно ощутить конечный результат. После творческих исканий и затраченного времени иная рожденная тобой в муках публикация уже сама по себе воспринималась, как награда. К тому же творчество поощрялось гонорарами. Пусть небольшими, но деньгами. А во Флотоморске, постепенно превращавшемся в цивилизованный заполярный городок, деньги были нужны. Это раньше, во время службы Андрея на лодке, вопрос питания отпадал сам по себе. Завтрак, обед, ужин и вдобавок вечерний чай для любого члена экипажа были гарантированы. На берегу же обо всем этом ты должен был беспокоиться лично.

Сам город, а если точнее, ЗАТО Флотоморск, что означало «Закрытое административно-территориальное образование», был типичным населенным пунктом Севера. Длительное время мэром Флотоморска избирался Иван Калошин, человек безусловно умный и находчивый, что позволяло ему «рулить» вышеупомянутым ЗАТО не один срок. Калошин давно понял, что не человек красит место, а занимаемое место должно быть манной небесной для его хозяина. Понял и стал применять в своей работе неожиданные общественно-финансовые технологии.

Одним из первых ноу-хау мэра стала беспроигрышная лотерея «300 лет Российскому флоту», которая была рождена в недрах администрации. На первый взгляд, все было патриотично и правильно, по этой причине недешевые билеты лихо расходились по рукам морского люда. Сама же хитроумная идея заключалась в том, что в администрации оставили небольшую часть билетов, которую и объявили впоследствии выигравшими. Даже великому комбинатору Остапу Бендеру подобная «фишка» вряд ли пришла бы в голову.

Еще одна идея мэра была связана со способом привлечения инвестиций в городской бюджет. В скором времени в закрытом военном городке, куда после многочасовых мытарств с трудом могла попасть иная мать матроса, приехавшая издалека проведать любимое чадо, стали открываться один за одним разношерстные кафе и рестораны с кавказскими названиями «Генацвале», «У Тофика», «Урзу», «Бакы». Нетрудно было определить, кто являлся хозяевами этих заведений, а также кто стоял во главе «купонной стрижки» богатеньких гостей из солнечного Кавказа. Самое забавное, что в скором времени мэра Флотоморска наградили орденом Дружбы народов. По статуту этим орденом награждались за большой вклад в укрепление дружбы и сотрудничества наций и народностей, высокие достижения в развитии экономического и научного потенциала России, за особо плодотворную деятельность по сближению и взаимообогащению культур наций и народностей, укреплению мира и дружественных отношений между государствами.

Какая из перечисленных заслуг значилась на совести мэра, было трудно предположить. Наиболее подходило «взаимообогащение», но не культурное, а обычное, материальное. Вместе с тем ходили упорные слухи, что в ту пору в высоких коррумпированных кабинетах столичной власти можно было эдак тысяч за 60 – 120 баксов, выражаясь словами информированного источника, пожелавшего остаться неизвестным, «подобрать себе на всякий случай неплохой орденок».

В редакции, как и во всем Флотоморске, данная тема активно обсуждалась. Андрей в этих обмусоливаниях и пересудах старался не участвовать. Сразу портилось настроение, а на душе от подобных мыслей становилось противно и мерзко. Он и свой-то орден никогда не носил, потому как считал, что будет чувствовать себя при этом не в своей тарелке. Но аналогичной «скромностью» многие из окружавших его людей и не думали страдать. Странное дело, чем больше времени отделяло страну от последних залпов Великой Отечественной войны – самой кровопролитной и жестокой бойни ХХ века, – тем больше на улицах городов появлялось пожилых людей с огромными орденскими колодками на груди. По логике, должно было быть наоборот! Та же статистика утверждает, что ежегодно в стране от старых ран и по причине возраста около 300 тысяч фронтовиков уходило в мир иной, а тем, кто еще бодро сражался с суровой действительностью, должно быть уже, как минимум, за восемьдесят… По этому поводу у Андрея все чаще появлялись в чем-то крамольные, но логичные мысли: разве может так быть? Ведь его дед и отец, отвоевавшие всю войну от звонка до звонка, и боевых наград имели поменьше, да и из жизни ушли уже давненько. Неужели существует категория людей, которая пытается присоседиться и к святой Победе?…

Ответ на свой вопрос Андрей нашел в том же Флотоморске, пообщавшись по случаю с председателем городского совета ветеранов Ильей Борисовичем Гутманом, также гордо носившем на пиджаке орденскую колодку, в которой наряду с юбилейными медалями красовались два ордена Отечественной войны. Необходимо признать: этот убеленный сединой человек умело руководил советом. Ежегодно ветеранам выдавались стандартные продовольственные пайки и разовая безвозмездная финансовая помощь. С учетом этого Андрей решил подготовить к очередному празднику Победы статью о нем. Председатель долго отказывался и с трудом согласился. Тем временем в областном военкомате Андрей пытался через знакомых навести справки об этом замечательном фронтовике. Каково же было удивление журналиста, когда он узнал, что в 45-м Гутману было неполных… четыре года.

– Ну, вы человек умный, поэтому понимаете, – принялся позже объяснять сей казус Илья Борисович. – Нашим уважаемым ветеранам главное – это забота. А кто ее проявляет, им, по большому счету, неважно. Им, смею вас уверить, наплевать, есть у председателя совета орденочки или нет. Да, я на фронт по возрасту не попал, но у меня имеется благодарственная грамота от Верховного главнокомандующего Иосифа Сталина. Хотите, покажу вам грамоту? По закону я считаюсь участником войны, имею льготы. Государство просто так льготы не дает, их заслужить надо. Кстати, вы первый у меня об этом спрашиваете. У других о моих наградах вопросов не возникало…

Андрей не стал уточнять происхождение орденской колодки на груди председателя совета ветеранов. Не хотелось ставить в неудобное положение ни себя, ни его. Все понятно и без объяснений.

Задуманный материал о председателе городского совета Андрей так и не написал, за что получил в редакции нагоняй. Зато он отыскал дядю Жору – старенького 82-летнего матроса-катерника, который хоть и успел повоевать всего немного, а затем после ранения и сильной контузии все время провалялся в госпиталях, но сумел честно заслужить две боевые медали «За отвагу» и «За оборону Советского Заполярья». 9 мая в праздничном номере газеты фотопортрет дяди Жоры хитро улыбался всему Кольскому полуострову.

Ни с кем своими сомнениями Андрей делиться не стал, но, глядя на иного ветерана, теперь уже автоматически присматривался к нему и мог сразу определить: воевал тот на фронте или нет. Что же касаемо орденов, то их под эгидой клуба фалеристов и любителей старины оптом и в розницу давно уже продавали в том же Флотоморске. Возмущенная общественность сперва пороптала для приличия, а затем постепенно свыклась. Новые времена несли с собой и новую мораль: все в этом мире продается и покупается… Даже боевые ордена.

* * *

Сразу после майских праздников к Андрею приехал Сан Саныч. Похудевший, с темными кругами под глазами, главный боцман выглядел уставшим и расстроенным.

– Все, Андрюха, хана нашей лодке. Из завода мы, наверное, уже никогда не выйдем. Механик ездил в техническое управление, а там сказали, что денег на ремонт не выделили. Был бы Батя при должности, он эти паршивые деньги из них вытряс бы. Как пить дать, вытряс бы!

Андрей знал, что вот уже полгода дивизией командовал новый человек. Прежнего комдива по извечной бюрократической традиции все же сделали «козлом отпущения» и вначале отстранили от должности, а затем и вовсе с нее сняли. Понимая, что Батя если и виноват, то не настолько, чтобы его отдавали на заклание, командующий флотом чувствовал и свою вину в этом деле. Тем более что после серии серьезных аварий и гибели «Камска» серьезно зашаталось и его служебное кресло. По этой причине одновременно с представлением на снятие с должности он отослал в Москву и представление к награждению Бати медалью «За заслуги перед Отечеством». Бюрократическая военная машина, как ни странно, все это проглотила, и на свет появился очередной казус: человека, снятого с должности, как считалось, за упущения и ошибки, благодарная Родина одновременно отмечает наградой. Чуть было не поднявшийся грандиозный шум и скандал потушил сам Батя, как всегда образно заявив, что от награды наотрез отказывается и настоятельно рекомендует «прицепить ее на задницу тому руководителю следственной бригады, которая по причинам аварии и действиям личного состава в экстремальной ситуации сделала такие некомпетентные выводы».

Странные дела нередко происходят в нашей жизни. Умный, опытный, порядочный и искренне преданный своему делу человек с коварной подачи некоторых ушлых военных чиновников в одночасье был зачислен в разряд не то преступников, не то диссидентов. Несуразные и необъяснимые на первый взгляд события, между тем, имеют свою многовековую историю и современную логику. Яркие и незаурядные офицеры, адмиралы и генералы зачастую попросту мешают серым посредственностям, планомерно и нахально ползущим вверх по крутой карьерной лестнице, достичь своей заветной цели. От тех же, кто искренне служит Родине, при первой возможности освобождаются, предают анафеме или пытаясь куда-нибудь «задвинуть».

Так было с легендарным маршалом Победы Георгием Жуковым, после войны преднамеренно отодвинутым с первых государственных ролей и поспешно назначенным командующим Одесским военным округом. Так было и с легендарным командиром подводной лодки «С-13» Александром Маринеско, в виртуозной атаке пустившим на дно плотно охраняемый фашистский лайнер «Вильгельм Густлов», на котором находилось около 40 подготовленных экипажей вражеских субмарин. Маринеско, которого за эту результативную атаку Гитлер назвал своим личным врагом, а в Германии по приказу фюрера объявили трехдневный траур, после войны не только долгое время находился в тени, но и вовсе за какие-то мелкие прегрешения оказался «на зоне» вместе с отъявленными зэками. Справедливость и признание заслуг этого легендарного командира пришла к Маринеско, как это нередко бывает, лишь после смерти. Звания Героя Советского Союза его удостоили через сорок пять лет после окончания войны.

Примерно то же самое произошло и с Батей. Тихо собрав небогатый семейный скарб, он, еще недавно во главе своей подводной дивизии наводивший панику на противолодочные корабли вероятного противника, стал не нужен и скромно отбыл к себе на Вологодчину.

По всему видно, нескоро Родина-мать научится отличать правду от лжи, истинные заслуги от пустопорожней показухи, а своих верных сынов – от льстивых интриганов…

* * *

Еще одна история с орденом врезался в память Андрею той весной. Орден посмертный, к которому был представлен его училищный друг Серый. О его гибели в Чечне Андрей узнал от Любаши. Позвонив в редакцию, она попросила его к телефону, а когда Андрей взял трубку, смогла лишь тихо произнести: «Андрюша… Нашего Сереженьки… больше нет…»

Хоронили Серого на городском кладбище во Флотоморске. Уже после гибели выяснилось, что у него из родных, кроме Любаши, никого не осталось. Отец, учитель физкультуры, ушел из жизни два года назад, а мать и того раньше. Поэтому со стороны погибшего на печальной церемонии присутствовали Любаша, Андрей, Леночка и Славка Николаев. Офицеры, сопровождавшие тело морпеховского капитана, рассказали Андрею, как погиб его друг. Произошло это рано утром на высоте, скромно обозначенной на карте как 4213. Накануне вместе с пятью бойцами Серый оборудовал там две огневые точки на случай, если «чехи» задумают подобраться к позициям батальона морской пехоты с фланга. По расчетам, на этом направлении противник мог выставить до тридцати стволов. Но расчеты расчетами, а на практике оказалось, что «духам» позарез нужна была именно эта высотка, чтобы потом благополучно перебазироваться в Дагестан. С рассветом они поперли аж с трех сторон. Причем не тридцать бородатых людей в камуфляже, как ожидалось, а в пять раз больше. Бой продолжался почти полтора часа, потом Серый вызвал огонь артиллерии на себя, после чего связь прервалась.

– Мы чуть позже эту высоту накрыли, – мрачно подытожил свой рассказ офицер из группы сопровождения печального «груза-200». – Мало кому из бандитов удалось уйти. У подножия той высоты «духов» полегло немерено. А наверху нашли наших мужиков. Пулеметчиков «духи» гранатами забросали прямо в окопах. А Серега лежал чуть поодаль, человек так 8 – 10 веером вокруг себя выстелил. Он в центре – в бордовой тельняшке. Сперва не поняли, почему цвет такой странный, а как ближе подошли – все сразу и выяснилось. Бордовой она стала от запекшейся крови. Патроны, видно, у них закончились, вот он эту свору напоследок вместе с собой и подорвал…

От этих слов у Андрея сдавило сердце. Он ясно представил картину: в последние секунды своей жизни Серый поднимается в полный рост, пренебрежительно смотрит на обступивших и оскалившихся «духов» и спокойно рвет чеку гранаты. Это видение стояло перед глазами Андрея во время поминок, проходивших в Доме офицеров. От него он никак не мог отделаться и после того, как, проводив Любашу до двери квартиры, они вместе со Славкой Николаевым и Леночкой отправились «добавлять» в ближайший ресторан.

– Давай помянем твоего друга, – Славка разлил водку по рюмкам. – Я его не знал, но, судя по твоим рассказам, парень был мировой. Вот только никак не пойму, почему его не к «Герою», а только к «Мужеству» представили?

Славка затронул тему больную и обсуждаемую в офицерской среде. В ходе чеченской войны многие солдаты и офицеры федеральных войск проявляли истинную храбрость и самопожертвование. Однако к званию Героя Российской Федерации представлялись считаные единицы. Ходили упорные слухи, что существует негласное указание: за войну в своей стране, что выглядело во многом абсурдно, «Героев» не давать. По мнению стратегов затянувшейся военной кампании, видимо, подвиг Серого на «Героя» не тянул. Пока вспоминали друга, к столику бесшумно подошел хозяин заведения – кавказец Исмаил.

– Вах! Какие госты пажаловали! Славык, пачыму ты мнэ нэ саабщыл, что будэшь здэс атдыхат? – обратился он к Николаеву, которого, казалось, знал весь город.

– Слушай, Исмаил, нам нужно втроем недолго посидеть, – чуть раздраженно отмахнулся Славка. – Чуток выпьем и потихонечку пойдем. Вот у него, – Николаев кивнул в сторону Андрея, – друга на войне убили. Помянем парня и пойдем…

– Вах! Какой балшой бэда! – притворно запричитал хозяин ресторана. – Вайна – савсэм плоха! Русских убиват, чеченцев убиват… Мой плэмянник на вайнэ год был, потом я его сюда прывез. Ба-а-льшие дэньги дал, чтоб камандыр адпустыл. Пуст лучше малчык бизнэз делат! Да вот он сам. Абу, дарагой, падайды суда!

Откуда-то из темной потаенной двери у бара появилась фигура высокого парня в короткой кожаной куртке и вразвалочку направилась на зычный голос дяди. По мере его приближения к столику Андрей все явственнее понимал, что именно этот человек уже когда-то встречался на его жизненном пути и его он никогда и ни с кем не перепутает. К их столику неторопливой походкой направлялся Абу Бароев по прозвищу Чечен, служивший когда-то вместе с Андреем на большом противолодочном корабле «Образцовый». Чечен почти не изменился с тех пор, только стал еще шире в плечах и на правой щеке появился шрам. Очевидно, это был след войны. На чьей стороне мог воевать сам Чечен, Андрей ни на минуту не сомневался: конечно же, против федеральных войск. Чечен тоже узнал Андрея. Его лицо моментально изменилось, и вместо первоначальной надменной и пренебрежительной ухмылки на нем читались удивление и ненависть. Подойдя к дяде, он что-то сказал ему на непонятном гортанном языке, бросил испепеляющий взгляд на Андрея и быстро пошел назад.

– Малчык плохо сэбя чувствуэт, – объяснил хозяин. – Кушайтэ, гости дарагие. Все за мой счет. Угощаю!

– Вот это, ты, Исмаил, брось, – моментально отреагировал Славка. – Мы никому, никогда и ничего не должны. И по счетам платим сами.

Исмаил замахал руками, мол, как хотите, была бы оказана честь, и исчез так же внезапно, как и появился 10 минут назад.

Под воздействием ситуации и выпитой водки, словно огромная океанская волна, нахлынули воспоминания. Андрей рассказал Славке и Леночке о Чечене, о том, как они чуть не убили друг друга, и об обещании кавказца когда-нибудь «зарэзать, как шакала» ненавистного русского. Николаев стал серьезным.

– Ничего, Андрюха, не дрейфь, пробьемся. Будем начеку. Не хватало, чтобы этот сын гор посчитал, что мы его боимся. Чай, не в Грозном сейчас находимся, а у нас в Заполярье. Ну, бог с ним, с Чеченом, давайте лучше Серого поминать…

– Ой, мальчики, – только и сумела произнести Леночка и еще плотнее прижалась к Андрею.

И без того безрадостный вечер оказался смазанным вконец. Хотя за разговорами они выпили немало, но хмель не брал. О таком состоянии в народе говорят: ни в одном глазу, или, как колоритно выразился Славка Николаев: «Что пил, что радио послушал!» Выходя из ресторана, решили сперва проводить Леночку, которая цепко держала Андрея под руку и, судя по всему, не собиралась его отпускать до самого утра. Пока Андрей объяснял женщине, что сейчас они со Славкой проводят ее до дому, пожелают спокойной ночи и сами отправятся по домам, подошел молодой кавказец и вежливо передал, что с ним один человек желает поговорить тет-а-тет.

– Никаких «тетатетов»! – начал было заводиться Николаев, но Андрей взял его за локоть: «Славка, попридержи Леночку, я быстро. Ты же сам говоришь, что мы с тобой не в Грозном находимся…»

Пока Славка успокаивал не на шутку разволновавшуюся женщину, Андрея проводили во двор ресторана, где с тыльной стороны у стены на ящике гордо восседал и курил Чечен. Секунд 20 они пристально и напряженно смотрели друг другу в глаза, пока кавказец не произнес:

– Вижу, узнал… И я тэбя тоже… Нэ сцы, рэзать тэбя сэйчас нэ буду. Абу умный стал. На родине воины Аллаха ваших пачкамы кладут… Но за абиду атвэтиш… Даш выкуп. Чэрэз нэдэлю 5 тысяч баксов атдаш… А еслы нэт, то вначалэ бабу тваю па кругу пустым. А патом и тэбя, – Чечен провел ладонью по горлу, – как барашка зарэжу, шакал…

Кавказец хотел сказать что-то еще, но не успел. Кулак Андрея точно угодил ему между глаз. Чечен охнул и как подкошенный повалился на пирамиду из деревянных ящиков.

– Я тебе, мразь черножопая, дам «бабу по кругу!» – хрипел Андрей. – Я тебе за пацанов наших, за Серого…

Резкая боль обожгла предплечье сзади. Это молодой кавказец, очевидно в последний момент промахнувшись, вогнал лезвие ножа не в спину, а в руку Андрея. От боли перед глазами поплыли розовые круги. Где-то недалеко закричала Леночка и через секунду пронзительно завыла сирена милицейского УАЗика. Откуда-то резво подскочил Николаев и с ходу, по-футбольному, отвесил юнцу такого крутого пендаля, что у того вмиг вывалился из рук нож, а сам пацан завалился на еще лежавшего Чечена. Через несколько минут милицейский патруль всех участников драки доставил в отделение. Еще минут 40 дежурный офицер разбирался, что и как произошло, после чего, составив протокол, вынес свой вердикт: Чечена, несмотря на его громогласные угрозы в адрес всех присутствующих (скорее всего, с их учетом) вместе с молодым кавказцем отправили до утра за решетку в камеру временно задержанных, а Андрея водитель должен был отвезти на перевязку в госпиталь. К счастью, там в этот вечер дежурил Черкесов, который не стал делать никаких записей в журнале, а после перевязки, многозначительно подмигнув пострадавшим, поручил Леночке, неотступно следовавшей за Андреем весь вечер, везти больного туда, «где уютно и тот будет под медицинским контролем».

– Спасибо, Михаил Константинович, – Андрей пожал руку врача.

– «Спасибо» – это слишком много, согласен на бутылку водки, – усмехнулся Черкесов. – Шучу, ничего не надо… У меня с этими горными «орлами» свои счеты…

А еще через какое-то время умытый и перевязанный Андрей уже дремал под пуховым одеялом на уютном диване в Леночкиной квартире. В доме было тихо и спокойно, только из ванны слышался шум воды, где плескалась хозяйка. Он уже засыпал, когда к его телу одновременно прижались губы, упругая грудь, плоский живот и прохладные ноги обнаженной женщины.

– И не думай даже засыпать, – по-кошачьи промурлыкала Леночка. – Сейчас я тебя буду лечить… По нашему, по-бабьи… Долго-долго… Сладко-сладко…

Андрей и не думал сопротивляться.

16

В чем мать родила, в том родина-мать и оставила…

Едва на следующее утро Андрей пересек порог редакции, к нему тотчас подошел Николаев.

– Слушай, Андрюха, шефу позвонили из «политуправы» и срочно требуют тебя вместе с ним на ковер к начальнику. Сам понимаешь, редактор, как всегда, обоссался, весь побелел и трясется, валидол жрет горстями. Кричит, что ты его подставил специально…

– А ему-то что, ведь это не он вчера с нами был. Чего ему бояться?

Риторический вопрос остался без ответа, но Андрею почему-то показалось, что на смену вчерашнему лихому и компанейскому Славке сегодня пришел совсем другой человек – обстоятельный и серьезный заместитель главного редактора флотской газеты Вячеслав Николаев, которому уж очень не понравилось словосочетание «это не он вчера С НАМИ был». Впрочем, возможно, Андрею это лишь показалось.

Пошли к шефу. Из кабинета главного редактора раздавались стоны и повизгивание. Постучав в дверь и произнеся скороговоркой чисто корабельное: «Прошу разрешения», Андрей шагнул вперед. За огромным столом сидел рыжеватый и лысоватый капитан 1 ранга и что-то усиленно жевал. Андрей все моментально понял. Шефу было глубоко наплевать на Андрея и всех остальных офицеров редакции до седьмого колена. Его беспокоила лишь сама ситуация. «До краев» набравшись вчера, он уже сегодня перед службой успел изрядно опохмелиться, отчего и боялся в таком виде предстать перед очами грозного адмирала. Надо было что-то срочно придумать, но кроме шутливой и избитой фразы: «Чем лучше вечером, тем хуже утром», в голову, как назло, ничего не лезло.

Выручил Николаев, предложивший простейший вариант.

– Давайте я вместо вас пойду, а адмиралу доложу, что у редактора внезапно повысилось артериальное давление и прихватило сердце. Много и допоздна работаете, вот мотор и барахлит периодически.

Идея была моментально одобрена «умирающим» шефом. Он перестал причитать и радостно предвкушал, как после ухода Андрей и Славки он по данному вескому поводу обязательно остограммится…

* * *

…У контр-адмирала Геннадия Протоиреева с утра было хорошее настроение. Накануне позвонили знакомые из Главного управления кадров и по секрету сообщили, что его кандидатура всерьез рассматривается для выдвижения на повышение с переводом в Москву. Для этого надо было немного подтянуть дисциплину на флоте, что после 1991 года стало самым главным показателем работы воспитательных структур. Сказался явный просчет и элементарная глупость ельциновских реформаторов. Впопыхах ликвидировав институт политработников Вооруженных сил, а вместе с ним, как оказалось, и отлаженную систему воспитания подчиненных, вскоре выяснили, что непосредственно заниматься людьми в частях и на кораблях теперь некому. По Вооруженным силам страны, как следствие непродуманных военных реформ, прокатилась волна суицидов, побегов, разбоев, хищений и иных воинских преступлений, а неуставные взаимоотношения между матросами и старшинами приобрели ярко выраженный криминальный характер. Стали спешно создавать новые структуры, но кроме тех же политработников, которых с седьмой или восьмой попытки все же переименовали в офицеров-воспитателей, так ничего придумать и создать не удалось. На воспитателей возложили максимум ответственности за состояние воинской дисциплины, и они теперь отвечали за нее головой.

Будучи человеком неглупым, контр-адмирал хорошо понимал, что весь воспитательный аппарат, находящийся под его руководством, по большому счету, ничего не сможет кардинально изменить, а сам он вместе с подчиненными превратился в заложников ситуации. Поэтому Протоиреев искренне мечтал о службе в Москве, и теперь, когда мечта оказалась так близка, он испытывал душевный подъем и лелеял благие надежды. Радужные надежды и чаяния изгадил один-единственный звонок. И сделал это не кто-нибудь, а мэр города Флотоморска Калошин. Позвонив, градоначальник сразу же взял быка за рога.

– Слушай, Геннадий Александрович, непорядок. Твои архаровцы человека вчера избили. К директору ресторана Исмаилу Бароеву племянник приехал. Хороший и спокойный парень. Двое офицеров из твоей редакции вчера после ресторана этого парня избили и угрожали ножом. Разберись, пожалуйста, и меры прими. Я со своей стороны тоже постараюсь это дело замять, если офицеры принесут свои извинения. А то представляешь, еще нас с тобой обвинят, что в нашем многонациональном городе граждан с Кавказа избивают только за то, что они другой национальности. Это уже политика! Тут запросто могут головы полететь…

Протоиреев хорошо понимал, куда клонит мэр. Одно дело, если нарушителем оказался матрос. Чего от него, глупого 18-летнего пацана, можно еще ожидать? Совсем другое дело, если в происшествии замешан офицер или даже целых два, как сообщил ему градоначальник. Тут может так повернуться, что с должности моментально слетишь, даже сообразить не успеешь за что. Тут следует принимать жесткие и радикальные меры и без кадровой хирургии не обойтись.

Накатила волна раздражения. Стерла, как шершавой мокрой губкой, прежнее радужное настроение. А когда в кабинете у контр-адмирала оказались Николаев и Андрей, Протоиреев уже еле сдерживал накопившийся гнев.

– Почему не прибыл, как я вызывал, главный редактор? – первый вопрос начальника сразу же определил жанр разговора.

На флоте это называют разговором на «ВЫ». Суть его проста и незатейлива. Начальник всем своим видом демонстрирует, что сейчас он безжалостно «ВЫдерет», затем «ВЫсушит» и, наконец, «ВЫбросит» подчиненного на все четыре стороны. Упоминание Славкой о внезапной болезни редактора подействовало на начальника управления, как красная тряпка на породистого испанского быка, и его, что говорится, понесло. Продолжительный монолог, если не брать во внимание образные сравнения, эпитеты, оценки и специфический флотский жаргон, сводился к одному: нужно срочно найти племянника Исмаила Бароева, принести ему свои извинения и тем самым постараться урегулировать возникший конфликт. В противном случае последствия для Андрея могут быть и наверняка станут самыми плачевными. Еще один вопрос сильно интересовал контр-адмирала: с кем был в тот вечер Андрей и как фамилия второго офицера?

Сперва Андрей попытался все объяснить и показать начальнику свою перебинтованную руку. Он даже неоднократно начинал об этом говорить, но всякий раз его попытки обрывались негодующими криками и обвинениями. Выдавать же стоявшего рядом и молчавшего Славку и тем более впутывать в это дело врача Черкесова Андрей считал недостойным и непорядочным. Поэтому, убедившись, что начальник управления относится к категории руководителей, для которых существует лишь два типа мнений – свое личное и чужое неправильное, – он, в конце концов, не выдержал.

– Товарищ контр-адмирал, во-первых, я был один. Во-вторых, все, что вчера произошло, касается только нас с Бароевым и на боеготовность флота, о которой вы так заинтересованно и почему-то в одиночку печетесь, никак не влияет. В-третьих, извиняться перед Бароевым мне не за что и я этого делать не буду. Ни при каких обстоятельствах не буду. И последнее. Если я, как вы емко выразились, «позорю честь российского офицера» и стоит вопрос о моем увольнении из Вооруженных сил, то рапорт я напишу через десять минут. Сделаю это не потому, что вы сейчас кричите и думаете, что я вас от этого боюсь. Просто считаю, что каждому из нас необходимо себя уважать, и потому больше не намерен выслушивать подобный бред даже от адмирала. Честь имею…

И завертелся, закрутился скрипучий механизм отработанной годами военно-административной системы, безжалостно ломая, кромсая и корежа теперь уже судьбу конкретного человека.

* * *

Давно замечено: насколько приятно встречать друзей, настолько тяжело их провожать. А исполнять роль отъезжающего, пусть даже на родину, где родился и прожил 18 лет, и вовсе невмоготу. Все это на себе прочувствовал Андрей, очутившись у зеленых стен Мурманского вокзала, повидавших на своем веку бесчисленное количество человеческой радости и горя. Вокруг сновали какие-то люди, торопясь занять в вагонах предписанное билетом место, степенно и надменно прогуливались по перрону железнодорожные работники, скрипели несмазанными колесами тележки носильщиков, а Андрей в новых и оттого непривычных гражданских кожаной куртке и джинсах медленно курил, дожидаясь, когда подадут состав.

Его никто не провожал. Славка Николаев вместо окончательно спившегося редактора готовил очередной номер в печать. С ним они прощались вчера, обещая при первой возможности приехать друг к другу. Славка все время извинялся и громко корил себя за то, что в тот вечер не удержал Андрея от стычки с Чеченом.

Кавказца в городе больше никто не видел. Поговаривали, что дядя опять внес за него весомый куш и отмазал от неприятностей, отправив куда-то в среднюю полосу России. Это событие никак не повлияло на судьбу Андрея. Несмотря на то, что в ходе проведенного расследования было установлено: холодное оружие в виде ножа применил не Андрей, а молодой кавказец, – никто из прежних обличителей перед ним не извинился, а сам Протоиреев предпочел стыдливо прикрыться фигурой умолчания.

С Сан Санычем перед отъездом Андрей сумел поговорить лишь по телефону, так как их лодка, как и предсказывал главный боцман, доживала свой век вместе с экипажем где-то в заводе Северодвинска. По тембру голоса в трубке Андрей почувствовал, что верный Сан Саныч, в трудную минуту без колебаний добровольно шагнувший вместе с ним в выгоревший отсек, а потом, вынеся едва живого Гороха, вернулся и спас его самого, откровенно плачет, но виду не подал, чтобы еще больше не расстраивать пожилого человека и самому не пустить пару предательских слезинок.

Но трудней всего было расставаться с Леночкой. Молодая женщина была готова все бросить и поехать вместе с ним. Наверное, Андрей так бы и поступил, но беда была в том, что он уезжал, даже не представляя, что будет делать в новой гражданской жизни. И хотя Леночка заверяла, что ей все равно, что она готова вместе с любимым человеком разделить все его проблемы и невзгоды поровну, Андрей настоял, чтобы она пока осталась во Флотоморске, а там будет видно.

При увольнении в запас он получил выходное пособие в размере нескольких окладов, но оставил себе лишь половину. Другую за несколько дней до отъезда он отнес Любаше, которая, как оказалось, беременна. Жена погибшего друга долго отказывалась от денег, но Андрей убедил ее, рассказав о своем обещании Серому, если понадобится, помочь его жене. Сейчас был именно тот случай.

– Назовешь пацана Серегой? – скорее чтобы убедиться, нежели узнать, спросил он на прощание Любашу и, получив утвердительный ответ, пообещал: – Если что, то обязательно сообщи, и я вмиг приеду…

…В купе вагона, кроме него, разместились старичок с внуком и пожилая женщина. Оказалось, что дед и малыш едут в тот же город, что и Андрей.

Забавный мальчуган был рыжим, весь в веснушках и внешне сильно напоминал героя фильма по новелле О' Генри «Вождь краснокожих». Когда дедушка ненадолго выходил из купе, внук тут же начинал громким шепотом рассказывать попутчикам все известные ему тайны.

– Дедушка везет с собой люстру. Говорит всем, что она из железа, а она на самом деле золотая! А деньги дедушка, чтобы не утащили, зашил под подкладку пиджака. Вон он, пиджачок, висит…

Андрей и женщина искренне смеялись словам мальчугана и, когда тот уснул, в шутку поинтересовались у деда насчет золотой люстры.

– Что вы! – всплеснул руками дед, которого, как выяснилось, звали Иван Петрович. – Это Лешка фантазирует. У него отец был летчик. Тут, на Севере, служил. Два года назад они с женой, моей дочерью, на машине разбились. Лешка остался круглым сиротой, вот я его и взял. Не в детский же дом отдавать пацана при живом деде. А сюда на Север, на могилку родителей, мы приезжаем каждый год. Пока жив буду, будем ездить. Но эта беда, видно, сказалась на психике мальчика. После трагедии он стал всем рассказывать какие-то небылицы. Будто отец у него космонавт, сейчас летает вокруг Земли, а мама – геолог, находится в экспедиции. Вот оно, какое дело получается…

Всю двухсуточную дорогу на родину Андрей думал о маленьком Лешке. Вот кому на самом деле трудно и кто нуждается в помощи и заботе взрослых. По сравнению с Лешкиными его собственные проблемы и опасения неизведанного показались пустяковыми. Уже на перроне родного города, помогая деду и внуку выносить вещи из узкого тамбура, он услышал от пожилого человека:

– Сынок, спасибо за компанию. Тебе, я вижу, тоже многое пришлось испытать. Еще молодой, а на висках уже седина. Вот мой адрес, если что, заходи в любое время. Люди должны друг дружке помогать…

Часть третья

Берег

17

На мели

Родина встретила своего сына безразлично и буднично. В степенных и ухоженных проспектах и улицах Андрей с трудом находил знакомые очертания и потому иногда, остановившись на углу какого-нибудь дома с табличкой, где значилось новое название, несколько секунд пытался определить, куда его занесло. Больше всего его удивляли две ветки столичного метрополитена, давно ставшие для горожан обыденностью, множество новых и ярких вывесок кафе и ресторанов европейского типа, да, пожалуй, целая сеть забегаловок типа «Макдоналдс». В один из них он и зашел, чтобы наскоро перекусить.

Уже заказав «Биг Мак», картошку фри и еще какую-то заморскую снедь, он вдруг вспомнил, что с сегодняшнего дня для него все изменилось и теперь российскими рублями он может расплачиваться только в России, а здесь, в дорогом и милом сердцу Отечестве, в ходу уже национальная валюта. Извинившись и отходя от прилавка, Андрей услышал в свой адрес удивленно-насмешливое: «Странный какой-то… Понаехали тут разные… В столицу нынче каждый норовит прорваться…»

Слова резанули неожиданно больно. Захотелось вернуться, посмотреть в глаза этому прыщавому пацану в красной иностранной бейсболке и достойно объяснить, мол, еще неизвестно, кто из них двоих имеет больше оснований считаться коренным жителем этого замечательного города. Но ввязываться в полемику с новой порослью постсоветского периода не хотелось. На самом деле, его поведение со стороны выглядит смешным. Не привык он еще к обычной гражданской жизни.

Не оборачиваясь, Андрей направился к выходу.

Пока шел по сильно изменившимся улицам, все время думал о целесообразности своего возвращения. В подсознании предательски вертелось: может, не стоило ломать копья и нужно было оставаться на Севере? Там друзья, там все привычно и знакомо, там прожита весомая часть его сложной и по-разному складывающейся жизни.

Не первый раз Андрей задавал себе этот вопрос и каждый раз убеждался, что поступил правильно. Родной город, как и вся небольшая многонациональная страна прозрачных озер и вековых лесов, после бурных и ангажированных перипетий 90-х годов оставалась чуть ли не единственным островком спокойствия в бушующем океане постсоветского пространства. Несмотря на многочисленные препоны и проблемы, в отличие от других суверенных республик промышленность тут работала, сельское хозяйство обеспечивало продовольственную безопасность, а подавляющее большинство людей занимались конкретным и нужным делом, а не напыщенной и пустой политической болтовней. И хотя горстка вечно недовольных любой властью людей периодически предпринимала попытки «раскачать лодку», у них ничего не получалось, так как мудрый народ на примере соседней России уже давно понял, кто есть кто и чего можно ожидать от иного призывающего в никуда недовольного крикуна. Андрею это искренне нравилось, и он, еще будучи на Севере и узнавая о событиях на родине из телевизионных программ, гордился своей страной.

– Нет, все правильно, я приехал не куда-нибудь в африканскую Республику Бурунди, а домой. Домой! Главное, постараться справиться со сложившимися обстоятельствами, и, как поет «Машина времени»: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир. Пусть лучше он прогнется под нас…». Это моя страна и мой город, и он – как тот отсек атомохода, из которого не выберешься, только можешь умереть или победить. А мы обязательно победим!

В обменном пункте Андрей наконец поменял деньги. Затем поймал такси и назвал с детства знакомый адрес. Таксист мгновенно оценил платежеспособность клиента и, угадав в нем человека денежного, радостно заулыбался: будет навар! У подъезда на лавочке важно восседали старушки. Еще метров за десять до них Андрей уже почувствовал пронзительные и изучающие взгляды, выражающие любопытный и извечный вопрос: а это еще кого в наш дом принесло?

В квартире, доставшейся ему по наследству от ушедших в небытие родителей, все осталось без изменений. Тот же стол, стулья, ветхий сервант да тахта с диваном. Весь небогатый скарб покрыт толстым слоем многолетней пыли. У Андрея защемило сердце. Вспомнилось беззаботное детство. Отец – кадровый офицер, много повидавший на своем фронтовом и послевоенном пути. По характеру он был вспыльчивым и быстро отходчивым, не мог мириться с несправедливостью и часто, даже во вред себе, резал правду-матку в лицо собеседнику. Андрей вдруг вспомнил, как в 1985-м отец критически отзывался о горбачевской перестройке и пытался втемяшить наследнику прописные истины.

– Запомни, сынок. Любая реформа должна улучшать жизнь людей, а не отбирать у них последнюю копейку. Вот и перестройка затеяна с каким-то не совсем понятным умыслом, и хорошего ничего не получится. Ведь с чего Мишка начал: стал водку запрещать и виноградники вырубать! Да эти виноградники в Крыму во время войны сумели уберечь, а тут пришел этот «помощник комбайнера», и все пошло прахом! Вот увидишь, все будет происходить по давно отлаженной схеме: вначале – перестройка, затем – перестрелка, а уже после – перекличка. Если, конечно, к тому времени останется кого считать…

Андрей тогда улыбался в уверенности, что отец сильно сгущает краски. Но получилось примерно так, как он и предсказывал. Развал великой страны, ограбление народа, бешеный рост цен, расстрел парламента, затяжная и неоправданная война в Чечне. Отец не дожил до этого и после третьего инфаркта ушел из жизни в 88-м. А вслед за ним и мама – тихая и спокойная женщина, не сумевшая надолго пережить потерю любимого человека. Родителей не вернешь, и теперь Андрею предстоит самостоятельно обосновываться в этом непростом и сильно изменившемся гражданском мире.

Двое суток он делал приборку – настоящую, флотскую, при которой положено наводить чистоту сверху вниз, от подволока до палубы. Вынес в мусорные баки не одну охапку всякого старья и ненужных предметов, после чего, придирчиво оглядев результаты своего труда, остался доволен. С устройством на работу оказалось сложнее. В период становления молодого государства бюрократические препоны и рогатки таились в любой, казалось, мелочи. Необходимо было вначале прописаться в свою же собственную квартиру, а чтобы это осуществить, собрать 42 справки (Андрей все это досконально подсчитал), за получение доброй половины из которых приходилось платить деньги.

Энергичная натура бывшего подводника не могла долго находиться без дела. Пока целый месяц оформлялись документы, Андрей по случаю узнал, что в ближайшую субботу в Доме офицеров собирается на свое очередное заседание Союз моряков этого маленького сухопутного государства, и решил обязательно побывать на встрече с флотскими братишками. Ненароком мелькнула мысль: может, там встретится кто из старых знакомых и ему помогут в трудоустройстве? Форму и тем более орден, стесняясь, решил не надевать…

* * *

…Едва зайдя в празднично украшенный зал, Андрей почувствовал себя белой вороной. В парадных черных тужурках с золотым шитьем, с кортиками и при медалях, сбившись в небольшие группки, непринужденно и с достоинством беседовало с полсотни морских офицеров и мичманов. В обычных матросских суконках и брюках клеш рядом сновали чины пониже – старшины и матросы. Подавляющее большинство морской братии, конечно, по возрасту было намного старше Андрея, отчего появилась надежда на поддержку и совет умудренных опытом сотоварищей. Андрей подошел к регистрационному столику, где его фамилию внесли в какой-то список и выдали анкету для новых членов союза. Тем временем всех собравшихся пригласили рассаживаться за столы. Пока суд да дело, к Андрею подскочил человек в матросской форме, которому на взгляд было явно за пятьдесят. Он держал в руках какой-то замысловатый список и, не представляясь, бесцеремонно потребовал заплатить взнос.

– Для чего? – поинтересовался Андрей, машинально прикидывая, что ему – пока безработному и до времени не получающему военную пенсию – названной суммы запросто хватит на три-четыре дня сытого существования.

– После собрания все пойдем в ресторан, – резво бросил матрос, взял деньги и шустро направился «стричь купюры» к другому столу.

Тем временем на трибуну поднялся седой капитан 1 ранга и принялся подробно рассказывать о славных делах Союза моряков за последний год. Андрей внимательно слушал и даже стал подумывать, что, наконец, нашел единомышленников и коллег. Но затем с трибуны стали произноситься какие-то непонятные тирады, которые Андрей, как ни силился, не мог до конца понять.

– Товарищи и друзья, – восторженно объявлял капраз. – В минувшем году Союзу моряков удалось за огромный вклад в военно-шефскую и патриотическую работу среди молодежи наградить целую группу наших боевых товарищей. Так, орденами Красной Звезды награждены….

Андрей оторопел. Он никак не думал, что в 2003 году кому-то взбредет в голову мысль «поощрять» коллег орденами такой родной, близкой, памятной, но, увы, не существующей более страны. В голове пронеслось: наверное, он что-то не так понял или оратор просто оговорился. Но это была не ошибка, так как тем временем с трибуны опять беззастенчиво неслось:

– …А нашему председателю, капитану 1 ранга запаса, – докладчик назвал имя своего коллеги, – присвоено звание контр-адмирала…

Удивление разрасталось пропорционально радостным стенаниям на трибуне. Андрей даже ущипнул себя за руку, чтобы проверить, уж не спит ли он. Хотелось встать и уйти, но, к счастью, оратор уже закончил свое помпезное выступление и наступило время для прений. Желающих выступить нашлось всего двое, да и то каждый из них задавал докладчику в различной интерпретации один и тот же вопрос: почему в список награжденных не включен сам автор вопроса?

Уже после завершения официальной части, перед тем как покинуть место «большого сбора» Союза моряков, Андрей не удержался и подошел к новоиспеченному контр-адмиралу, почему-то дефилирующему между столами в потертой белой тужурке и одновременно азартно повествующему журналистам о своей службе на подводной лодке, и вежливо поинтересовался:

– Товарищ контр-адмирал, я тоже бывший подводник. Вы, если не секрет, на какой лодке служили?

– Как на какой лодке? – заметно занервничал тот. – На большой, на очень большой атомной лодке…

– Это понятно, – согласился Андрей. – Я хотел спросить о проекте атомохода. Может быть, мы с вами в одном прочном корпусе находились, только в разное время служили!

Затянувшаяся пауза красноречиво свидетельствовала, что «адмирал» сел на мель. Андрею даже стало жаль собеседника. Он не хотел поставить этого человека в неудобное положение, а тот, как ни тужился и ни пыхтел, не смог ответить на простейший вопрос, сразу же ставивший под сомнение все его рассказы о личной героической подводной службе.

– Проект, молодой человек, я уже не помню, – принялся выкручиваться новоиспеченный адмирал. – Это, сами понимаете, военная тайна. Могу сказать лишь, что у нашей атомной лодки было три ракеты и базировалась она в Лиепае.

Андрей не стал «добивать» расспросами липового адмирала и подводника (а в том, что перед ним пожилой человек хитрил и валял ваньку, сомнений не было). Пусть себе фантазирует насчет своего прошлого, если ему этого очень хочется. Но было ясно: этот человек не имеет к подводному флоту никакого отношения. На Балтике в Лиепае когда-то находились подводные лодки проекта 629 с тремя ракетами, размещенными в рубке, но дело в том, что эти субмарины были не атомными, а дизельными. На Черном море и на Балтике атомоходы никогда не базировались. Каждый уважающий себя и свое дело подводник это наверняка знал.

В ресторан Андрей не пошел и дал себе зарок: в Союз моряков, с их странными наградами и липовыми званиями, он больше не ходок…

* * *

Мир удивительно многогранен. И люди в нем различаются не только по цвету кожи, возрасту, национальности, характеру и полу. Все население планеты можно запросто поделить на просителей и тех, от кого зависит решение данной просьбы. И первые и вторые хорошо понимают различия между ними и потому испытывают друг к другу трудно скрываемую неприязнь. Первые – оттого, что находятся на социальной лестнице заметно ниже, вторые – по причине необходимости дистанцироваться от просителей, тем самым подчеркивая собственную значимость, а стало быть, и исключительность. Эти мрачные мысли принялись шустро вертеться в голове Андрея, после того как он переступил порог кабинета директора районного центра занятости. Располневшая блондинка, без умолку болтая по телефону и изредка нажимая ярко наманикюренным пальчиком кнопки клавиатуры, судя по всему, слабо разбирающаяся в устройстве компьютера, минуты через три недовольно бросила негодующий взгляд на посетителя:

– Мужчина, что вы от меня хотите? Вся информация вывешена в зале. Идите туда и смотрите! И не морочьте мне голову своими проблемами…

Никому морочить голову Андрей не привык. Вот уже третий день он обивал пороги всевозможных инстанций по трудоустройству и везде натыкался на стену бюрократического безразличия. Для зарождающейся рыночной экономики страны самыми ходовыми были профессии квалифицированных рабочих, бухгалтеров, маркетологов, менеджеров, экономистов и юристов. Вакансии, где требовалось мести и облагораживать дворы, охранять автостоянки жирных нуворишей или цепким клещом приставать к людям, убеждая их в необходимости купить разнообразные биологически активные добавки, Андрей даже не рассматривал. Молодой мужчина должен заниматься серьезной и подобающей ему работой, а не всякой ерундой, считал подводник. Но деньги заканчивались, и если не найти работу теперь, то скоро наступит, как любил говаривать колоритный Батя, «полный крантец»!

Выйдя из центра занятости, Андрей неторопливо побрел по улице. Спешить на самом деле было некуда. Вокруг сновали сотни прохожих, торопясь по каким-то своим делам, а ему, по большому счету, было глубоко наплевать, куда податься. Ноги сами вынесли к городскому парку, где, несмотря на полуденную жару, было немало народу. В обнимку прогуливались парочки, многочисленные мамаши зорко наблюдали, как их любимые чада с радостным визгом носятся по аллеям, а под деревьями расположились группки пожилых шахматистов и доминошников.

Андрей купил бутылку холодного пива, снял ветровку и направился в сторону реки, петлявшую в глубине парка. Холодный напиток приятно щекотал горло и утолял жажду. За ним в кильватер тотчас пристроилась какая-то бабулька с огромной сумкой звякающих бутылок, зорко наблюдая за Андреем. Опорожнив емкость и не в силах сдержать улыбку, он протянул старушке пустую посуду. Бутылка молниеносно исчезла в недрах бездонного баула.

У реки на всех парах пыхтел старенький тихоходный плоскодонный пароходик с неподходящим названием на трубе – «Вихрь». На мостике седовласый человек в фуражке капитана речного флота зычно на кого-то ругался до боли знакомыми флотской братии выражениями: «салага», «тина подкильная», «леер тебе в задницу и привальным брусом по башке» и т. д. Завидя Андрея, человек в фуражке взмолился:

– Слушай, парень, выручи! Забрось вот эти… канаты на борт. Отойти никак не можем, мать вашу так-то, да в цепной ящик!

Умело сняв с кнехтов швартовые концы, которые капитан специально для ясности глупого сухопутного лица назвал «канатами», Андрей, поддавшись мимолетному чувству, автоматически спросил:

– Разрешите с вами?

Пристальные глаза из-под огромного козырька капитанской фуражки несколько секунд с интересом рассматривали Андрея, а затем чуть хрипловатый и прокуренный голос приказал:

– Прыгай на ют и сходню подбери!

Андрей так и сделал. Через минуту, пыхтя и выпуская клубы сизого дыма, пароходик медленно отвалил от допотопного деревянного причала. Достигнув середины реки, капитан принялся разворачивать ветхое суденышко, для чего принялся работать мащинами в раздрай. Под ногами Андрея затряслась палуба, а за кормой образовался большой водяной бурун. Пароходишко издавал столько шума, что с обеих берегов реки на него уставилась добрая сотня глаз праздно прогуливающихся зевак. Этот шум почему-то напомнил Андрею Фареро-исладский противолодочный рубеж, который приходилось форсировать каждой советской и российской подводной лодке, скрытно направляющейся к побережью США…

…Гонка вооружений между СССР и США в конце прошлого столетия достигла колоссального напряжения. Это остро чувствовалось в подводном флоте. К моменту развала Советского Союза «великий и нерушимый» имел 61 ракетный подводный крейсер стратегического назначения, а у американцев их было 38. Как известно, главное достоинство любого подводного корабля – его скрытность. Начиная с конца 60-х годов прошлого столетия это достоинство и подверглось серьезным испытаниям и сомнению. По всей Атлантике и Тихому океану американцы разместили свою систему гидроакустического наблюдения «СОСУС», гидрофоны которой фиксировали каждый звук в глубине океана. «СОСУС» была хоть и дорогостоящей, но очень эффективной системой. Практически ни одна лодка, направлявшаяся в район несения боевой службы у побережья США, поначалу не оставалась не услышанной чутким ухом гидрофона. Американцы перегородили линиями гидрофонов вероятные маршруты наших атомоходов и тщательно отслеживали их передвижение. Такая линия была и между Фарерскими островами и Исландией.

Но, как говорится, голь на выдумку хитра. Американцы, очевидно, так никогда и не поймут, что на любое их действие у славян всегда отыщется адекватное противодействие. Наши подводные лодки вскоре приспособились к их системе подводного наблюдения и стали регулярно прорывать тот же Фареро-исландский противолодочный рубеж, следуя по маршруту под каким-либо гражданским судном. В результате шумы надводного и подводного кораблей сливались, вследствие чего субмарина становилась акустически малозаметной. Позже проницательный ум и флотская выдумка подводников сделали этот маневр еще проще. Над «штатовскими» гидрофонами располагались «на дежурство» одно или несколько старых судов, которые периодически с грохотом начинали проворачивать главные двигатели, гонять компрессоры, опреснители, мотопомпы и насосы, создавая при этом невероятно много шума. Именно в такие моменты советские, а позже и российские атомоходы проскакивали опасную зону и следовали к восточному побережью объегоренного противника.

И сейчас, находясь на гремящей, дребезжащей и вибрирующей палубе речного суденышка, Андрей почему-то подумал: «Ей-богу, если бы «Вихрь» был водоизмещением побольше да чуток помоложе, то, наверное, запросто бы справился в той ситуации с созданием отвлекающих шумовых помех. Как пить дать, справился бы…»

18

«Мы с тобой одной крови…»

– Ты кто такой будешь? – когда суденышко вошло в более просторную акваторию городского водохранилища, именуемого за неимением лучшего «морем», задал вопрос капитан.

– Бывший моряк, уволен в запас, ищу работу, – запросто ответил Андрей.

– Бывших моряков не бывает, – отрезал капитан. – А за что уволили? Небось, за водку и за баб?

– Да нет, списали по болезни. Сказали, что по здоровью не подхожу.

– Эти суки так могут сказать, – согласился речник, погрозив предполагаемым «сукам» куда-то вдаль огромным кулаком.

– Так возьмете или нет? – задал конкретный вопрос Андрей.

– Если согласишься поработать палубным матросом, то можешь с сегодняшнего дня приступать. Людей в команде у меня мало, каждый выполняет по две-три обязанности. Вот и ты будешь в одном лице и матросом, и боцманом, и моим помощником по снабжению. Но я гляжу, ты из подводных будешь? – Капитан ткнул толстым пальцем в предплечье Андрея, где красовалась татуировка символа подплава – дельфин, под которым читалась надпись «Подводные силы Северного флота». – Наверное, и звания офицерского…

– Да, я капитан 2 ранга… запаса. Служил на лодке. Но это не имеет никакого значения.

– Так уж и никакого? – заулыбался капитан. – Я, к примеру, старший мичман запаса, а теперь буду тобой командовать. Тебе ж это, наверное, не в жилу… Ну ладно, шучу я, ребят с подплава уважаю, хотя там не служил. Сам я из катерников. Мы с тобой профессиональные моряки, а стало быть, все равно одной крови. Айда с командой познакомлю…

Команда «Вихря» состояла из четырех человек. Капитана все уважительно звали Михалычем и, несмотря на приятельские отношения, быстро и четко выполняли его распоряжения. Михалыч не шутил, когда говорил Андрею, что на судне каждый человек выполняет много смежных обязанностей. Сам капитан был штурманом, рулевым и сигнальщиком в одном лице. К тому же Михалыч возложил на себя обязанности начальника радиосвязи и каждый раз перед отходом от причала начинал виртуозно переговариваться с береговыми постами в эфире. Вторым лицом на судне считался механик по фамилии Петрусяк – человек малоразговорчивый и вечно заляпанный пятнами солярки, бензина, тавота и прочей механической дребедени. Однако свое механическое дело Петрусяк знал отлично и мог по шуму работающего двигателя моментально определить любые неполадки в «сердце» корабля. Механик степенно заявил Андрею, мол, все, что находится под палубой судна, является его заведованием, и Андрей, от греха подальше, не должен там ни к чему прикасаться, дабы не сломать. Кроме того, Петрусяк был одиноким человеком и, хотя имел городскую квартиру, предпочитал неделями просиживать среди любимого им «железа». Третьим членом экипажа была кок – молодая, чрезмерно разговорчивая и грудастая Зиночка, зыркнувшая в момент знакомства на Андрея своими карими глазками и весело определившая: «Опять новый матрос? Наверное, тоже скоро сбежит!» Михалыч тут же цыкнул на болтушку, мол, типун тебе на язык, лучше разбирайся со своими кастрюлями, а позже объяснил Андрею, что имела в виду судовая повариха.

На должности палубного матроса до Андрея перебывало много народу. Как правило, это были либо слабодисциплинированные зеленые сопляки, либо наоборот – пожилые и сильно пьющие отставной козы барабанщики. И те, и другие потому долго на судне не задерживались.

– Смотри, любуйся, как твой предшественник умудрился палубу засрать! – лютовал капитан, показывая Андрею заляпанные краской выгородки, заржавевшие вьюшки, позеленевшую медь и облупившуюся от шаровой краски надстройку. – Я ему, гаду, хотел глаз на жопу натянуть за эти безобразия, а потом просто взял и уволил. Подлюка! Алкаш проклятый! Даже людей нельзя на борт пригласить, вмиг засмеют!

Верхняя палуба действительно нуждалась в усиленной приборке, удалении ржавчины, обработке суриком и покраске. Поскольку «Вихрь» считался прогулочным судном, то свои круизы по близлежащим рекам и водохранилищу он осуществлял по выходным. В будние дни судно обычно простаивало у причала и команда проводила мелкие палубные работы, солидно называющиеся, как и на больших кораблях, планово-предупредительным ремонтом. Истосковавшийся по любой корабельной работе, Андрей рьяно взялся за дело. Пять дней он не сходил с борта: работал скребком, сдирал старую облупившуюся краску, расхаживал и смазывал вращающиеся части механизмов, а потом двое суток драил медь и освежал металл краской. По мере того, как верхняя палуба стала приобретать ухоженный вид, сперва ироничные взгляды остальных членов команды постепенно превратились в заинтересованные, а затем и вовсе в восторженные.

– Андрей, ну ты и силен работать! – одобрительно оценил Михалыч результаты перемен. – За двадцать последних лет я впервые вижу такого жадного до работы мужика!

Больше всего капитана впечатлили брезентовые отвесы на трапе, на которых готическим шрифтом Андрей изобразил: «Прогулочное Судно «Вихрь». Михалыч долго ходил возле трапа, крякал от удовольствия и довольно пыхтел, а вечером, перед тем как сойти на берег, собрал все свои малочисленные «штыки» в кают-компании на «междусобойчик», наскоро накрытый Зиночкой, поднял рюмку и обозначил тост:

– Значицца так, голуби мои сизокрылые. Андрюха показал себя настоящим моряком и мужиком слова. За него и выпьем и будем таперича считать его полноправным членом команды прогулочного судна «Вихрь». Ну, будем здравы…

По тому, как запросто ему улыбнулся малоразговорчивый Петрусяк, как игриво закатила глаза грудастая Зиночка, Андрей понял: отныне отношение к нему будет совсем иным и из чужака он превратился в своего.

– Есть новость, – после того как выпили, закусили и закурили, объявил капитан. – Поступил заказ: в субботу «Вихрь» зафрахтован на всю ночь. У богатых какой-то праздник: не то годовщина создания фирмы, не то очередная тусовка. Короче, не наше дело. Главное – будут платить! Мне по этому поводу уже звонил Павел Николаевич и передавал просьбу самого Василия Васильевича.

Позже, направляясь к метро, Андрей поинтересовался у идущей рядом и не перестававшей всю дорогу болтать подвыпившей Зиночки, кто такие Василий Васильевич и Павел Николаевич.

– Василий Васильевич – какая-то важная шишка в правительстве, а Павел Николаевич – что-то наподобие начальника его охраны и порученца. Но мужчина серьезный. Человек пятнадцать – двадцать под ним ходят. Он у них центровой. Эти парни каждый месяц у нас здесь «бордельеро» устраивают, называют «корпоративной вечеринкой». Напьются, а потом начинают своих девок трахать. Я после этого три дня каюты отмываю и презервативы выбрасываю. Но Михалыч говорит, нам выгодно их катать. После каждого такого круиза они «зеленью» отстегивают каждому из нас. Если хочешь знать мое мнение, то лично я думаю, что и тот и другой – бандюки. Только один строит из себя важного государственного деятеля, а другой тайно ему дорогу наверх расчищает.

Выйдя из метро, Зиночка демонстративно поправила грудь и спросила в лоб:

– Ну что, мастер внезапного подводного удара, моряки баб любят? Или все поголовно в своей лодке импотентами стали? Банкет продолжать будем? Или как?

– Или как! Зина, без обид, давай в другой раз, сегодня у меня дела.

Зинка недовольно поджала губки, развернулась и, виляя упитанной округлой «кормой», побрела на остановку. Специально, чтобы слышал Андрей, она пропела: «Я не такая, я жду трамвая!»

«Что с нее взять, – подумал Андрей. – Баба, она и в Африке баба!»

19

Крысёныш

У Василия Васильевича Абражевича кабинет был скромным, но дела он вершил большие. Ему не было еще и сорока – крупноголовый, кареглазый крепыш, немного тучный, но с ласковой улыбкой, которую наивные люди нередко принимали за проявление доброго нрава. На самом деле улыбка ничего не означала и могла свидетельствовать единственно лишь об отменном аппетите и бесперебойной работе кишечника.

В управленческие структуры Абражевич внедрился в пенном хвосте местных лидеров, стоявших у истоков преднамеренного развала Советского Союза в начале 90-х, но вовремя скумекал, что повсеместное обнищания и растущее недовольство народа обязательно сметет первую постсоветскую власть. Так оно и вышло, но ушлый карьерист к тому времени не стушевался и сумел переместить себя под крылышко МИДа, заняв поначалу неброскую должностишку помощника советника по коммерческим связям. Среди бывших коллег не сразу хватились улыбчивого отрока, в прежние времена – секретаря одного из райкомов. Многие из старых приятелей в ту пору напоминали мальковую стаю пираний, которую взращивали для какого-то опыта в ведре, а потом случайно выплеснули в живой водоем. В светлой, тихой воде мальки так буйно резвились, с таким азартом и жадностью пожирали всякую мимо плывущую живность, включая иной раз и крупную рыбеху, что и себя подчас не жалели, лопаясь от обжорства. В результате в начале 90-х все пространство небольшой страны, словно по мановению волшебной палочки, покрылось, как ядовитой пленкой, ошметками мальков и непереваренных, недоразгрызенных существ непонятного вида и происхождения, коих пресса, тоже захваченная мальками, именовала единым словом «совки».

Абражевич не поддался общей тенденции, не втянулся в веселый, соблазнительный процесс передела собственности. Тому было несколько причин. Во-первых, Василий Васильевич был умен и осторожен и с юных лет подозрительно относился к тому, что вроде бы само лезло в рот. Во-вторых, вырос он отнюдь не в партийном инкубаторе с теплым обогревом, где до выпада в живую воду обреталась поголовно вся пиранья поросль. В-третьих, хорошо знал и помнил, чем закончился бешеный поход хунвейбинов в Китае.

Его родители были обыкновенными советскими тружениками, причем с уклоном к социальному мазохизму. Оба работали в «закрытом ящике», дружно верили в объявленный еще Хрущевым коммунизм и радовались каждой малой житейской удаче – новому холодильнику, купленному в кредит, полученным от предприятия шести соткам, бесплатной путевке в санаторий по линии профсоюзов, как нищий радуется обнаруженной в мусорном баке золотой монетке. Вдобавок отец сильно закладывал за воротник, пьяный становился свиреп и непредсказуем и метелил для вразумления своего отпрыска широким солдатским ремнем за любую оплошность. Так продолжалось до тех пор, пока повзрослевший до срока Василий, отличник и комсомольский активист, не подсыпал однажды отцу в питье крысиного яда, отчего Абражевича-старшего на два месяца скрючило диковинным параличом.

Об этом случае, когда пришлось переступить через родственные узы и огрызнуться, Василий Васильевич не мог вспоминать без смеха. У отца намертво заклинило шею, а туловище, руки, плечи, напротив, приобрели какую-то неукротимую верткость. Забавно было глядеть, как за столом он раз за разом проносил мимо уха полную ложку. Оклемавшись, отец кардинально изменился: стал молчаливым, боялся лишний раз взглянуть на сына, видать, все понял. Впоследствии, уже после развала Союза, Василий определил отца в хороший, обеспеченный всем необходимым дом для престарелых, где старый пьяница в конце концов удавился тем самым ремнем, которым в молодости лупцевал сына. Отец оставил ему письмо, где значилось только одна фраза: «Что б ты сдох, крысёныш!»

Запоздало осмысливая свои непростые взаимоотношения с отцом, Василий Васильевич пришел к выводу, что не иначе как по соизволению Божьему в их личной судьбе сбылось гениальное философское пророчество, высказанное одним из умнейших демократических мальков того периода: только когда старики вымрут, новые поколения смогут зажить по-человечески.

Главная удача ждала его впереди. На торжественных мероприятиях по случаю безоговорочной победы нового, молодого и повально поддерживаемого народом президента, куда Василий Васильевич был зван больше по ошибке, нежели по необходимости, его заметил бывший коллега по комсомолу и нынешний преданный соратник победителя выборов. Обнялись, поздравили друг друга с победой и разошлись в разные стороны. Эти объятия и дежурные фразы кем надо были услышали и по-своему осмыслены. Уже через неделю Василий Васильевич сидел в отдельном кабинете (этом самом), где на двери рядом с его фамилией значилась какая-то странная должность, не упоминавшаяся больше нигде: советник, координатор, консультант по связям.

* * *

Нынешнее утро началось у Василия Васильевича нескладно. Несуразность была в том, что он худо помнил, как закончился вчерашний вечер, а это случалось с ним крайне редко. Похоже, предвыборная кампания по завоеванию депутатского мандата и кресла его же и доконает. Конечно, от организационных вопросов и предвыборной агитации никуда не денешься, но все эти рекламные шоу, плановые и внезапные пирушки, тайные вечери и прочие заигрывания с народом колотили, точно молотом, по его наследственно вялой печени. Крутился ужом, отлынивал, где мог, но куда там! Испокон веков очки в политике набирают через собутыльников на а-ля фуршетах либо через тюремную решетку. Человеческие сердца покупают не рублем, а состраданием и ощущением того, что твой избранник такой же простой мужик, как и ты сам.

Василий Васильевич сладко потянулся, открыл глаза и… обомлел. Рядом в постели валялась какая-то незнакомая голая девка. Стыдоба-то какая! А если жена увидит? Однако быстро вспомнил, что жена Валюшка с дочкой накануне улетели в отпуск на Кипр.

Пока отмокал в ванной, вспоминал, что сегодня суббота и никаких важных мероприятий вроде бы нет. Кроме одного, вечернего: предвыборного выступления перед деятелями отечественного искусства. Он избегал публичных спичей, при большом скоплении народа всегда чувствовал себя неуверенно: позвоночник сигналил о повышенной опасности, да и нужные слова, интонация давались с напрягом, но ничего не поделаешь. Как говорится, взялся за гуж…

Сейчас такой исторический период, что нельзя пренебрегать депутатской ксивой. И не глупее его люди без этого моментально «сгорали синим пламенем». Депутатство – хорошая страховка, которая при любом раскладе дает возможность маневра. Этакий запасной черный ход на случай внезапного окружения. Так что придется немного попотеть.

Похмельная тревога не утихала. С пакетом ледяного молока из холодильника подошел к окну и выглянул из-за шторы. Машина с охраной на месте. Павел Николаевич побеспокоился, молодец мужик. Но близко подпускать его нельзя. А посвящать в сокровенные тайны тем более. Абражевич для него – бог и царь. И пусть тот знает свое место. Уголовник! Вчерашние пешки, не успев заблаговременно пролезть в дамки, так и прут нынче из всех щелей. Дай, дай, дай! На-кося! Выкуси!

На кухню выползла красивая незнакомая девица, небрежно завернутая в махровое полотенце. Абражевич уставился на нее с тупым чувством узнавания:

– Ты еще здесь? Как ты вообще здесь оказалась?

– Василек! – прощебетала порочное создание. – Какой ты с утра неприветливый! Налей поскорей своей девочке водочки, а то трубы горят!

«Хороша стерва, – подумал Абражевич. – Груди торчат, как пушечные ядра, фотомодель, что ли?»

Достал из холодильника початую бутылку «Немиров», поставил на стол.

– Ты кто, говори?!

– Василек, родной, да мы же с тобой всю ночь любовью занимались. Неужто не помнишь?

– Врешь ты все, – укорил Абражевич проститутку, – неприлично для девушки обманывать. Я в таком состоянии, как вчера, мизинец до носа не дотянул бы.

Красотка жеманно закатила томные глаза к потолку:

– Василек, да ты сам не знаешь, какой ты супермен. Три раза! И рвался в четвертый, но уснул – вот те крест святой! У меня таких мужиков отродясь не было.

Польщенный Абражевич присел к столу:

– Ты хоть не заразная?

– Обижаете, сэр!

– Имя?

– Алеся Брониславовна, с вашего дозволения.

«Ну ничего, – подумал Абражевич, – кажется, нормальная телка, не оторва».

– Налейка мне, Лесенька, глоточек.

Опохмелились по-доброму: девица – полной чашкой, а Абражевич – десятью граммульками. С утра водка – что третья мировая война! Поболтал с девицей и восполнил вчерашний провал в памяти. Оказывается, Алесю он подцепил около полуночи в престижном шалмане в Старом городе, но был уже сильно бухой. В шалман закатился в одиночку, только с тремя «бычарами». Эти трое их сюда и доставили. Сама по себе Алеся была элитной проституткой, но, собрав немного денег, собиралась оставить это занятие. Успела закончить институт иностранных языков, именуемый нынче лингвистическим университетом, работала в школе преподавателем, но разве на эти деньги достойно прожить можно? Вот и пошла на приработок, затем втянулась. Очень хочет «завязать», остановиться, и в этом ей Василий Васильевич обещал вчера помочь.

– Я тебе обещал помочь? – изумился Абражевич.

– Обещал. Сказал, ты позвонишь и все вопросы вмиг решатся, – осторожно принялась брать быка за рога девица, наливая по второй.

– Кому позвонить? – немного занервничал Василий Васильевич.

– Как кому, Василек? Насчет визы в Штаты. Сказал, раз плюнуть, через три дня будет.

– Ну, ладно. Это потом. Будет тебе виза.

Водка приятно оживила желудок, и Абражевич, разомлев, принялся обдумывать: уж не завалить ли Алесю еще разок, так сказать, «на утреннюю зорьку»? Но телефонный звонок вывел его из размышлений. Звонил Павел Николаевич и нахально набивался на аудиенцию.

«Эти урки обнаглели вконец, – подумал Василий Васильевич. – Чуть приблизишь, сразу считают себя ровней и лезут чуть ли не в друзья». О том, что Павел сидел, Абражевич знал. Бывший зэк внешне оставлял приятное впечатление. Был обходительным, мог умно и к месту вставить реплику, но тюремное прошлое давало о себе знать. Такой человек способен на серьезные вещи, вплоть до «мокрухи», считал Абражевич. С Павлом они познакомились лет семь назад, когда тот пришел к нему в рабочий кабинет за какой-то подписью и намекнул, что размеры его благодарности не будут иметь зримых границ. Абражевич поломался для важности, но бумагу подписал. Павел быстро положил ему на стол конверт и тотчас ушел. В конверте оказалось пять тысяч баксов. В следующий раз гонорар Василия Васильевича увеличился вдвое, а еще через полтора месяца – впятеро.

После этого Павел пригласил его в ресторан и вежливо предложил совместное дело. От Абражевича требовалось только организовывать нужные подписи высокопоставленных лиц, за что он будет получать солидные суммы. Ударили по рукам. Но деятельная и ушлая натура Василия Васильевича не могла довольствоваться вторыми ролями, и он, поджидая своего часа, принялся кумекать, как из пешек выйти в дамки. Не хватало еще, чтобы он, умный и зубастый чиновник, периодически служил уркам в качестве «туалетной бумаги» и получал жалкие подачки. А о том, что Павел Николаевич – директор какой-то невзрачной фирмы, созданной и задуманной больше для прикрытия, – руководит серьезным бизнесом, связанным с нелегальными поставками дорогостоящего сырья и цветных металлов за границу, он не сомневался.

И время Абражевича наступило. Пять лет назад у Павла Николаевича наметились очень серьезные проблемы с правоохранительными органами. Половину его сподвижников отправили за решетку, ему самому грозил немалый срок. Он не пришел, а приполз к Василию Васильевичу домой и взмолил о помощи.

Абражевич выпендривался и наслаждался триумфом около часа, затем заставил подельника письменно изложить подробную историю его деятельности и, спрятав ее в сейф, как гарантию личной безопасности, определил условия дальнейшей игры.

– Ты, Павлик, сегодня же оформляешь соучредителем своей фирмочки моего человека. С этой минуты мы с тобой партнеры. Мне 60 %, тебе – 40. Если не согласен на такие условия, отправляйся на нары…

Бывшему уголовнику деваться было некуда. Сверкнув глазами, он согласился. Постепенно Абражевич так сумел организовать дело, что, продолжая оставаться незаметным, как тот счетовод Корейко в «Золотом теленке», получал солидные барыши от сделок. Напротив, Павел Николаевич превратился в козла отпущения и по совместительству в начальника охраны. Предприятие разрасталось, пополнялось новыми лицами, а умело организованная Абражевичем система противовесов заставляла каждого участника преступного сообщества не только отвечать за свой участок, но и побаиваться остальных. Один Василий Васильевич ни за что конкретно не отвечал, но доходов от предприятия получал больше других.

Выпроводив девку, которая ради обещанной визы успела его еще раз обслужить в условиях кухонного опохмеления на французский манер, Василий Васильевич принялся ждать намеченной встречи. Через полчаса в дверь позвонили. Пропустив в комнату партнера по нелегальному, но такому прибыльному бизнесу, Василий Васильевич, усаживаясь в кресло, недовольно напомнил тому ранее установленное правило, что в его дом никто не должен приходить без приглашения.

– Только в крайнем случае, как тогда, помнишь? – словно ненароком напомнил он Павлу Николаевичу о его спасении от очередного тюремного срока и произошедшей смене власти в преступной группировке.

– Помню, но сейчас именно такой случай.

– Договаривай, – потребовал будущий депутат.

– Было уже несколько предложений от западных партнеров… Сумасшедшая прибыль… Я сказал, что посоветуюсь с паханом…

– Я тебе не пахан, и оставь, пожалуйста, свои блатные выражения, – больше для проформы возмутился Василий Васильевич, которому было приятно, что его безоговорочно считают тузом в этой сложной игре. – Говори яснее, не мямли…

– Короче, так. У нас канал уже налажен и ни разу сбоя не давал. Немцы это учитывают и предлагают, чтобы мы по нему переправляли к ним товар с юга. Вначале несколько пробных партий, пока не убедимся, что все путем.

– Что там? Наркота? Я же говорил, что связываться с оружием и наркотиками не хочу! – вспылил Абражевич.

– Мы к их товару никакого отношения не будем иметь. Готовим к отправке вагон, их человек привозит товар и вместе с нашим курьером его сопровождает. Если что, мы в стороне: не знали, недосмотрели, сами возмущены и т. д. Небольшой риск, конечно, есть. Зато наши с вами гонорары увеличатся на три, а то и на четыре нуля.

Абражевич задумался. Деньги, конечно, огромные, да и риск немалый. Павел прав, он лично организовал все так, что Ильич со своими большевиками, будь они все живы, позавидовали бы их конспирации. Но надо быть начеку, предпринять кое-какие меры подстраховки.

– Значит так, западным партнерам передашь, что мы сделаем пару пробных транзитов и после этого определимся, как нам поступить. Но за пробные рейсы оплата двойная, так как риск большой. А ты пока ищи человека. Надежного человека, чтоб не из твоих идиотов-мордоворотов, но использовать его будем вслепую. Попробуем, если пойдет, поработаем. Если нет – бросим…

20

«Кто девочку угощает, тот ее и танцует!»

С самого утра в субботу Андрей подошел к Михалычу и поинтересовался, что надо приготовить для вечернего «мероприятия» с гостями.

– Кошелек! – засмеялся капитан. – Ничего мы не готовим, они за все платят, кому положено, а те все, что нужно, сами организуют. Мы же выступаем в роли извозчиков. Твоя задача заключается только в одном: если кто из гостей нажрется до поросячьего визга и в отключке попробует выпасть за борт, ты его вежливо в каюту проводишь. Хотя эту сволочь, по большому счету, надобно «вежливо» ОМОНом воспитывать. Короче, сам все увидишь.

Михалыч знал, о чем говорил. Уже после обеда к причалу подкатило несколько крутых иномарок и две «Газели». Прямо на юте «Вихря» обслуга принялась разворачивать огромный прозрачный тент, крепить и развешивать его на специально привезенных стойках над кормовой частью палубы. Затем дело дошло до воздушных шаров и цветных гирлянд. После этого из другой машины вышли официанты и принялись расставлять и сервировать столы. Андрею было неловко наблюдать, как прогулочный катер из плавсредства медленно превращается в новогоднюю елку, поэтому он поднялся в ходовую рубку к Михалычу. Тот, взглянув в глаза палубному матросу, все понял:

– Не майся, Андрюха, и не переживай. Мне самому вначале все эти круизы и пьяные оргии казались дикими. На флоте как принято считать? Любой праздник или посещение корабля для экипажа, как та свадьба для лошади – голова в цветах, а задница в мыле! Потом привык и стал ко всему относиться философски. Ты вот что, сходи на ют и все наше аварийно-спасательное имущество в румпельное отделение спрячь. На всякий случай, чтобы гости по пьяному делу его за борт не повыбрасывали или сами не покалечились. Знаешь, как хохлы говорят: «Тиха украинская ночь, но сало лучше перепрятать!» А потом приходи сюда, вместо рулевого пойдешь.

Андрей спустился на ют. До намеченного отхода оставалось около получаса. На причале уже было много иномарок, из которых вылезали плотные и накачанные парни в костюмах и при галстуках. Откуда-то появился микроавтобус, из которого вывалилась целая дюжина смеющихся девок в вечерних платьях с большими декольте. Гости поднимались по сходне на борт, но к столам не подходили. Чувствовалось, что ожидается приезд кого-то еще и тот, безусловно, самый старший. Андрея мало интересовали все эти игры «в крутых», и он, снова поднявшись в ходовую рубку, с удовольствием сжал в ладонях штурвал. Когда старший из гостей оказался на борту, капитан, все это время наблюдавший за ситуацией на юте стоя на мостике у правого репитера, громко и важно рыкнул по «Каштану» Петрусяку: «Механик, заводи!»

Андрей первый раз в жизни был за рулевого на судах такого неприглядного, по сравнению с атомоходами, класса. В то же время оказалось, что удерживать судно на фарватере реки намного сложнее, чем на море. Прошло несколько минут, пока Андрей приноровился к этой нелегкой науке. За это непродолжительное время он не раз слышал в свой адрес от Михалыча сочные выражения:

– Прямо держи, мать твою так-то… Два градуса вправо по компасу, вправо, я тебе говорю, замком по морде…

Когда вышли на чистую воду и легли на рекомендованный курс, Михалыч, уже успокоившись, похвалил:

– Молоток, по большому счету мы с тобой лихо маневрировали. Ты с первого раза врубился в ситуацию. Тут, сам понимаешь, сноровка нужна. Дрейф и течение на реке не то, что на море.

– Михалыч, как ты меня обозвал? – улыбнулся Андрей. – Чем «по морде-то»?

– Все вас учить надо, салаг молодых, не хрена не знаете истории Отечества, – важно прошамкал капитан, – «замком по морде» – это при большевиках была такая официальная должность: заместитель командующего по морским делам – сокращенно, значит, замком по морде…

* * *

Встали на якорь в небольшой бухточке. Пока суд да дело, на юте начали раздаваться все усиливающиеся возгласы и смех.

– Все, хана! Нажрались, окаянные, – безошибочно определил капитан. – Теперь за ними нужен глаз да глаз! А куда это наша Клеопатра намылилась? Зинка, мать твою, назад! Куда тебя понесло, шельма!

Слегка «принявшей на грудь» Зинаиде, очевидно надоело прозябать на камбузе среди кастрюль, и она, обрядившись в короткую красную юбчонку с замком-молнией впереди, именуемую в народе «мужчинам некогда», и прихватив для важности какой-то поднос с выпечкой собственного производства, полным ходом нацелилась на веселившийся ют. Как и следовало ожидать, ее выдающаяся грудь и мощный зад в кумачовой обтягивающей юбке сразу же привлекли внимание подвыпивших «быков». Зинке тут же преподнесли огромный бокал красного вина, который она лихо осушила. Затем еще и еще. После того, как повариха набралась, она пожелала было незаметно улизнуть. Но не тут-то было! Пьяные «быки» и не думали ее отпускать. Один из них уже обхватил визжащую Зинку за талию и поволок в укромное место. Заподозрив неладное, женщина принялась вырываться и звать на помощь, но в ответ раздавались лишь сальные шутки и дикий хохот подвыпившей компании.

– Вот дура, – в сердцах изрек Михалыч, наблюдая с мостика ситуацию, – за что боролась, на то и напоролась! Постой, Андрей, ты куда? Не вмешивайся! Я приказываю, не вмешивайся…

Но было уже поздно. Андрей спустился по трапу из ходовой рубки и уже шел по шкафуту в направлении орущей Зинки. В эту минуту он ясно понимал, что повариха для него, в сущности, никто, так, сослуживица, не более. Но не оказать помощи человеку, попавшему в переплет, пусть даже по своей бабьей глупости, он не мог. Промолчать и сделать вид, что ты ничего не слышал и не видел, конечно, можно. Однако он перестал бы себя уважать. Сейчас, когда он встрянет, все «быки», конечно, на него навалятся и будут дружно месить, но это не главное, это пустяки. Андрей знал точно: с покалеченной и разбитой в кровь физиономией и сломанными ребрами жить можно. А вот с чувством вины от ощущения своей подленькой и откровенной трусости – у него вряд ли получится.

Метра за два до «быка», который уже расстегнул Зинкину кофту и принялся сдирать юбку, Андрей негромко, но четко произнес:

– Слышь, парень, отпусти ее. Не надо наглеть.

К нему повернулось лицо, на котором кроме отсутствия интеллекта явно проступала печать недоумения, а слабо послушный от изрядной доли спиртного язык ворочался с трудом.

– Ты, чё, пацан, забурел вконец? Кто девочку угощает, тот ее и танцует! Да я тебя щас…

Мощный кулак, описав полукруг, должен был точно угодить «непонятливому пацану» в левый висок. Но Андрей быстро пригнулся и, ощутив поток воздуха над головой, резко двинул с левой раскрывшемуся «быку» в солнечное сплетение. От неожиданности тот громко икнул и, скрючившись, повалился на палубу. Вокруг сразу же раздались крики: «Братва, Фому завалили!» – и к Андрею, побросав своих пассий и угрожающе размахивая кулаками, одновременно направилось с полдюжины парней. Он только успел бросить рыдающей Зинке:

– Вали отсюда, подруга. Ты все, что могла, уже организовала. Уноси ноги…

Два раза повторять поварихе не пришлось – в два скачка та оказалась на мостике рядом с Михалычем, а Андрей – один на один с разъяренными врагами. Пьяная толпа если не убила бы, то наверняка сделала из него калеку, но, когда до кровавой разборки оставались считаные мгновенья, резкий командный окрик заставил всех замереть на месте:

– Стоять! Я сказал, всем стоять на месте!

Окружившие Андрея нехотя подчинились. Андрей оглянулся в сторону голоса. Прямо на него шел тот, кто и запретил всем этим «быкам» что-либо предпринимать. Он мог себе это позволить, так как толпа признавала в нем центрового и украдкой даже побаивалась. Человек улыбался и скорее прокричал, нежели проговорил:

– Андрюха, это ты? Что, братан, не узнаешь старых друзей?

Весь мир в мгновение ока перевернулся. Этот нахальный и такой знакомый голос было невозможно не узнать. И немудрено: приятелей и товарищей у Андрея в жизни было немало, а друзей всего двое. И один из них – Пашка Антонов, когда-то с треском изгнанный из училища за липовую «связь с иностранцами», – сейчас, улыбаясь, шел к нему. Теперь, когда Серого больше нет, Пашка остался единственным, кого Андрей может по-прежнему назвать другом и пойти ради него на все. Но Пашка – верный дружбан – остался в той далекой, романтичной, незабываемой и молодой жизни. А в теперешней – Павел Николаевич Антонов слыл далеко не последним человеком в криминальном мире родного города, и упоминание одного его имени, за которым стоял не один десяток мускулистых и отчаянных парней, вселяло раболепие и ужас на окружающих.

Обнялись и с минуту стояли молча среди недоумевающей толпы, лишь изредка похлопывая один другого по плечу.

– Пашка, куда же ты пропал, скотина беспамятная, – шептал Андрей.

– Андрюха, а я знал, что мы обязательно встретимся, – как всегда, нахально и самоуверенно улыбаясь, в ответ шептал тот. – Ни на минуту в этом не сомневался.

* * *

Родина никого не забудет, но ничего и не простит. В этом Павел Антонов убеждался не раз. Отчислив его из училища по надуманной причине – связь с иностранцами, компетентные органы не оставили без внимания своего «клиента» и на Дальнем Востоке. Дослужив месяца три в какой-то береговой части, Антонов уволился и решил поступать в мореходку. Его не допустили даже к экзаменам, не объяснив истинных причин. Тогда Пашка решил устроиться матросом на рыболовное судно, занимавшееся промышленным ловом крабов, и снова получил беспричинный отказ.

Парень он был неглупый и смекнул, что лбом стену не прошибить, а виновник всех его неудач – старший оперуполномоченный особого отдела училища – слов на ветер не бросает. Чтобы немного осмотреться и выбрать себе поле деятельности, Пашка устроился охранником на центральном рынке Владивостока. Коммуникабельный сердцеед с ходу завоевал славу первого донжуана окрестностей и обзавелся уймой полезных знакомых. Одна тридцатитрехлетняя особа, которой Антонов, как в той рекламе про «Баунти», сумел доставить райское наслаждение, через своего брата – владивостокского бандюка – пристроила Пашку к зарождающемуся дальневосточному рэкету. И пошло, и поехало…

Пашка два раза тянул срок, а на зоне сумел познакомиться с серьезными людьми. Они после совместной отсидки о нем не забыли и пристроили в бригаду, контролировавшую торговый порт в Находке. У Пашки появилось много шальных денег, щедро расходившихся на бурные застолья и дорогих баб. Когда же наступил очередной передел собственности и смена «крышующих» группировок, Антонов понял: в этой ситуации схлопотать пулю в бесшабашную голову намного проще, чем считает большинство его коллег по опасному бизнесу. Когда же «бригадира» находкинской братвы конкуренты отправили к праотцам, решение созрело моментально – уезжать на родину и там, пока в кармане еще водились бабки, искать себе место под солнцем.

Оказавшись в родных пенатах, Пашка поначалу с месяц присматривался и прикидывал, чем бы заняться. Затем создал небольшую фирму и принялся скупать и перепродавать за границу металлический лом. Неразбериха и нищета начала 90-х для его предприятия были на руку, и фирма процветала. В помощники он набрал крепких молодых парней, которые хотя и числились курьерами, охранниками, водителями, рекламными агентами и провайдерами, получали зарплату в конвертах не меньше иного академика и были преданы своему благодетелю до гробовой доски. Но правовая и экономическая ситуации в стране быстро менялись, и теперь уже ему самому требовалась «крыша» из числа сильных мира сего. И этой крышей стал алчный и хитрющий Абражевич…

* * *

Уже через три часа они сидели в лучшем ночном ресторане города и не могли наговориться. После объятий и первых скупых эмоций на палубе прогулочного судна Пашка сразу же приказал Михалычу:

– Поворачивай назад, отец, идем в город, банкет заканчивается. Если быстро доберемся, плачу двойную цену!

Михалыч постарался на славу. «Вихрь» пришвартовался у причала, по прикидкам Андрея, минут на двадцать раньше расчетного времени. Отставной мичман схитрил и в двух случаях не стал придерживаться рекомендованного курса, срезав приличный кусок пути. Перед тем как сесть в Пашкин навороченный джип, Андрей подошел к капитану и пожал ему руку:

– Михалыч, спасибо тебе за все.

– Тебе тоже, сынок, попутного ветра. Я чувствовал, что ты тут долго не задержишься. Ты птица большого полета, но никак не думал, что все произойдет так быстро.

– А я и не собираюсь пока увольняться, – начал было говорить Андрей, но подошел Павел Николаевич и протянул капитану деньги.

– Вот, как и обещал, тут двойной тариф. Хотя ты, старый плут, нарушил и МППСС (Международные правила предупреждения столкновения судов. – АВТ.), и рекомендованную скорость и… Короче, всё нарушил, но я тебе за это благодарен. А еще тебе спасибо, что взял на работу моего друга, иначе мы бы с ним не встретились сегодня. Работа у него теперь будет другая… Высокооплачиваемая…

Об этой самой высокооплачиваемой работе Пашка вновь заговорил, когда Андрей рассказал ему о своих злоключениях, а угодливый официант принялся откупоривать очередную бутылку дорогого «Хеннеси».

– Андрюха, давай Серого помянем. Царство ему небесное и вечная память. Завтра положим на банковский счет его сына пять штук зеленых, чтобы к совершеннолетию у пацана уже была кругленькая сумма. У его отца были и есть друзья, – заплетающимся языком выговаривал Пашка свой замысел, а затем внезапно пожаловался: – Значит, оба моих друга получили по ордену, а я, сукин сын, два тюремных срока… Я горжусь вами, а вы мной гордитесь? Кому нужен уголовник? Только друзьям и проституткам…

– Павел, что ты несешь? Больше не пей!

– Как это – не пей? Я столько лет ждал встречи с другом, а он мне говорит: «Ты больше не пей!» Андрюшка, дорогой ты мой, теперь все будет хорошо. Мы с тобой всех скотов, кто нам дорогу перейдет, в расход пустим! Да мы с тобой… – Пашка с трудом искал нужные слова. – С этого дня мы работаем вместе!

– А что за работа? Я с криминалом связывать не буду. Только по закону. Хочу, чтобы ты это знал с самого начала.

– Фуфло все твои законы! Кто сильный и умный, тот и побеждает! Нас объяб…, нет, нас абъёб…, короче, обманывают, а мы им за это еще и спасибо должны говорить. Хрен им всем моржовый! – хорохорился Пашка. – Ладно, завтра поговорим, а сегодня будем праздновать нашу встречу.

Праздновали они долго. Когда Андрей вышел ненадолго освежиться, Павел Николаевич достал мобильник и сделал звонок Василию Васильевичу Абражевичу, который был крайне раздосадован, что его потревожили ночью.

– Ты с ума сошел, ночь на дворе, – высказал он недовольство, но, услышав сообщение, изменил тон. – Говоришь, надежного человека нашел? Хорошо, в нашем деле подводники-орденоносцы тоже пригодятся, однако и его не мешает проверить. Что значит: ты за него ручаешься? Обязательно надо проверить. Поручи это сделать Семену. Утром позвонишь ему и передашь, чтобы он занялся этим парнем.

Когда Андрей снова оказался за столом, Пашка многозначительно изрек:

– Сейчас мой водитель отвезет тебя домой. Выспишься, а завтра встречаемся в восемь. Пойдем в уютное местечко, где я тебя познакомлю с очаровательной девушкой. Андрюха, поверь, это то, что тебе надо! Уж я в этом разбираюсь! Да ты и сам об этом знаешь! А там – как карта ляжет, как говорится, кто девушку угощает, тот ее и танцует!

Странно, подумал Андрей, за короткий промежуток времени он уже второй раз слышит это выражение, и оно почему-то ему не нравится. Впрочем, как был Пашка гуленой и бабником, так им и остался! И нечему тут особо удивляться.

21

На кичи

В наугад купленной поутру газете на глаза Андрею попалась статья про наше светлое будущее, которому могут помешать разве что подлые происки западных недоброжелателей, тайно готовящих очередную подлянку, да малочисленная внутренняя оппозиция, отравляющая всем остальным счастливую жизнь.

Прочитал с интересом. Тема – наиглупейшая, а вот материал написан мастерски. С помощью хитроумных пассажей, некоторых фактов и цифр автор доказывал то, что ему хотелось и нужно было доказать. Самое интересное крылось в другом: используя те же цифры и факты, при желании можно доказать совсем противоположное. Уже имея к журналистике кое-какое отношение, Андрей все это знал, и ему стало смешно. Политикой Андрей не интересовался. Когда служил на атомоходе, вся политика для него заключалась в одном: получив приказ на применение оружия, обычного или ядерного, выполнить его быстро и четко. И он был готов все это сделать без колебаний. Затем, работая в редакции, выработал свою точку зрения на происходящие вокруг события и был уверен, что все в сфере политики сильно и умышленно запутано.

По большому счету, понимал Андрей, нет ни демократов, ни коммунистов, ни правых, ни левых, ни красных, ни белых. Есть одинокий и во всем сомневающийся человек, который пытается уберечься от зла, подстерегающего его со всех сторон. В этом смысле положение в мире не менялось никогда. Зло бывает двух видов: то, которое насылает природа (болезни, стихийные бедствия, голод и холод), и то, которым угрожает сам человек своему собрату. За долгие тысячелетия в борьбе с этими двумя видами зла слабый человек придумал множество уловок: защищаясь от природы – изобрел лекарства, удобрения и электричество; спасаясь от себе подобных – установил Закон. После этого ему стало жить немного полегче и не так страшно, но единственное, с чем человек не справился и, скорее всего, никогда не справится, – это с собственным разумом, роковым даром Господним, исподволь, с младых ногтей пожирающим плоть и душу…

Андрей набрал Пашкин номер. Тот снял трубку сразу, будто ждал звонка.

– Привет, все по плану? – поинтересовался Андрей.

– Почти. Ресторан и девушка остаются. У меня появились неотложные дела. Если успею с ними до вечера справиться, то обязательно подъеду к вам, – по-деловому определился с ситуацией Павел Николаевич. – Запомни, девушку зовут Наталья, а ваш стол заказан в итальянском ресторане…

На том и сошлись. Андрею было не по душе встречаться с человеком, которого он никогда прежде не видел, но Пашка так настойчиво уговаривал, что отказать старому приятелю было не с руки…

…В «Пиццерию» Андрей приехал минут за пятнадцать до назначенного срока. Официант, узнав от гостя о заранее сделанном заказе, чинно и благородно проводил его к уютному столику. Прошло совсем немного времени, и в зал вошла ОНА! Андрей сразу же почувствовал, что это стройное и классически красивое создание и есть Наташа. Неброский, но элегантный наряд только подчеркивал молодость и очарование девушки. Все мужчины, находящиеся в это время в зале, как по команде повернули головы в ее сторону. Подбежал официант и проводил ее к столику Андрея.

– Добрый вечер, вы и есть тот самый Андрей, о котором Павел Николаевич рассказывал мне целое утро по телефону? – без жеманства спросила она.

Андрей редко смущался, но сейчас, очевидно, был тот случай.

– Да, я Андрей. А вы Наташа?

Андрей помог девушке удобно устроиться в кресле. Чтобы скрыть первоначальное смущение, принялся листать глянцевое меню.

– Если вы не против, я сама закажу для двоих, – запросто предложила Наташа.

Заказала: две пиццы, овощи, мороженое, сок. Андрей вопросительно посмотрел на официанта.

– Крепкого не держим, – объяснил тот, – только вино. Итальянское, французское, пожалуйста!

Андрей, с согласия девушки, попросил бутылку кьянти. Официант ушел исполнять заказ, и Наташа, словно проведя серпом по одному пикантному месту, неожиданно спросила:

– Андрей, а вы были женаты?

Экс-подводник чуть не поперхнулся сигаретой. Целых полминуты потребовалось Андрею, чтобы, подумав про себя: «Во дает! Сразу быка за рога!» – туманно ответить:

– Сложный вопрос. С одной стороны, да, с другой – нет.

– Как это?

– Официально был женат три года, но жили с супругой вместе не более трех месяцев. Можно считать, что и не был женат. А вы?

– Вы извините меня, Андрей, что спрашиваю об этом. Дала себе зарок – больше никогда не знакомиться с женатыми мужчинами. Понимаете, к человеку привыкаешь или даже влюбляешься. Рано или поздно все равно наступает расплата. В любовном треугольнике всегда кто-то остается лишним. А это, согласитесь, очень больно.

В это время официант принес две пиццы – на фаянсовых блюдах, огромные, пышущие ароматным жаром, с золотистой корочкой. На столе появилась и бутылка кьянти – с веселой наклейкой и заляпанным сургучом горлышком. Крепко гуляем, немного огорчился Андрей, подсчитывая, хватит ли ему денег расплатиться. Осталась последняя сотня баксов. Очевидно, прочувствовав ситуацию, официант рьяно отрапортовал:

– Приятного аппетита. Если что-то захотите дополнительно, позовете. За все заплачено заранее. Не стесняйтесь…

«Пашка, скотина, выставил перед девушкой и тем же официантом на посмешище! – мелькнуло в голове Андрея. – Хотя бы предупредил…»

– Хороший у вас друг. Мне кажется, Павел Николаевич к вам относится очень трогательно, хотя имидж у него сильного и крутого человека, – заметила Наташа. – Он мне рассказывал, что вы на подводном корабле служили. Орденом вас наградили…

«Болтун проклятый, наверное, сдал с потрохами до седьмого колена», – подумал Андрей.

Ужин удался на славу. К тому моменту, когда принесли мороженое, они перешли на «ты» и так непринужденно откровенничали, что забыли, где находятся. Оба чувствовали, что им хорошо вместе, и тут не было обмана. Просторный зал куда-то отодвинулся, уплыл, о нем напоминала лишь пустая бутылка на столе. Обоюдное глубоководное погружение в глаза собеседнику, чтение мыслей, робкая догадка о возможном счастье – в молодости не бывает минут лучше. Разумеется, и сексуальная тема приняла невинный бытовой оборот.

– Родители ждут меня к двенадцати, – пожаловалась Наташа.

– Можно им позвонить, – предложил Андрей.

– Ага, и что сказать?

– Ну, может, заночевала у подруги.

– Как у мужчин все просто! Ты их не знаешь, они у меня старорежимные, – тут же спохватилась девушка. – Не думай, я их сильно люблю, но у мамы сердце слабое. В прошлом году был инфаркт.

– Тогда давай еще одну бутылку закажем?

– Давай! – весело поддержала Наташа.

Андрей распорядился и, извинившись, вышел на пару минут в гальюн. Когда вернулся, увидел, что диспозиция за столом изменилась. Там кроме Наташи восседали двое толстошеих молодчиков, каких и без того в зале было полно. В меру поддатые, сверх меры развязные: один положил руку на спинку диванчика, вроде бы уже готовясь обнять девушку.

– Я им сказала, – растерянно объяснила Наташа, – что тут занято. Но они все равно бухнулись.

– Язычок-то попридержи, телка, – добродушно прогундосил один из толстошеих. – Видишь, мест нигде нет. Где же нам с корешем выпить-закусить? Или лишь бы тебе было хорошо?

Свободных мест было навалом – и рядом, и повсюду, но Андрей не стал на это указывать непрошеным гостям. За годы службы в подплаве он научился улавливать надвигавшуюся беду, даже если для этого поначалу не было никаких оснований. Вот и сейчас он чувствовал, что это не просто пьяная стычка, а нечто большее и преднамеренное. Когда-то на Севере многоопытный Батя учил молодых подводников азам и специфике морской тактики: «Оружие подводника – скрытность. Скрытность, скрытность и еще раз скрытность! К примеру, обнаружил, что американец за тобой следит, а сам, чтобы «супостат» до поры до времени это не понял, виду не подаешь и маневрируешь плановым порядком. Чуть что, он думает, ты его не слышишь, а ты ему, тепленькому, – торпеду в борт! На тебе, выкуси! Но в драку следует ввязываться в крайнем случае. Лучше уклониться, затаиться под «слоем скачка», наконец отступить, если того дело требует. Ну, а если уже драться, то обязательно «мочить» наверняка и до последнего». Андрей хорошо помнил уроки своего «подводного» учителя.

– Да ладно, Наташа, потеснимся. Все равно скоро уходим.

– Ах так! – Девушка обожгла Андрея презрительным взглядом. – Тогда сразу пойдем. Ну-ка, выпусти меня, придурок!

Но тот, к кому она обратилась, дюжий шатен, вовсе не собирался ее выпускать, напротив, уселся плотнее и, дурачась, обхватил за плечи.

– Да ладно, куда спешишь? Твой мужик не против. Ты не против, дядя? Вчетвером веселее, верно?

– Мы даже вам нальем чуток, – пообещал второй, у которого грудь была вообще в три обхвата.

Андрей поймал за руку пробегавшего рядом официанта.

– Молодой человек, у нас недоразумение. Помогите даме выйти из-за стола.

Говорят, глаза есть зеркало души. В эту минуту зенки у официанта забегали в разные стороны, как у черношерстного хорька, а на лице появилась гримаса откровенной грусти. Оба парня загрохотали в один голос:

– Блин, ты, оказывается, дама? А нам показалось, что обыкновенная сцыкушка! Га-га-га!

Взбешенная девушка приподнялась из-за стола и влепила обидчику звонкую пощечину. Андрей автоматически сделал шаг по направлению к Наташе, но его резко схватил за локоть второй громила.

– Ты куда, морячок? – и по тому, как парень назвал его «морячком», Андрей понял: грядущая драка неизбежна и тщательно спланирована.

К такому повороту событий он был уже готов и, разворачиваясь, закрепив локоть, молниеносно ткнул противнику растопыренными пальцами в глаза. Застигнутый врасплох, тот подставил морду, как будто ожидал как минимум поцелуя. Пальцы глубоко вошли в глазницы. Ослепленный, он завертелся волчком от дикой боли, мешая партнеру выйти на боевую позицию. В зале сразу стало тесно. Кто-то повскакивал с мест, женщины завопили истошным голосом, а официант вдруг достал свисток и издал оглушительную трель.

Андрей понял, что заметут, и потому уже никуда не торопился. Уклонился от хука справа, который нанес ему вырвавшийся в проход парень, перехватил его руку у локтя и, воспользовавшись инерцией удара, забросил себе за спину так далеко, как только мог. В результате получилось, что боец летел метра три и оглушительно врезался в искусственный фикус. Наташа, смятенная, бледная, тянулась к нему умоляющим взглядом.

– Да ладно тебе, – пробурчал Андрей, – потом разберусь, кто их на нас натравил.

Она что-то ответила, а он не расслышал. По проходу спешили два милиционера – капитан и сержант. Неподалеку, стоя на четвереньках, продолжал по-щенячьи скулить ослепленный громила.

– В чем дело? – спросил капитан. – Что за шум в общественном месте?

– Напали, я защищался.

– Пройдемте с нами, гражданин, – распорядился капитан. – Пропустите, товарищи.

Как и предполагал Андрей, его отвезли в отделение милиции. Там задержанного допросил дежурный – кто, откуда, зачем приехал в столицу, почему хулиганил в общественном месте, – затем отвели в отдельную каморку и велели написать письменное объяснение. То есть честно и подробно изложить, почему он, будучи пьяным, затеял драку в «Пиццерии». Не успел Андрей заполнить и половину страницы, как в каморку зашли задержавшие его капитан и сержант.

– Ну что, мужик, – капитан подмигнул ему как старому приятелю, – крепко влип?

– Похоже, – согласился Андрей.

Такая неискренняя покорность показалась капитану вызывающей, и он быстро и сноровисто дважды ударил задержанного. Андрей ткнулся лицом в стол, раскровянив губы и нос.

– Пиши все честно, ты не у себя среди белых медведей! – посоветовал капитан.

Сержант одобрительно засопел и зашел Андрею за спину. Тот начал подниматься, но капитан цыкнул:

– Сидеть, гнида!

– Вы чего, ребята, хотите, собственно говоря? – спросил Андрей в недоумении. – Просто кулаками помахать?

– Закрой варежку, сука! – рявкнул капитан. – Пиши!

– Что писать?

– Правду пиши, а не эти каракули!

– Со мной была девушка, она может подтвердить, что все было именно так.

– Какая, на фиг, девушка! Мы ее не смогли отыскать! Зато одному гражданину ты глаз вышиб, изувечил ни за что, – сообщил капитан. – Это минимум трешник светит!

– Понятно… И что я должен написать?

– Все как было. Зачем приехал, в какой группировке состоишь, кого из местных крутых ребят знаешь. Ох и надоели мне эти гастролеры. Всякий сброд в столицу едет.

– Вы же видели мои документы. Я офицер запаса, вернулся на родину…

– Похоже, ты, парень, не понимаешь серьезность своего нынешнего положения. Думаешь под дурачка скосить? Надеешься, что дружки выручат? Откуда у тебя деньги, раз ты лярву в таком дорогом кабаке угощал? Официант говорит, заранее все оплатили. Кто оплатил? Колись, сука!

– Я, товарищ капитан, перед законом чист. И вы за это когда-нибудь ответите…

– Ах, «товарищ»! Ты мне еще и угрожаешь?

Ребром ладони его сильно ударили сзади по шее, и Андрей очухался лишь на полу. Сержант вдобавок пару раз смачно врезал ему сапогом по ребрам.

– Ну что? Такой разговор предпочитаешь? – подчеркнуто вежливо спросил капитан.

– За что?!

– Встать! Ишь, разлегся, сучара. Тут тебе не нары, належишься еще. С трудом Андрей поднялся и снова сел за стол.

– Так что писать? Может, продиктуешь, капитан?

– Давно бы так, голубок. Пиши: зачем сюда приехал, кого тут знаешь, зачем пошел в кабак… Короче, все пиши… А мы потом поглядим на твое творчество.

Когда капитан и сержант ушли, Андрей закурил. Документы ему не вернули, а вот сигареты оставили. И за это спасибо. Было ясно, что его зачем-то проверяют и с нетерпением ждут, что он сейчас будет рассказывать про Пашку. Дулю им с маком! Не дождутся, салаги. А может, все проще и от него требуется лишь взятка стражам правопорядка, которую он не может им предложить, так как денег у него нет. Ту единственную сотню «зеленых», что лежала в кармане перед походом в «Пиццерию», у него изъял из кармана сержант. Ее, конечно, уже не вернут, но и бог с ней! Осталось надеяться, что выручит Пашка, когда узнает от Наташи, что произошло в ресторане… Пашка… Павел Николаевич… Старый друг и новоиспеченный бизнесмен. «А может быть, это Пашка организовал все эти странные стычки и проверки?» – подумал Андрей, но сразу же отогнал от себя подобные мысли.

Когда Андрей вновь задокументировал все свои анкетные данные, причины приезда в родной город и события в «Пиццерии», в комнату снова вошли капитан и сержант.

– Да это какая-то отписка, – прочитав, заявил капитан. – Он издевается над нами, видно, ушлый мужичок. Посади-ка ты его пока во вторую. Начальник придет и сам разберется, что это за жук.

Отобрали поясной ремень и все остальное, а затем по длинному коридору повели в камеру, похожую на спичечный коробок. Табуретка, откидной стол, зарешеченное окно – больше ничего не было. Андрей просидел на табуретке часа три, иногда вставал, разминая ноги. Пол был бетонный, и ноги быстро зябли. Тягостно тянулась ночь, изредка, как из бездны, доносились посторонние звуки – голоса, музыка, вопли, собачий лай. Часа в три ночи кого-то с шумом и стенаниями втолкнули в соседнюю камеру. Лечь было некуда, и он кемарил сидя, поместя табурет в угол и прислонившись к холодной стене спиной. Когда туловище затекало, просыпался и вздрагивал. Под утро вообще привиделась чертовщина. Словно он выходит из затопленной лодки через торпедный аппарат. Только оказался вне корабля, как на него набросилась акула и принялась отрывать по куску. Андрей выхватил из специального крепления на ноге четырехствольный подводный пистолет, который используют боевые пловцы и принялся стрелять по морскому хищнику. Акула все приближалась к горлу, пока кто-то Батиным голосом не скомандовал: «Третий и пятый торпедные аппараты – то-о-всь! Третий и пятый торпедные аппараты – залп!»

Слава богу, скрипнула дверь, за Андреем пришел какой-то неизвестный сержант с унылым заспанным лицом.

– Пошли давай, – сказал, как отрезал, – тебя майор ждет.

– А сколько сейчас времени? – растирая затекшие ноги, спросил Андрей.

– Слушай, какая нам с тобой разница, сколько времени. Раз зовут, значит, надо идти. Я сам только прилег. Принесла его нелегкая…

* * *

Начальник отделения Семен Петрович Барсуков был похож на доброго и пожилого бухгалтера, у которого первый раз в жизни с первого раза сошелся годовой баланс. Для полноты сходства он натянул полотняные нарукавники на форменный френч. Завидя Андрея, заулыбался, засуетился, чему уж вовсе не было причин.

– Ну-ну, – просипел простуженно. – Садись, дорогой гостюшко, рассказывай по порядку, выходит, с самого Севера, с Заполярного круга к нам приехал безобразничать? Столица, мол, все стерпит, но по роду службы мы обязаны провести дознание. Человека покалечил, а у него родители, семья. Боюсь, как бы не потащили в суд.

Андрей попросил разрешения закурить, и майор угостил его сигаретой.

– А кто тебе нос расшиб? В той же драке?

– Да нет, здесь, в отделении, оступился в темноте.

Казалось, майор огорчился:

– Ну что же ты, милый, надо быть осторожнее. Так и шею свернешь, не заметишь.

Андрей охотно рассказал добродушному начальнику отделения, что приехал на родину, искал работу, устроился на «Вихрь», где и числится до сих пор.

– Мы это проверили, ты правду говоришь, но на судне повариха рассказывала, что какой-то Павел Николаевич тебя на работу пригласил. Что за человек? Чем он занимается и как его найти?

– Ошиблась она, никто меня пока никуда не приглашал, – ответил Андрей, про себя подумав, что болтливая Зинка своим языком мелет, как та ветряная мельница крыльями, но о существовании Пашки решил на всякий случай умолчать.

– Значит, не знаешь никого… Уважаю и ценю тебя за скромность. Тогда расскажи, как ты бедного паренька у всех на виду лишил зрения. Это тоже из скромности?

– Бедного паренька? Да они целой стаей навалились. Спасибо, ваши ребята отбили.

– А вот это ты напрасно говоришь. – Майор принял строгий вид и поправил нарукавники. – Кто ранее был повязан, те у нас на учете. Эти ребята нормальные студенты, за ними шалостей нет.

Постепенно разговор зашел в тупик, что сильно расстроило ласкового майора.

– Выходит, упорствуешь. И ничего честно рассказывать не хочешь. Иди, милок, в камеру, подумай на досуге. Может, чего и вспомнишь…

…Несколько часов подряд Андрей расхаживал взад-вперед по камере, дремал на табуретке и размышлял о ситуации. Ближе к вечеру в камеру втиснулись вчерашние капитан и сержант. По их радостным лицам было видно, что намерения у них далеко не добрые.

– Ну что, не надумал? – утвердительно спросил капитан.

– Чего мне думать. Это вы думайте. Я офицер запаса, а вы меня тут ниже ватерлинии стараетесь опустить, да еще физически прикладываетесь. Рано или поздно придется за этот беспредел ответить.

– Ниже чего? – не понял сержант.

– Ватерлинии! Но ты не напрягайся, все равно тебе этого не понять.

Сержант без замаха засадил Андрею под ребра пару колотушек, точно гвозди вбил. Когда задержанный упал, сержант зашел сзади и зацепил его руки и шею борцовским кольцом. В захвате чувствовалась мощь, но особой сноровки не было. Капитан тем временем бил его ногами в живот. Постепенно милиционеры выдохлись, хотя и помяли его крепко. В камере Андрея продержали ровно четверо суток. Били еще трижды, один раз с применением веревочного жгута, которым капитан и сержант, войдя в раж, чуть его не придушили, примотав к батарее. Андрей не жаловался и не поддавался уговорам, а понемногу зверел и еле сдерживался, чтобы не дать сдачи. Ночью ему снилось, что он месит своих обидчиков, превращая их нахальные физиономии в тесто.

Однажды к нему даже подослали молодого ефрейтора, который разносил по камерам баланду. Предательски заморгав карими глазками, тот пугливо предложил:

– Так мне жалко вас, так жалко… Замордуют они вас здесь, им не впервой… Может, весточку кому передать на волю? Не сомневайтесь, не выдам. Меня Петром зовут, я здесь два месяца служу…

– Рад бы, Петя, да некому. Один я на белом свете, как перст. И знаешь почему?

– Почему?

– Как и ты, не берег честь смолоду.

На следующее утро Андрея выпустили. В дежурке ему молча вернули документы, часы, бумажник без денег и брючный ремень. Заставили расписаться, что претензий к органам не имеет. Прапорщик подвел его к двери, распахнул и слегка подтолкнул в спину. Андрей снова оказался на воле.

22

«…Тот не пьет шампанского!»

Казалось, что солнце светило особенно ярко и приветливо. Андрей даже вспомнил, как сам неоднократно радовался ласковым лучам, когда после автономного плавания атомоход всплывал из толщи воды в точке рандеву у своих берегов. Втянул полные легкие воздуха и почувствовал, что снова на свободе.

Несмотря на раннее утро, на скамейке у отделения милиции сидела Наташа. Девушка разволновалась, когда увидела его, вскочила, теребя сумочку, одернула блузку на высокой груди. В этой наивной суматошности было нечто трогательное и привлекательное.

– Объясни, – попросил Андрей, опускаясь рядом с ней на скамейку, – почему ты меня предала? В отделении сказали, что тебя нигде не смогли найти.

Нежно, доверительно, будто между ними это было давно заведено, она прижалась к Андрею и погладила его руку. Глаза девушки увлажнились.

– Не думай так, не надо… Я сама испереживалась… Все так быстро случилось… Я сюда каждый день приходила, но меня не пускали. Я даже одному мальчику 20 долларов дала и сигареты для тебя… И к начальнику ходила. Он сказал, что тебя скоро выпустят, ничего страшного. Такой хороший, толстенький и добродушный. Я ему сказала: если сегодня не отпустите, то обращусь в прокуратуру. Ты мне веришь?

– Конечно.

– Андрюша, ты держался молодцом… Но что у тебя с лицом? Тебя били?

– Да нет, все время угощали кофе и пирожными.

Девушка обвила его шею и поцеловала в губы. Безгрешное и ароматное прикосновение сразу же вызвало целую гамму чувств. Андрей обнял ее за талию.

– Не хочу, чтобы ты плохо обо мне думал. Я очень скучала. Хочешь, поедем к тебе?

* * *

…Добравшись до дому, Андрей первым делом позвонил Пашке.

– Андрюха, ты куда пропал? – как ни в чем не бывало поинтересовался друг. – И до Наташки никак не могу дозвониться. Уж не погрузились ли вы вместе дня на три в твою койку?

– Не хами… Были дела… Надо поговорить тет-а-тет.

– Ты запил, что ли? Голос какой-то странный… Или обидел кто? – решительно возмутился Пашка. – Братан, спрашиваю, как на духу: тебя обидел кто? Мои ребята ему разом глаз на жопу натянут, только скажи!

Не может Пашка так брехать, решил Андрей. Значит, правильно он себя повел и никого не сдал. Им нужен был Пашка, а не Андрей.

Договорившись о встрече, Андрей повесил трубку и пошел в комнату. На диване сидела Наташа, рассматривая его фотографии, где он был заснят с сослуживцами на атомоходе. Тугая юбка, загорелые стройные ноги, блузка с распахнутым воротом – Андрей невольно представил, как это очаровательное создание занимается с ним любовью. Но потом мысли опять вернулись на прежние рельсы. Неужели это она навела тех парней на него? Для чего, по чьей просьбе? Странно все это. Вокруг, казалось бы, все свои, и ни о ком не хочешь подумать плохо. Но кто-то организовал его отсидку в кутузке?!

– Можно тебя спросить, только ты не обижайся. – После того, как Андрей присел рядом и закурил, спросила его девушка. – Болтают про вас, подводников, всякое, что, мол, с сексом у вас из-за радиации… э-э-э… возникают проблемы… Ты не подумай, ты мне любой нравишься, ты настоящий…

Андрей заулыбался. В отношении североморских подводников у иных обывателей устойчиво бытуют как минимум два предубеждения. Первое: они на Севере гребут деньги лопатой, а второе, что у подводников существуют мужские проблемы.

И первое, и второе было в корне неверно. Никаких суперокладов в подплаве не существовало. Определенные надбавки, конечно, имелись, но они несоизмеримы со смертельным риском, которому подвергают себя люди, регулярно погружаясь в океанскую пучину. Трагедии субмарин «Комсомолец» и «Курск», экипажи которых, где частично, а где полностью, даже не смогли спасти, тому наглядное подтверждение.

Что же касается повышенного радиационного фона на современном подводном корабле и тем более его последствий для человека, то это чистой воды вымысел. Всю многолетнюю корабельную службу, находясь в метрах 30–50 от двух ядерных реакторов, Андрей никогда не замечал каких-то особых отклонений в своем здоровье. Женщины тоже не жаловались. А вот когда он приезжал в отпуск на родину, экологии которой порядком досталось от чернобыльских взрывов, он первые дня три остро ощущал эхо трагедии собственной щитовидкой, чувствительно реагировавшей на воздух отечества. Андрей не стал все это рассказывать девушке, а лишь запросто заметил, мол, сейчас он примет душ, а потом у нее будет непосредственная возможность проверить на практике свои сомнения.

В ванной врубил воду на полную мощность. Долго блаженствовал под горячим душем, отскребая камерную слизь. Почему-то на душе было неспокойно. Голый, он тихонько выскользнул в коридор и неслышно подобрался к распахнутой двери. Наташа сидела на кровати и внимательно изучала его документы, вытащив их из внутреннего кармана куртки. Аж язычок от усердия высунула. Ящик секретера и его сумка тоже были раскрыты. Там ничего лишнего не было, но сам факт Андрея возмутил. У него, если честно, даже пропало желание «завалить» сексапильную Наташу на холостяцкую тахту. Вновь подставив сильное тело под струи воды, Андрей даже скептически продекламировал: «И пусть, мадам, полюбит вас собака злая, а не такой орел, как я».

В прихожей раздался звонок. Андрей набросил халат и пошел открывать. На пороге стоял Пашка, а в руках друг держал огромный сверток с продуктами и какими-то бутылками.

– Андрюха, принимай гостей, я тебя уйму времени не видел, соскучился. Сейчас мы с тобой соорудим маленький мужской столик и это дело отметим.

Зайдя в комнату, где сидела Наташа, Пашка, казалось, сильно не удивился:

– Я смотрю, вы тут даром времени не теряете. Наталья, привет, присоединяйся к нашему мужскому междусобойчику.

– Наташа торопится домой, – игнорируя удивленный взгляд девушки, ответил за нее Андрей. – Созвонимся завтра, а сегодня я занят…

Девушка недовольно встала, одернула на себе юбку и, вежливо попрощавшись, молча направилась на выход. Через несколько секунд щелкнул замок и громко захлопнулась входная дверь.

– Братан, по-моему, ты сейчас фигню сморозил, – указав в сторону прихожей, подытожил Пашка. – Наташка нам бы не помешала, а ты ее сильно обидел. Впрочем, это твое дело.

Накрыли стол и накатили по первой. Андрей в деталях поведал другу все свои злоключения последних дней, включая и странное поведение девушки.

– Да хрен этих баб поймет, – задумчиво рассуждал Пашка. – Девчонка-то она мировая, можешь не сомневаться. Наверное, решила убедиться, женат ты или нет на самом деле.

Хлопнули по второй. Пашка принялся обстоятельно разъяснять ситуацию, аккуратно обходя острые углы. Получалось, что по его рекомендации Андрею предоставят ответственную и денежную работу. Пашка за него поручился, но босс, очевидно, переусердствовал, проверяя новичка на надежность, и ему это выйдет боком, пообещал друг. Но сейчас главное в другом: нужно съездить в командировку по сопровождению груза, и за это Андрею отвалится десять кусков «зеленых».

– Чего так много? – поинтересовался Андрей. – Уж не золотые ли слитки нужно сопровождать?

– Не дрейфь, подводник, все путем – металлическую стружку. Все официально и в соответствии с законом. Документы и разрешение подлинные и подписанные высокими чинами. Но есть небольшой риск, так как в дороге может всякое случиться. Потому и гонорар соответствующий. Как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского. Если хорошо себя зарекомендуешь, примут в нашу фирму. За месяц будешь зарабатывать столько, сколько на своей лодке за три года! Лады?

– Павел, я тебя знаю, ты аферист еще тот! Я готов на любую работу и буду ее делать честно, ты об этом знаешь. Но только если там все чисто и без криминала. Всю жизнь Родину защищал и не хочу на гражданке влипнуть в какую-нибудь историю. Ты это мне можешь гарантировать?

– О чем разговор, братан! Все будет о'кей!

– Ну смотри, Павел, я тебе верю, и ты мне слово дал.

Пока приговаривали все спиртное, что стояло на столе, и разговаривали, в основном вспоминая училищные годы, Пашка все раздумывал: посвящать Андрея в подробности предстоящей поездки или нет. Взвесив ситуацию, решил, что не надо…

23

На колесах

Границу пересекли без особых осложнений: что-то, как водится, отстегнули таможне, часов десять помаялись в ожидании «зеленого света», – короче, ерунда. Товарняк собрался компактный, на десять вагонов, сопровождение – двенадцать человек, считая машинистов. Вагон с грузом – металлической стружкой – кроме Андрея охранял черноволосый татарин Мусса. Ушлый, пробивной мужик с ухмыляющимся азиатским лицом и недобрыми глазами, очевидно, получил какие-то инструкции, потому как относился к Андрею с подчеркнутым почтением и одновременно не спускал с него глаз. Обращался Мусса к Андрею по имени-отчеству, как-то странно подмигивал, гримасничал, намекая на какую-то общую для них тайну. Судя по всему, татарин был парнем беззлобным, хотя и потертым мордой об асфальт. После полутора суток пути они даже подружились, если судить по тому, что, оказавшись в Польше, Мусса сразу же предложил это дело «вспрыснуть». Достав из вещмешка прозрачную бутылку с мутноватой желтой жидкостью, по цвету сильно напоминавшую мочу, он решительно посмотрел на попутчика.

– Нет, не хочу, – отказался Андрей.

Мусса ухнул чуть ли не целый стакан и закусил помидором. В вагоне у них был уютный закуток для спанья и житья, отгороженный от груза хилой деревянной перегородкой. Мусса разлегся на топчане, закурил и принялся вспоминать свои амурные похождения. Подытожил свои воспоминания Мусса вопросом:

– Знаешь, сколько девок я за свою жизнь перепортил? Может, тысячу или две. У меня квартира в 16-этажке на Чкалова, так в нашем доме нет ни одной симпатичной девки или бабы, чтобы я ее хоть раз в постель не затащил. А ты сам-то как насчет этого дела?

Андрей пожал плечами. Он не любил делиться с кем попало сокровенным и потому предпочел уйти от прямого ответа. Мусса же расценил ответ Андрея за одобрение и обрадовался.

– Доберемся до Лейпцига, свожу тебя в одно место, маму родную забудешь. По полтиннику с носа берут, а выбор баб, как на ярмарке, любых мастей и калибров.

Но до Германии было еще далеко, а неприятности стали происходить уже в Польше. Перед Гданьском состав загнали на запасную ветку для очередного перекура, который мог затянуться на час, а то и на два. Мусса собрался было узнать обстановку, раздвинул двери вагона, но спрыгнуть не успел. Снизу у вагона стояло четверо плечистых парней в одинаковых адидасовских костюмах, как в униформе, и с одинаковыми бандитскими ухватками. Двое мордоворотов запрыгнули в вагон, остальные остались стоять внизу. Как ни странно, потекла чисто русская речь с белорусским акцентом.

– Давайте быстро, мужики, без зуда, – насмешливо прогундосил один из качков. – На сколько везете товару?

Мусса сразу притих, повернулся к напарнику, как бы предоставляя ему право ответного слова. Андрей и спросил:

– Парни, в чем, собственно говоря, дело?

Мордовороты переглянулись.

– Ты что, первый раз катишь?

– Ага.

– Новички, – сообщил парень вниз товарищам, а Андрею объяснил: – Пошлина. Проездной процент.

– Не понимаю.

Парень решил, что толковать дальше не имеет смысла, по-хозяйски огляделся, что-то прикинул в уме:

– Что в ящиках?

Пришлось отвечать Муссе:

– Так, дешевка – стружка. Цинковая и алюминиевая.

Парень достал калькулятор и принялся со знанием дела, как заправский счетовод, нажимать на кнопки. Немного помедлив и почесав затылок, объявил:

– По паре штук с рыла, думаю, будет справедливо.

– Да ты что? – возмутился Мусса. – Если даже взять, к примеру, десять процентов, не больше чем по тысяче получается, и то много!

– Тысячу заплатишь в сортире, – отрезал мордоворот.

Снизу уже торопили:

– Давай быстрее, Витек, еще четыре вагона надо успеть обойти.

– Тут не все врубаются, – пояснил парень, – строят из себя целку.

– Так скинь их сюда, – посоветовали снизу, – мы их вмиг образумим.

Андрея во всей этой истории волновал чисто производственный аспект, и он, чтобы немного потянуть время, поинтересовался:

– Парни, как вы тут управляетесь? Ведь это не Беларусь и не Россия?

Добродушный Витек ответил:

– Именно так, чувак. В этом вся трудность. Тоже приходится отстегивать. Та же самая накрутка, как везде. Ну ладно, гони бабки, да разойдемся миром, некогда языком молоть.

Мусса трусливо спрятался за спину Андрея и оттуда стал причитать, что у него денег нет, все они у бригадира, а сам бригадир в головном вагоне. Гости не стали возражать, просто один из них ловко повалил Муссу на деревянный настил, прижал коленом грудь и к носу подсунул стальную пику:

– Ну, паскуда, что ты там несешь про бригадира? Будешь отстегивать или тебя просто замочить?

У Андрея не было выбора, да и позиция сложилась удачная: Витек стоял к нему боком, любуясь действиями приятеля, а тот вообще, взгромоздясь на Муссу, повернулся спиной. Андрей резким пинком ноги вначале вышиб из двери Витька, а его напарника, сидящего на Муссе, долбанул по тыкве березовым поленом, стоявшем в углу, отчего тот молча, как бы в любовном устремлении, повалился на татарина. В тот же момент Андрей резко задвинул дверь и, укрепив ее щеколдой, отсек от вагона сияющий летний полдень с ароматом полевых станционных цветов. Через несколько секунд снаружи оглушительно бабахнули несколько выстрелов, просверлив в двери круглые светлые глазки. Андрей помог Муссе выкарабкаться из-под навалившейся туши, и они вдвоем быстро связали налетчику руки и ноги проволочным шнуром. Все это время Мусса шипел по-змеиному:

– Что натворил, идиот. Они нас теперь замочат. Как пить дать, замочат!

– Так он бы тебя и так завалил.

– Дурак, мы торговались, а ты вмешался и все испортил.

Как бы в подтверждение слов трусливого Муссы еще несколько пуль прошили деревянную дверь и в нее ударили чем-то наподобие тарана. Положение складывалось угрожающее, но, на счастье, через минуту состав запыхтел, тронулся и плавно покатил в разгон. Выстрелы и грозные вопли вскоре остались позади.

– Один хрен, ничего не изменилось, – заскулил Мусса, – они нас в Лейпциге достанут. У них же цепочка до самой границы.

– Так надо порвать эту самую цепочку на фиг, – возмутился Андрей. – Тоже мне, гангстеры хреновы!

Мусса тем временем немного успокоился, допил свою желтоватую жидкость и в сердцах злобно пнул лежащего мордоворота в бок.

– Пойми ты, дурья твоя башка, в бизнесе у каждого своя ниша. Они не грабят, они свое берут.

– За что свое?

– Да вот за то. Сейчас мы бы им отстегнули – и до самого Лейпцига для нас – зеленая улица… У них с поляками все поделено. На этой ветке Толик Брестский промышляет. У него все концы. И никто не возражает. Понимаешь, это лучше всего, когда ниточки в одних руках. Иначе – беспредел. Тебе хочется беспредела? Мослами махать многие умеют. Ты бы лучше умишко напряг. Нет, разочаровался я в тебе, кореш. Рано тебя послали…

Андрей на какой-то момент даже расстроился, так как устыдился своего поведения.

– Может, обойдется?

– Ладно, проехали. Но кореш ты, вижу, надежный. Спасибо. А с этим что будем делать?

Будто его услышав, дюжий налетчик заворочался на полу, открыл зенки, уставясь на Андрея:

– Чем это ты меня оглушил?

– Поленом.

– Ага. Крепко! Ну ничего, посчитаемся…

– Хочешь сейчас?

– Развяжи, если не ссышь.

Поезд уже набрал полный ход. Андрей нагнулся и решительно распутал на парне узлы. Тот потер онемевшие руки, задумчиво улыбаясь. Осторожно встал.

– Ну! – поощрил его Андрей.

Парень встретился с ним взглядом и перевел глаза на Муссу.

– Оставим до другого раза.

– Как пожелаешь. – Андрей раздвинул двери, но не до конца, а только чтобы можно было пролезть. – Прыгай, голубок.

Парень не удивился, подошел к щели, выглянул. Поезд мчался на всех парах лесным перегоном. Воздух свистел и хлопал, как бич надсмотрщика африканских рабов. Андрей сделал шаг по направлению к парню, и тот понял, что гораздо разумнее будет прыгнуть самому, чем вывалиться из вагона после сочного пинка. Выматерился, потом, лихо гикнув, вылетел наружу. Андрей тотчас высунул следом голову, но никого не обнаружил. Похоже, парень укатился в лес или попал под колеса. Впрочем, последнее было маловероятно.

На следующей остановке их навестил начальник маршрута – широкоскулый, крутолобый пожилой железнодорожник, по внешнему виду из тех, кто в брежневские застойные годы получал за самоотверженный труд ордена. Все звали его Степанычем.

– Что, хлопцы, пощипали вам немножко? – спросил он участливо.

– Не-е, Степаныч, – с неожиданной гордостью объявил Мусса, – Андрюху голыми руками не возьмешь.

– Да ну? – удивился железнодорожник, протирая не очень чистым платком лоб. – А остальным досталось крепко. Налетели, понимаешь, как саранча. Обобрали до кальсон, кол им в дышло.

– Да если б не Андрей, и мы бы голым задом сверкали, – засмеялся Мусса.

Степаныч внимательно посмотрел на новенького. Покачал головой – не поймешь, одобрительно или порицая: – Гляди, сынок, особливо не зарывайся. Тут нынче по путям самая отпетая погань шарит. Только что без клейма, мерзавцы!

– Спасибо за предупреждение.

Тем временем неуемный Мусса побежал в станционный ларек, чтобы пополнить запасы продовольствия, а вернее, надо полагать, за спиртным. Степаныч проводил татарина осуждающим взглядом и посоветовал:

– Попридержи Муссу с вином. Если нажрется, то намаешься с ним.

– Да вроде он паренек аккуратный и неглупый…

– Аккуратные и неглупые дома сидят, а не мотаются с ворованным товаром по закордонью. Извини, сорвалось…

– Я тоже так считаю, – согласился Андрей, а сам про себя невольно подумал: неужели Пашка его обманул и товар и впрямь ворованный? Надо во всем досконально разобраться. И поскорее…

Через двое суток уже без всяких злоключений состав прибыл в немецкий город Лейпциг.

24

На халяву и уксус сладкий…

После официальной части Абражевич организовал небольшое застолье в банкетном зале престижного ресторана, куда пригласил самых видных и заметных представителей творческой интеллигенции – всего с десяток писателей, актеров и иной братии. Но за столом, естественно, их оказалось заметно больше – человек тридцать. Узнав о грядущем бесплатном угощении, творческий люд посчитал вполне возможным нахально «осчастливить» самого уважаемого Василия Васильевича своим присутствием, а заодно рвануть ту самую халяву, которой так щедра любая предвыборная кампания. В результате брезговать никем не приходилось, так как Абражевичу очень нужно было пролезть в депутаты.

«Творческий люд, конечно, во многом народец скользкий, сырой, хлипкий и выпендрежный, – рассуждал Абражевич, – но при некоторых обстоятельствах ему цены нет. Хотя идет почти задаром. Услуги двух-четырех именитых творцов прекрасного стоят ничуть не больше, чем работа хорошего печника, соорудившего на даче экзотический камин. Зато по моральным дивидендам несопоставимо».

Муть, словесная шелуха, неискренность, подхалимство и все прочее – после встреч с некоторыми из богемщиков матерый и многоопытный функционер Абражевич чувствовал себя так, как будто дерьма нахлебался. Но делать было нечего и приходилось терпеть и изображать из себя эдакого рьяного почитателя их выдающихся талантов. Рядом с Абражевичем восседал грузный, лет семидесяти, с набрякшими кровью щеками, с мокрым, в томатном соусе ртом и со слезящимися глазами маститый писатель Алесь Станиславович, известный тем, что когда-то в 91-м сжег свой партийный билет в Божьем храме с помощью восковой свечи. В прежние годы Алесь Станиславович был автором многотомных сочинений, прославлявших людей труда – пролетария и хлебороба, и на этой ниве намолотивший богатый урожай всех возможных отечественных премий и орденов. Старик был неопрятный, громогласный, шумный, лживый, как спившаяся проститутка, и Абражевич посадил его рядом с собой единственно по той причине, что тот был повсеместно узнаваем.

При первых тостах Алесь Станиславович вел себя прилично, насыщался икрой и гусиным паштетом, причем жрал так жадно, будто год до этого голодал. Но когда кто-то предложил обязательный тост «за народ, который несмотря на все временные лишения продолжает уверенно трудиться на благо страны», привычно взбеленился.

– А я не поддерживаю! – провозгласил он таким неожиданным сиплым басом, что в хрустальных люстрах закачались подвески.

– И правильно, – на всякий случай дипломатично заметил Абражевич. – Но разрешите поинтересоваться – почему?

Алесь Станиславович обиженно смахнул слезинку, разъяснил, как малолетке:

– Да потому, уважаемый Василий Васильевич, что все эти байки про народ сочинены нашим братом писателем, который так ловок, шельма, продаваться за чечевичную похлебку. На самом деле никакого мифического народа в природе не существует, а есть только хам и лодырь, который без хорошей плетки и пальцем не пошевелит.

– Уж слишком сурово, уважаемый Алесь Станиславович, – возразил Абражевич, хотя задор правдолюбца был ему по душе. Он и сам давно не верил в эти поэтические теории об исключительности, долготерпении и вечной полудреме народа, но могущего, подобно богатырю Илье, в одночасье пробудиться и великим усилием спасти мир. Возможно, вдалбливать подобные высокие идеи в головы молодого поколения отчасти полезно, но разумного, мыслящего человека многие факты истории убеждают в обратном: народ, как послушная отара, всегда следовал за сильной личностью, лидером нации, не важно, кем он являлся – князем, царем, секретарем ЦК, – и действительно совершал великие деяния, в которых позже ни один юрист не разберет, чего там больше – героизма или злобы.

Лучшее тому подтверждение – новейшая история. Семьдесят с лишним лет тупо, с энтузиазмом и неистовым блеском в глазах (Абражевич это хорошо помнил) поддерживали коммунистический режим, хотя при нем треть населения перебывала в лагерях. Но стоило появиться блаженному дудочнику с блямбой на лбу, как тот же народ во все свои могучие легкие согласно завопил: «Перестройка, мать твою, перестройка!» Глядь, дудочнику дал под зад сокрушительного пендаля собрат по партии. И что же народ? Ведь его никто не спросил, лишив огромной и мощной страны, затем подло ограбил и «обгайдарил» и после этого послал в рынок, даже толком не объяснив, что это такое. Нет, народ – это словеса, которые употребляют в узких корыстных целях недобросовестные политики.

Как бы подтверждая его мысль, писатель Алесь Станиславович продолжал гневно гудеть:

– Хватит, наслушались! Да из этого вашего народа раба каленым железом не выжечь! Как был мужик крепостным, так им и остался! Для него только тот прав, за кем стоит сила. А мне все талдычат, мол, демократия, народовластие. Полно, господа хорошие! Если этому пьяному народу действительно дать власть, пугачевский бунт покажется святочной сказкой. Все это уже было в истории. Чем больше народу воли давали, тем гуще кровь лилась.

Какой-то молоденький, но со знакомым лицом, то ли писатель, то ли телевизионщик, смазливый, с припудренными щеками, явно из тех самых Борисов Моисеевых, дерзко выкрикнул из дальнего угла стола:

– Что же вы предлагаете, Алесь Станиславович? Какой строй?

– Никакого строя. Все это пустое. Надеть ошейник и гнать на работу – вот тебе и весь строй, милый юноша.

Довольный собой, Алесь Станиславович налил в широкий вместительный бокал водки и залпом влил в себя содержимое. С удовольствием пожевал семужки специального посола. Спорить, в сущности, было не о чем, да и не с кем. Все, кто сидел за столом, были единомышленниками, думали примерно так же, другое дело, не каждый из них рискнул бы открыто высказать свои мысли. Однако подвыпивший молодой человек завелся, раскраснелся, принялся размахивать руками над столом, витиевато рассуждая об уроках западной демократии. Сидящая рядом с ним томная пожилая брюнетка капризно и даже чуть брезгливо его одернула.

– Шурик, заткнись. Ты не на сцене!

Следующий тост произнес старый, почти выживший из ума актер, любимец многих поколений советских людей. Выглядел он внушительно: изможденный, точно после голодовки, с клацающими, как у Брежнева, вставными челюстями, с пронзительным лютым взглядом из-под кустообразных черных бровей. Актер вспомнил прежние времена, заявил, что раньше все жили плохо, а вот теперь все живут хорошо. Это стало возможным, нахально лгал лицедей, благодаря замечательным людям, которые так любят искусство. И театральным жестом указал на Василия Васильевича. Войдя в роль, актер от полноты чувств прослезился и половину рюмки пролил себе на грудь.

Абражевич взволнованно, помпезно, но неискренне поблагодарил:

– Спасибо вам, дорогой вы наш человек! Спасибо вам, совесть нации! Горжусь, что живу с вами в один исторический период…

Дальше застолье покатилось своим чередом: инженеры человеческих душ, ублаженные изысканными яствами и питьем, удовлетворенно загомонили, разбившись на группки по интересам. Абражевич поднялся и поманил за собой Павла Николаевича, блаженствующего между двумя девахами, приглашенными из какого-то модельного агентства и размещенными в разных углах стола для украшения банкета. Вдвоем они перешли в курительную комнату, где опустились в мягкие, с черной кожаной обивкой кресла.

Пашка был слегка пьян. В умных глазах присутствовала улыбка всепонимания. Именно эта чуть ироничная улыбка всегда сильно раздражала Абражевича. Напротив, Павел Николаевич умел держать себя с таким неуловимым сарказмом и раздражающим превосходством, словно намекал, что знает о собеседнике что-то очень важное и обязательно мерзопакостное. Такая манера была хорошо знакома Василию Васильевичу. Ею часто пользовались прежние партийные боссы. Когда-то и он пытался ее перенять, но тщетно. Способность к тайной и оттого обидной насмешке дается человеку, видимо, от природы, передается генетически, как цвет глаз. Но несмотря на это, когда-то в застойно-застольные времена работники ЦК в своем кругу нахально и глупейшим образом утверждали, что в жилах многих партократов течет именно голубая дворянская кровь.

– Немного меня беспокоит этот твой морячок, – откровенно признался Абражевич.

На самом деле его беспокоил не Андрей: с одним человеком управиться легко, будь он хоть подсадной или просто случайный малый. Опытного чиновника крепко настораживала эта затея с транзитом через страну наркоты. В случае провала в такой ситуации никто от тюрьмы его не спасет.

Хотя цифры предполагаемого барыша, бесспорно, вызывали неописуемый восторг.

Павел Николаевич правильно просчитал ситуацию и ответил по существу:

– Моряк сейчас в Германии. Там его еще дожмут. Здесь поглядели в лупу – вроде чистый, меня не сдал, даже не упоминал. В компьютере его нет.

Василий Васильевич своим ушам не поверил: неужто этот уголовник сумел добраться до святая святых – гэбэшного компьютера? Нет, не может быть, врет, собака!

– Но вас же не это беспокоит, – доверительным тоном проворковал ушлый Пашка, а лукавый взгляд умных глаз наглядно свидетельствовал: я тебя, дорогой партнер, насквозь вижу!

– Не только это, – хмыкнул Абражевич. – Я вот все думаю: не слишком ли ты, Павел Николаевич, широко шагаешь? Штаны, случаем, не порвешь?

И опять эта снисходительная улыбка и насмешливый взгляд.

– Дорогой Василий Васильевич, если не мы – другие все заберут. Страна все стерпит.

– А тебе страну, выходит, и не жалко совсем?

– Кого жалеть, Василий Васильевич? Вы же слышали, что умные люди говорят? Причем интеллигенция, цвет нации. Нашему народу сподручней на свалке, в дерьме удобнее, привычнее, теплее. Еще и спасибо скажут.

С некоторой оторопью вглядывался Абражевич в бездонные карие очи подельщика. Силен все-таки дьявол, мать родную не пожалеет, пустит в расход и глазом не моргнет.

– Тогда так, – подвел черту Абражевич. – Как я понял, переговоры на самом предварительном этапе, верно? Значит, пока не будет полной ясности, я об этом знать ничего не хочу. И не впутывай ты меня без надобности.

– Как угодно, гражданин начальник, – открыто, весело и в упор на Абражевича смотрели прищуренные Пашкины глаза.

Партнеры крепко пожали друг другу руки, а у Василия Васильевича вмиг создалось ощущение, что ему только что смачно плюнули в лицо.

25

«Шоколадка» и иван иванович

В Лейпциге сутки шел дождь. Железнодорожная ветка, куда загнали под разгрузку, была устелена, словно драным ковром, покрасневшими листьями лип. Воздух отрезвляющ и свеж. Несколько рабочих в опрятных фирменных комбинезонах споро перенесли весь груз из вагона в крытые фургоны и тут же укатили. За разгрузкой наблюдал худощавый господин средних лет с угреватым лицом. Когда Мусса убежал к головному вагону, чтобы подписать какие-то документы, Андрей вежливо обратился к чиновнику:

– Братан, ты случаем не русский?

– Тебе чего надо? – невежливо отозвался господин, недовольно кривясь.

– Да просто так. Первый раз в Германии. И всего на сутки. Чего за сутки успеешь? А хотелось бы, понимаешь, отметиться.

– С Муссой отметишься. С ним не промахнешься.

Разговор был ни о чем, но Андрей задал самый главный вопрос, ради которого он этот треп и начал:

– Груз, видать, очень дорогой, коль вы так быстро его с глаз убрали?

После этих слов господин вздрогнул и демонстративно пошел прочь, а Андрей про себя подумал, мол, и не надо мне слышать твой ответ. Вчера вечером, когда состав уже мчался по Германии, изрядно «накушавшийся» шнапса Мусса проболтался, что металлическая стружка – не главное. В трех ящиках в герметичных упаковках находится пробная партия какого-то товара и если все пройдет хорошо, они с Андреем следующий раз этот товар и повезут.

Получалось, что Пашка использовал Андрея втемную. От этой мысли на душе становилось паскудно, чем сразу же воспользовался шустрый Мусса:

– Ну что, пора культурно отдохнуть, – весело заявил он, размахивая перед носом Андрея пачкой евро, – Получил наши с тобой командировочные, остальные, сказали, будут по возвращении.

– Что ты имеешь в виду?

– Я же тебе говорил, что знаю отличное местечко. Пошли, не пожалеешь!

Уже затемно они оказались на узкой улочке, которая, как елочная гирлянда, сплошь сверкала красными, голубыми, зелеными и фиолетовыми шарами. Машины сюда не заезжали. Андрей и Мусса словно из одного мира попали в другой, параллельный. Из сытой и респектабельной среды обитания нормальных людей, перешагнув невидимую границу, ступили в какую-то сказочную буферную зону, где жили дикари и где все было приготовлено для скорого и праздничного жертвоприношения. Замелькали туземные смуглые лики, а из распахнутых окон приземистых и как бы слегка раскачивающихся особняков на путников обрушилась адская какофония, которая лишь отдаленно напоминала музыку и вызывала первобытное воспоминания о языческих временах.

В одну из неприметных деревянных дверей, едва обозначенную пунцовой электрической свечкой, Мусса и ткнулся, как к себе в квартиру, и потянул за собой напарника. Притон был такой, что дух захватывало. Они вдруг словно оказались внутри расписного тульского пряника. Именно такое впечатление произвел на Андрея обитый бархатом и уставленный разноцветной мягкой мебелью холл. С одной стороны – радужно мерцающий бар с торчащей оттуда физиономией крашеного бедуина, с другой – роскошный рояль. В креслах сидели томные девицы в завлекательных позах – всего с десяток. Хотя некоторые из них, вроде занятые собой, из-под вспархивающих периодически ресниц бросали на вошедших мимолетные многообещающие взгляды.

– Да тут одни африканки, – немного растерялся Андрей, впервые в жизни оказавшийся в подобной ситуации.

– Эфиопки, – поправил Мусса, – то, что надо!

Пока Андрей и Мусса переговаривались, в баре крашеный бедуин с яркой чалмой на башке, жеманно гримасничая, нацедил им по бокалу чего-то крепкого и сладкого. Заказывал Мусса, бедуин его вполне понимал.

– Расслабься, Андрей, – укорил Мусса. – Ну что ты такой скованный, словно чернозадую бабу никогда не видел? Если они догадаются, что совок, сразу двойную цену сдерут. Это у них запросто.

Мусса, как породистый жеребец месхетинской породы, бил копытом, вожделенно пофыркивал и похотливо вращал глазами. Кончилось тем, что на его призывные флюиды среагировали две чернокожие и пышнотелые прелестницы и без единого слова, лишь сверкая белозубыми улыбками, увлекли молодцов за собой во внутренние покои.

Оказавшись в небольшой комнатке, где в центре находилась огромная тахта, Андрей только сейчас понял, что попал в дурацкое положение. Все женщины, с которыми сводила прежняя флотская жизнь, для него условно делились на две категории: те, кто ему нравился, и те, к кому он относился безразлично. Ни с одной «безразличной» он никогда бы не стал крутить любовь или спать, так как не испытывал ни малейшего желания держать в объятиях особу противоположного пола без особого чувства, которое литераторы окрестили влечением. Представив, что сейчас придется на этой огромной тахте, метко называемой в народе «сексодромом», кувыркаться с не интересной ему чернокожей девушкой, Андрей и вовсе опешил. Он сел в кресло и, не надеясь, что девушка его поймет, попросту определился:

– Слушай, шоколадка, извини. Посиди тихонечко или поспи тут часок, отдохни. А мне нужно подумать… Что-то много всего странного вокруг происходит…

К удивлению Андрея, «шоколадка» его поняла и на сносном русском принялась радостно щебетать. Выяснилось, что чернокожая Эмилия родилась не в Эфиопии, а на Кубе. Затем училась в Москве в Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы, но после его окончания на родину не вернулась, а уехала в Германию. В салон попала по совету подруги. Собирается накопить немного денег и уехать в Испанию. Она очень хорошо относится ко всем, кого считает «советико», так как для ее страны они делали только хорошее…

– Будь осторожен, – внезапно, но доверительно посоветовала Эмилия, – в нашем салоне часто бывают облавы, а в прошлом году тут убили одного парня. Он тоже был «советико».

Когда отведенное за платную любовь время уже заканчивалось, Эмилия подошла к Андрею, продолжавшему сидеть в кресле, опустилась на колени и, эффектно откинув назад волосы и заглянув в глаза мужчине, решительно заявила:

– Куба и СССР – вечная дружба! Пусть наши страны теперь уже не дружат, как раньше, но Эмилия хочет, чтобы «советико» было хорошо и он ее часто вспоминал. Тем более деньги ты уже заплатил и тебе их не вернут… На моей родине живут самые темпераментные женщины в мире. Расслабься, «советико»…

Возражения были бы смешны и неуместны. Пока кубинка профессионально ласкала Андрея, заставляя его тихо постанывать, медленно доводя до бурного оргазма, Андрей почему-то подумал об американских моряках, которые когда-то определили этот остров в Карибском море как главную базу своего отдыха после изнурительных походов. Теперь он точно знал, по какой причине они сделали такой выбор…

…– Ну как, Андрюха, доволен? – задал первый вопрос Мусса, когда они снова встретились в холе.

– Незабываемо, – честно признался Андрей. – Будто одновременно побывал на приеме у уролога и проктолога.

– А кто такой проктолог? – не понял Мусса.

– Врач, который без мыла в задницу лезет.

– У-у-у, – одобрительно и лукаво замахал головой татарин.

* * *

Андрей лежал на широкой кровати в гостиничном номере, курил и думал о сложившейся ситуации. После того как он приехал в родной город, с ним стали происходить какие-то необъяснимые казусы, о которых он даже и не подозревал. Какие-то непонятные проверки… Для чего и с какой целью? Что нужно от него этим людям и какую роль во всем этом играл его друг Пашка? Теряясь в догадках, Андрей с нежностью вдруг вспомнил свою подводную лодку и ребят, с кем ходил в походы. Там все было по-честному, по-мужски и конкретно. Ты погружался на глубину, где рыскал враг, готовясь нанести по твоей родине сокрушительный удар. А ты старался этого не допустить любой ценой. Хотя было трудно, но зато все четко и предельно ясно: вокруг друзья, а где-то в толще океана – недруг. Сейчас же все смешалось и перепуталось, и он все чаще ощущал себя, как главный герой кинокартины «Свой среди чужих, чужой среди своих». Но что-то должно произойти, он это, как когда-то на лодке перед аварией, чувствовал сердцем и душой.

Внезапный тактичный, но настойчивый стук в дверь вывел Андрея из анабиоза мрачных мыслей. Взглянул на часы – половина второго ночи. Подошел к двери и рывком ее распахнул. На пороге в темных очках и в темном вечернем костюме стоял гость. Андрею сразу же показалось, что этого человека он уже раньше видел, но где именно, вспомнить не мог.

– Добрый вечер, дорогой земляк. Разреши войти? – Русская речь в немецком Лейпциге прозвучала как-то по-домашнему, отчего Андрей не посмел отказать ночному визитеру.

– Что вам, собственно говоря, надо? – когда гость уселся в кресло у журнального столика под торшером, спросил Андрей.

– Сейчас объясню. Меня зовут… скажем так, Иван Иванович. Наш разговор должен остаться между нами. Это в первую очередь в ваших интересах…

– Слышь, Иван Иванович, или как вас там кличут, не надо меня пугать. В свое время мне пришлось побывать в ситуациях, после которых уже ничего не боишься. Понятно?

– Что вы, помилуй-то бог, – улыбнулся гость. – Мы знаем, что вы, Андрей, офицер-подводник. Служили на самых современных атомоходах, попадали в экстремальные ситуации, из которых с честью вышли. Награждены орденом Мужества, а его просто так не дают.

– Может, вы мне еще что-нибудь обо мне расскажете? – спокойно заметил Андрей, которого игра в жмурки уже порядком раздражала и смущала одновременно.

– Может, и расскажу, когда потребуется, – перешел в наступление гость. – Мы за вами наблюдаем достаточно долгий срок. Вы даже не представляете, насколько долгий…

Отметив слова «мы наблюдаем…», Андрей прикинул, что нежданный гость или прохиндей, которому нужны деньги и он изо всех сил старается намекнуть, что владеет какой-то интересной информацией на продажу, или обычный особист, которых после очередной чистки аппарата компетентных органов на вольных хлебах сейчас обитает немало.

– Короче, уважаемый, что тебе надо? Говори и уходи. Мне спать надо.

В это время из соседней комнаты раздался богатырский храп Муссы, которому, очевидно, снился сон, как он продолжает заниматься любовью со своими чернявыми эфиопками.

– Хороший парень, – кивнул в сторону храпа тот, кто назвался Иваном Ивановичем. – Но имеет два существенных недостатка: чрезмерно любит женщин и чересчур словоохотлив. Так может и беда нагрянуть…

– Последний раз спрашиваю, что вам от меня надо?

– Нам нужна от вас сущая мелочь – достоверная информация. О планах и поступках вашего старого приятеля – Павла Николаевича. Если мы с вами договоримся, то, во-первых, резко возрастут ваши доходы, во-вторых, вся ваша гражданская жизнь пойдет как по наезженной колее, без сучка и задоринки. В-третьих…

– Пошел вон, мразь…

– Напрасно вы так, молодой человек. Вы уже себя запятнали перевозкой груза, за который на родине отломится лет десять-двенадцать, а в Германии – и вовсе четвертак. Я бы вам посоветовал…

Визитер не договорил, так как Андрей схватил его за шиворот и потащил к двери, распахнув которую вытолкнул того прочь.

Вернувшись в комнату, обнаружил, что сонный Мусса в огромных семейных трусах стоит в маленьком коридорчике, разделяющем две комнаты:

– Что случилось, что за крики? – поинтересовался татарин.

Нервы Андрея были на пределе. Он с разбегу наскочил на подельника, повалил его на паркет и, прижав коленом грудь, стал требовать ответа, мол, кто такой сейчас к ним приходил. Мусса недоуменно бормотал, что крепко спал и ничего не видел и не слышал, но Андрей уже не верил в случайности и совпадения:

– Если, гад, не скажешь, задавлю! Мне все ваши проверки и подковерные игрища надоели!

– Отпусти, идиот, – слабо сопротивлялся Мусса и хрипел, как старая трофейная лошадь. – Это Визгунов приходил… Константин Сергеевич… Он у босса руководит службой безопасности… Бывший кэгэбист… Поперли его за что-то из конторы, вот шеф его и взял… Он мне и сказал, чтоб к девкам тебя отвел. Говорит, его бывшие коллеги туда бы не пошли… Отпусти, а то задушишь!

– Что за груз мы сопровождали и кому он предназначался?

Мусса уже понял, что Андрей не шутит, поэтому хрипло и медленно отвечал:

– Половина груза – цветной металл… Вторая – какие-то кристаллы… Точно не знаю, что это такое… Груз для какого-то господина Шульца… У него с шефом какие-то дела… Отпусти, идиот, сейчас задушишь…

Андрей отпустил. Пока Мусса массировал горло, что есть силы матерился и плевался во все стороны, Андрей быстро оделся, положил в карман заработанный им и Муссой аванс, предварительно бросив на стол около трехсот евро для подельника, и направился к выходу.

– Ты куда? – испугался татарин.

– По ночному Лейпцигу пройдусь, а то с вами тут чувствуешь себя, как в аварийном отсеке. Ауфидерзеен, коллега.

Выйдя на ночную улицу, Андрей осмотрелся по сторонам. Вокруг не было ни души. Пройдя квартал, он остановил такси и с трудом, жестикулируя, объяснил водителю – здоровенному рыжему немцу, что требуется ехать в аэропорт.

Пока шины монотонно и плавно шуршали по шикарной и хорошо оборудованной трассе, Андрей пытался разрешить две задачи, которые поставил перед ним неожиданный ночной визитер. Первая: что им на самом деле нужно? И вторая: как оказался в Лейпциге особист Визгунов, который когда-то «поспособствовал» изгнанию его друга из военно-морского училища? А в том, что Константин Сергеевич Визгунов был именно тот самый училищный «рыцарь плаща и кинжала», Андрей, после признания Муссы, наконец вспомнил и более не сомневался.

26

Сходка

Павел Николаевич, проводя совещания, всегда чувствовал прилив энергии. Вот и сейчас, собравшись в тесном кругу для корректировки совместных действий, он чувствовал кураж – состояние, при котором мог сдвинуть с места даже горы. В его современном офисе собралось четыре человека. Константин Сергеевич Визгунов, прилетевший рано утром из Германии и демонстративно клевавший носом. Представитель, которого прислал вместо себя Абражевич, чистенький, опрятный господинчик в черном костюме, с невыразительным лицом, изображающий из себя инкогнито, за целый час не произнесший ни единой вразумительной фразы. Была и дама: пышная и свирепая Марья Ивановна Андрейченко, начальник аналитической группы, правая рука Павла Николаевича. Вот такая четверка и собралась в офисе. Павел Николаевич подошел к встроенному в стену бару с мини-холодильником и собственноручно приготовил напитки: себе и особисту – джин с тоником и апельсиновый сок, посланцу Абражевича – томатный сок с капелькой венского перца, а для мадам Андрейченко – виски «Черная лошадь», которые она обычно сосала через трубочку, словно фруктовый коктейль.

Раздав бокалы и удобно расположившись в кресле, Павел Николаевич вернулся к животрепещущей теме, собравшей их сегодня вместе.

– Собственно говоря, контракт уже заключен. Причем на самом высоком уровне. Осталось уточнить кое-какие детали и приступить к исполнению… Машенька, ваше слово?

Мадам Андрейченко с явным сожалением оторвалась от вискаря.

– Со стороны инвесторов задержек не предвидится, – голос у нее был зычный и громоподобный – так, наверное, звучали трубы в Иерихоне. – Если не потеряем темпа, первый кредит переведут в Женеву через три дня, как только товар попадет по назначению. Но это при условии официальных гарантий Василия Васильевича. Наш банк уже предварительные обязательства подписал.

– Какой именно банк? – осторожно поинтересовался посланец Абражевича, но все трое посмотрели на него с нарочитым удивлением и презрением, так что вопрос завис в воздухе.

– Теперь ты, Константин Сергеевич.

Особист ногтем выцепил из бокала несуществующую соринку. Его брезгливость была всем известна. Визгунов не выносил дурных запахов, грязи и крови.

– Никаких проблем, – отзвался он бодро. – Пробная партия груза дошла успешно. На границе не было нештатных ситуаций. В Германии наши коллеги, полагаю, тоже претензий не имеют.

– Это кто же такие? – вторично не удержался министерский клерк и задал очередной глупый вопрос, на который опять не получил ответа. Но реплика представителя Абражевича привлекла к нему внимание Павла Николаевича.

– Та-ак, – удовлетворенно протянул он. – Теперь вопрос к господину представителю. Просветите нас, уважаемый, намерено министерство содействовать данному проекту, или будем по-прежнему играть в молчанку? Звонок уже прозвенел, вы же слышите.

Посланец Абражевича дернулся всем телом, точно устремляясь куда-то бежать, и неожиданно покраснел.

– Этот вопрос выше моих полномочий.

– Каковы же ваши полномочия?

– Выслушать и доложить. Вот и все.

– Ах вот как! – В голосе Павла Николаевича зазвенел металл. – Значит, вы пришли просто послушать, о чем тут люди говорят. Что ж, и за это спасибо. Передайте Василию Васильевичу, что я польщен.

– Не понимаю, почему такой враждебный тон, – обиделся представитель.

– А потому, что мы тут не в бирюльки играем. Если вы у себя в министерстве наложили в штаны, об этом следует так прямо и сообщить. Поищем других партнеров.

– А этих куда девать? – заинтересовался особист. – На них все-таки средства потрачены.

– Средства вернут, – пообещал Павел Николаевич. – Причем с процентами. Спасибо вам, дорогой товарищ. Допивайте сок и катитесь отсюда к едрене-фене!

Проводив гостя, а вернее выпроводив его, Павел Николаевич повернулся к коллегам. Все трое заулыбались, как бы подчеркивая, что между ними тайн не было. В случае провала все они пошли бы в места не столь отдаленные по одной статье.

– Никуда не денется этот Абражевич, – допив махом свой джин, изрек Павел Николаевич. – Но чувствую, этот сцыкун нервишки нам еще потреплет. Увы, без него пока не обойтись. Он – наша страховка.

– Подвесить бы его за яйца, – мечтательно произнесла Марья Ивановна. – Привыкли на чужом горбу в рай заезжать. Так и норовят и рыбку съесть, и на хрен сесть.

– Машенька! – Интеллигентный особист, как обычно, был шокирован манерами женщины. – Где ты набираешься подобных выражений?

– В п…..! – рассмеявшись, в рифму ответила дочь дипломата и школьной учительницы.

Павел Николаевич восхитился:

– Маня, на зоне тебе цены не будет!

Смеясь, женщина не замешкалась с ответным комплиментом.

Потом Визгунов доложил о встрече с Андреем. По его мнению, моряк наверняка никого не сдаст, так что Павлу Николаевичу не о чем беспокоиться, но он, по мнению особиста, может наломать немало дров, так как все еще живет старыми флотскими критериями и оценками.

– Полегче, Костик, – не выдержал Павел Николаевич, – ты, конечно, делай свои выводы, но флот своим паршивым языком не трогай. Это, может быть, единственное светлая страница в моей жизни. Или забыл, как ты меня хотел заставить «стучать» на всех? Так я напомню. А Андрюха – он самый чистый и честный из нас. И он нам нужен.

Визгунов промолчал, хотя накопившаяся в душе ненависть к своему теперешнему боссу бушевала.

* * *

…После того, как он организовал отчисление несговорчивого курсанта из училища, его карьера складывалась успешно. Даже предложили повышение – должность начальника отдела контрразведки, курирующего флотилию атомных подводных лодок. Одно плохо, что эта самая флотилия базировалась на Камчатке. Но в то время отказываться от повышения в их структуре было не принято, так как это приравнивалось к политическому недомыслию и ставило на карьере жирный и несмываемый крест. Пришлось все бросить и из уютного цивилизованного города перебраться на край земли. После 91-го и вовсе все пошло наперекосяк. Начались чистки, поиск «козлов отпущения». Визгунов понял, что когда перестают доверять своим, это означает только одно: пора уносить ноги. Он так и сделал, умело подставившись под очередное кадровое сокращение. Затем перебрался на материк, затаился во Владивостоке, устроился охранником. Но хотелось чего-то большего, как по статусу, так и по оплате своего труда. Однажды на рынке он столкнулся с молодцеватым крепышом, который сразу же его узнал, и приказал двум коренастым быкам тащить бывшего особиста в укромный уголок. У Визгунова была профессиональная память на лица, поэтому он тоже узнал Пашку, которого пришлось в свое время жестко проучить. В условиях дальневосточного беспредела, когда в начале 90-х человеческая жизнь не стоила и ломаного гроша, Визгунов ожидал страшной разборки и ужасного мученического летального исхода. Но все произошло иначе: после парочки ударов в челюсть, которые Пашка сопроводил многозначительным: «А помнишь, сука, как ты меня подставил?» – все пошло по другому сценарию. Павел Николаевич поинтересовался, чем занимается бывший особист теперь, и неожиданно предложил работу.

– На меня теперь будешь работать, хватит, государство тебя уже отблагодарило по самое «не балуйся». Теперь я твое государство, и платить я тебе буду…

После того как новый босс назвал сумму, Визгунов сперва опешил, а потом с радостью согласился. Будучи человеком неглупым, он тотчас принялся отрабатывать свою долларовую похлебку и завоевывать авторитет у хозяина. О моральных сторонах ситуации старался не думать, ведь наступили трудные времена и все перевернуто с ног на голову. В течение месяца Константин Сергеевич вычислил и сдал Пашке двух «кротов», которых за полгода до этого умело внедрили в набиравшую силу Пашкину бригаду хитрющие оперативники. Пашка был доволен и отблагодарил Визгунова по-своему.

– Молодец, Костик, – похвалил за усердие рьяного помощника босс. – Вечером поедешь с ребятами за город и самолично разберешься с «кротами». Дайте ему «макаров». Если сдрейфит, – обратился он к своим быкам, – положите Константина Сергеевича в яму рядом.

Визгунов вспоминал тот день с содроганием. Слюнтяистый и щепетильный, он, предварительно отхлебнув из горла водки, всадил каждому «кроту» по две пули в бритые затылки, после чего его вытошнило и он рухнул в обморок. На следующий день Пашка показал ему несколько фотографий, снятых «Полароидом», где Визгунов лишает жизни сотрудников МВД.

– Теперь мы с тобой одной веревочкой связаны на всю оставшуюся жизнь. Если дернешься или предашь, то пойдешь по расстрельной статье. Так что, мой дорогой Костик, ты влип!

Визгунов всегда помнил, что попал в вечную зависимость от Павла Николаевича. По этой причине, тайно ненавидя своего шефа и поджидая удачного момента, чтобы рассчитаться, он одновременно старался ему всячески услужить, так как понимал весь ужас своего нынешнего почти рабского положения. Потому, когда Павел Николаевич решил перебираться с Дальнего Востока на свою родину и повелительно бросил Визгунову: «Поедешь со мной», Константин Сергеевич даже и не возражал…

* * *

– Павел Николаевич, не наезжай ты на нашего бедного Костика, – улыбаясь, вступилась за Визгунова Марья Ивановна. – Познакомь лучше своего морячка со мной. Я тебе сразу скажу, что он за мужик.

Пашка поморщился. Женщина, в этот момент скромно скребущая соломкой по дну бокала, его постоянно восхищала и удивляла. Среди дня она не позволяла себе увеличивать дозу спиртного, зато по вечерам регулярно накачивалась до изумления. Но не эта ее слабость беспокоила Павла Николаевича. Стареющая дама за последнее время чересчур пристрастилась к молодым мальчикам и снимала их без разбору в самых подозрительных местах. Не далее как две недели назад, по докладу Визгунова, она утащила к себе в загородную берлогу двух сопливых десятиклассников, промышлявших чем-то на одном из рынков. Павел Николаевич не осуждал ее за излишнюю похотливость, но будет очень жаль, если Марья влипнет в какую-нибудь грязную историю по совращению несовершеннолетних. Ее острый ум и лисье чутье вкупе с безусловной преданностью фирме были незаменимы. Павел сделал вид, что принял к сведению замечание мадам.

После обеда Павел Николаевич позвонил Абражевичу, посчитав, что пора потревожить будущего народного избранника.

– Ты зачем моих людей пугаешь?! – не здороваясь, заорал на него Василий Васильевич, видно, в кабинете он был один.

– Успокойтесь, уважаемый Василий Васильевич. Никто твоих людей не пугает. Он уже пришел пуганый. Но мне нужен ответ: да или нет. Партнеры торопят, понимаешь ты это? А они солидные и деловые люди.

– Твои солидные люди… – начал было Абражевич, но почему-то запнулся. Продолжил более спокойным тоном: – Мы же договорились: на этом этапе я не вмешиваюсь. Забыл?

– Почему же, помню. Но уже следующий этап.

– Что так скоро?

– Ситуация изменилась.

На том конце провода обозначилась долгая пауза. «Я тебя, черта, достану, злорадно думал Пашка. – Ты у меня не так еще завертишься, комбинатор вонючий. Сколько бабок в тебя вбухал, а ты все ерепенишься. Но не ты мною вертишь, а я тобой, крыса министерская!»

– Хорошо, – наконец сказал Абражевич, – вечером встретимся.

Потолкуем. Только не надо меня торопить. Ты же знаешь, я этого не люблю.

«Мне начхать, что ты любишь, а что нет!» – хотел ответить Павел Николаевич, но вместо этого примирительно произнес:

– И в мыслях не было, Василий Васильевич! При моем-то уважении к вам.

27

Разборки

Наверное, у Андрея все-таки был ангел-хранитель. И в период службы на подводной лодке, и до того и после, в различных ситуациях, где-то на небесах, под защитой его надежного и сильного распластанного крыла, все складывалось так, чтобы оградить моряка от неверного шага и грозящих неприятностями последствий. Так вышло и на этот раз. Выехав в аэропорт почти одновременно с ночным незванным гостем, Андрей, в отличие от Визгунова, добрался туда намного позже, так как в автомобиле лопнуло колесо и грузный немец-водитель, неустанно ругаясь на своем языке, долго его менял. В результате на ночной рейс Андрей опоздал и оказался дома не к утру, а лишь к 16.00. Судьба развела моряка и особиста по разным тропинкам жизни, очевидно посчитав их встречу в воздухе совершенно ненужной и преждевременной.

Еще в самолете, любуясь вышколенными немецкими стюардессами в мини-юбках, Андрей поймал себя на мысли, что одна из них очень похожа на Наташу. Почему-то вспомнилась картина, как девушка внимательно рассматривает его документы и пытается отыскать там что-то сильно ее интересующее. Но обиды на нее не было. Напротив, где-то из глубины подсознания внутренний голос исподволь твердил:

– А как ты хотел? Ведь Наташа о тебе ничего не знает. Вдруг ты женат и имеешь пятерых детей? Она же женщина!

– Но она же могла меня об этом спросить! – как бы продолжая этот молчаливый спор, думал Андрей.

– Разве ты забыл, что мужчина и женщина – это два противоположных полюса, – гнул свою линию внутренний голос. – То, что для мужика обыденно и привычно, для женщины недопустимо. И наоборот…

Ладно, решил Андрей, хватит заниматься самобичеванием, обязательно ей сегодня позвоню. Домой он добрался после полудня и сразу набрал телефон девушки.

– Наташа, я очень по тебе соскучился.

– Алло! Кто это говорит? – переспросила девушка, хотя по голосу чувствовалось, что она его узнала.

– Я тут в Европу смотался и только час назад как вернулся. Очень хочу тебя увидеть…

– Ты уверен, что этого хочешь?

Описывая аналогичные ситуации, писатели нередко употребляют изысканно-красивое: «В эту минуту герой прислушался к зову своего сердца, переполненного страстью и любовью…». Нечто подобное, впрочем, происходило и с Андреем. Его тянуло к этой женщине, что одновременно радовало и пугало. Поэтому на вопрос Наташи он ответил утвердительно:

– Хочу. Очень хочу тебя поскорее увидеть!

– Андрюша, я сейчас уезжаю и буду только через три дня. Мы с тобой обязательно встретимся после моего возвращения, – запросто согласилась Наташа и назвала дату, время и место их рандеву.

– Не знаю, как мне пережить эти три дня, – честно признался он.

– Я тоже, – ответила Наташа после короткой паузы.

* * *

На следующее утро Андрей как ни в чем не бывало пошел к другу. В Пашкином офисе по углам сидели два битюга, похожих на Кинг-Конгов из нашумевшего голливудского фильма.

– Я тебя поджидал, – улыбнулся Павел Николаевич. – Думаю, если не придешь, сам к тебе вечером съезжу. Говорят, ты из Германии вчера назад самолетом прилетел. Что-то случилось? Мне уже сообщили…

– Да, у нас скорость «стука» всегда была сопоставима со скоростью звука, – заметил Андрей.

– Ну, а как ты хотел? Мы серьезные люди, делаем важное и ответственное дело…

– Об этом я с тобой тоже хотел поговорить, но конфиденциально. Паша, может, уделишь мне минут 15?

– Не могу, братан. Позже. Завтра или через несколько дней. А ты сейчас, пожалуйста, выполни мою просьбу. Надо съездить с ребятами к одному приятелю, который мне задолжал кругленькую сумму. Он готов рассчитаться, уже звонил… Сразу и свой гонорар за поездку получишь. А то наличных нет. Деньги, сам понимаешь, должны крутиться и работать.

– Это рэкет? Честно говори! Я в этом участвовать не собираюсь!

– Ну что ты, Андрюха. Это нормальный и цивилизованный расчет между двумя легальными фирмами. Просто сумма большая, вот я тебя об одолжении и прошу. Будешь старшим, с тобой поедут мои сотрудники.

Андрей молча развернулся и вышел из комнаты, а за ним потянулись двое горилл, которых Пашка интеллигентно назвал сотрудниками. Во дворе все трое сели в черный джип, за баранкой его уже сидел парень в красной бейсболке. Хотя гориллы мало чем отличались друг от друга, но один из них, занявший переднее сиденье, очевидно, был старшим, так как назвал водителю адрес.

Ехали молча. Маневр своего друга Андрею был понятен, не зря же когда-то вместе учились штурманскому делу. Андрей зачем-то был ему позарез нужен, и потому тот вязал его по мелочовке, опуская, выражаясь флотским языком, ниже ватерлинии. Операции по выколачиванию денег (а именно так Андрей определил суть просьбы Пашки), которыми занимались в основном быки с ограниченным интеллектом, входили как обязательное звено в сложный и хорошо продуманный цикл подготовки полноправных членов банды, группировки, бригады или, как они сами себя величали, фирмы. Участие Андрея в этом можно было приравнять к «курсу молодого бойца», так популярному в вооруженных силах. Андрей мог отказаться от данного оскорбительного поручения, но его о нем вежливо попросил друг. И он подчинился интуитивно, не углубляясь в детали. К тому же надо было посмотреть, чем на самом деле занимаются Пашкины «сотрудники». «Приятель», или на самом деле обыкновенный жертвенный козлик, обитал в роскошном, под мореный дуб, кабинете, и звали его Семен Лазаревич Кац. Был он директором акционерного общества закрытого типа с каким-то замысловатым иностранным названием. Встретил он их с вымученной улыбкой и деликатно пригласил присесть.

– Ну давай, хозяин, ты чего? – пробурчал тот из Кинг-Конгов, что считался центровым.

– Сейчас принесут, пожалуйста, подождите минуточку.

Андрей встретился с ним взглядом и сразу понял, что это человек неординарного полета мыслей. В глазах Каца читалось два страстных желания: либо прямо сейчас убить нахальных пришельцев, либо оказаться в другом месте, веке или галактике. Но чуда не произошло, и Кац был обречен на общество тех, кто обдирал его как липку.

Не прошло и пяти минут, как в кабинет вошла женщина в старомодной блузе. В руках у нее был бумажный пакет, перевязанный тесемкой.

– Вот, – мрачно сказал Кац, передав сверток горилле. – Скажите Павлу Николаевичу, что моей вины тут нет. Банк долго тянул с наличкой. Амбал оторвал у пакета уголок, и оттуда выглянул пук зеленых банкнот.

– Считать будете?

– Наше дело получить, – браво отказался громила. – А считать будут другие.

Андрею было противно присутствовать при этом, и он решил позлить быков. Когда подходили к джипу, ловким движением выхватил у гориллы пакет с баксами…

– Ты чего? – удивился тот.

– Павел Николаевич деньги только мне доверяет, – пояснил Андрей. – Вы же сами слышали.

Быки было уже собрались его бить, но что-то подсказывало старшему, что, ударив друга шефа, он навлечет на себя большие неприятности. Когда Андрей уселся на переднее сиденье, верзила мрачно пообещал:

– Больно шустрый фраер попался. Ну погоди, мы тебя еще умоем, костей не соберешь. Считай, уже спекся!

Они продолжали гундосить всю дорогу, обещая Андрею жуткую расправу. В общем, доехали мирно и без происшествий.

– Молодец, быстро обернулся, – похвалил его Пашка. Затем не глядя достал из пакета несколько пачек и протянул их Андрею. – Бери, братан, это твоя доля. Мы с тобой еще заработаем.

– Это мы позже обсудим, – ответил Андрей и вышел из кабинета.

* * *

Ему показалось, что Наташа слушает его невнимательно. Так всегда бывает, когда пытаешься сказать человеку что-то очень важное, а реакции, которой ожидаешь, не ощущаешь.

Они сидели в ресторане под открытым небом, где подавали национальную снедь: какие-то запеканки в экзотических сковородах, грибные блюда в небольших глиняных горшках, заливное в фарфоровых розетках. Этот ресторан считался дорогим, что подтверждалось многочисленными иномарками посетителей, припаркованными вблизи. Андрей, по широте души, никогда не жалел денег, потому, почувствовав навар, к их столу частенько подскакивал шустрый официант, на лице которого застыл вопрос: «Что еще желают почтенные гости?»

– Дежа-вю, – мрачно удивился Андрей. – Когда мы с тобой в очередной раз приходим в ресторан, очень рьяно суетится обслуга, а в завершение вечера меня пытаются бить…

– Всего один раз было! – возмутилась Наташа. – Я повторений не допущу. Слишком долго ждала такого, как ты. Это правда, я не обманываю! Поэтому больше никому не позволю на тебя поднять руку. Хотя ты и сам можешь постоять за себя и защитить женщину.

Это были первые приятные слова, которые Андрей услышал от девушки с момента их встречи. А глаголы «не допущу» и «не позволю» могли свидетельствовать о ее душевном состоянии. Захотелось поднять Наташу на руки, закружить и расцеловать. Но вокруг ели, пили, разговаривали и улыбались незнакомые люди. И никому не было дела, что происходит за соседним столиком.

– Наташа, поедем?

– Куда?

– Ко мне.

– Ты этого правда хочешь? Или, как в прошлый раз, придет твой друг, и я стану не нужна? – в голосе девушки зазвенела прошлая обида.

– Никто не придет, а если попытается нагрянуть, то мы его не пустим…

Радостное настроение Андрея, словно скоротечный северный снежный заряд, что нередко случаются в середине мая в Заполярье, мгновенно исчез, едва они вышли из ресторана. На другой стороне улицы в знакомом джипе сидели двое горилл и нагло улыбались. Андрей подошел к ним утолить возникший интерес: они здесь, чтобы привести в исполнение свои угрозы, или их попросту послали следить, чем он будет заниматься вечером?

– Мужики, у меня свидание с женщиной. Может, отстанете на вечерок?

– Ты чего, кореш, притомился? Вали отсюда…

Значит, следят, иначе сразу же полезли бы в драку, решил он. Вернувшись к Наташе, Андрей взял ее под локоть, и они пошли по улице. Джип медленно покатил следом. Свернув за угол, Андрей резко остановил приближающегося частника на «Ауди», и они с девушкой быстро забрались в обшарпанный салон.

– Братан, видишь, сзади джип ползет? – обратился Андрей к молодому водителю.

– Вижу, ну и чего?

– Если оторвешься, стольник баксов в зубы. По рукам?

Парень моментально оживился, довольно рявкнул: «Годится!» – и гонка началась. Водителем, по всему видно, он был неплохим. Убедившись, что по прямой от джипа им не уйти, принялся выделывать замысловатые автомобильные кульбиты, от которых у пассажиров захватывало дух. Наташа плотно прижалась к Андрею и напряженно замерла. Один раз их чуть не смял вывернувший бог знает откуда «мусорщик», второй – еле вписались в циркуляцию между автобусом и «жигуленком». На лихом форсаже ворвались в проходные дворы, проткнув глухую тьму световым шилом, чуть не подмяв зазевавшуюся собачонку, и снова выскочили на малолюдную улицу. Джип уже давно отстал, а водитель «Ауди» продолжал куролесить.

– Остынь, брат, – посоветовал ему Андрей. – Где мы находимся?

– Улица Чкалова, – ответил всезнающий водила.

Решение созрело моментально, как только Андрей услышал название улицы.

– Наташа, мне надо на пять минут отлучиться. Заскочу к товарищу, очень важно, – обратился Андрей к девушке, – а потом поедем ко мне.

В ответ девушка, не успевшая еще прийти в себя от стресса, согласно кивнула головой.

Шестнадцатиэтажный дом Муссы Андрей отыскал быстро. Они остановились почти напротив этой огромной бетонной сигары. В подъезде был кодовый замок, но оттуда как раз выходила молодая женщина, которая, если верить рассказам Муссы, как и все остальные красавицы дома, должна была обязательно в свое время пасть жертвой любвеобильного татарина. Поднявшись на шестой этаж, Андрей нажал кнопку звонка, затем еще и еще. Никто не открывал. Уже собравшись уходить, он случайно тронул ручку двери, и та приоткрылась. Андрей громко и демонстративно постучал и вошел в полумрак коридора. В квартире было темно, но создавалось впечатление, что в ней кто-то есть.

Андрей еще несколько раз позвал своего недавнего попутчика и, не получив ответа, прошел дальше в комнату. На ощупь нашел выключатель и щелкнул клавишей.

Бедный Мусса лежал ничком на роскошном диване, который он сам величал «станком» и на котором, судя по его рассказам, перебывала вся женская половина этого дома. Мусса был мертв. В его позе была одна особенность, которая не оставляла в этом никакого сомнения: правая рука вывернута в плечевом суставе и закинута на спину кверху ладонью, заведенной за правое ухо. Андрей даже представил, как обошлись убийцы с татарином. Чтобы не шуметь, навалились сверху, вдавили носом в диванный валик и придушили, как котенка. Их должно было быть, как минимум, трое. Один или даже пара с Муссой легко бы не справились, парень-то он был шустрый и верткий. Замочив говоруна, убийцы больше ничего в квартире не тронули, не произвели даже поверхностного обыска, видно, им нужна была только жизнь этого человека. Завершив работу, киллеры спокойно удалились. Переворачивая тело на спину и вытягивая сломанную руку татарина вдоль туловища, Андрей от неожиданности вздрогнул: под левым соском у покойника в середине ярко-алого, расплывшегося по рубашке пятна зияла бордовая рана, а сам Мусса лежал животом на окровавленном морском кортике. Одинокая предсмертная слезинка боли и несчастья застыла на бледном и остывающем лице незадачливого добытчика и самозабвенного любителя женщин. Андрей взял кортик в руки и прочитал на лезвии: «Булат. № РВ 541956».

Это его, Андрея, кортик. Этот номер он запомнил с момента вручения и будет помнить всю жизнь. Его и уволили с флота с правом ношения военной формы одежды, атрибутом которой кортик и был. А как он сюда попал, прежде хранившийся в верхнем ящике отцовского комода, куда Андрей собственноручно его положил, приехав в родной город, оставалось загадкой. По логике организаторов «подставы», у него дома должны остаться ножны. Короче, ловушка для идиотов.

– Вишь, что творят, гады, – почему-то вслух проговорил Андрей. – Но ничего, Мусса, я за тебя с ними рассчитаюсь и выясню, кто тебя убил… Кто бы это не сделал! Пусть даже сам Пашка…

Часть четвертая

Мужская работа

28

Наследники царя Мидаса

Несколько дней Абражевич оценивал ситуацию. С одной стороны, ужасно хотелось денег. Денег больших, солидных, дающих независимость и реальную власть. Только в этом случае можно будет послать своих нынешних подельников, которых он тайно ненавидел, потому как всех их объединяла и связывала дружба тесная и беспощадная, основанная на временном взаимном интересе, к едрене-фене!

Но осторожный чиновник остерегался с головой нырять в омут проекта, так зримо и навязчиво маячившего перед глазами. В голове почему-то все время звучала любимая фраза Марьи Ивановны, несколько облагороженная претендующим на интеллигентность Василием Васильевичем: «Как бы и рыбку съесть, и на велосипеде прокатиться, и косточкой не подавиться». Ясно было одно: нельзя брать на себя всю ответственность за предстоящий шаг. Да и пирог слишком жирен, чтобы осилить одному. Он уже подготовил более-менее сносное обоснование своих предложений, закамуфлировав в нем истинную уголовную суть проекта. Пусть все считают, что он печется не о собственном кармане, а о родном государстве. Днем и ночью только и думает о деяниях на пользу Отечества. Однако все им подготовленное нуждается в поддержке сверху. Скрепя сердце набрал номер своего покровителя. Из двух-трех междометий сразу смекнул, что тот примет его прямо сегодня, прямо сейчас.

Через час Абражевич уже стоял перед зданием, где разбиваются надежды и сердца. Нередко человек входил сюда полный сил, устремленный в помыслах в светлое будущее, как штопор в пробку, а вываливался из подъезда полутрупом, не ведающим, на кой хрен больше жить. Однако сам факт, что он вхож сюда, говорил о многом. Простым людям тут ходу не было. В этот дом попадали лишь избранные, образно говоря, сюда и приглашали лишь отдаленных потомков царя Мидаса, которые, как и их славный предшественник, умели превращать в золото все, к чему прикасались их руки.

Кабинет, в котором Абражевича принял покровитель, мало чем отличался от его собственного, был, пожалуй, даже поменьше и уставлен небогато, но эта видимая его малость была обманчивая: посетитель сразу же попадал в зону действия столь мощных, высоких, таинственных энергий, что с непривычки мог впасть в окаменение. Но Василий Васильевич тут бывал и потому знал, как себя вести в подобной ситуации. Он поспешно изобразил робкую почтительность перед сидящим за столом странным существом, похожим на раскормленную жабу, но в его поведении все же чувствовалось веселое озорство, и воспринималось это покровителем нормально.

– Ну, чего еще придумал, бесенок? – осведомился тучный господин с жирным лицом. – Небось, какую-нибудь большую пакость?

Абражевич подобострастно хихихнул и не садился, пока покровитель, выждав минуту-другую, милостиво не ткнул пальцем в стул.

– Рад видеть вас в добром здравии, уважаемый Никифор Семенович, – произнес Абражевич с такой сокровенной искренностью и глубиной, что было понятно: окажись по-другому, застань он благодетеля хотя бы с легким насморком, то и сам в ту же секунду околел от горя. Вот так далеко простиралась его преданность.

– Говори дело, – пренебрежительно буркнул хозяин кабинета. – Чего понадобилось от старика?

Заранее приготовленные фразы гладко посыпались изо рта Абражевича. Быстро и внятно изложил суть, словно докладывал о каком-то забавном пустяке. Покровитель любил, чтобы именно так подавали новую информацию. Если же кто-то пыжился, изображая значительность, – сердился, мог отругать и выгнать. Однажды во время выборов, когда к власти рвался опытный партократ, а в противовес липовым социологическим опросам вместо него победил молодой и пользующийся поддержкой народа новый лидер, Абражевич на такое нарвался. Покровитель в тот раз обошелся с ним мягко, не пренебрег его молодым азартом, доходчиво растолковал: «Чем сложнее ситуация, тем меньше эмоций. Иначе сгоришь. А жаль, дистанция в тебе имеется».

Когда Абражевич назвал цифры, покровитель расплылся в приятной улыбке, отчего щеки, надувшись, поползли к вискам.

– Не подавишься, сынок?

Абражевич уклончиво ответил, мол, провести можно по гуманитарным программам, пустить через наши банки.

– Через какие банки?

У странного жирного существа голова была устроена, как миноискатель. В глубине души Абражевич восхищался именно этим его качеством. В любой информации он мгновенно выцеживал самую сердцевину, потаенный, единственно важный смысл, а все остальное пренебрежительно отметал. Наверное, про таких, как он, и было сказано: «Кто его обманет, тот два дня не проживет!» Впрочем таких, кто пытался обмануть, давно уже не было видно вокруг: отсеялись, истлели, распылены по ветру.

Карьера покровителя приводила Абражевича в трепет. Малообразованный, вышедший, как говорится, из гущи народной, он вознесся так высоко, что для него больше не существовало каких-либо запретов, моральных норм и всей прочей чепухи, которая порой вяжет по рукам и ногам даже самого умного, предприимчивого человека, что Василий Васильевич хорошо знал по себе. На той вершине, куда покровитель поднялся, у него не было равных собеседников, и, главное, он воспринимал такое свое положение как обыденную, чуть обременительную непреложность.

– Вот что я тебе скажу, милок, – скучая, произнес патрон, не дождавшись ответа на вопрос про банки. – Задумка у тебя хорошая, потому как вытекает из всей логики происходящих в стране реформ. Но как раз на этом, полагаю, ты и сломаешь себе шею.

– Если не поддержите, не дадите «добро», я и не возьмусь, – глядя в глаза, спокойно заявил Абражевич.

– Какой же мне резон тебя поддерживать? – ухмыльнулся тот, чем-то, похоже, чрезвычайно довольный.

– Не мне вам советовать, уважаемый Никифор Семенович, но думается, в этом деле самое главное не экономический аспект, а политический. Многовекторность нашей внешней политики обязывает к тесному сотрудничеству с европейскими партнерами и заокеанскими инвесторами…

– Ах ты, бесенок! – гулко хохотнул покровитель, и наконец-то его щеки соединились с висками и проницательные глазки утонули в складках розово-пухлого жира, а когда вынырнули оттуда, то засветились ровным, ясным светом, точно омытые живой водой. – Складно излагаешь! Навострились, перевертыши, на Запад и в Америку. Какая политика? Да ты в ней никогда и не был, милок. Тебя дальше лакейской никуда не пускали.

– А тебя? – хотел спросить Абражевич, но, разумеется, промолчал, удерживая подобострастную гримасу.

– Ваша беда в том, – грустно продолжал благодетель, – что одним днем живете. Урвать норовите сегодня побольше, а там хоть трава не расти. Глупо, конечно, но ничего не поделаешь. Так уж вы устроены. Нормальное поведение холопа, выскочившего из грязи в князи. Ох, грехи наши тяжкие! И зачем это я с вами связался, с шантрапой!

Уставясь на Абражевича, по-деревенски почесал щеку, проваливаясь пальцем в уютный жирок.

– Ну, чего молчишь, сказать нечего?

– Вы же знаете, уважаемый Никифор Семенович, вы для меня больше, чем отец, – очи Абражевича натурально увлажнились. Старик, хоть и мнил себя всемогущим, был падок на лесть. Этот козырь умный Абражевич всегда приберегал напоследок и редко попадал впросак. Чем лесть была наивней, тем вернее действовала. – Если в чем ошибся, простите великодушно.

– В чем же ошибся, сынок?

– Не знаю, риск, наверное, слишком большой и не оправдан.

– Если б был мал, ты сюда не пришел, верно?

Абражевич совсем уж закручинился и голоском журчал, как водой из крана. Но почувствовал: маятник качнулся в нужную сторону.

– Да, верно. Когда одолевают сомнения, стремлюсь к вам. Стыдно, отнимаю ваше драгоценное время, но куда денешься. Люди мелки, тщеславны, злы, а ВЫ!.. Вы даже не представляете, что вы для меня значите… Добрым советом, расположением, да что там… Иной раз – смута, мрак, но припомню какое-нибудь ваше точное словцо, шутку мудрую – и снова солнышко взошло, можно жить дальше, работать… Эх, уважаемый Никифор Семенович, одно могу сказать: коли моя жизнь хоть копейку стоит, то она ваша. Да вы же сами знаете. Распоряжайтесь, приказывайте. Не угожу – растопчите. Уже одним счастлив, что беседовал с вами вот так запросто, внимал…

– Переборщил, бесенок, – благодушно заметил покровитель. – Но приятно, не скрою. Пусть ловчишь, а все лучше, чем хамить. Молодежь-то нынче совсем неуправляемая… Ладно, вернемся к проекту. Расчеты твои в целом правильные. Информацию твою я принял. Готовь серьезные формальные обоснования. Чтобы комар носа не подточил. Будем думать… Ступай покамест. Чего-то я нынче подустал…

* * *

После беседы с патроном Василию Васильевичу захотелось женской ласки. Позвонил юной массажистке Алене, хотя с утра даже и не планировал подобного. В объятьях страстной и сексуальной нимфы томился, как на банной полке, и, когда Алена играючи укусила его за мохнатое ухо, не удержался, хрястнул по сладострастной мордашке растопыренной дланью.

Пушинкой слетев с огромной тахты, девица бухнулась на пол и оттуда самодовольно заметила:

– Немного садизма – это хорошо. Но тебе, пупсик, это обойдется еще в пятьдесят зеленых!

– Ничего, не обеднею, – Абражевич почувствовал некоторое облегчение. – Залазь обратно, еще покувыркаемся.

…Все-таки допек его старый пройдоха. Готовь обоснования, а что это значит? Ни отказа, ни согласия – вот это что такое. Подлая чиновничья уловка, которой и сам Абражевич умел пользоваться, как никто другой. В сущности, благодетель обошелся с ним так, как он сам попытался обойтись с этим бандюгой Павлом Николаевичем. Не взял на себя никаких обязательств, но и не отказал. Иными словами, все синяки и шишки тебе, мой дорогой дружок, а пироги, коли спекутся, поделим поровну. Надо признать, у покровителя уловка удалась стопроцентно, как и всегда удавалась, а с Павлом Николаевичем сам Абражевич малость оплошал. Объяснение, конечно, этому есть, и оно самое простое. Так уж случилось, что за годы плодотворного сотрудничества Абражевич и Павел Николаевич, кол ему в спину, увязли во многих совместных предприятиях по уши, то есть у каждого был на другого крепкий компромат. А вот зацепить, замазать сидящего на бугре Никифора Семеновича не довелось ни разу. Обидно сознавать, но это так. Разумеется, есть кое-какие крамольные штришки, неосторожно подписанные документы, упрятанные в надежном месте, но всего этого так мало, что и напоминать стыдно…

Насытясь горячей женской плотью и почувствовав к ней привычное отвращение, Абражевич торопливо оделся и вышел на двор. В машине его терпеливо дожидался личный водитель, молчаливый Толик.

– Ну-ка выйди ненадолго, прогуляйся, – велел ему Абражевич.

Не говоря ни слова, водитель вылез из машины и остановился неподалеку, облокотившись на деревянный стояк детской площадки. Вид у него при этом был такой, словно здесь он простоял полжизни.

Василий Васильевич позвонил Марье Ивановне, которая на его удачу оказалась дома.

– Ты одна? – спросил осторожный Абражевич.

В ответ Марья Ивановна прохрипела что-то неразборчивое, похожее на длинное матерное выражение, которым обыкновенно пользуется боцман надводного корабля, обнаружив на палубе бидон с разлитой краской.

– Понял тебя, – обрадовался Абражевич. – Жди, сейчас подъеду.

Марья Ивановна Андрейченко была его козырным тузом в сложной игре с зарвавшимся бандюгой. Верная сподвижница Павла Николаевича давно уже работала на два фронта, и обошлось это Абражевичу не так уж дорого. Благодаря ее любезным стараниям у него накопилось на подельщика такое досье, по которому любой суд, даже самый демократический, немедленно впаяет «вышку». Обнаглевший Пашка об этом, скорее всего, не догадывался, оттого с каждым днем держал себя все более заносчиво. Пышная матрона была мила Абражевичу и сама по себе. Существо неведомого роду-племени. Татарка? Еврейка? Цыганка? Эстонка? Она владела неким странным агентством, которое позволяло ей вести именно тот образ жизни, который она и вела.

Поначалу судьба у нее не заладилась: по молодости и глупости залетела на три года в зону, откуда через общих знакомых позже познакомилась с Пашкой. После отсидки, что называется, поперло! Диплом университета, удачное замужество, двое детишек-погодков. Муж – дипломатический сотрудник среднего звена – вскоре понял, с кем имеет дело. Застукав любимую женушку со своим шофером на супружеском ложе, повел дело тонко: не только добился развода, но и оставил Машу на бобах – без квартиры и без обоих детишек. Но Марья Ивановна горевала недолго и даже была благодарна мужу на наглядный урок. В апрельскую капель, когда история, неловко развернувшись, несильно подтолкнула Родину-мать на рыночные рельсы, угадала замуж вторично. Да за кого – за подпольного царька и барыгу Гофмана, который чуть ли не с войны держал в своих руках, почитай, едва ли не весь подпольный антикварный бизнес. С ним помучилась недолго: барыге в момент бракосочетания было далеко за семьдесят. Опаленный безрассудной страстью к смуглой черноглазой тридцатилетней Машеньке, старый козел счастливо надорвался в запоздалом мужском борении и однажды, в момент очередного оргазма, безгрешно и невинно усоп под ее крутым бедром.

Слава Создателю, все богатства старика, в том числе роскошную квартиру в центре и загородный трехэтажный особняк, наученная горьким опытом Марья Ивановна переоформила на себя заблаговременно. Похоронив Гофмана, вдовица оказалась материально обеспеченной на три жизни вперед. Поэтому к фирме Павла Николаевича, когда тот сделал ей предложение, Марья Ивановна примкнула не из бедности, а следуя напору своей деятельной и творческой натуры, которую никак не могло удовлетворить бессмысленное существование. На тактичное обольщение Абражевича, как он и сам догадывался, она пошла тоже не из-за его скудных подношений, а скорее из охоты подперчить стремительно утекающие дни молодой зрелости дополнительными острыми впечатлениями. Самому Абражевичу она мало симпатизировала и как мужику, и как личности. Иногда эта пренебрежительность, которую Марья Ивановна и не скрывала, сильно расстраивала Василия Васильевича. Дабы подать себя в более выигрышном свете, он недавно попытался вступить с капризной дамой в интимный контакт, и попытка с ходу удалась, но еще более разочаровала требовательную жрицу любви. «Какой-то ты с виду, Васек, крепкий, а выдыхаешься быстро», – задумчиво укорила она Абражевича сразу же после случки, в которой победоносный Василий Васильевич выложился без преувеличения до донышка и сам получил такое удовольствие, как если бы взбежал без подготовки на Кавказский хребет.

…Отворив дверь, Марья Ивановна повернулась спиной и, не оглядываясь, удалилась в глубь своих многокомнатных апартаментов. Плавно вильнул ее зад, обтянутый черной ночной сорочкой. Догнал ее Абражевич уже в спальне, где она у зеркала наводила красоту, то есть пыталась с помощью косметики замаскировать следы ужасного и, видно, многосуточного похмелья.

– Поднимаешься поздно, как царица, – произнес неуместный комплимент Абражевич.

– Чего приперся, говори.

– Грубо, Машенька, очень грубо. Не идет тебе. Ты хоть знаешь, который час?

Женщина обернулась незрячим, злым лицом, но промолчала. Вдруг, точно спохватившись, помчалась в гостиную. Абражевич – за ней, ловя ноздрями ядреную смесь французского парфюма и бабьего жирного пота. В гостиной на низеньком, с вычурной резьбой столике стояли початая бутылка коньяку и коробка шоколадных конфет. Женщина стоя наполнила рюмку, быстро ее проглотила и блеснула слезинками. Затем, плюхнувшись в кресло, растеклась телесами и пожаловалась:

– Чуть сердце не остановилось, Вась!

– И остановится, если такой образ жизни будешь вести. Ты все-таки уже не девочка, извини за прямоту.

Пока все это говорил, не мог отвести глаз от больших и сочных грудей, прозрачно натягивающих сорочку. Она заметила и запросто предложила:

– Можем лечь, если хочешь. Дай только отдышусь. Выпей, коньяк хороший, с густинкой.

Абражевич ненавидел, презирал вот такие нелепые на бегу приемы спиртного, но уклониться посчитал неучтивым. Налил в пустую рюмку, задержал дыхание, выпил. Положил в рот конфету.

– Ну что, Васенька, тревожно, да?

Угадала проказница! Абражевич всегда удивлялся умению этой женщины читать чужие мысли и чувствовать ситуацию.

– Верно, Машенька. Хотим получить большие деньги, а с кем к делу приступаем? Павел – обыкновенный ганстер, бандит, его место за решеткой.

– А мы с тобой кто?

Об этом Абражевич сам нередко задумывался, правда эпизодически, и сейчас решил пропустить вопрос мимо ушей.

– Рискованное дело, и обратного хода не будет. Он же сам партнеров подбирает. Таких же, как и сам – всякую шушеру. Это меня и беспокоит, и что можно сделать в данной ситуации – ума не приложу!

– Ах вот ты о чем! – Жеманно потянувшись, Марья Ивановна вновь наполнила рюмки. – Тебя, Васенька, этот субчик волнует, морячок вдруг нарисовавшийся?

– И он в том числе, – согласился Абражевич. – Кто такой? Откуда он случаем всплыл? Ты его видела?

– Видела, – заманчиво колыхнула грудями женщина. – Красивый мальчуган. Но для меня, пожалуй, староват.

– Маша! – взмолился Василий Васильевич. – Можем мы поговорить серьезно, без пьяной чепухи?

– Можем. Ты прав, Павел стал слишком самоуверенным. Думаю, скоро рухнет и многих, кто вокруг, потянет за собой.

– Так что же делать, Машенька? Надо его срочно менять! – заволновался Абражевич.

– Найдется кто-то другой, не трусь. Лучше пей, голубок.

Он осушил рюмку и вскоре, не понимая даже, что произошло, очутился в постели с Марьей. Принудительное совокупление ему не понравилось. Марья Ивановна обращалась с ним, как с электрическим массажером. Властно командовала, направляла, вертела так да сяк. Когда же он попытался преждевременно отвалиться на бок, отвесила ласковую затрещину, отчего в глазах у него помутнело и заканчивать любовь пришлось вслепую.

– И все же, – сказал, отдышавшись, – морячка пощупай сама. Тебе доверяю, а больше никому.

Марья Ивановна лежала на спине – локоть уперся Абражевичу в ухо – и дымила в потолок. Один светло-коричневый широкий сосок навис над его глазами, как новогодняя лампочка, и он чуть не вцепился в него зубами. Женщина легко угадала его греховное желание.

– Не балуй, Васенька, лежи смирно… С морячком могут быть варианты. Я подумаю. На худой конец отдам его Косте. Тот мигом разберется.

– Кстати, насчет этого особиста. Чем он дышит, никак не пойму?

– С Костей все просто, – засмеялась мадам. – Ему деваться некуда. Он Павлу предан, как пес…

29

Засада

Андрей предпочитал о любви не говорить. Что толку от пустопорожних слов, если все просто: по свету ходят-бродят половинки одного целого и суть вопроса в том, сумеют ли они в конце концов отыскать друг друга. Когда он сказал об этом Наташе, та сильно удивилась подобным рассуждениям, а затем заулыбалась и, прижавшись ароматной щекой к его груди, шепотом спросила:

– А я твоя половинка?

Этого Андрей с уверенностью сказать не мог, а лгать женщине считал для мужчины унизительным и недостойным. Поэтому он лишь заулыбался и нежно поцеловал Наташу…

…Еще несколько месяцев назад он считал, что медсестра Леночка, которая осталась во Флотоморске, именно та женщина, с которой ему на роду написано быть вместе. Вначале они почти каждый день перезванивались, строили планы окончательного переезда Леночки к нему. Но потом звонки с Севера становились все реже и реже. А перед самой поездкой Андрея в Германию она вдруг позвонила и в слезах сообщила, что уезжает в Архангельск на постоянное место жительства. После длительных расспросов и невнятных ответов Андрей с трудом узнал, что в госпиталь привезли группу морских пехотинцев, получивших ранения в Чечне. Среди них был Петр – тридцатилетний майор, который в результате осколочного ранения под Ведено потерял зрение. Сердобольная Леночка ухаживала за ним и решила посвятить себя заботе об инвалиде.

– Андрюша, не обижайся, я не могу поступить иначе. Он ко мне привык, никого другого не признает. Если не приду, то он не ест, не пьет, а только молча сидит и тихонько стонет. Если о нем не заботиться, то погибнет парень! Жена, стерва, от него сразу же сбежала, как узнала, что муж стал слепым… Я тебя люблю, а его не могу бросить… Пойми, милый…

Андрей понял, а про себя решил, что у него, очевидно, сложности с женским полом предопределены свыше. Или изменяют, или еще что случается. Короче, может быть, ему так и суждено остаться холостяком? Но появилась Наташа, и мрачные мысли ушли…

…Они уже несколько часов не вылезали из постели, где оказались вскоре после того, как приехали к Андрею домой. Молодость и страсть победили прежние тлеющие в душе сомнения и подозрения, а пережитый стресс от недавнего преследования требовал разрядки. Все получилось как-то само собой: без жеманства, робости и ложного кокетства, как будто вместе с одеждой они расстались с ненужной шелухой во многом чопорной общепринятой морали, частенько бытующей во взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. В эти минуты были только он и она. Впервые женщина, которую он так страстно желал с момента первой встречи и которую знал совсем мало, заняла в его жизни важное место, моментально вытеснив из воспоминаний все, что было до нее. Когда целовал ее губы, шею, грудь, Андрею казалось, что Наташа была в его жизни всегда, только по какой-то нелепой причине они давно не виделись. Ему нравилось в ней все: как она жгуче целуется, шепчет какие-то нежные женские глупости, как доверчиво прижимается к нему всем телом, а иногда коротко вскрикивает в момент пика сладострастия. С ней было уютно и комфортно и, судя по глазам девушки, она испытывала такие же чувства.

– Ну, скажи, Андрюша, я твоя половинка или нет? – по-детски шутливо стала канючить Наташа.

– Очень даже может быть, хотя время покажет, – улыбнулся Андрей.

В это время в сумочке у девушки глухо зазвонил мобильный телефон. Вся обнаженная, Наташа вскочила и принялась доставать звенящую и дребезжащую «мыльницу», как назло по неписаному закону подлости оказавшуюся в самом низу сумки. Андрей залюбовался стройной и пропорциональной фигурой девушки. Именно такой он представлял свою избранницу, именно близости с этой женщиной он страстно желал все эти дни, даже несмотря на теплящееся легкое подозрение в причастности Наташи к странным событиям, происходящим с ним.

– Хорошо, мамуся, я уже еду. Не волнуйся, у меня все хорошо… Очень хорошо! – Девушка, вдруг вспомнив, что совершенно обнажена и, словно на подиуме, стоит в двух метрах от Андрея, одной рукой прижала к точеной груди растопыренную ладошку. «Как Афродита», – подумал Андрей…

* * *

…Наташа наотрез отказалась, чтобы он ее провожал, потому, посадив девушку в такси и заранее расплатившись с водителем, Андрей вернулся домой. Сел в кресло у торшера, задумался. Голова работала четко и ясно, и настало время проанализировать события последних дней. Судя по всему, его занесло в обыкновенную бандитскую группировку, в которой верховодит его старый приятель Пашка. Очевидно, Андрей очень нужен бандитам, иначе зачем бы они стали с ним так долго возиться, запутывать в своих делах и делишках и ликвидировать излишне болтливого Муссу. Андрей вспомнил, как еще в одно из первых сентиментальных застолий с другом Пашка по пьяному делу проговорился, что планирует вскоре открыть филиал своей фирмы в Мурманске и организовать дочернюю компанию во главе с Андреем. «Будем заниматься доставкой и продажей нефтепродуктов, – уверенно заявил он, – а это, сам понимаешь, бешеные бабки».

Еще служа в Заполярье, Андрей слышал, что вскоре Север станет чуть ли не главными воротами, через которые в СНГ хлынет качественная и сравнительно недорогая нефть. Разработкой месторождений давно уже занимаются на океанском шельфе. Доставлять ее будут морем, для чего через Кольский залив даже строится мост, упирающийся одним концом в железнодорожную ветку. Этот процесс, очевидно, заинтересовал криминальные структуры, пытающиеся наложить лапу на очевидно выгодный проект. Пашке нужен свой человек на Севере, которого там знают и кому он может доверять. С первым условием все просто. Андрей служил в Заполярье, у него много хороших и надежных знакомых. А вот степень доверия Павел Николаевич попытался организовать сам, опутывая, как тот паук, своей криминальной паутиной их давнюю дружбу. Кроме Пашки, в доме у Андрея никто не бывал, значит, и кортик он втихаря взял, а потом поручил убить Муссу и подставил друга под неопровержимые улики. Любое следствие долго церемониться не будет и сразу же посчитает Андрея главным подозреваемым. Затем Пашка, очевидно по старой дружбе, его как-то отмажет и на всю оставшуюся жизнь поставит в свою бандитскую зависимость. Лихо придумано!

– Кишка тонка, – вслух проговорил Андрей, а потом резко встал и принялся собираться. Часы показывали половину третьего ночи. Нужно было спешить, потому что по его расчетам под утро к нему заявятся или бандиты, или милиция. Первые, вызвав к трупу Муссы убойный отдел МВД и уяснив, что «подстава» с кортиком не удалась, бросятся выяснять, в чем дело. Вторые, по наводке тех же бандюков, будут проводить обыск. Но Андрей об этом уже позаботился. Когда после нескольких вспышек страсти Наташа пошла в душ, он на кухне тщательно отмыл от крови кортик, вставил его в ножны, как и предполагалось, хранившиеся в ящике. Чтобы окончательно убедиться в непричастности девушки к замысловато сплетенной паутине интриги, он попросил Наташу взять кортик на хранение. Объяснил, что завтра придут маляры делать косметический ремонт и он не хотел бы, чтобы единственно ценная вещь оставалась в это время в квартире. Девушка без возражений согласилась, а Андрей облегченно вздохнул. Это свидетельствовало о непричастности Наташи к провокации.

* * *

В полпятого утра Андрей осторожно вышел из дома. Чтобы было удобно, надел спортивный костюм, шерстяную камуфляжную шапочку, что подарили ему на Севере приятели из морских пехотинцев, и короткую кожаную куртку. Недалеко от подъезда заметил знакомый джип, в котором вырисовывались три неподвижные фигуры. Подумал: «Спят, салаги. Как старые трофейные лошади. Разве можно так опрометчиво нести вахту?» Не зря он специально выбрал это время, рассчитав, что стоять «собаку» по силам не каждому.

Для такого выбора были веские основания. На флоте время с трех до пяти утра традиционно считалось «собачьей вахтой», или кратко «собакой». В эти утренние часы более всего хотелось спать, и ушлые проверяющие обычно именно в это время контролировали на бдительность караульных и матросов, несущих вахту у трапов кораблей. Как правило, «улов» задремавших и рассупонившихся людей с автоматами был отменный. Незамеченным выйдя со двора, Андрей осторожно прошел квартал и поймал такси. Назвал адрес. Водитель с опаской поглядел на необычного пассажира, прикидывая, уж не отпетый ли ворюга садится к нему в машину и не звезданет ли он ему сзади чем-нибудь тяжелым. Андрей это почувствовал и, чтобы успокоить парня, обнадежил:

– Все нормально, братан. Понимаешь, поручили проверить, как наши ребята охраняют офис. Шеф у нас из бывших вояк, вот и придумывает всякую хрень, чтоб людей лишний раз мучить. Сам не спит и другим не дает!

Водитель понимающе кивнул и успокоился, а чуть позже принялся колоритно излагать, как когда-то в молодые годы ему самому довелось охранять в Забайкалье военные продовольственные склады.

Метров за сто до Пашкиного офиса Андрей вышел из машины и осторожно пошел к главному входу. Нажал на звонок. Несколько минут за дверью было тихо, а затем раздалось недовольное и сонное: «Чего надо?»

– Открывай, проверка! Павел Николаевич приказал всех вас тут изучить на предмет бдительности. Ему позвонил Визгунов, что у вас форменный бардак. Пьянка, проституток наприводили. Открывай, а то шефу сейчас позвоню! Всех с работы выгонит, обнаглели, понимаешь!

Как ни странно, наивная угроза сработала. Охранник, бормоча себе под нос: «Какие бабы? Рад бы побаловаться, да где ж их сейчас возьмешь!» – принялся открывать дверь. Щелкнула «собачка» импортного замка. Дверь чуть приоткрылась. Андрей резко толкнул ее ногой и влетел в предбанник, давя на баллончик со слезоточивым газом. Сторож – молодой амбал – сразу поймал струю, побагровел, замахал руками и отшатнулся в глубь комнаты. Андрей его догнал и резко двинул в челюсть с левой. Парень упал на спину, продолжая чихать и драть глаза. Андрей аккуратно связал его по ногам и рукам, а затем, набрав в гальюне воды, промыл охраннику глаза: «Извини, мужик. Ты тут ни при чем. Так надо. Будешь лежать спокойно, больше не трону». Парень не ответил, но было понятно, что такой вариант его устраивает.

В начале шестого Андрей уже сидел в Пашкином кресле и при свете настольной лампы пытался разобраться с сейфом фирмы «Симменс», уповая на пословицу, что не боги горшки обжигают. Его училищный друг никогда не отличался витиеватостью выдумки, к тому же в прошлое посещение офиса Андрей ненароком заприметил, какие цифры набирает его приятель, чтобы открыть сейф и положить туда принесенные деньги. Едва Андрей набрал на кодовом замке дату рождения Пашки, как замок щелкнул и толстая дверь плавно поддалась. Внутри было два отделения. Вверху лежали стопки «зелени», примерно тысяч 100–120 баксов, а внизу какие-то папки. Андрей бегло их просмотрел. В основном это был компромат на ближайшее окружение и каких-то высокопоставленных чиновников. Несколько папок Андрея заинтересовали особо. В них хранились данные о проведенных тайных сделках, отчеты о полученных и перечисленных суммах и перечень наименований грузов. Андрей аккуратно сложил папки в сумку, затем, немного поразмыслив, все же захлопнул сейф вместе с баксами. Нельзя опускаться до уровня бандита и, уподобляясь Пашке, открыто грабить других, даже если эти «другие» – сами грабители.

Через пятнадцать минут он уже поймал такси и ехал в сторону дома. Туда, конечно, возвращаться было нельзя, но хотелось убедиться в обоснованности своих предположений. Проезжая мимо родительского дома, успел заметить, что рядом со знакомым подъездом стоит не только бандитский джип, но и милицейский УАЗ.

– Молодцы, быстро соображаете, – оценил Андрей действия обеих сторон и, тронув водителя за плечо, вежливо попросил: – Шеф, планы изменились, гони в Серебрянку.

* * *

Вначале он хотел поехать к Михалычу на его допотопное судно. Потом сообразил, что если Пашка со своими братками будет его искать, то туда они сунутся в первую очередь. В целом городе у него было только одно место, о котором никто не знал и где можно было на какое-то время укрыться. Быстро отыскал адрес и через пятнадцать минут уже нажимал кнопку звонка. Старческий голос за дверью хрипло поинтересовался, кого, мол, принесла нелегкая в такую рань?

– Извините, Иван Петрович, это я, Андрей. Помните, ваш попутчик из мурманского поезда.

Дверь сразу распахнулась, и в проеме нарисовалась сгорбленная фигура пожилого человека.

– Заходи, сынок, не стесняйся. Мы с Лешкой тебя все время вспоминаем. Ты внуку моему шибко понравился. Без отца парень сильно скучает. Ну, чай не чужие, оба к Заполярью отношение имеем. Давай, сынок, обнимемся.

Прижимая к груди сентиментального старика, Андрей был тронут до глубины души и, чтобы скрыть мимолетную слабость, спросил о Лешке.

– Где ж ему быть, спит еще. Рано совсем…

Из комнаты в коридор прошлепали босые детские ножки и в приоткрытую дверь просунулась рыжая голова.

– Деда, не ври. Я уже проснулся. Как ты чайник на плиту поставил, так я и проснулся.

Затем, словно только вчера расставшись с Андреем, мальчик запросто и по-взрослому поинтересовался:

– Ты к нам навсегда пришел или на чуть-чуть? Если навсегда, то будешь спать в моей комнате. Ты мне должен рассказать, кто сильнее: наш МИГ-29 или их F-16?

– Хватит лясы точить, – больше для острастки возмутился дед. – Еще без штанов ходишь, а уже про самолеты разговоры заводишь. Марш в ванную умываться!

В этом доме Андрей почувствовал себя среди своих. Заботливая ворчливость Ивана Петровича и бесцеремонная простота маленького Лешки Андрею нравилась, и он, потягивая из фаянсовой кружки крепкий утренний чай, оттаивал душой. Когда непоседливый мальчик, позавтракав, убежал в свою комнату, старик, внимательно взглянув на гостя, предложил:

– Ты, Андрюша, не стесняйся. Вижу, на душе у тебя кошки скребут. Говори, я все пойму, и если смогу помочь, то можешь на меня рассчитывать.

– Иван Петрович, мне надо несколько дней у вас пересидеть. Не сомневайтесь, я ничего плохого не совершил, только вот обложили меня, как того волка. Даже некуда податься, везде красные флажки.

Андрей кратко и честно поведал старику о событиях последних месяцев. Пока длился рассказ, тот не перебивал, а, глядя собеседнику в глаза, внимательно слушал и лишь периодически хмыкал, тем самым выражая свое отношение к запутанной истории гостя. Когда Андрей закончил, Иван Петрович оживился.

– Вот что я тебе, сынок, скажу. Сам ты в одиночку ничего не добьешься. Кроме того, могут тебя убить. Причем как те, так и эти. Им, архаровцам, лишить человека жизни – как два пальца обмочить. Я тебе попробую помочь. Есть у меня старинный друг, когда-то вместе работали. А документы эти надо пока надежно спрятать. Если доверяешь, я этим и займусь. Иди отдохни, Лешка уже постелил. Ночь у тебя была бурная, а силы еще пригодятся. Я тем временем схожу кой-куда, переговорю с надежными товарищами. И не бойся, теперь мы с тобой уже вдвоем.

– Втроем! Деда, почему ты всегда обо мне забываешь? – на кухню заскочил неугомонный Лешка, который, услышав последние слова, по-детски возмутился.

Иван Петрович через час ушел, а Андрей с удовольствием прилег на диван и моментально заснул…

* * *

…Ближе к обеду где-то рядом затрезвонил его мобильный телефон. Андрей от этого проснулся и, убедившись, что на табло высветился Наташин номер, с легким сердцем нажал кнопку «Ответ». Голос девушки прерывался всхлипами. Говорила она торопливо и сбивчиво, но он ее понял. История была такая. Часов в 10 утра к ней приехал милицейский патруль в сопровождении охранников Павла Николаевича. Приказали быстро собираться, а сами что-то искали, рыская по комнатам. Затем насильно затолкали ее в машину, прыснули чем-то в лицо из баллончика и увезли за город. Очнулась она в коттедже. Сперва ее заперли в комнате. Затем пришел какой-то кавказец, сильно ее избил и обещал впоследствии изнасиловать и убить.

– Чего они от тебя хотят? – спросил Андрей, чувствуя закамуфлированный подвох.

– Все время спрашивают какие-то документы… Мне страшно, Андрюша! Спаси меня, миленький!

Андрей вспомнил, как еще несколько часов назад она отдавалась страсти так же искренне, как сейчас умоляла о помощи. Ей, наверное, любая роль по плечу, подумал он, прекрасная актриса, просто превосходная! Интересно, что она ответит, если он спросит, как ей удалось позвонить в столь затруднительной ситуации, будучи избитой и находясь взаперти. Конечно, Пашка и его бандиты могли обставить дешевую ловушку более убедительно и экзотично, но, очевидно, посчитали, что для него и так сойдет. Этот звонок, конечно, и очередной знак от Константина Сергеевича Визгунова. Он через Наташу как бы предупреждал его, мол, не ерепенься, мужик. Ты против меня еще сопляк. Если захотим найти, то обязательно вычислим, дело только во времени. Отдай документы и получишь свою бабу.

Словно в подтверждение его мыслей в трубке раздался грубый мужской баритон:

– Слышь, ты, козел… Если не приедешь, то девку твою мы порешим. Сначала пустим по кругу, а потом пришьем. Понял, козел? Даю тебе два часа. Время пошло…

Затем трубка снова оказалась в руках у девушки:

– Андрюша, любимый мой, мне страшно…

– Адрес, – упавшим голосом пробурчал Андрей, состояние которого в эту минуту было скорее импульсивным, чем осторожным. – Ты знаешь, где находишься?

Она, естественно, знала: четырнадцатый километр Логойского шоссе, поворот налево, где указатель «деревня Вербицкие», последний трехэтажный коттедж, за забором из красного кирпича.

– Нам повезло, что у тебя такая хорошая зрительная память.

– Ой, Андрюша, они здесь так зло смотрят… Спаси меня…

Впечатление было такое, что тот, кто во время разговора стоял рядом с Наташей, отнял у нее мобильный телефон. Ну да бог с ними. Андрей решительно стал собираться. Он ни на минуту не сомневался, что все эти звонки и причитания процентов на 99 – наивная ловушка для провинциального идиота, за которого его, очевидно, принимал Пашка. Но оставался еще один процент, что девушка на самом деле похищена и нуждается в его помощи. И хотя в это верилось с трудом, Андрей не мог трусливо остаться в стороне. Будь что будет, каждый умирает в своем отсеке!

– Ты что, уже уходишь? – Маленький Лешка тронул Андрея за рукав куртки. – Дедушка сказал, чтобы я тебя никуда до его прихода не отпускал.

– Леша, хочу с тобой поговорить, как мужчина с мужчиной. Мне нужно уйти. Это очень важно. Ждать дедушку я уже не могу, нет времени. Ты ему передай деньги и вот эту записку.

Пока гордый от важности за поручение Лешка с опаской держал в руках пачку заморских купюр, которые Андрей заработал за свою поездку в Лейпциг, моряк быстро набросал несколько строк на листке блокнота. Так, мол, и так, спасибо за все, позвонила Наташа, еду. Иначе поступить не могу.

– Ну, прощай, Леша, слушайся дедушку. Он у тебя отличный мужик. Держи, вот тебе на память, – Андрей протянул мальчику свой мобильный телефон, который, скорее всего, теперь ему уже не пригодится.

– Ты когда снова к нам придешь? – Широко раскрытые глаза рыжеволосого Лешки выражали искреннее любопытство.

– Как закончу свои дела, так и приду. Прощай, малыш…

30

Крысы убегают первыми

Абражевич ел овсянку, заправленную медом и черной смородиной. Хотя мед он не любил с детства, смородиновый запах начисто перебивал специфический медовый привкус, и обычно это было вкусно. Но сегодня каша явно горчила, и он знал отчего. Это нервы. Второй день жил с тяжелым ощущением, что сверху обязательно упадет на голову кирпич неприятностей. Такого рода предчувствия его редко обманывали.

Беда ворвалась в его дом с ранним телефонным звонком. Абражевич нервно схватил трубку и сразу понял, что пора сушить сухари. Звонил Павел Николаевич, сообщивший, что ночью ограбили офис и вскрыли сейф. Похитили документы.

– Какие документы? – Абражевич автоматически положил руку на грудь, словно намеревался придержать ладонью сердце, ухнувшее в желудок.

– Правильно мыслишь, Василий Васильевич, – хмыкнул в трубку Пашка. – Не хотел бы я, чтобы эти бумажки попали в чужие руки.

– Кого подозреваешь?

– Нескольких. Но в первую голову своего дружка-морячка.

– А что Константин Сергеевич говорит?

– Он тоже так думает.

Абражевич зябко поежился.

– Что собираешься предпринять?

Павел Николаевич возбужденно гоготнул:

– Сегодня повяжем, допросим с пристрастием и потом замочим. Хватит цацкаться, обнаглел совсем. Я ему хорошую работу, а он мне… Короче, это мое дело.

– Ты что, ты зачем мне все это говоришь? Я тут ни при чем!

– А чтобы ты, дорогой подельник, в курсе был! Вместе катались, вместе на зоне и саночки возить…

В ужасе Абражевич опустил трубку на аппарат. Вот тебе и предчувствие, вот тебе и тот самый кирпич. Заметался по квартире, попутно огрел ногой ни в чем не повинного кота. Кое-как оделся, выскочил на улицу. Из телефона-автомата перезвонил сообщнику.

– Не смей, слышишь, ты, урод! – завопил в трубку. – Ты во что меня хочешь втянуть?

– Ай-яй-яй! – развеселился Павел Николаевич. – Какие мы нежные, деликатные и пушистые! Так вот, толстая задница, слушай сюда: дела наши – хуже не бывает. Самое время, как на флоте говорят, кричать «Полундра!» и прыгать за борт. Знаешь, с тонущего корабля крысы первыми улепетывают. Но мы так делать не будем. Если что, то ты нас отмажешь через своих дружбанов в правительстве. Если не отмажешь, то сидеть будем вместе и я не поручусь за то, что в первые три дня из тебя там не сделают первоклассного петушка. Ты понял свои перспективы, дорогой Василий Васильевич?

Абражевич был в состоянии, близком к истерике. Он отпустил водителя и поехал на работу городским транспортом. Нужно было выиграть время, чтобы хорошо подумать и все взвесить. Пять троллейбусных остановок прошагал пешком. По старой студенческой привычке ему хорошо думалось на ходу. Да и светлый, налившийся солнечным соком денек располагал к прогулке.

Паниковать раньше времени не стоит, думал он. Эту зарвавшуюся уголовную сволочь сдам за милую душу. Он даже перекреститься не успеет. Хорошо бы, конечно, заглянуть хоть одним глазком в пропавшие бумаги. Вряд ли там может быть серьезный компромат на него. Он всегда был настороже, но, разумеется, за несколько лет, собирая по крохе, и дурак накопит кучу дерьма. Там – непонятная денежная расписка, в другом месте – соучредительство в канувшем в небытие фонде, несколько пикантных фотографий, ну и прочее такое, что, сваленное вместе, может произвести негативное впечатление на обычного человека. Факты, как известно, сами по себе не имеют никакого значения, важно их истолкование. Заказывает музыку всегда тот, кто за нее платит. Если задаться целью, на основании одних и тех же фактов можно скомпрометировать святого и, напротив, самого отпетого злодея выставить невинным младенцем. Нынешняя политическая жизнь, когда высокие репутации возникают и рушатся наподобие карточных домиков, дает множество подтверждений этой мысли. Да черт с ней, с философией, есть дела поважнее.

Абражевич присел на укромную скамейку в скверике, недалеко от метро, закурил и прикрыл глаза, подставив лицо теплым солнечным лучам. Предстояло прийти к какому-то решению и определиться. Депутатство даст ему неприкосновенность и большой резерв во времени, но резко ограничит возможности в бизнесе. В сущности, момент для такого маневра самый благоприятный, и, возможно, сегодняшние неприятности надо расценивать как знак Божественного провидения.

На скамеечку к Абражевичу подсела девочка лет пятнадцати и попросила закурить. Одета она была вызывающе, а глаза были подведены почти до висков, как у заморской куклы. Подрабатывала, видно, прямо с утра, вместо школьных занятий. «Все-таки падение нравов ужасное, не то, что при коммунистах, – с огорчением подумал Абражевич. – Американцы хитро запустили на постсоветское пространство свою массовую культуру, и на молодежь она подействовала сильнее, чем радиоприемник на дикарей Полинезии. У нас еще терпимо, а вот у соседей, судя по всему, полный завал».

– Что вокруг происходит? Не поймешь! – задумавшись, вслух произнес Абражевич.

– Вы о чем это, дяденька? – заинтересовалась девочка, томно закатывая глаза.

– Про то самое… И давно ты куришь?

– Сейчас все курят.

– И какая у тебя такса?

Девочка ничуть не смутилась, напротив, заинтересованно придвинулась к нему поближе. В глазенках появился озорной огонек.

– Если хотите, то договоримся, недорого…

– Выпороть бы тебя ремнем, – Абражевич был откровенно возмущен, но девочка отнеслась к его словам, как профессиональная путана.

– Нет, – с тонким пониманием вопроса ответила она. – Так я не хочу. Но у меня есть подружка, которая обязательно согласится. Хотите, позвоню?

Абражевич молча встал и, не оглядываясь, пошел к метро. Девочка прокричала вслед что-то оскорбительное, очевидно насчет его потенциальных возможностей и жадности, но слов он не разобрал. На работу пришел почти вовремя и до обеда успел переделать массу дел. Но чем бы он в этот день ни занимался, в голове постоянно зудело: пора принимать защитные меры, а то пропадешь. В конце дня не удержался и набрал номер старого приятеля, работавшего в прокуратуре:

– Коля, это я, узнаешь?

Тот узнал, но радости не высказал.

– Чего тебе надобно, старче?

Абражевичу стало обидно. Когда-то они вместе комсомолили и считались почти друзьями. Неужели верный кореш перескочил в другой окоп?

– Ты чего вечером делаешь, Коля?

– Особо ничего.

– Давай вместе поужинаем?

– Опять припекает?

– Не сильно, но дымком тянет…

Договорились, что часам к семи Абражевич заедет в прокуратуру.

31

На крюке

Избитый в кровь, оглушенный профессиональными и точными ударами в голову, Андрей был подвешен за руки к большому чугунному крюку, торчащему из бетонной стены гаража в полуподвале коттеджа…

…Как только такси, которое он поймал, выйдя из гостеприимной квартиры Ивана Петровича и маленького Лешки, свернуло с шоссе и, миновав небольшой перелесок, покатило меж картинно красивых загородных особнячков, в хвосте нарисовался знакомый джип. Откуда он взялся, можно было только догадываться. Наверное, решил Андрей, караулили у поворота и сразу же поехали за ним. У ворот без труда найденного по описанию Наташи коттеджа из джипа выскочило трое мордоворотов. Они подхватили Андрея под руки и потащили к массивной калитке. Сопротивляться было бесполезно, и Андрей успел подумать, что его рыцарское отношение к женщине, как и ожидалось, сыграло с ним злую шутку.

В подвале, ни о чем не спрашивая, его принялись избивать уже другие быки, у которых на лицах были маски. Сперва он пытался уклоняться и даже наносил удары в ответ, но, как говорится, «против лома нет приема». Его сбили с ног у стены и, расположившись полукругом, наносили удары носками ботинок, кроссовок и даже сапог…

– Ну, что, служивый, поговорим, – добродушный голос показался пленнику знакомым.

Андрей ворохнулся, и оказалось, что онемевшие от впившейся веревки руки у него все-таки имеются. С трудом открыв глаза под заплывшими от гематом валиками век, он разглядел Семена Петровича Барсукова, который ласково глядел на Андрея и по привычке поправлял свои традиционные нарукавники.

– И вы здесь, Семен Петрович, – проговорил Андрей, удивляясь глухости своего голоса. – Если милиция заодно с бандитами, значит, интересы у вас общие. Чего ж тянете. Прикончили бы, да и дело с концом…

– Это я не в курсе, как с тобой обойдутся, милок, – пояснил Барсуков. – Мне велено дознаться, куда ты документы спрятал.

Рядом с Семеном Петровичем стояли двое подручных – мускулистые, обнаженные до пояса – и почему-то в масках. Тот, что справа, был спокоен, а левый не мог устоять на месте и по всему было видно, что норовит лишний раз засветить Андрею в живот.

– С вами, с шестерками, говорить не буду. Позови Павла, хочу ему в глаза посмотреть. Мы с ним сами разберемся…

– А может быть, тебе нужен не Павел Николаевич, а священник, – улыбнулся Барсуков. За свою длинную и бесперспективную службу он выучил множество шуток, которыми любил обмениваться с задержанными и подследственными. Насчет узника зловещего подвала у него четкое указание: не уродовать, не доводить до крайней точки, а просто часика два попинать, подвесить на крюк и попытаться выпытать, где спрятаны документы. Такое задание по сердечной склонности подходило ему более всего. Он предпочитал тонкую ювелирную обработку жертвы силовому нажиму и мордобою, потому как ломать руки и ноги считал признаком бессилия. Не нравилась Барсукову и еще одна деталь. Сегодня в коттедже создалась недопустимо нервная обстановка и понаехало много лишних людей из города: три помощника Павла Николаевича, люди Визгунова, вечно сующие свои крысьи носы везде, где только надо и не надо. Непонятно для чего привезли даже какую-то смазливую сучонку Наташку с наказом чуть ли не пылинки с нее сдувать. Пришлось отвести ее в гостевую спальню и выставить охрану, чтобы кто из ребят случаем не позарился. А вот час назад позвонили и сообщили: сам Павел Николаевич вот-вот заявится, конечно, с целой кодлой, и еще непременно с ним приедет чокнутый особист, а они терпеть друг друга не могут. Причина взаимной неприязни Барсукова и Визгунова лежала на поверхности. Дело даже не в том, сотрудники МВД и КГБ издавна недолюбливали друг друга. Барсуков считал, что дело было в личных амбициях принципиального свойства. В спецслужбах существовало разделение на «белую» и «черную» косточки, между которыми вражда велась на уровне подсознания, и Костя Визгунов, надувая щеки, всегда изображал из себя этакого всемогущего профессионала, который видит всех насквозь, но даже пальчик не замарает, чтобы довести интересуемый объект до кондиции. Таким чистюлям Барсуков знал истинную цену. Изворотливые, подлые твари, не имеющие за душой ничего, кроме непомерной гордыни. Если такому доверишься, то он не только подведет под монастырь, но и обязательно постарается сверху навалить кучу дерьма, просто так, из куража и для пущего запаха. А вот парень, который висит на крюке, ему понравился еще в отделении милиции, когда ему дали указание проверить того на «вшивость». Нормальный мужик, своих никогда не сдаст. Тут надобно применять психотропные средства, иначе ничего не узнаешь.

– Давай так, – миролюбиво предложил Барсуков Андрею. – Ты пока тут побрыкайся, подумай о своей никчемной жизни, а я сделаю перерыв на обед. Язва у меня, голубчик, ты уж извини. Режим. Надоест висеть, шумни, ребята мне передадут. Снимем тебя, чарку налью, разве плохо, а?

– И отпустишь восвояси? – мрачно пошутил Андрей.

– А почему нет? Расскажешь, где документики упрятал, и гуляй. Других грехов за тобой не числится. Если же опасаешься, что кокнут, то зря. У нас все по закону.

Барсуков подождал еще какое-то время ответа, но не услышав ни слова, махнул рукой и пошел к выходу. За ним последовали двое подручных. У двери один из них задержался, снял маску и с улыбкой посмотрел на висящего Андрея. Это был Абу Бароев по кличке Чечен. Уж кого Андрей не ожидал здесь увидеть, так это Бароева. Кавказец поднес ребро ладони к своему горлу и, улыбаясь, показал, как он в скором времени зарежет своего давнего недруга. Андрей плюнул в его сторону и закрыл глаза. Стало понятно, почему, когда его били люди в масках, один из лихих парней старался особо усердно. Это, конечно, был Абу. Опять вспомнился Серый, погибший в Чечне. Хорошо, что он уже не узнает, в какого монстра и бандита превратился Пашка. Был же нормальным парнем, а потом…

…Недолго Андрей оставался со своими мыслями. Не прошло и десяти минут, как дверь снова отворилась и в камеру пыток юркнула Наташа. Она была здесь не к месту особенно свежа и хороша, и пахло от нее так, как еще недавно ночью, когда они любили друг друга. Увидев Андрея, висящего на крюке, почти голого и окровавленного, девушка вскрикнула:

– Андрюшенька, да что же они с тобой сделали?!

– Ничего особенного, – как можно спокойнее ответил Андрей. – Ты позвонила – я приехал. Пока меня подвесили, а затем, думаю, прикончат. Так что, милая, спасибо тебе за все. И зря ты с ними связалась. Это опасные звери, для которых человеческая жизнь стоит копейку.

– Сейчас, сейчас, – торопилась Наташа. – Сейчас я тебе помогу.

Она подставила табурет, ловко взобралась по Андрею, как по стволу дерева к крюку, и перерезала веревку на запястьях. Он гулко рухнул вниз, надломился в одеревенелых коленях и распластался на цементном полу. Наташа пыталась его поддержать, но Андрей для нее был слишком тяжел, не осилила и упала рядом. Так и лежали с минуту в нелепых позах. Наконец Андрей сел, привалясь к стене, и принялся разминать затекшие кисти, шевелить, двигать руками, словно проверяя, все ли у него на месте.

– Извини, что в таком виде тебя встречаю, – фраза Андрея походила на шутку, но он на самом деле испытывал дискомфорт от почти полного отсутствия одежды.

В ее глазах застыло странное выражение, которое трудно имитировать: сострадание, смешанное с ужасом. Наконец Наташа пришла в себя, тоже села и достала из кармана сигареты.

– Будешь?

– Давай. Покурить перед смертью – самое то.

– Андрюша, я ведь думала, что ты с ними заодно. Мне сказали, что у вас обычное недоразумение.

– Так оно и есть.

– Неправда, Андрюша. Они меня обманули. Я сегодня подслушала. Если ты отдашь им какие-то важные бумаги, то они тебя тут же убьют.

Произнося это, она в испуге по-женски прикрыла ладошкой рот. Андрей спокойно затянулся и спросил прямо:

– Ты, моя хорошая, давно на них работаешь?

Девушка не отводила глаз, в них уже не было страха, а только трогательная мольба, как у ребенка, слова которого взрослыми не принимались в расчет.

– Я понимаю, ты мне теперь не поверишь, но я на них не работаю. Да, иногда выполняла отдельные поручения, деньги очень нужны, мама болеет…

– Чьи поручения?

– Дяди Павла. Он просил этого не говорить тебе, но я теперь скажу: он на самом деле мой родной дядька, младший брат моей мамы, а я его племянница. Но наша семья бедная, а он богатый. Фирмач, бизнесмен. А вот оказывается… Андрюша!

Пораженный ее словами, Андрей даже не сразу понял, что она к нему обращается.

– Чего?

– Андрюша, ты ведь не бандит, правда?

– Нет, не бандит. Поможешь мне?

– Как?

– Кто там за дверью?

– Витя Сергеев. Это он меня и пропустил. Я сказала, что дядя просил у тебя расспросить насчет документов, Витя и поверил. Он у дяди третьим водителем числится, ко мне постоянно клеился…

– Позови его.

Наташа молча кивнула. Тем временем Андрей подошел к двери и стал сбоку. Девушка постучала в дверь и прокричала, мол, открывай, охрана. Парень открыл, доверчиво просунул в дверной проем голову и тут же получил классический и сокрушительный удар по голове. Задвинув засов двери, Андрей бережно оттащил незадачливого охранника к стене, связал за спиной руки, затем засунул в рот кляп. После этого быстро стянул с него спортивные штаны и облачился в трофей. Оказались впору.

– Без штанов с дамой как-то неприлично, – пояснил он свои действия Наташе.

Кроме штанов Андрей разжился у незадачливого охранника мощным «стечкиным» с полной обоймой, сигаретами и каким-то продолговатым свертком. Развернул и ахнул! Это был его флотский кортик! Достал клинок из ножен, на всякий случай взглянул на номер. Так оно и есть. Бывают же в жизни совпадения! Видимо, этот самый Витек во время незаконного обыска Наташиной квартиры кортик и свистнул.

– Ой, Андрюша, это твой… – начала было объяснять девушка, но он не дослушал. И так все понятно.

Наташа хотела еще что-то сказать, но вместо слов он поцеловал ее в губы и на мгновение даже забыл, где они находятся. В перерыве между долгими поцелуями Андрей, дотянувшись до розового ушка девушки, прошептал, мол, он дает ей еще одну попытку сохранить такую важную для него вещицу, и протянул тряпицу с кортиком. Девушка быстро спрятала тонкие ножны с вложенным в них узким стальным клинком где-то в складках одежды и хотела что-то сказать…

Мощный стук в дверь вернул их к реальности. Грохотали долго, но дверь не поддалась ни на дюйм. Очевидно, ее можно было только взорвать, чего никто делать не собирался.

– Эй, – закричал Андрей, воспользовавшись минутной паузой, – чего надо?!

Переговоры вести было трудно, потому что приходилось орать на всю ивановскую, но все же условия забаррикадировавшейся парочки были приняты. Наташа по его знаку с трудом отодвинула засов, дверь немного приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулся Семен Петрович Барсуков, забавно отдувавшийся после сытного обеда. Андрей держал его на прицеле. Девушка снова задвинула засов. Барсуков внимательно огляделся, нагнулся над поверженным боевиком, убедился, что тот живой. Затем прошел на середину гаража и присел на табурет.

– Глупая ты девочка, – покачав головой, обратился Барсуков к Наташе. – Ты-то зачем в это дело ввязалась?

– Я его люблю и не оставлю одного в беде. А вам-то какое дело до этого, – пылко возмутилась девушка. – С вами мне не о чем говорить. Буду говорить только с дядей.

– Ага, с дядей! Думаешь, Павел Николаевич похвалит тебя за такие делишки? Сговор с преступником – да разве можно себе это позволить! Ай-яй-яй!.. А ты, милок, чего добиваешься? Зачем вину усугубляешь? Дай сюда пистолетик, побаловался и хватит.

Доброе лицо Барсукова в эту минуту выражало суровую укоризну.

– С минуты на минуту хозяин прибудет, – добавил Семен Петрович. – Лучше, парень, тебе не дожидаться его приговора…

Андрей подошел к нему вплотную и стволом «стечкина» слегка пощекотал округлое брюхо.

– Ты меня, старый пройдоха, не пугай. Пуганый уже. Лучше поразмысли над ситуацией и подумай о цене своей продажной жизни. Ты у меня сейчас вроде заложника.

– Я? Заложник? – Барсуков хохотнул, будто услышал соленую шутку. – Ты разве чечен?

– Чечен у тебя в свите и зовут его Абу Бароев. Я его давно знаю, вот кто настоящий преступник. Он много славян положил в Чечне, а ты его здесь пригрел. Не боишься, что придется когда-нибудь отвечать?

– Отвечу за все, если кто спрашивать станет. А тебе, парень, делаю последнее предложение. Давай по-серьезному. Вертай документы – и гуляй на все четыре стороны.

– Не верь ему, Андрюша, – вклинилась в разговор Наташа. – Они тебя сразу убьют, я сама слышала, как этот тип своих помощников инструктировал. Разве не так?

– Ай-яй-яй! – снова горестно и показушно запричитал Барсуков. – Как тебя, девочка, бес-то крутит. Жулика покрываешь. Он ведь твоего родного дядю ограбил. Вот уж точно подмечено: баба тем местом думает, откуда детки появляются.

Наташа вспыхнула.

– Откуда вы знаете, что Андрей взял документы? Может, вовсе не он?

– Именно он, – солидно заверил Барсуков. – Такой ловкий, шельма, смелый и изворотливый, что угорь морской. Недаром он флотский парень. И еще одно. Он у тебя интеллигент и потому денег из сейфа не взял. Другой бы обчистил полностью. А этот – идейный. Павел Николаевич сразу сказал без сомнения, что это его рук дело. Он-то парня этого давно знает. Ежели действительно желаешь ему добра, посоветуй признаться. Твой дядя человек справедливый, богобоязненный. Возвернет пропажу – может, и помилует. В ином случае, конечно, твоему возлюбленному амба.

Хотя Андрей был озабочен текущими событиями, но все же заслушался складными речами добродушного тюремщика. Даже заинтересовался:

– Ты, случайно, не из актеров, Петрович? Вяжешь, как по писаному.

– Нет, Бог миловал. Родитель покойный всю жизнь плотничал, а моя судьба так сложилась, что пришлось вашего брата, вора и разбойника, изо всех щелей выковыривать. Выкорчевал многих, поверь, никогда в работе не ленился, но теперь, чую, немного устал. Оно и понятно. Бывало, одного гаденыша усечешь, глядь – а по углам еще четверо его дружков зубы скалят. Я даже стал задумываться, что надо искать какое-то средство, чтобы весь род людской разом облагородить. Иначе толку от отдельных усилий не будет.

Внезапно Андрей догадался, почему так словоохотлив матерый надзиратель, да немного поздновато.

В дальнем краю гаража, в стене, поползла со скрипом створка, отворилась потайная дверь, и оттуда выкатились сразу две рожи с автоматами. Но стрелять Андрей начал первым, что его и спасло. С трех выстрелов завалил обоих, но пока к ним бежал и наспех заделывал пролет железной скобой, из-за двери в него тоже несколько раз выстрелили. Пуля попала в левый бок под ребра, и сразу, словно огнем, переломило надвое. Оглянулся на крик: у самых дверей Наташа вцепилась в старого тюремного таракана, не дает ему дотянуться до засова.

– Стой! – гаркнул Андрей и тут же выстрелил поверх голов.

Штукатурка разлетелась в разные стороны и попала Барсукову в глаз. Он схватился за лицо и завизжал, как поросенок.

– На место, – приказал Андрей. Наташа довела хнычущего тюремщика до табурета, куда и усадила. В этот момент на полу зашевелился связанный охранник. Оглядевшись, попытаться подняться. Андрей успокоил его:

– Если хочешь остаться цел, лежи, мужик, и не рыпайся.

Только теперь Андрей смог устало присесть, привалиться к стене и ощупать раненый бок. Крови немного, и не понять, где пуля. То ли внутри, то ли прошла по касательной навылет.

– Сумеешь перевязать? – поинтересовался он у Наташи.

Бледная от происходящего, девушка тем не менее сноровисто перетянула ему бок бинтом, который обнаружился в аптечке на полке. Барсуков все это время одним глазом внимательно наблюдал за процедурой, очевидно полагая, что если Андрей от боли потеряет сознание, он тут же этим воспользуется. Угадав мысли ушлого тюремщика, Андрей пообещал:

– Даже и не думай. Если что, первая пуля твоя, понял?

Барсуков понял, но чтобы хоть как-то досадить моряку, показушно разохался:

– Ай-яй-яй! Похоже, селезенку тебе раскурочило. Не слушаешься добрых советов…

Внезапно где-то под потолком включился громкоговоритель и знакомый Пашкин голос, усиленный динамиком, четко и спокойно произнес:

– Андрей, ты меня слышишь?

Все трое подняли головы, а Андрей также спокойно ответил:

– Да. Слышу тебя хорошо.

– Хватит дурить. Даю пять минут. Выходи на улицу.

– А если нет? – поинтересовался Андрей.

– Перетравлю, как тараканов. Спроси у Барсукова, он знает.

Андрей повернул голову в сторону тюремщика:

– Это возможно, Петрович?

Толстенький Барсуков сокрушенно улыбнулся:

– Опыты были, но не совсем удачные. Получилась, понимаешь, накладка. Газ покупали усыпляющий, а оказался нервно-паралитический. Валит наповал. Но за ту же цену.

– Но здесь же его племянница.

Барсуков ответил обстоятельно:

– Племянница сама виновата. Вступила в преступный сговор. Теперь она по всем статьям соучастница. Придется ей отвечать. Я тоже сплоховал, недоглядел за вами обоими, не помешал вашей сходке. Опять же, когда ловят опасного злодея, невинные жертвы неизбежны. Так почти всегда бывает. Да я уж и пожил немало. От газу загнуться или от какой другой гадости – мне все едино. Ты молодой, тебе и решать.

Наташа прильнула к Андрею и горячечно забормотала:

– Андрюшенька, ты же видишь, он сумасшедший. Они все здесь сумасшедшие. Они не посмеют… Дядя! – крикнула вверх девушка. – Дядя, ты меня слышишь?

– Чего тебе, засранка? – с неудовольствием, как с небес, отозвался Павел Николаевич.

– Он не брал твои документы! Честное слово, не брал! Я за него ручаюсь, Андрей никогда не сделает тебе плохо…

Сверху донесся смех, словно Мефистофель потешался над узниками гаража-тюрьмы:

– Две минуты вам осталось. Извините, больше дать не могу. Есть дела поважнее.

Андрей с трудом встал и побрел к двери. Если бы не было с ним Наташи, то он никогда бы не принял условия Пашки. Гараж чем-то напоминал отсек аварийной подводной лодки, лежащей на глубине, из которого было уже не выбраться. Несмотря на медленно подступающий к сердцу ужас, и в субмарине, и в гараже приходилось осознавать одно и то же: свои последние минуты тебе придется встречать именно здесь. И Андрей решил постараться спасти хотя бы девушку. Какая разница, по большому счету, задохнется он от газа или его попросту застрелит разъяренный Пашка. Главное, что Наташа останется жить.

Пока шел к выходу, чувствовал, как левый бок пронизывало острой болью, словно кто-то вредный и противный орудовал в ране раскаленной кочергой. Ощутив своим женским чутьем исключительное благородство поступка мужчины, на нем к тому же повисла Наташа, не вовремя пытавшаяся рассказать ему о своей огромной любви…

…Он вышел во двор, поднял голову к солнцу и с жадностью полной грудью вдохнул чистый воздух. После смрада гаража чуть не захмелел от порции озона. От непрекращающейся боли и от внезапного опьянения зашатался, но его тут же подхватили под руки двое мордоворотов, отобрали оружие и повели к дому. Внезапно на пути возник Чечен и, ухмыляясь, сильно ударил ногой в левый бок. Мгновенно погасло яркое солнце, стало темно, и Андрей потерял сознание.

32

Метадон

Очнувшись, Андрей обнаружил себя привязанным к креслу. Левый бок набряк свинцом, но не болел, а только сильно зудел. Скосив глаза, заметил выпуклость бинтовой повязки. Наверное, успели заново перевязать и сделать обезболивающий укол. Значит, убивать пока не собираются, а станут пытать. Голова сильно кружилась. Даже комната – обычная дачная светелка, хорошо меблированная, – слегка покачивалась перед глазами. Кроме него тут находились Павел Николаевич и Визгунов. За бутылкой шотландского виски они терпеливо поджидали, когда «клиент» полностью очухается.

– Все нормально, – приветливо кивнул ему Павел Николаевич. – Пулю извлекли. Будешь жить, если честно все расскажешь и не станешь трепыхаться.

Андрей пошевелился и обнаружил, что щиколотки тоже связаны.

– Ты чего от меня хочешь?

– Документы, Андрюха, больше ничего. Даже готов еще и заплатить. Деньги, которые в сейфе лежали, тебе отдам. Чем плохая сделка?

– Неплохо, – согласился Андрей, – но документы ты сейчас не получишь.

– Почему?

– Потому, что ты ублюдок и отморозок, который запросто приговаривает к смерти людей. Знаю, что твои люди Муссу ликвидировали. Я тебе не верю.

– Не поэтому, – в разговор вмешался бывший особист Визгунов. – У него их просто нет.

– А где же они? – заинтересовался Пашка, пропустив мимо ушей оскорбления.

– Он их кому-то передал на хранение, да, Андрюша? Кому ты их передал? Мы все твои связи перетрясем до седьмого колена.

– Зачем тебе понадобились бумаги? – зло и отрешенно спросил Пашка, – чего тебе не хватало? Деньги, баб, хорошую и вольготную жизнь я тебе бы обеспечил. Мы с тобой вдвоем всех в кулаке держали бы. А ты решил в честного поиграть? Вот и доигрался…

– Мне стыдно, что мы с Серым когда-то называли тебя своим другом. А сейчас тебе служат такие отморозки, как Абу Бароев, который, очень может статься, нашего Серегу в Чечне и загубил. Мразь ты, Пашка, но скоро тебе и твоим бандитам придет конец, обещаю. А слово свое я держу.

– Ладно, кореш. Не хочешь по-хорошему, отдашь по-плохому. Константин Сергеевич, пригласи сюда доктора, – распорядился Павел Николаевич.

Ни он, ни Визгунов больше на Андрея не глядели, словно тот был уже трупом и ценности не представлял. Явился средних лет господин в белом халате с уставшим лицом и маленьким чемоданчиком в руках.

– Док, влей этому орлу дозу. Пускай попоет на прощание, – властно приказал Пашка.

Доктор шустро распаковал чемоданчик и приготовил шприц, вату, спирт. По всему чувствовалось – профессионал. Набрал в шприц голубоватую жидкость.

«Наверное, метадон», – подумал Андрей, вспомнив давний рассказ корабельного особиста Ваньки Трофимова, с которым частенько они ходили на атомоходе в автономки. Ванька был каким-то «неправильным» представителем особого отдела, потому как, в отличие от своих надменных коллег, любил поболтать и рассказать всякой всячины. Когда-то он говорил Андрею, что современные психотропные средства, как у нас, так и у американцев, способны развязать язык любому агенту.

– Вкалывают метадон, и ты через пять минут, как наивный ребенок, отвечаешь мамочке на любой ее вопрос, – важно просвещал сослуживцев Ванька. – Одно плохо, действует он всего двадцать минут, а потом человек отрубается…

То ли за излишнюю болтовню, а быть может, вследствие острой оперативной необходимости Трофимова перевели на другое место службы, но Ванькин ликбез Андрей запомнил хорошо. Тем временем доктор освободил от пут его левую руку, помассировал мышцу и всадил шприц точно в вену. Андрей усмехнулся, потому как подумал, что у него была отличная возможность звездануть свободной рукой доктору промеж глаз и раз и навсегда отучить последователя Гиппократа с помощью своей профессии за деньги вмешиваться в личную жизнь граждан. Ничего не подозревавший доктор, сделав укол, аккуратно протер руку Андрея спиртом.

– Через пять минут можно начинать, Павел Николаевич, – по-военному доложил док.

– Сколько он продержится?

– В зависимости от организма и состояния, – доктор взглянул на Андрея, – думаю, минут двадцать с ним можно будет работать.

«Точно, метадон, – подумал Андрей. – До чего же это ядовитая штуковина».

* * *

Первую волну атакующей мозг абракадабры он встретил уже далеко от этой комнаты, воспарив куда-то в небеса. А может, это были не заоблачные выси – напротив, глубокий лабиринт подсознания. Это уж как кому и где интересней ощущать себя. Андрею показалось, что он снова на подводной лодке, среди своих прежних друзей и сослуживцев, отчего на душе вмиг стало радостно и спокойно. В кресле центрального поста восседал Батя. На рулях глубины нес вахту верный Сан Саныч. Управленцы за пультами откровенно маялись от скуки, а старпом у «Лиственницы» принимал доклады из отсеков.

– Как себя чувствуешь, Андрей? – незнакомый голос доктора, казалось, исходит откуда-то из глубины.

– Отлично чувствую. Отсек осмотрен, замечаний нет.

– Ты помнишь, где находишься? – вкрадчивым елейным голоском продолжал док.

– Что за вопрос? Отлично помню. На лодке. Сегодня ровно шестьдесят суток похода, – недоумевал Андрей. – Еще тридцать – и домой.

– Ты понимаешь, что находишься среди друзей?

– Конечно, – закудахтал Андрей, словно кто-то хотел мешать броситься в дружеские объятия присутствующих. Ему было очень хорошо и совершенно все равно, что с ним будет через секунду. Никакой боли, зуда или забот. Огненная капля прежнего сознания, словно конденсат, вдруг сорвавшись с подволока отсека, повисла на ресницах. Волнующее ощущение необходимости ни в чем не обмануть и не подвести этих людей защекотало горло. Какие-то вопросы он пропускал мимо ушей, но сильно расстроился, когда услышал, как Пашка все время спрашивал у него об одном и том же:

– Где документы? Куда ты их спрятал? Отвечай!

От недоверия этих добрых людей Андрею стало обидно, и слезы покатились из глаз.

– Они у Лешки. Это маленький мальчик, который живет с дедом. У него родители погибли в автокатастрофе. Хороший такой мальчуган…

– Какой, на хер, мальчуган! – грозно ревел Пашка. – Где документы?

– Они положили их в секретер и обещали сохранить. Павлик, почему ты мне не веришь? – опять расстроился Андрей.

– Где находится секретер? В чей квартире находится этот секретер? – в бешенстве орал Пашка.

– У Лешки дома. Его дед обещал сохранить, – умилялся Андрей. – Это порядочные люди. Мы с тобой, Павлик, к ним обязательно потом съездим.

– Адрес?

– Адрес я не помню, но могу так показать. Они живут в Серебрянке. Я Лешке свой телефон подарил, – под воздействием метадона Андрей говорил недругам сущую правду.

– Костя, быстро выясняй адрес, – заревел Павел Николаевич в сторону Визгунова и, повернувшись к Андрею, сильно засадил ему кулаком в скулу.

Андрей боли не почувствовал. Лишь мятущаяся огненная точка в башке, заставлявшая его искренне отвечать на все вопросы, разорвалась на сотни кровяных осколков, и сознание вновь перенесло его в прошлое на свою субмарину…

* * *

Очнулся он на лежаке в темной комнате, через окно которой заглядывала полная луна. Пробуждался не сразу, толчками, и долго не мог понять, где он находится. То ли еще действовало лекарство, то ли необратимое произошло что-то в организме, но чувствовал себя пловцом, пытающимся изо всех сил выплыть из черной глубины. Еще пригрезилось, что возраст у него теперь изменился и ему не тридцать пять по паспорту, а все восемьдесят. Андрей задыхался. Казалось, это всплытие из бездны никогда не закончится. Профессионально, по привычке, он пытался определить, сколько азотно-гелиевой смеси осталось у него в баллонах индивидуального дыхательного аппарата, но с ужасом понял: с глубины он всплывает без ИДАшки. От этой мысли коченели руки и ноги. Андрей закричал и очнулся.

Наконец полусон, полуявь отпустили. Андрей открыл глаза. Непроглядная темень мрачной завесой простиралась вокруг, тупая боль в левом боку растекалась по всему телу. Вдобавок он был связан и не мог пошевелиться. Но в комнате кто-то был кроме него. Причем не враг, а свой, родной человек. Андрей был в этом уверен.

– Кто здесь? – задал вопрос темноте.

Где-то в ногах зашевелился светлый комочек, а по ноге скользнула теплая ладошка.

– Андрюша, это я.

– Наташа?

– Да, милый. Как ты?

– Развяжи меня.

– Сейчас, подожди секундочку. Я только кортик достану и перережу веревки.

Вот это да! Андрей изумился и вспомнил, что еще в гараже отдал девушке на хранение свой флотский кортик, а она, оказывается, сумела его не только сохранить, но и принести сюда. Женщины, что ни говори, великие создания! Когда путы были разрезаны, Наташа протянула ему в темноте прохладное и такое знакомое на ощупь личное оружие морских офицеров. Андрей принялся ее расспрашивать. Оказалось, что пробралась она сюда тайком. Сейчас три часа ночи, у нее есть ключи от всех дверей. Этот коттедж когда-то принадлежал ее родителям, пока взамен за какие-то родственные услуги Павел Николаевич не перекупил его за бесценок и не приспособил для своих нужд. Она раньше не знала для каких, а теперь ей стыдно, что тут мучают людей, добиваясь от них признания. Родной дядька устроил здесь личную тюрьму. Он вообще оказался бандитом, и если мама об этом узнает, то ее больное сердце не выдержит…

– В доме много народу? – перебил девушку Андрей.

Оказалось, немного, человек шесть, которыми руководит Барсуков, и еще человек пять приехали с дядей. Не люди – дикари! Да и сам дядя, если разобраться…

– Потом разберешься со своей родней, снова прервал ее Андрей, сделав попытку распрямиться и сесть. – Какая-то ты чересчур возбужденная сегодня. Докладывай обстановку!

– Это как?

– Расположение комнат, кто в какой находится…

– Что ты задумал, Андрюша?

– Это мужское дело. Я благодарен тебе, что ты сейчас со мной, но дальше, прости, тебя впутывать не буду. Тебя это не должно касаться.

– Как это не должно? – возмутилась Наташа. – Хорошо, что сейчас темно и ты не видишь, какой мне синяк под глазом дядя поставил. А потом пообещал, что если я буду тебе помогать, то он не посмотрит, что я его племянница, а утопит нас с тобой в озере вместе. Я думаю, он это может сделать. Андрюша, да отдай ты ему эти проклятые документы! Тебе с ними все равно не справиться. Это звери и их много!

Андрей с трудом встал и почувствовал, что владеет не всем телом, а только половиной. Левая сторона от плеча до паха была чем-то инородным, тяжелым, болезненным. К тому же Наташа повисла на нем, как тогда в гараже:

– Не пущу!

Он должен был очень бережно расходовать силы, поэтому не стал сопротивляться.

– Скоро рассветет, – сказал он. – Тогда нам обоим крышка. Наташенька, выхода нет. Поверь мне. Если уцелеем, то я все тебе потом расскажу.

– Я пойду с тобой!

– Нет, ты останешься здесь!

В голосе, чуть глуховатом и властном, девушка уловила нечто такое, чему не решилась противиться. Она была взбалмошная, немного капризная, но умная молодая женщина, хорошо понимающая, что с твердым решением мужчины бороться бесполезно. Покорно отступив, Наташа присела на край лежанки и заплакала…

* * *

…Коридор был слабо освещен, но стоило Андрею сделать несколько шагов, как навстречу вышел улыбающийся Барсуков, одетый в длинный домашний халат.

– Ну, прямо предчувствие было, что ты, голубок, попытаешься напроказничать, – заговорил он. – Дай, думаю, погляжу! А тут такая удача! Прямо ко мне в руки преступник крадется. На ловца, как говорится, и зверь бежит. Куда собрался, родимый?

– Семен Петрович, – с чувством ответил Андрей, – не могу я больше терпеть. Все понял и осознал и хочу сделать чистосердечное признание. Отведите, ради Христа, к хозяину. Жить хочу!

– Вот оно как. Выходит, раскаяние замучило. Не мог до утра потерпеть. Знаю, это с преступниками случается. Самое заскорузлое сердце порой встрепенется к добру, коли на него умно возыметь действие. Что ж, дверь рядом, вот она, пойдем провожу. Сам-то не рухнешь?

По изможденному, полусогнутому виду Андрея можно было предположить, что он уже рухнул, но ответил моряк бодро:

– Доковыляю. Главное – душу облегчить. А то чую, что хозяин меня на рассвете кокнуть собрался.

– Есть такое мнение, – подтвердил Барсуков. – Если ребята, которых послал в город хозяин, вернутся без документов, может вполне статься, что тебе, мил дружочек, придет конец. Так что правильно ты решил, надо признаваться. Обопрись на меня, и пойдем. Радость-то какая хозяину будет.

– Еще какая! – покорно подтвердил Андрей.

Словоохотливый тюремщик поддерживал его справа и тем самым удобно приоткрыл толстенькое брюшко. Перед самой дверью хозяина Андрей сосредоточился, собрался силами и с разворота резко погрузил локоть в мягкое, заплывшее уютным жирком солнечное сплетение Барсукова. Затем, расставив ноги, три раза рубанул пружинистой правой рукой замешкавшегося бедолагу по шее, уху и позвонкам. Получилось не очень эффектно, но своей цели он добился. Барсуков согнулся в коленях и беззвучно повалился на ковровую дорожку, стыдливо укрывшись расписным халатом.

Андрей, прислонившись к стене, перевел дух. Погладил раненый бок, который, казалось, наполнен раскаленной плазмой. Дверь в комнату Пашки оказалась незапертой, и это, несомненно, было огромной удачей. Он приоткрыл ее и протиснулся внутрь. Тут его поджидала вторая удача. В слабом свете ночника хорошо была видна кровать, на которой, свесив руку, сладко посапывал прежний друг. На стуле висел его пиджак, а на прикроватной тумбочке лежала кобура с торчащей из нее рукояткой «беретты». Хотя у Андрея был с собой кортик, огнестрельное оружие было наилучшим вариантом. Высвободив пистолет из плотной кобуры, моряк проверил обойму – полная.

– Эй, бандюган, просыпайся, – негромко окликнул он Пашку, – за тобой пришли.

Павел Николаевич открыл глаза, будто и не спал, и сразу быстро перевернулся, чтобы быть к противнику лицом. Обстановку он оценил мгновенно.

– Потолкуем? – вопрос задал нахальным и уверенным тоном.

– Не о чем мне с тобой говорить. Ты гад, который не только предал нашу дружбу, но и стал откровенным головорезом. И за что придется отвечать. Я, кстати, тебя об этом предупреждал.

– Назови свою цену. Поторгуемся. В этом сраном мире все можно купить.

– Это тебе только так кажется. Я пришел с приговором. Ты изменил и нашей клятве и себе самому.

– Не имеешь права. Ты же законопослушный гражданин? Если я виноват, то должен отвечать по закону, – разволновался прежде надменный Пашка.

– На сегодняшний день я и есть твой закон. Тот закон, о котором ты сейчас вспоминаешь, давно уже в кармане у таких же негодяев, как ты сам. Перечисляю твои преступления: измена Родине, так как мы с тобой когда-то давали ей присягу, грабеж в особо крупных размерах, убийства и шантаж людей и прочая мелочовка типа рэкета. Приговор – высшая мера наказания. Он окончательный и обжалованию не подлежит.

– Андрюха, не балуй. Мы же с тобой старые друзья! Ты себе никогда не простишь, если меня на тот свет отправишь, я знаю. Ну скажи мне, чего ты хочешь?

– Только одного: чтобы ты сдох. Был бы жив Серый, он бы меня поддержал.

По большому счету, Андрей сам толком не знал, готов он нажать на спусковой крючок или нет. Пашка был прав в одном: самосудом заниматься негоже. Но с другой стороны, и молчаливо мириться со всем, что безнаказанно вытворял его бывший дружбан, Андрей не мог. Главного Андрей достиг: было заметно, что вальяжный и зарвавшийся бандит, считавший, что ему все и всегда обязательно сойдет с рук, сильно струсил. Трясущиеся руки и болезненная бледность очень зримо и веско свидетельствовали о состоянии Пашки. А трусость для мужчины – это приговор хуже смерти.

– Собирайся, поедем в город. Сдам тебя куда следует, – наконец принял решение Андрей. – Дернешься, сразу без разговоров получишь пулю.

Было слышно, как из груди бандита вырвался вздох облегчения. Он еще крепко надеялся, что ситуация вывернется в его пользу.

И она вывернулась. Пока Пашка нервно облачался в рубашку, кряхтел и шуршал тканью, натягивая брюки, стоящий спиной к двери Андрей не услышал, как та тихонько отворилась и в комнату, словно снежный горный барс, проник Чечен. В руках у него был ствол. Приблизившись на расстояние вытянутой руки, кавказец резко саданул Андрея рукояткой пистолета по голове. Тот рухнул как подкошенный…

* * *

Не зря в народе говорят: клин клином вышибают. Удар ногой в раненый левый бок привел Андрея в чувство. Словно током пронзило! Моментально пришел в себя и открыл глаза. Совсем рядом увидел ухмыляющееся и злое лицо Чечена. Захотелось плюнуть, но не было сил сделать даже это. Окончательно оклемался и осмотрелся: у стены стоял Пашка, только руки у него были почему-то на затылке. С чего бы это? Андрей с трудом поднялся на ноги. В боку ворочалась невыносимая боль.

– Станавис, сука, радом, – зло приказал кавказец. – А то щас абоих к Аллаху атправлу!

Через минуту Андрей полностью уяснил обстановку. Ситуация была банальна и проста. Чечен ночью явился к Павлу Николаевичу не во имя спасения своего нынешнего шефа, а за деньгами. Вороватая натура Абу Бароева не признавала никаких моральных принципов и заставляла его идти на риск во имя хрустящих заокеанских купюр. Обнаружив Андрея с оружием в руках, Абу решил разыграть комедию: забрать деньги, хранящиеся у босса в сейфе, а затем ликвидировать обоих и смыться. Эти маневры понял не только Андрей, но Пашка.

– Дэньги давай, – принялся угрожать оружием кавказец.

– Абу, я отдам тебе деньги, но мне нужна гарантия, что после этого ты в меня не всадишь пулю, – занервничал Пашка.

– Какой гарантыя? Твой гарантыя, шакал, эта пуля! Дэньги даш – нэ выстрэлю, нэ даш – хана тэбэ!

Очевидно, Пашка решил выгадать время, так как поспешно согласился. Пока бандитский босс, встав на корточки, колдовал у замысловатого сейфа, Андрей нащупал сзади за поясом свой флотский кортик. До Чечена было метра три, и нужно дожидаться удобного момента, чтобы успеть выхватить оружие и пустить его в ход.

Тем временем Пашка открыл сейф и предложил Чечену самому забрать деньги. Алчная кривая усмешка не сходила с лица кавказца. Андрею даже показалось, что в эту минуту Абу торжествовал, как лихо разобрался он с этими неверными. Чечен на секунду потерял бдительность и радостно заглянул в сейф, где аккуратными стопками зеленели баксы. Андрей понял, что больше медлить нельзя. Резко, насколько это позволял раненый бок, он выхватил кортик из-за спины, по ходу привычным нажатием маленькой кнопки сбрасывая ножны, сжал в руке тонкое лезвие и с полузамаха что есть силы метнул кортик в Чечена. Тот, проворонив начальный момент движения рук своего кровного врага, среагировал поздно, когда кортик был уже в полете. Единственное, что до встречи со своим любимым Аллахом успел еще сделать Абу Бароев, так это спешно два раза нажать на спусковой крючок…

33

Осмотреться в отсеках!

Один из популярных голливудских фильмов построен на незамысловатом сюжете. Главный герой, приехав по долгу телеведущего прогноза погоды в небольшой провинциальный городок, где каждый год жители устраивали шутливый праздник День сурка, когда маленький зверек должен был предсказать погоду на очередной год, попал в неожиданный переплет. Время остановилось, и каждый новый день был копией предыдущего: те же речи, те же встречи, тот же ход событий.

Едва открыв глаза, Андрей почувствовал себя непосредственным участником тех киношных событий. Опять больничная палата с солнечным зайчиком на потолке, ослепительно белые халаты молоденьких медсестричек да осточертевшая стойка капельницы с какой-то бурой жидкостью. Все, как когда-то после аварии на атомоходе, когда ему посчастливилось выжить. Только рядом с ним сидели не верный Сан Саныч и многоопытный Батя, а Иван Петрович с Лешкой.

– Деда, он глаза открыл, – обрадовался мальчуган.

– Андрюша, ну слава богу, наконец-то. А то мы с Алексеем распереживались! Тебя оперировали часа три, много крови потерял. Сам председатель комитета дал указание лучших врачей к тебе на операцию собрать…

– Какого комитета?

– Комитета государственной безопасности. Понятное дело, ты ничего этого не знаешь, так как был в беспамятстве.

– Деда, ты ему расскажи, как мы его нашли! – вклинился в разговор Лешка.

– Твоя правда, внучек, – встрепенулся старик…

…Выйдя из квартиры, Иван Петрович пошел к своему старинному приятелю, с которым в прежние времена вместе работал в госбезопасности республики. Тот в свое время занимал ответственный пост в КГБ, но уже ушел на покой и числился пенсионером. Однако профессиональная хватка и привычка с полуслова улавливать суть вопроса у него остались прежними. Потому, узнав от приятеля обстоятельства дела, опытный комитетчик сразу же позвонил своим бывшим подчиненным и попросил помочь. На другом конце провода явно заинтересовались ситуацией. Договорились о встрече. Иван Петрович и его приятель вместе поехали за Андреем, но к тому времени тот уже уехал «спасать» Наташу. Прихватив принесенные моряком бумаги, ветераны прямиком направились в светло-бежевое здание на главном проспекте столицы, где их уже поджидали бойцы незримого фронта. Сразу же выяснилось, что это дело серьезное и напрямую связано с государственными секретами и утечкой сырья и технологий за рубеж. За группировкой Пашки велось осторожное наблюдение, но конкретных улик и фактов пока было маловато. А тут полный расклад: кто, когда и что вывозил за кордон, какой навар от этого получил черным налом. Огромная и мощная машина государственной безопасности пришла в движение, и не было такой силы, которая была бы способна ее остановить. Определили вероятное местонахождение Андрея – коттедж недалеко от Логойского шоссе. А тут и сами бандиты принялись вызванивать по телефону, который Андрей оставил Лешке. Мальчуган недаром был внуком чекиста, все сыграл, как по нотам, сообщив звонившим, что дедушки нет дома, а папка с документами, которые принес дядя Андрей, лежит в секретере. Пашка тут же послал пятерых быков за бумагами, приказав в случае необходимости «всех мочить без разбору». На квартире посланцев, конечно, аккуратно взяли и через небольшой промежуток времени выяснили полную картину происходящего. Коттедж был окружен и захват готовился на 5.30 утра. Но когда в доме за огромным забором прозвучала пара выстрелов, было принято решение идти на штурм немедленно, что и осуществила группа «Альфа». Операция была проведена столь стремительно, что никто из бандитов даже не успел оказать ни малейшего сопротивления.

В комнате хозяина обнаружили последствия кровавой развязки. Кортик Андрея угодил точно в горло Чечену, отчего тот почти сразу испустил дух, успев лишь выпустить две пули. Но и этого хватило. Первая, как он и обещал, попала в висок Пашке и разнесла ему голову, а вторая угодила в многострадальный левый бок Андрея. Моряка тут же доставили в клинику и с трудом, но все же спасли от гибели.

В коттедже были проведены следственные действия, которые принесли богатый улов улик и вещественных доказательств преступной деятельности Пашкиной группировки…

Когда старый чекист закончил свой рассказ, то, как показалось Андрею, он как-то особенно взглянул на моряка и лукаво поинтересовался, чем тот думает дальше заниматься, куда себя применить.

– Что-то у меня на гражданке ничего не получается, – признался Андрей. – Встретил друга, думал, вместе будем бизнесом заниматься, а он оказался разбойником. Наверное, поеду назад на Север. Привык я к Заполярью, там настоящая мужская работа.

– Не торопись, сынок, – заулыбался Иван Петрович. – Меня тут один человек на досуге попросил с тобой познакомить. Уж больно ему твой характер и действия в этом деле понравились. Говорит, ты настоящий мужик и прирожденный опер. Конечно, знакомство состоится после того, как ты поправишься. Насколько я знаю, он хочет тебе предложить работу. Какую? Не сомневайся, серьезную, честную, одним словом, мужскую работу…

* * *

В ресторане «Амазонка» они сидели вчетвером: Андрей со своей дамой и Виктор Степанович с какой-то фотомоделью. Как и предполагалось, Иван Петрович сразу после выписки Андрея из клинической больницы познакомил его с человеком, им заинтересовавшимся. Это и был Виктор Степанович. Работал он в управлении по борьбе с организованной преступностью и непосредственно занимался разработкой криминальных контактов граждан страны за границей. Неожиданное предложение, прозвучавшее из уст опытного профессионала, сперва озадачило Андрея. Даже подумал: либо собеседник шутит, либо Андрея пытаются втянуть в какие-то очередные разборки. Но затем понял: таких бандитов, как покойный Пашка, на свете немало и потому стоит задача всю эту шваль повыковыривать из уютного болота рыночных реформ. Тем более что требовалось установить всю цепочку оттока за рубеж стратегического сырья, в которой и был задействован его покойный «приятель». Для этого было необходимо представить события последних дней совершенно в ином свете. Константин Сергеевич Визгунов, которого задержали в день Пашкиной гибели, был стопроцентно подходящей кандидатурой. С ним провели необходимую работу, после чего бывший особист откровенно струсил и был готов поклясться родной мамой, что история с похищением документов является четко продуманной операцией, которую по поручению Павла Николаевича они с Андреем и провели. В результате выявили предателя – Абу Бароева, якобы в целях шантажа похитившего Пашкины документы. Давно замечено: чем нелепей выдумка, тем она убедительнее. Так было и на этот раз. Прямо у госпиталя в день выписки Андрея поджидал знакомый джип с тремя быками, покорность которых была на удивление искренней. Чувствовалось, что Костя Визгунов с перепугу провел неслабую работу в банде, сумев убедить не склонных к логическому мышлению быков, что теперь у них за старшего соратник и близкий друг всесильного прежде Павла Николаевича – Андрей. Быки ни минуты не сомневались в правдивости слов Визгунова. Это было заметно даже по тому, как дружно личные охранники шефа повыскакивали из автомобиля, распахнув перед Андреем массивную дверцу мощной машины. Андрей понял: с этой минуты он занял место погибшего Пашки и должен «принять руководство». Внедрение в банду произошло именно так, как и предполагал его новый друг и патрон Виктор Степанович.

И сейчас, сидя в ресторане, они приступили ко второй фазе четко спланированной операции. Андрей вместе со своей дамой, а это была не кто иная, как вечно томная Марья Ивановна Андрейченко, прибыли загодя и уже опрокинули по чарке-другой, когда появился Виктор Степанович с длинноногой пассией. Опер и сам был невысок росточком, а на фоне партнерши и вовсе выглядел недомерком. Девица же была в коротенькой юбчонке, чуть ли не трусики светятся, ноги торчат прямо из гланд, и по залу прошлась, словно по подиуму. Не то кавказцы, не то арабы, сидящие в углу, при виде красотки изошлись слюной.

Перед этим Андрей еще раз растолковал своей даме, что человек, с которым они сегодня ужинают, необходим им позарез – у него одна рука в Парижском клубе, а другая – в исполкоме СНГ. Чей он сынок, лучше вслух не произносить: целее будешь. Если они его заполучат, то спектр возможных прибыльных финансовых операций расширится до немыслимых пределов. Марья Ивановна внимала ему покорно и с обожанием. Андрей, уловив всеготовность мадам, добрым словом мысленно в который раз поблагодарил Виктора Степановича, который перед внедрением моряка в банду ознакомил его с подробными психологическими портретами верхушки, и они с Андреем наметили примерный сценарий взаимоотношений с каждым «объектом». Расчет был настолько точным и учитывал малейшие нюансы специфической человеческой души, что та же Марья Ивановна в минуты одиночества признавалась себе, что за всю многотрудную жизнь, полную опасностей и забав, никого она еще не боялась с такой напряженной страстью, как этого загадочного, остроумного и корректного мужчину.

Еще недавно ревела она белугой на похоронах Павла Николаевича так, что многие присутствовавшие на траурном мероприятии посчитали ее второй женой покойного. Потом были сорок дней запойных поминок, пока новый босс, только оклемавшись и приступив к руководству фирмой, не пригласил еще не просохнувшую от слез и хмельных «сороковин» Марью Ивановну на беседу. Посмотрел, как рублем одарил, и предложил дальнейшее сотрудничество. За пряником – беспардонной лестью и безмерным восхвалением ее деловой бульдожьей хватки и незаменимости в их деле – последовала демонстрация кнута – в прошлом наворочала она дел немало, мол, коготок-то увяз, если захочет спрыгнуть и смыться, пойдет следом за Пашкой в мир иной… Короче, выбирай, потребовал новый шеф. Что выбрала Марья Ивановна, понятно. Только не знал Андрей, применяя замысловатые методики, что никуда не денется мадам Андрейченко – уж очень любила она деньги и мужчин. А такие, как Андрей, на ее жизненном горизонте и вовсе не появлялись. Она засыпала и просыпалась с мыслью о нем. Может быть, с грустью думала она, в ее сердце в неурочное время постучала любовь?

Уже вторую неделю Андрей занимал кабинет Павла Николаевича, сидел в его кресле. Про себя этот нелегкий процесс внедрения в новую роль новый босс шутливо называл на флотский манер – «осмотреться в отсеках!» Надо сказать, что «осматривался» он умело. Сразу же определил ценность и потенциал всех сотрудников. Каждый раз, когда Марья Ивановна входила к нему (по вызову или по велению сердца), первой ее мыслью было: «Что он ей скажет на этот раз? Ведь от пристального взгляда шефа ничего нельзя скрыть. Господи, помилуй!» И это при том, что она была глубоко неверующей женщиной, почти ведьмой. Еще более двойственное впечатление произвел на нее Виктор Степанович, которого Андрей в интересах дела велел ей обольстить. Этот «чей-то сынок» был красив, хорошо образован, с манерами, но своим бабьим сердцем Марья Ивановна чувствовала от него какой-то холодок, как от потустороннего существа. На первый взгляд могло показаться, что Виктора Степановича ничего на свете не интересует, кроме девицы, которую он притащил с собой. На прозорливый взгляд мадам Андрейченко, девица – обыкновенная валютная пустышка, кусок сочного мяса с дыркой, но ухажер вел себя с ней так, словно находился на необитаемом острове, где иных женщин не предвидится очень долго. Краля за весь вечер произнесла всего несколько фраз, как и положено такого рода профурсеткам, зато глазами, ножками и грудями разыгрывала целые симфонии, от которых мужская половина ресторанного зала тихо млела. Один темноликий джигит не выдержал эротического напряжения, излучаемого девицей, выскочил из-за своего столика и подошел к ним. Чинно изогнувшись и пылая бешеными очами, он пригласил девицу танцевать. Пикантность ситуации была в том, что никакой музыки в это время в ресторане не звучало. Красотка рванулась навстречу первобытному любовному зову, и даже кавалер Виктор Степанович чуть было замешкался, но выручил Андрей.

– Проваливай, кацо, – вежливо посоветовал он, – за мадам уже уплачено. Джигит встретился с ним взглядом и скороговоркой пробурчал:

– Можем цену перебить.

– В другом месте, – спокойно заметил Андрей, – и в другое время.

Кавказец открыл было рот, чтобы сказать что-то дерзкое, но из-за соседнего стола приподнялась охрана босса, и тот пристыжено ретировался. Когда все же заиграла музыка и Виктор Степанович повел партнершу выплясывать, Марья Ивановна наклонилась к уху своего безответного возлюбленного:

– Как хочешь, Андрюша. Или этот перец – обыкновенный придурок, или он не тот, за кого себя выдает. Я это сердцем чую…

Андрей пристально посмотрел на свою даму, отчего у нее в груди и в животе что-то сладко екнуло и растеклось жаром. Через несколько минут он предложил вернувшемуся за столик Виктору Степановичу сходить размяться. В мраморном гальюне, проверив отсутствие случайных ушей, Андрей запросто посоветовал своему куратору:

– Степаныч, эту Машку все вы там недооцениваете. Она уже заподозрила, что ты кого-то там изображаешь. Побольше естественности, это не голая теория, а реальная практика. А вот девушка твоя – умница. Так в роль вошла, что и не подкопаешься! Кто она по званию?

– Старший лейтенант. Красавица и отличница, классно стреляет, владеет таэквондо. Короче, действуем, как спланировали. В конце вечера ты согласишься взять эту девушку к себе на фирму в отдел сбыта. Что делать дальше, она знает. А меня очень заинтересовала эта твоя Машенька. Чувствую, знает многие контакты и людей…

…Домой Андрей попал где-то около часа ночи. Сразу после выписки по совету Виктора Степановича он занял лучшую квартиру, принадлежащую фирме. Четыре комнаты: гостиная, рабочий кабинет и две спальни, общей площадью в добрую сотню квадратных метров. Чувствовал себя там привольно, но одиноко. Зайдя в подъезд, на ступеньках третьего этажа у квартиры обнаружил блеклое пятно света на цементно-сумрачной лестничной клетке. Пятно дрожало от холода и тихонько дремало. Это была Наташа.

Они не виделись и не созванивались больше двух недель. Последний раз она навещала его в клинике перед самой выпиской. Легенда внедрения требовала, чтобы во время болезни Андрей чувствовал себя как заправский босс. По этой причине палата у него была отдельная, уставленная мягкой мебелью вишневого цвета, с лоджией и видом на парк. Вышколенный персонал обращался с пациентом, как с драгоценным сосудом. Опытные врачи, опрятные и услужливые медсестры и санитарки. Все это организовал Визгунов, хотя Андрей сперва сильно противился и по привычке хотел отлежаться в обычной районной больнице, которая по сравнению с его апартаментами выглядела тифозным бараком времен Гражданской войны. Но там лечили людей, а значит, бушевали и страсти людские. Здесь же, в натужной роскоши, все почему-то напоминало замаскированный обезьянник для избранных. Но ушлый Визгунов был, конечно, прав, когда после операции перевез Андрея сюда. Элитарный больничный корпус для раненого бизнесмена органически вписывался в легенду, а нищая койка с «кирзовой» кашей разрушала ее до основания.

Наташа навещала его каждый день, приносила какие-то гостинцы, о чем-то пытливо выспрашивала, но он ее плохо слушал. Андрей опасался, что, если примет ее всерьез (а к этому уже склонялось), рухнет не только легенда, но и сама жизнь обернется к нему неправдошным, лживым ликом. Последнее свидание было самым горьким. Хотя он любил эту девушку, однако сказал: прости, я водил тебя за нос. Ты для меня никто, пустое место, девочка для разового пользования. Исчезни! Она поверила, заплакала и ушла. Но не исчезла. Вот сидит на ступеньках, завернутая в плащ.

– Не замерзла? – спросил Андрей.

Протянул ей руку. Ладошка у нее маленькая, теплая, нежная – и сразу током бьет. Привел в квартиру, усадил в гостиной в кресло. Принес вино, конфеты, рюмки. Наташа не захотела снять плащ, а продолжала кутаться в него. Ясный, изумрудный цвет глаз, высокий гордый взлет шеи – красавица, ничего не скажешь.

– Андрюша, я все взвесила и решила: я не могу без тебя, я люблю тебя. Я готова находиться рядом в любой роли: домохозяйки, жены, матери, сестры, соседки, прислуги. Если ты захочешь, то рожу тебе детей, если нет, то буду всю жизнь сдувать пылинки. И в радости, и в горе. Всегда! Только не гони меня! Даже если это ты убил моего дядю, я тебя заранее прощаю…

– Глупая, – смягчился Андрей, – Павла я не убивал, даю тебе честное слово, хотя бандитом он был отпетым.

А потом была долгая ночь с объятиями, страстью, недомолвками, намеками и воплями любви. Под утро Наташа выбилась из сил и задремала, а Андрей в раздумьях вглядывался к подступающий к окну рассвет. Окаянство жизни в том, думал он, что блестки духовных озарений, как и буйство плоти, не оставляют в душе ничего, кроме обязанности и долга. А чувство долга у бывшего подводника было доведено до абсолютной величины. Своим женским чутьем Наташа почувствовала, что прогонял он ее, сам того не желая. И что он ее любит и хочет не расставаться всю оставшуюся жизнь. И это была самая правдивая правда. Теперь он никому и никогда не отдаст эту девушку и очень хочет, чтобы она родила ему двух мальчишек и одну девочку…

* * *

У Василия Васильевича Абражевича выдался очень напряженный день. До обеда провозился с англичанами. Два лейбориста и два профдеятеля вымотали из него все жилы. Да еще наглая дамочка из ЮНЕСКО, про которую он так и не понял, кто она такая: то ли их общая любовница, то ли толмач, то ли наблюдатель «третьей стороны». Впрочем, и так было понятно, что все они «оттуда», а вот чего они на самом деле добивались, Абражевич так и не уяснил.

Подобные встречи сильно утомляли работника МИДа. Необходимо было часами удерживать на роже радушную улыбку, а пустопорожняя болтовня на английском привела его к концу обеденного застолья в такое состояние оцепенения, что если бы остроглазые англичане предложили ему в этот момент подписать совместный пакт о нападении, к примеру, на Турцию или Аргентину, он тот час бы его подписал. Одним словом, достали! Не легче далась и вечерняя беседа с бойким щелкопером одной из центральных газет, который приехал брать у него интервью. Минуло два месяца с момента гибели Павла Николаевича, и Абражевич уже малость успокоился: никакие ниточки к нему вроде бы не потянулись, однако появление любого нового лица, хотя бы отдаленно связанного с органами дознания, вызывало в нем неприятный подкожный зуд. Журналист выглядел, как черная обезьяна, вырвавшаяся из клетки и для маскировки облаченная в зеленый аляповатый пиджак. Быстрые, бессмысленные движения, множество нелепых гримас, откровенная жадность к халявному угощению, но все же в его настырных черных зенках Абражевич уловил цепкий, насмешливый ум, циничную прицельность, свойственные не худшим представителям пишущей братии.

Засиделись за коньяком и кофе они допоздна. Секретаршу Абражевич отпустил домой. Среди вопросов, которые задавал борзописец, были два центральных: о грядущих выборах и о коррупции. Причем чем больше рюмок осушали, тем доверительнее становился тон корреспондента, который в конце концов принялся подмигивать Абражевичу и заявлять, что в перспективе такой умный дипломат может сделать себе сногсшибательную карьеру. Абражевич еле успокоил охмелевшего мастера пера и вежливо выпроводил. С этой публикой требуется держать ухо востро. Того и гляди, такого понапишут, что век потом не отмоешься!

Оставшись один, позвонил Марье Ивановне. На удивление, застал ее дома, но разговор получился скомканным и невнятным. В последнее время мадам искусно уклонялась от встреч, уходила от прямых ответов, мычала, как дойная корова. Все это внушало Абражевичу смутные сомнения и подозрения. Чувствовал: тень покойного Павла Николаевича маячила за ней и его пропавшее досье. Много ли в тех бумагах компромата на него самого, Абражевич не ведал. Перед Родиной и своей совестью он чист. А если где-то и способствовал небольшим финансовым ухищрениям, то это, уважаемые господа, бизнес. Нынче только ленивый и глупый деньжат не промышляет. Как говаривал верный соратник Ильича, любимец партии товарищ Бухарин: обогащайтесь!

– Машенька, ты меня за дурака-то не держи, – возмутился Абражевич в трубку. – Если задумала какую пакость, то так и скажи. Сразу на душе полегчает. Ладно, что тебе это объяснять, я сейчас сам к тебе приеду!

Марья Ивановна моментально заквохтала, будто ее, как курицу-несушку, спихнули с насеста. Про какую-то подругу набрехала, у которой давление и гипертонический криз и она якобы немедленно едет ее спасать.

– Гляди, Маша, – предупредил ее Абражевич, – опасно себя ведешь.

– Да что ты, Василек! Ну бывает же стечение обстоятельств. Такие перемены, хлопоты… Кстати, милый, а почему это ты не был на похоронах? Знаю, Павел тебя другом считал. Если поостерегся, то зря. Там много было больших людей…

…В тяжелом настроении Абражевич приехал домой. Здесь его поджидал самый большой сюрприз сегодняшнего дня. Прямо сердце чуть не остановилось. Жена Валюшка, курица безмозглая, раскрасневшаяся, в новом платье, словно на балу, потчевала на кухне чаем незнакомого мужчину. Как только Абражевич гостя увидел, так сразу же понял: все! Баста! Вляпался по самые не балуйся. Мужчина лет 35-ти поднялся из-за стола и протянул руку Абражевичу. Василия Васильевича словно обдуло ледяным ветром.

– Ну что ж ты, Василек, неужели не узнаешь? – глупая Валюшка подливала масла в огонь. – Это же твой родственник из Мурманска. По маминой линии, да, Андрюша?

– Так точно! – еще подлее улыбнулся незнакомец.

– А-а-а, – будто вспоминая и узнавая, протянул Абражевич, у которого в Мурманске никогда не было никаких родственников. – Валя, дай нам возможность спокойно поговорить.

Жена обиженно вскочила и вышла, а Абражевич собрался силами и выдавил из себя:

– Ну что ж, уважаемый, пора объясниться?! Как вас зовут? Я чего-то не расслышал?

– Прекрасно расслышали! – добродушно отреагировал Андрей. – Одного не пойму: почему так оробели? Вроде бояться вам нечего. Никого не убивали, не грабили. Над сиротками не глумились.

– Оставьте этот тон, – по-женски взвизгнул Абражевич. – Воспользовались доверчивостью моей дуры и проникли в квартиру. Что вам надо?

Гость придвинулся ближе и проникновенно проворковал:

– Впрочем, испугался ты, Васютка, правильно. Интуиция тебя не подвела. Я тебе не Павел Николаевич, с которым вы друг на дружку досье составляли. Если что, вмиг окажешься на нарах в благородном обществе воров и убийц. Там тебя, дорогой, отпетухают, как гамбургскую бойцовскую птицу. Даже кукарекнуть не успеешь … А если поведешь дело по-хорошему, то, глядишь, будем мы с тобой сотрудничать и бизнес делать.

Абражевич наконец понял, почему не проходит стойкое ощущение наваждения и почему он, тертый калач, никак не может справиться с оторопью. Незнакомец рассказывает ему то, о чем он уже думал-передумал за эти месяцы неопределенности и чего люто боялся.

– Что вы от меня хотите? – чтобы хоть как-то поддержать разговор, поинтересовался Абражевич.

– Практически ничего. Что делал для Павла, то будешь делать и для меня. Но это в будущем, а пока сиди тихо. Заройся в ил, как пескарь. Про наркоту и вовсе забудь. Я этот канал временно прикрыл.

– Ни к какой наркоте я не имею никакого отношения, – пролепетал Абражевич.

Незнакомец заулыбался и сунул под нос Василию Васильевичу какую-то бумагу. От жуткого страха тот ничего не успел разглядеть, кроме мидовской печати и своей подписи.

– На твоем месте я бы вел себя скромно и добропорядочно. Обидел ты нашу молодую страну, нанес ей серьезный ущерб. То, что ты уже натворил, Васек, по трем статьям идет, как вышка… Но это так, к слову. Живи пока. Знаешь, какая у тебя сейчас главная задача?

Абражевич, как малое дитя, отрицательно замотал головой.

– Денно и нощно молить Бога, чтобы я не рассердился и не решил, что ты мне больше не нужен. Пока нужен, будешь цел. Ну, зови свою Валюшку, пусть она нам с тобой на посошок нальет. Как-никак мы с тобой родственники!..

Вместо эпилога

…Утром позвонил Виктор Степанович и сообщил неожиданную новость. Зарубежные партнеры, узнав о гибели Пашки, сперва притаились, а теперь навели справки и в ближайшее время пожалуют в гости. Хотят лично познакомиться с новым руководителем их партнерской фирмы.

– По нашим данным, в составе делегации приедет не только прежний Пашкин партнер господин Шульц, но и представители зарубежных спецслужб. Они, очевидно, заинтересовались твоим подводным прошлым. Представляешь, какая для них удача: новоиспеченный жулик и носитель государственных секретов в одном лице! Сейчас мы с военной контрразведкой прикидываем, что конкретно их может заинтересовать. Скорее всего, новейшие проекты лодок, на которых ты служил, современные самонаводящиеся торпеды и ракеты-торпеды, тактические разработки. Короче, готовься: будут тебя покупать по всем правилам рыночных взаимоотношений. Твой предшественник их сильно прикормил и вселил уверенность, что у нас можно любого купить, дело только в цене…

– Значит, клюнули, – задумчиво произнес Андрей. – Не волнуйтесь, я не продаюсь и вас не подведу. Если что, то будет, как на подводной лодке: каждый умирает в своем отсеке…

– Вот это ты брось! – отреагировал Виктор Степанович. – Никаких «умирает», все должны жить. Причем долго и счастливо! Ты когда женишься? Не засиделся еще в холостяках?

Андрею показалось, что его многоопытный куратор на расстоянии чувствует присутствие в его огромной квартире хрупкой Наташи. Моряк ласково посмотрел на спящую девушку, которая во сне напоминала подростка, и заверил собеседника на том конце провода:

– Скоро. Теперь уже скоро…

Ноябрь 2005 года

Content

Виктор Рябинин
Каждый умирает в своём отсеке

От автора

Часть первая Глубина

1 «Мы с тобой из одного экипажа»

2 «Образцовая» годковщина

3 Синий диплом и красная морда

4 Количество погружений и количество всплытий

5 Чем меньше женщину мы больше, тем больше меньше она нас…

6 Корабляцкая жизнь

7 «Прости, если сможешь…»

8 Фреон, он и в Африке фреон!

Часть вторая За бортом

9 «Цветы и конфеты я не пью»

10 Алкоголь в малых дозах полезен в любых количествах

11 Поматросил да и бросил!

12 Наказание невиновных и награждение непричастных…

13 «Наплевать… и розами засыпать!»

14 …Погибли не за родину – за интересы родины…

15 Ордена, «орденочки», «орденки»

16 В чем мать родила, в том родина-мать и оставила…

Часть третья Берег

17 На мели

18 «Мы с тобой одной крови…»

19 Крысёныш

20 «Кто девочку угощает, тот ее и танцует!»

21 На кичи

22 «…Тот не пьет шампанского!»

23 На колесах

24 На халяву и уксус сладкий…

25 «Шоколадка» и иван иванович

26 Сходка

27 Разборки

Часть четвертая Мужская работа

28 Наследники царя Мидаса

29 Засада

30 Крысы убегают первыми

31 На крюке

32 Метадон

33 Осмотреться в отсеках!

Вместо эпилога