Аксенов Геннадий Павлович

Тайбола

Геннадий Павлович Аксенов

Тайбола

Повесть и рассказы

Геннадия Аксенова я знаю как человека истинно поморского характера — скромного и упорного, с душой щедрой и открытой всему доброму.

Уроженец Лешуконья, он глубоко познал родной край, влюбился в его самобытную природу. Страстный охотник, Геннадий Павлович исходил много километров таежными тропами. Накопленные впечатления легли в основу представленных в этом сборнике произведений.

С каким проникновением раскрыта судьба собаки-волка в повести «Тайбола». Подлинной психологической глубиной отличается рассказ «В хребтах Васитовой». Не оставляют равнодушными читателя и рассказы «Прости меня, Дамка!», «Медвежонок», «Егорша», «Встреча у ручья» и другие.

Геннадий Аксенов занимается литературным трудом уже многие годы. Он не только сам предан ему всей душой, но и объединяет вокруг себя молодых литераторов Северодвинска, где сейчас живет и работает. В течение ряда лет Г. П. Аксенов возглавлял литературное объединение «Гандвик». При его активном участии подготовлен и издан в 1991 году коллективный сборник стихов и прозы «О Севере, о жизни, о любви».

Произведения Геннадия Аксенова публиковались и в ряде других коллективных сборников, в центральных и местных журналах, газетах.

Я верю, что впереди у него новые творческие удачи. От души желаю ему этого!

Анатолий Левушкин.

Тайбола

Повесть

Север… Вся жизнь моя связана с ним. Немало довелось побродить по тайге Архангельской области с ружьем и неизменной спутницей собакой. Хорошо знакомы мне угрюмые суземья и болотные топи, чуткий ночной сон у костра. Повидал огромные нетронутые цивилизацией девственные боры, кишащие дичью и зверем. И всегда у меня вызывали восхищение сила духа, смелость и выносливость охотников, глубокая, беззаветная преданность их четверолапых помощников.

Свою повесть «Тайбола» я посвящаю землякам.

Геннадий Аксенов

Глава 1

Сходка

Изба у Андрона большая, просторная. Тут собрались охотники со всей деревни.

Хозяин, глуховатый плешивый старик Андрон, занимает место в красном углу. Слева от него за столом сидит почтенный седобородый старец Павел Пудович, оглядывая мужиков, чинно рассевшихся по лавкам.

Все молча чего-то ждут. Тихо потрескивает лучина, смолистый запах дыма плывет по избе, ударяет в нос.

Лучины заготовлено — до утра гореть хватит: хозяин позаботился, нащепал полное запечье. Семья Андрона на полати взобралась, лишь шустрый Петька хлопочет у светильника: дед поручил.

Светильник у Андрона медный, с хитрыми завитками. Корыто долбленое, лиственничное, на дне песок речной насыпан — это для огарков от лучины.

Сидят мужики, дымят самокрутки. Сизый дым пеленой стелется. Ребятня на полатях от дыма раскашлялась. Никто не решается слово вымолвить.

Первым нарушил молчание старец Павел Пудович. По мере того, как свет от лучины становился ярче, его обветренное, иссеченное морщинами лицо обретало все большую четкость очертаний. Под мохнатыми белесыми бровями теперь отчетливо синели глубокие добрые глаза. Огромная по грудь, белая борода лежала на столе.

— Не радость собрала нас вместе — скосила чумка проклятая собак в деревне за неделю. А охотник без собаки, что семья без коровы. Да что впустую говорить, сами знаете.

— Знаем! — откликнулся Федот, не последний охотник в деревне.

— Думать надо, что делать-то… — подал голос и Алексей, плотный крепыш. Он привычно поправил широкий солдатский ремень, собрав сзади складки на выцветшей гимнастерке.

— Для того и собрались, — молвил Павел Пудович. — Без собак, знамо дело, невозможно добывать в лесу мясо, шкуры и меха.

Старец обвел взглядом собравшихся.

— Молчите, мужики? Тогда слушайте, что я баять буду. Вчерась обоз с рыбой из Ямозера проходил. У меня на подворье ямщики останавливались, лошадям передышку давали. За чаем обозники сказывали, что в далекой тайболе, на зимовке ошкуя Семена, собака ощенилась. Правда, щенята от волка, однако сука у охотника ладная. Может, щенята в суку удадутся. Вот и смекаю я — а не пойти ли кому из нас? Семен-ошкуй — наш деревенский мужик, прикидываю — нас в беде не оставит.

Охотники, поджав губы, задумались.

— До Семеновой избы в тайболе сотня верст будет. Отважится ли кто на такое? В лесу, поди, сугробы в сажень, — выразил сомнение Федот.

— Да, слабому тут не сдюжить, — вновь заговорил старец. — Сдается мне, это только Алексею Геннадьевичу впору будет. Он легкий на ногу, покрепче всех вас, да и воевал. Разве может подвести сельчан солдат?

Павел Пудович вопросительно глянул на Алексея, но тот не сказал в ответ ни слова. Шутка ли, туда-обратно двести верст целиной топать. Опять же — от семьи уходить, а дома детей семеро по лавкам, жена хворая.

— Не молчи, охотники ждут, — теперь уже впрямую обратился к Алексею старец. — Килограммов десять соли возьмешь в подарок, баночку пороху, мыла, сахару… А дойти — дойдешь. Лыжи у тебя крепкие, легкие. Думай, Алексей, думай…

«Может, это и к лучшему, — размышлял охотник. — Даст Бог, не одним щенком нас Семен-земляк одарит, тогда без собаки не останусь. А коли так — и семья сыта будет».

— Будь по-вашему, мужики. Пойду!

— Вот и ладно! Только в пути поспешай, Алексей: до февральских вьюг возвернуться надобно, — предупредил старец.

— Не боись, Павел Пудович! Все будет путем, — улыбнулся Алексей, нахлобучив на голову шапку.

В тот же вечер ему принесли собранный для Семена подарок. Хотя какие могли быть излишки в те послевоенные годы: товары-то первой необходимости отпускались по карточкам. Да видать, не зря пословица придумана: с миру по нитке — голому рубашка.

Глава 2

Дорога

Утром, еще затемно, отправился охотник в дальний путь. От деревни вдоль реки, закованной льдом, тянулась лыжня, и Алексей ходко побежал по ней. Поскрипывал под камусом широких охотничьих лыж снежок, мелькали белоствольные березки, от горячего дыхания на морозе закуржавела борода.

Когда забрезжил рассвет и лыжня пошла круто вправо, врезаясь в чащу, Алексей остановился передохнуть. Восемь километров незаметно затемно отмахал: лыжи, подбитые камусом — лосиной шкурой наружу, — легко скользили по укатанному снегу.

Подумалось о доме. Как там дети? Поди, уже проснулись? Как Лукерья? Не расхворалась бы шибко. На душе от этих мыслей стало тревожно, заныло в груди. Но не поворачивать же назад. «Будь что будет, не стану брать плохое в голову», — попытался успокоить себя Алексей.

Ступив с твердой накатанной лыжни на рассыпчатый рыхлый снег, он залопатил лыжами по целине. Грудью и плечом сильнее теперь ощутил лямку отяжелевших на бездорожье нарт. Опытный охотник Алексей исходил леса эти вдоль и поперек. Но сейчас он шел не на охоту, а за сто верст киселя хлебать: может случиться так, что, пока он дойдет до Семена, тот успеет извести щенков. Зачем они ему? Сука у него еще молодая.

Скидывая с капюшона малицы снег, Алексей так тряхнул головой, словно хотел избавиться от мрачных мыслей.

«Ого, елки-палки, за полста градусов стужа прет!» — отметил он про себя, вдыхая ледяной недвижный воздух.

Сбив сосульки с бороды, охотник сунул в рот ячневый сухарь и, разжевав его, с удовольствием проглотил. Что для него мороз? Губы в такт шагам шепчут незамысловатые частушки:

На печи сидят старухи,

собралися умирать.

Набежали молодухи

делегаток выбирать.

Ой, как Лебское — деревенька

баска, баска, баска,

ой, кабы улицы пошире,

так настоящая Москва.

Нарты, зацепившись за осинку, дернули плечи назад. Алексей, достав топор, легко, одним несильным ударом, срубил деревце, очистил его от сучков. Только нижней, у комля, срезал сантиметрах в десяти от стволика. Получился длинный легкий шест с крючком на конце. Идти стало легче: есть опора.

Так и одолевал Алексей тяжелый путь километр за километром, превозмогая холод, голод и усталость. За все время пути ему встретилась только одна ветхая лесная избушка, где он смог отогреться, отоспаться и чайком побаловаться.

А лес жил своей жизнью. На снежном склоне паслись дикие олени. Их было семеро. Подпустили человека близко: видать, еще не стреляли в них охотники.

Затем Алексей пересек узорчатую цепочку следов лисицы. А преодолев еще несколько километров, увидел, как, пробивая грудью глубокий плотный наст, не спеша, идет великан сохатый. Останавливаясь около молодых осинок, он поднимал горбоносую, с отвислой губой морду и рвал тонкие побеги с веток. Его крепкие зубы, как жернова, перемалывали корм. Вдруг лось насторожился…

Треснул сучок. С сосны на ель перескочила белка-летяга, тенью за ней метнулась куница. Почуяв опасность, вспорхнули из ивняка куропатки.

Но не куница испугала сохатого. Не пугала его и избушка за косогором, над которой постоянно курился дымок. Совершенно не боялся лось доброго человека, уже не первый год живущего бок о бок с лесными обитателями.

Влажные глаза лося пристально смотрели в лесную чащу. Раздув ноздри, он прядал ушами, прислушиваясь. Тонкий слух зверя уловил приближение кого-то незнакомого. И страх перед неведомым заставил сохатого сорваться с жировки.

Из лесной чащи на поляну выехал закуржавевший Алексей, словно колокольчиками, позванивая сосульками на бороде. Последние метры до избушки мужик шел, выбиваясь из последних сил. Слабость валила с ног, хотелось есть, пить и больше всего спать.

Алексей спотыкался, падал, но запах дыма, так приятно щекотавший в носу, помогал собрать силы и двигаться вперед, к избушке. Продрогший до полусмерти, наконец-то добрался он до зимовья.

Навстречу ему опрометью бросилась крупная лохматая сука и зарычала. Алексей подошел с подветренной стороны, и собака, зарывшись глубоко в снег, не сразу его учуяла.

— Эй, хозяин, жив ли? Принимай гостя! — хриплым, простуженным голосом крикнул Алексей, сбрасывая с плеча лямку нарт.

— Уж не почудилось ли? — высунулся таежник из дверей. — Гости?! Тайга, цыц! Пошла прочь!

Хозяин, косматый бородач, полураздетым выскочил на мороз. Как медведь, сгреб в охапку враз обмякшего, уставшего до безразличия мужика и втащил его в избушку.

— Алексей! Да ты ли это? Что стряслось-то? Уж не война ли треклятая опять подкралась? — спрашивал, раздевая гостя.

Давно не встречался с ним Алексей, а прежде знал близко. Не было в Лебском охотника лучше Семена: один с собакой на медведя ходил, а сколько сдавал шкурок белки, горностая, норки, куницы… Но пришлось ему уйти из родной деревни, так как сильно обидел его один районный руководитель. Не смог простить Семен той обиды, ушел подальше от греха в лес. Построил избушку небольшую на берегу маленькой речушки и вблизи рыбного озера, да так и живет ошкуем. Того руководителя уже давно в живых нет, а Семен и не думает переселяться в деревню. Навсегда приворожила его лесная тишина тайболы.

Раз в году, когда рыбу обозом вывозят с озера, Семен обогревает у себя в избушке людей, узнает новости. Но неожиданное появление Алексея встревожило его.

А Алексею теплая избушка Семена показалась раем. Горячий чай на травах с диким медом быстро отогрел путника, и он тут же за столом уснул — как будто в омут провалился.

Семен устроил гостя на лежанку и лишь утром стал расспрашивать, зачем тот прибыл, какая нужда привела.

Алексей поведал про беды людские, а как услышал за дверью звонкий лай собаки, сказал и о главном.

— Как не выручить, коли успел вовремя, — охотно откликнулся Семен. — Четверо у меня щенков. Троих можешь забрать. Одного не знаю: будет нет от них польза. Ведь моя блудница от волка щенков прижила. Собак-то в тайболе больше нету…

Напарившись березовым веничком в баньке и сутки отдохнув, Алексей собрался в обратный путь. Еще мог бы пожить y Семена, но спешил, чтоб лыжню пургой не занесло: не надо тогда ориентир держать — лыжня сама приведет в деревню.

Еще мерцали в просветах между облаками далекие звезды, когда Алексей, тепло распрощавшись с Семеном, отправился в дорогу. Домой идти всегда веселее. К тому же Алексей хорошо отдохнул и основательно подкрепился. Радовало его и то, что он смог выполнить поручение односельчан: на нартах слышно скулили два щенка, закутанные в медвежью шубу. Третьего Алексей нес за пазухой в малице — для себя наметил. Сучка… Глядишь, к осени зверя погонит.

С самого начала Алексей взял умеренный темп. У него было правило: тише едешь — дальше будешь. Лыжня часто меняла свое направление: то она спускалась с косогора, то поднималась на крутизну или зигзагом бежала вокруг холма.

Но напрасными были старания Алексея обнаружить хоть кого-либо из лесных обитателей. У него было намерение поохотиться на обратном пути и вернуться в село не только со щенками, до и с дичью. Ведь встречались же ему, когда шел вперед, и звери, и птицы, а тут как вымерли разом.

«Никак пургу почуяли?» — смекнул охотник.

Впереди лежало широкое болото, и надо было поскорее проскочить его. Началась низовая метель, и стало ясно, что еще немного, и лыжню совсем заметет.

Алексея охватила тревога: он-то считал, что до февральских вьюг еще недели две, а кажется, заваруха предстоит нешуточная.

Вдали синела спасительная зубчатая полоска леса. «Эх, кабы успеть пересечь болото до большого ненастья!» — молил Бога охотник.

Но налетел сильный порыв ветра с запада, и побежали белыми барашками потоки снежной пыли, как песок в пустыне. Еще порыв — и снежная волна ударила в грудь. А затем со зловещим сухим шелестом закружился белесый вихрь, вздымая ввысь клубы снега.

Снежное облако окутало все кругом, и не стало ни неба, ни земли — только гудящий, леденящий сердце мрак, в котором почти невозможно дышать…

Алексей поставил нарты набок, сел на шкуру оленя, повернутую ворсом кверху, и, склонив голову, закрыл глаза.

Двое суток свирепствовала стихия. Но Алексей, засыпанный снегом, словно медведь в берлоге, не ощущал мороза. Пережидая непогоду, он грыз сухари и тем поддерживал свои силы. Чувствуя за пазухой теплую сырость, радовался, что облюбованная сучка рядом с ним. До щенков в медвежьей шкуре было не добраться. Самого хоть откапывай!

Выбравшись из снежного плена после окончания циклона, Алексей обнаружил — из двух щенков, завернутых в шкуру, один задохнулся. Хорошо, что хоть второй жив остался!

Глава 3

Зимовье

В деревне Алексея ждали с нетерпеньем. По единодушному мнению, кобелька передали охотнику Федоту Ермолину. Сучку, по уговору, Алексей взял себе и назвал ее в честь родных мест Тайболой.

Как с дитем-первенцем, возился охотник со щенком: поил молоком, мыл в корыте, водил на прогулку в лес. Росла сучка довольно быстро. Жоркая, игривая и резвая, она целые дни неутомимо носилась около дома. К осени Тайбола вымахала в крупную собаку с серой густой шерстью и почти черной спиной. Отличалась она и хорошо развитыми костяком и крепкими мускулами. Однако не сбылась надежда Алексея, что она удастся в мать, ладную охотничью собаку. Тайбола походила на волчицу по всем статьям. Вечерами, когда в деревне вздыхала гармоника и слышались поющие голоса, Тайбола подвывала, открывая огромную пасть и показывая крупные белые клыки. Глаза ее при этом светились хищным зеленым огнем. Подходил младший сынишка хозяина Гришутка и успокаивал ее. Другим детям отец запрещал кормить собаку и играть с ней. Заметив, что кто-то из них пытается подкормить Тайболу хлебом или косточкой, разгневанный Алексей грозно кричал:

— Ты мне, сопливый, собаку не порть… Не нужна мне кусочница!

Не раз водил он шуструю молодую сучку в лес натаскивать на зверя и боровую птицу, но возвращался недовольный.

— Не лает она у меня, — жаловался землякам. — Не знаю, прорежется ли у нее голос. Найдет белку — прыгает на дерево как бешеная, царапает когтями кору, визжит, а не облаивает. Напуганная белка уходит от собаки в вершину дерева, и попробуй тут высмотреть ее на огромной лиственнице. Увидишь — так дробь до зверька не долетит. Что же — пулей белку с лиственницы снимать?

И все же хозяин терпеливо продолжал прививать охотничьи навыки своей Тайболе: сутки перед охотой держал голодной, гонял белку по мелкому сосняку, а после выстрела снимал шкурку со зверька и теплую тушку отдавал собаке. Ничего не помогало.

Собака, заметив белку, которая шла верхом, с вершины на вершину, по мелкорослому сосняку, пускалась вдогонку. Не отставая от белки ни на шаг, стлалась по земле с открытой пастью: возможно, надеялась, что, прыгая, с дерева на дерево, белка сорвется и свалится. Но по-прежнему ее не облаивала.

Стоило Тайболе взять след зайца, и также начиналась молчаливая погоня, которая завершалась порой и жестокой расправой над косым. К тому времени, когда подоспевал охотник, зверек оказывался разорванным.

— Волчья кровь в ней кипит, — сокрушался Алексей, — не выйдет из нее охотничьей собаки.

И раздосадованный шел к Павлу Пудовичу.

— Уж не порешить ли ее? Какой прок держать? — спрашивал его.

— Порешить немудрено. Ты, Алексей Геннадьевич, не будь торопким. Ведь молода еще твоя сука — игривая. Наберется ума, остепенится — ладной станет. Не с руки животину жизни лишать, — степенно наставлял его Павел Пудович.

Алексей послушался совета. Решил зиму провести с собакой в лесной избушке, на дальнем угодье. Если помощи от Тайболы не будет, охотиться ловушками. Все ж собака, хоть и тварь бессловесная, а человека понимает, так что веселее охотнику с ней.

Ранней осенью, когда в лесу на борах гриб на грибе растет — хоть косой коси, а по сопочкам и выгаркам, словно яркий ковер, рдеют россыпи спелой брусники, отправился Алексей на зимовье, прихватив с собой Тайболу. Избушка у него была небольшая. Окошечко — можно шапкой закрыть. У противоположной глухой стены — печка, сложенная из камней, которых кругом навалом, особенно на берегу маленькой речки. Сбоку нары на двоих, столик посредине избушки, лавка — все из аккуратно обтесанных бревешек. Над потолком проволока натянута с разными правилками — шкурки сушить. На лосиных рогах — двустволка шестнадцатого калибра и патронташ. В сенях — запас сухих дров, много полочек под мясо, дичь и рыбу. Тут же разные туески, корзинки, топор, лопата, голик березовый пол подметать, старенькая коса-горбуша.

Со дня приезда на угодье Алексей работал, не покладая рук. Обошел, оглядывая, весь участок. На тропках-путиках развесил ветки с гроздьями рябины для рябчиков. Расчистил порхалища под кокорами, вывороченными непогодой корнями деревьев, для крупной боровой птицы: глухарей, тетеревов, да и для рябчиков — все они не упустят возможности попорхаться в чистом песочке. Успел и насолить бочонок белых груздей, и набрать ягод впрок. А затем, взяв старенькую косу и навострив ее бруском, сначала у избушки, а потом и на ближних полянах скосил перестоявшую уже траву и поставил небольшие стожки сена, чтоб подкармливать зимой лосей.

— Сейчас-то все сыты. А вот придет зима — она все подчистит, все подметет, — рассуждал сам с собой Алексей.

После этих приятных хлопот он принялся и за более трудоемкую работу: с помощью топора и пилы-поперечки свалил толстую хонгу — сосновое сухостойное дерево. На другой день пилил и катал смолистые чурки к избушке, благо позволяла погода: было сухо. Чурки укладывал рядами вдоль стены сенника. Здесь, под крышей, их дождик не замочит, снегом не занесет. А расколоть на поленья чурку — мужику минутное дело, особенно зимой на морозе.

Заготовив дрова на зиму, Алексей занялся ремонтом избушки: проконопатил стены, подремонтировал печку.

Тайбола, опустив хвост, ходила за хозяином, принюхиваясь и прислушиваясь к доносившимся из глубины леса незнакомым шорохам и волнующим запахам. Вначале Алексей боялся, как бы она не дала деру в деревню. Однако молодой сучке привольная лесная жизнь пришлась по душе. Собака стала словно другой: так бывает, преображается человек, которому внезапно открылся смысл его жизни.

Еще по дороге на зимовье Тайбола, с рвением распутывая старые следы у нагроможденных мертвых деревьев, неоднократно натыкалась и на свежие следы зверей. Но хозяин сдерживал ее, приговаривая:

— Всему свое время. Придет и время охоты.

Он брал собаку за загривок и уводил со следа. Тайбола уступала хозяину и, повизгивая, шла за ним, время от времени подергивая его за рукав, резвясь.

Только успел Алексей отремонтировать жилье, пошли затяжные, по-осеннему нудные дожди. Но и коротая время в теплой избушке, хозяин ее не оставался без дела. Зная, что осенью рыба плывет с верховий рек и скапливается в глубоких и тихих ямах-вадежках, Алексей притащил от ручья вязанку гибких ивовых прутьев и сплел вершу[1] и емкую корзину для добычи.

Чтобы не мокнуть под дождем, он вечером загрузил в речку ловушку почти у самой избушки, и, уже утром весело уплетал жирную наваристую уху. В первую же ночь в вершу угодил двухкилограммовый хариус. Мужик не поленился принести из лабаза безмен и взвесить рыбину.

Попадались в ловушку и щуки. А когда стало подмораживать и вадежки начали покрываться тонким ледком, пошел налим. Свежая рыба оказалась как нельзя более кстати и для Алексея, и для прожорливой Тайболы.

Но вот выпал долгожданный снежок, стало не до рыбы: не из-за рыбалки мужик томится в одиночестве. Вскоре без собаки охотник выследил два десятка белок, пять куничек добыл маленькими капканчиками, что подвешивал на деревьях, да десяток горностаев попались в ловушки-кулемки.

Охотился Алексей и на глухарей, тетеревов и зайцев. Подстрелил также и матерую лисицу-огневку. Тут Тайбола помогла: выгнала на него рыжую.

Вечером, подкрепившись супом из свежей дичи и попив чаю, охотник садился на лавку и сдирал шкурки со зверьков, добытых за день. Собака, лежа на полу, наблюдала, пуская слюну. Алексей свою помощницу не перекармливал: сытая собака на охоте — лишь помеха. Излишки мяса он замораживал и складывал в сени на чурки: пригодятся для приманки зверьков в капканчики.

Очистив от жира шкурку, Алексей любовался воздушно-нежным мехом, который словно впитал в себя свет звезд и снежных сияний. Опасаясь порвать шкурку, аккуратно напяливал ее на правилко шерсткой внутрь. И лишь, развесив под потолком для просушки все шкурки, добытые за день, и управившись с другими неотложными делами, Алексей укладывался спать.

Ночи в тайге длинные — целая вечность. А бывает и днем из избушки целую неделю не выберешься, если разгуляется пурга.

Воспользовавшись затишьем, Алексей собрался проверить дальние ловушки. Собаку решил с собой не брать: идти предстояло далеко. Он-то на лыжах. А каково собаке бежать по глубокому снегу?

Привязав Тайболу к пробою в косяке, хозяин отрубил ей солидный кусок мяса дикого оленя. Охотник понимал, что во время непогоды многие ловушки замело снегом, поэтому его отсутствие может быть продолжительным.

Вскинув ружье на плечо и надев лыжи, Алексей двинулся в путь не оглядываясь. Тайбола рванулась вслед, но сыромятный ремень осадил ее…

Глава 4

Тайбола лает!

На третьи сутки увешанный зайцами и куропатками возвратился охотник к зимовью. Подходя к избушке, как ни прислушивался, не услышал знакомого радостного повизгивания собаки и, забеспокоившись, прибавил шагу. То, что он увидел, заставило его вздрогнуть: взъерошенная, с рваной раной на брюхе, лежала Тайбола у порога сеней, ее челюсти мертвой хваткой сжимали огромную куцехвостую кошку.

«Рысь?!» — изумился охотник. — Откуда она взялась? Только голод мог вынудить этого редкого и осторожного зверя напасть на собаку.

Освободившись от тяжелых связок с добычей, Алексей бросился к Тайболе, которая судорожно перебирала лапами, но челюстей не разжимала.

Охотник опустился на колени около собаки, пытаясь вырвать из ее пасти рысь, но не тут-то было. Не так просто разжать мертвую хватку Тайболы, клыки которой впились в шею врага.

— Отдай! Отдай, Тайбола, рысь хозяину! Отдай, моя умница! Мертва твоя обидчица, ты уже придушила ее, — терпеливо и ласково уговаривал Алексей собаку, поглаживая ее по голове. И только почувствовав уверенную руку хозяина, собака выпустила свою жертву.

«Вот она, волчья хватка — не подвела», — Алексей осторожно взял на руки отяжелевшую собаку и занес ее в избушку. Трое суток не отходил он от Тайболы. Поил ее жирным бульоном, отварами трав, смазывал медвежьим жиром рану. На четвертые сутки собака приподнялась и потянулась к двери. А выйдя из избушки, побежала, но упала.

— Не спеши, дурочка, еще набегаешься. Жизнь твоя охотничья только начинается, — успокоил ее хозяин.

Он теперь отчетливо представлял все, что произошло в его отсутствие. Голодную рысь привлек к избушке запах крови. Вероятно, долго сидела она на дереве, потом, перескочив на крышу, всю ночь лежала там, наблюдая за собакой, отчего образовалась ямка в снегу. А под утро, не выдержав голода, хищница прыгнула на оленину, но Тайбола не отдала хозяйские припасы. Рана у нее постепенно зажила, и собака еще больше привязалась к хозяину. И когда перед тем, как отправиться с заимки домой, Алексей пошел снять ловушки, чтобы живность зазря не погибала весною и летом, он взял с собой Тайболу.

Она бежала сзади, но вдруг сорвалась и размашистым карьером пронеслась мимо. Помчалась вверх по склону сопки и вскоре залаяла отрывисто, яростно и призывно. Алексей впервые услышал ее голос — звонкий, азартный.

Тайбола лает! Это наполнило радостью и гордостью сердце охотника. Он рванулся на зов собаки, а та со злобным азартом гнала на него небольшого медведя: то ли это шатун был, то ли талые воды рано подняли его из берлоги.

При виде хозяина собака подскочила к медведю, вцепилась в гачи — длинную шерсть на звериных ягодицах — и стала рвать их, захлебываясь яростью. Мишка крутился волчком, спасаясь от укусов и стараясь поймать наседавшую Тайболу, но та ловко и проворно увертывалась.

Не хотел убивать тощего медведя охотник, но и опасался отпустить зверя: можно притупить охотничью страсть собаки. Ему, охотнику-промысловику, как дважды два ясно: в помощниках ему надо иметь медвежатницу, а у топтыгина, видно, судьба такая. Колыхнулись к плечу вороненые стволы, грохнул выстрел, и в тот же миг взвился в прыжке и тут же рухнул на землю оплошавший медведь: отвлеченный собакой, он не заметил вовремя целившегося охотника.

Убедившись в смерти врага, Тайбола взвигнула, даже восторженно взвыла, что случалось с нею очень редко, и начала носиться от медведя к хозяину. И все норовила вскинуться на грудь Алексея и лизнуть его в лицо.

Он освежевал тушу медведя и большую часть мяса, подсолив и завернув в шкуру, погрузил на нарты. А остатки пустил на подкормку пушных зверьков и грызунов: горностаев, куниц, лисиц и мышей. По весне все они ищут пищу. Найдут — останутся кормиться. А за брачными весенними играми, глядишь, и окот. И уж осенью угодье будет богато пушным зверем.

Возвращаясь с зимовья с тяжело нагруженными нартами, Алексей любовно посматривал на бежавшую впереди собаку. Прав оказался старец Павел Пудович: пошла Тайбола за зверем, теперь на охоте не подведет. А что белку и тетеру не облаивает — знать, природой не дано.

Глава 5

Поединок

За пушнину охотник получил у заготовителя два мешка ржаной и мешок пшеничной муки, да еще и деньги немалые, даже карман оттопырился. Алексей был на седьмом небе от радости. Всей семье привез обновки. Щедро угостил конфетами и деревенских ребятишек на улице. Вспомнил их отцов, не вернувшихся с войны, своих друзей-погодков.

Радостью засветились глаза Лукерьи при виде белой муки: теперь вся семья сыта, хоть каждый день блинчики пеки.

Довольный хозяин важно прохаживался по двору, зорко поглядывая, нет ли какой работы, не отстала ли где в заборе доска. Если замечал непорядок, кричал старшему сыну: «Петька, молоток, гвозди!». Но стоило появиться собаке — Алексей прекращал работу, ласково трепал Тайболу по загривку:

— Заживем с тобой, кормилица наша! Свое счастье принес я от Семена.

Шло время. На Петров день по совету стариков мужики деревни решили на лодках подняться вверх по течению многоводной реки и закупить собак в верховье Мезени: прослышали, что у охотников коми добрые собаки. Сам Алексей не поехал — не досуг, но приобрести еще одну собаку был не прочь. «Зверь зверем, а птица — тоже не лишнее мясо, — размышлял охотник. — К тому же коли Тайбола с другой собакой поведется, может, и научится белку и тетеру облаивать».

Поездка сельчан оказалась удачной: привезли на лодках двенадцать взрослых лаек. И теперь у Алексея появилась еще одна помощница — собака рыжей масти, с хвостом колечком, по кличке Сильва. Она отлично шла за белкой и боровой птицей, плавала за подстреленной уткой, но в охоте за крупным зверем не могла равняться с Тайболой.

Первое время охотник водил на охоту обеих собак вместе, но вскоре убедился — мало от этого толку. Сильва, подняв птицу на крыло, быстро находила дерево, куда та села, и, густо лая, приглашала хозяина: иди стреляй же, пока сидит птица. Но подбегала Тайбола и, прыгнув разок-другой на ствол дерева, вспугивала тетеру. Обиженная Сильва умолкала, давая понять охотнику, что подкрадываться незачем — птица улетела далеко.

Случалось, что Сильва, подняв с лежки зайца, с лаем гнала его. А Тайбола в это время, затаившись и следя за гоном, лежала, притаившись, в кустах. Однако стоило русаку приблизиться к ней, как она срывалась с места и в несколько прыжков оказывалась рядом. Насмерть перепуганный заяц, отскакивая в сторону, бежал сломя голову в обратном направлении, как раз на охотника, и замертво падал от меткого выстрела. Но иной раз добыча ускользала. По крови на морде Тайболы Алексей догадывался, кто перехватил косого, но не взыскивал строго: собака смотрела так виновато и повиливала хвостом, словно прося прощения.

Когда же охотник ласково гладил отличившуюся Сильву, Тайбола сердилась, показывая сверкающие клыки, и злобно ворчала.

— Не взлюбила новенькую моя серая, — жаловался Алексей Павлу Пудовичу. — А ведь обе охотничьи. На зверя, особливо на медведя и лося, собаки лучше Тайболы нет. За глухарями и белкой Сильва ладна.

— У твоей Тайболы нрав волчий, коли она от волка. Вот и, смекаю я, ревнует она тебя к лайке-то. Не дивись. Бывает такое у зверей. У них ведь тоже душа есть, только сказать они ничего не могут. Лучше собак в лес по одной брать, — посоветовал старец.

На следующий день Алексей отправился в лес только с Сильвой, благо стоял конец августа и охота на уток и боровую дичь была разрешена.

За деревней, за самыми гумнами, плотной стеной стоял смешанный лес. Наслаждаясь утренней свежестью, охотник не спеша шел по нему, когда где-то невдалеке залаяла Сильва.

«Никак, уже выводок глухариный подняла, — подумал Алексей, вставляя патрон с дробью в ствол ружья. — Глухарька убьешь, а другие из выводка шеями крутят и с верхушки дерева разглядывают собаку: они и в толк не возьмут, что это она там надрывается. Хоть и крупные птицы, да как дети малые — глупы. Попадись они моему соседу Степану — он их всех живо перестрелял бы, для него — лишь бы на его век таежных богатств достало, а после хоть трава не расти».

Неожиданно чуткий слух охотника уловил появившийся в голосе собаки страх. Лай перешел в рычание, затем в визг, который стал удаляться. «Домой в деревню помчалась, дуреха, — понял Алексей. Какого ж беса она там напугалась? Лося или оленя не видывала раньше, что ли?».

Поправляя висевшее вниз стволом ружье, он скользнул взглядом по сырой болотине: каждая кочка сплошь усыпана крупной и сочной черникой. Ягод по краю болота оказалось столько, что ступить некуда.

«Вот сколь уродилось, и от деревни — рукой подать. Надо привести ребятишек, пусть наедятся вволю», — порадовался за них Алексей. Он и впрямь намеревался было сходить в деревню за детьми, раз сорвалась охота, но тяжелое шлепанье по болотине заставило охотника обернуться.

Из-за лохматой ели выбежал огромный бурый медведь. «Ишь ты, и топтыгин спешит на ягодное место, — мелькнуло в голове. — Не спеши, голубчик, опоздал, я уже облюбовал эту болотину раньше тебя. И без твоей помощи соберем все до ягодки».

Вообще-то увидеть в лесу медведя мудрено: рядом будет из кустов за тобой наблюдать, а себя не выдаст. Охотник в этом убедился на своем и чужом опыте. Медведь решительно избегает человека и, если сталкивается с ним при случайных обстоятельствах, первый пугается и убегает.

Алексей вырос в семье потомственного промысловика, с детства постиг законы и тайны тайги и всего в ней сущего. И повадки медведя, как и всех здешних зверей, птиц и прочих обитателей, ему ведомы не понаслышке. Расчетливый охотник понимал: нет резону убивать топтыгина сейчас. Зверь из этих мест далеко не уйдет: не зря жирует вблизи деревни. И его добротная шкура и жирное мясо достанутся глубокой осенью охотнику в наилучшем виде.

Чтобы вспугнуть медведя, Алексей закричал во всю глотку:

— Куда бежишь, обжора? Что тебе ягод в лесах не нашлось? Пошел прочь от деревни!

С этими словами охотник выстрелил вверх, чтобы испугать малоприятного соседа-ягодника. А для большей громкости выстрела заряд дроби направил вдоль стройной мачтовой сосны, вершиной уходящей в небо.

Дробь с шипением ободрала кору, с вершины попадали отстреленные сосновые ветки. Но тут произошло неожиданное. Обычно в это время медведь бывает сытым и миролюбивым и при встрече с охотником дает деру, со страха устилая путь калом. Однако этот медведь на удивление оказался неробкого десятка. Еще не успел рассеяться пороховой дым, как раздался могучий рев и, оттолкнувшись задними лапами, зверь стремительно бросился на человека, с невероятной скоростью преодолев расстояние, отделявшее его от Алексея.

Не ожидавший нападения мужик было опешил. Однако когда перед глазами мелькнули черные когти и зубастая с клочьями пены пасть, Алексей в упор выстрелил. Но медведь не ослабил натиска…

В липком поту очнулся охотник, чувствуя, что кто-то тянет его за рукав, пытаясь повернуть лицом вверх. От острой боли в плече он застонал.

Но каково же было его удивление, когда Алексей увидел рядом с собой Тайболу. Шерсть на ней дыбилась, но в глазах светилась покорность и преданность.

Падая под натиском медведя, охотник успел выхватить нож. Но это вряд ли спасло бы его, если бы не подоспела Тайбола. Это она впилась зубами в заднюю лапу топтыгина, когда тот повалил хозяина, и храбро наседала на разъяренного зверя, пока тот не затих.

Ну не чудо ли?! Как могла Тайбола почуять опасность, угрожающую хозяину, сорваться с привязи и поспеть в последний момент?

— Тайбола, голубушка, да как же ты здесь очутилась-то? Бог тебя послал, что ли? — с трудом ворочая языком, спрашивал Алексей.

Собака смотрела ему в глаза, как бы говоря: «Все обошлось хозяин». Она не бегала кругами от радости, что победила зверя, не скакала на грудь охотнику, как обычно.

Собравшись с силами и превозмогая боль, Алексей сел и, отодвинувшись на всякий случай от медведя, оглядел его. Таких крупных он еще не встречал. Но вся спина зверя была изодрана в клочья — собака потрудилась изрядно.

На боку у Тайболы также был вырван клок шкуры с мясом: видать, зацепил ее когтем мишка. Обычно она не нападала на зверя спереди, как это делают излишне азартные собаки, а, чувствуя меру опасности, на рожон не лезла. Но в этот раз Тайбола пренебрегла осторожностью. Ведь ее хозяину грозила беда!

Алексея лихорадило, кружилась голова. Ноги вдруг сделались непослушными, ватными. С трудом поднявшись и ухватив обрывок поводка на собаке, охотник, словно пьяный, шатаясь, побрел домой. Еле дотащился до деревни, хотя и недалек путь.

Дома Алексея ждала еще одна беда. Его тетушка Ксения, шестидесятилетняя старушка, ушла за черникой к не вернулась из лесу. «Может, заплутала, — тешили себя надеждой родственники. — Небось, закружившись, сидит где-нибудь у костра и ждет помощи. Такое со старыми людьми нередко случается».

Промыв на плече рану теплой водой и смазав ее медвежьим жиром, Алексей, малость оклемавшись, повел родственников с собаками в лес искать тетушку. Раненную Тайболу решил с собой не брать, и она, оставленная хозяином, с остервенением грызла сыромятный поводок, державший ее на привязи.

Сильва попыталась ящерицей прошмыгнуть мимо соперницы. Но та рванулась к ней с такой силой, что поводок лопнул.

Сходу опрокинув Сильву, Тайбола подмяла ее под себя и вцепилась клыками в глотку лайки. Та забилась в предсмертных судорогах и затихла. Тайбола же, оказавшись свободной, бросилась в лес.

Безжизненное тело старушки нашли неподалеку от места поединка охотника с медведем. Она тоже стала жертвой зверя.

Почему сытый зверь бросился на людей? Это стало понятно, когда освежевали медведя. Снимая шкуру, кум указал Алексею на вторую рану с запекшейся кровью.

«В груди рана от моей пули, а фабричная пуля чья?» — размышлял охотник. Вечером пошел по избам, выспрашивая, не стрелял ли кто из деревенских охотников в зверя. Но всюду слышал один ответ — медведя и в глаза не видели, не то что стрелять.

Разгадка была найдена много дней спустя, когда перед открытием осенней охоты на пушного зверя Алексей ездил в райцентр отовариваться провиантом на зиму. Заключив договор с охотконторой, обратно в деревню он ехал на самоходной барже. И наблюдал, как парень из команды стрелял по уткам, во множестве летавшим над рекой.

Когда после выстрела из пролетавшей мимо большой утиной стаи упало на воду две кряквы, баржа застопорила ход. Парень в тельняшке отвязал конец веревки и прыгнул в лодку подбирать дичь. Выловя уток, матрос с тушками крякв поднялся на борт судна и нос к носу столкнулся с Алексеем.

— Ну что, добытчик, кормишь утятиной команду? — остановил охотник парня.

— Утки — это пустяк… Пришлось летом на плаву дикого оленя застрелить, — похвалился тот. — Вот это рога! Сейчас дома в прихожей вместо вешалки висят. Красота! Да и мясцо-то до чего вкусное было! А недели три — четыре назад я еще в здоровенного топтыгина стрелял, да ушла моя шкура.

— Ну ты, малый, и заливать горазд, — остановил его Алексей, почувствовав, однако, как у него екнуло в груди. — Неужто, парень, топтыгин-то зайцем на твоей барже ехал?..

— Так ты мне не веришь? Коли так, можешь у капитана спросить. Медведь около берега в воде бродил вон на том плесе. А я, прицелившись хорошенько, выстрелил и, видимо, попал в него. Мишка как рявкнет и подпрыгнет — только брызги полетели, а потом бегом по круче и скрылся в лесу. Не успел я даже ружье перезарядить…

— Вот тебя-то, губошлепа, я и искал! — не стерпел Алексей. — Научу, молокосос, закон тайги соблюдать! Не можешь убить наверняка — не стреляй! Не обижай зверя!

Он схватил незадачливого охотника за грудки и неизвестно, чем бы дело кончилось — так Алексей разошелся, но вмешалась команда.

Глава 6

Погоня

Алексей заключил с охотконторой договор отстрелять лосей в счет плана. Еще снегу нет, а обленившиеся сохатые жиреют, поедая на лугах сено, заготовленное колхозниками с таким трудом за короткое дождливое лето. А что будет зимой? Великаны легко перепрыгивают через изгороди или, наваливаясь грудью, ломают жерди и поедают тонны душистого сена из зародов. Для руководства колхоза стало ясно: опять до весны не хватит кормов и придется домашний скот кормить хвоей. Поэтому и пошло на вынужденный отстрел лосей.

Алексей обрадовался, что не надо на зиму от семьи далеко уходить. А помощница у него теперь была опытная.

Тайбола хорошо понимала, чего от нее хочет хозяин, и, взяв след лося, гнала зверя, а настигнув, наседала на него, отрезая пути к бегству. Собака ловко увертывалась от страшных рогов и не давала добыче ускользнуть, пока Алексей незаметно подходил и, улучив момент, ловил на мушку левый бок зверя. Тогда раздавался меткий выстрел, поражающий сохатого прямо в сердце.

Мясо забитых лосей шло в магазины лесозаготовителей, шкуры — в охотконтору, а ливер, голову и ноги разрешалось брать охотнику. Так что еды семье хватало.

Алексей охотился и на пушную живность, ставил капканы, ловил птицу в силки. Не одну ненастную ночь коротали они с собакой в лесу, выслеживая куницу или сохатого. Тайбола окрепла, стала сильной и бесстрашной. Она могла переплыть взбесившуюся в паводок реку, спокойно пережидала сумасшедшую грозу под валежиной. А летом, когда сельчане тушили лесной пожар, Тайбола в поисках Алексея проскочила полосу низового огня и нашла его.

Устраиваясь у костра на мягком лапнике, охотник наливал в кружку горячего чая из котелка и, давая ему немного остыть, кормил в это время собаку. И всегда разговаривал с Тайболой, уверенный в том, что она понимает каждое его слово.

Погибшую лайку Алексей вспоминал все реже и без сожаления: Сильва покинула его в опасности. Тайбола же всегда была рядом, всегда оберегала покой хозяина. Она чутко дремала в устроенной в стороне от костра ямке, коротким взлаем давая знать Алексею о приближении человека. А когда вблизи появлялся медведь, росомаха или другой крупный зверь, шерсть на загривке и хребте Тайболы дыбилась и слышалось ее негромкое рычание. Не обнаруживая ни страха, ни растерянности, собака изготовлялась к схватке. Но такое случалось нечасто. Лесные обитатели избегают встреч с человеком, а, почуяв опасность, спешат убраться подальше.

Вместе с Тайболой Алексей проводил в лесу большую часть времени. А домашними делами заправляла его жена.

В один из зимних дней Лукерья предложила Гришутке:

— А что, Гриша? Раз уроки сегодня рано закончились, может, съездишь за мукой на мельницу? За колхозной мукой для фермы еще не скоро поедут, а мне надо скотину кормить. Думаю, наш ячмень уже смолол дедушка Кондрат.

— Поеду, мамка, поеду на мельницу! — весело закричал сынишка. — Запрягай Рыжка, я еще за Виталиком сбегаю. Он со мной съездит! — засуетился, обалдев от радости, парнишка.

— Пусть только отпросится, — предупредила мать.

Ей нравилась привязанность Гришутки к животным. Летом Гриша пас на подгорьях колхозных телят, зимой, выполнив домашнее задание, бежал на конюшню. Там помогал конюху Матвею чистить лошадей и раздавать сено животным. Больше всех внимания уделял старому мерину Рыжку, подкармливая его то корочкой хлебушка, то кусочком сахара или щепоткой соли. Мать понимала, что самостоятельная поездка на Рыжке до мельницы — праздник для сына.

Колхозная водяная мельница находилась в шести километрах от деревни, на ручье Домашнем. Ребята доехали туда без приключений. Конь у них был смирный и всепонимающий. Не один десяток ребятишек выучился кататься на его широкой, мягкой спине.

Мельник Кондрат, еще крепкий старик с запорошенной мукой бородой, обрадовался приезду ребят.

— А ну быстрей в избу! Замерзли, небось, пострелята, — заботливо встретил он гостей. Сам распряг коня и задал ему сена, укрыв спину разгоряченной лошади двумя пустыми мешками.

Зимний день — с варежку. Надо было спешить, и Кондрат не терял времени даром. Но пока туда-сюда, начало смеркаться. Отправляя ребят с мукой в обратный путь, дед вручил им в подарок мерзлые тушки двух куропаток, добытых в силки, и застрелянного зайца-беляка.

В последний раз в единственном окне избушки мельника мигнул свет коптилки, который тут же заслонили деревья.

Неторопливо падал снег. В безбрежной тишине было слышно, как поет полоз саней, и как над вершинами деревьев пошаливает, разминаясь, ветер-верховик.

Днем ехать было веселее, а сейчас потемневший, затаившийся лес вселял страх. Съежившись, Гришутка и Виталик молчали, втянув головы поглубже в капюшоны малиц.

Уже показался красно-желтый диск луны и стал медленно подниматься над горизонтом. Ритмично покачивая дугой, мерин трусил рысцой. Ему было легко и свободно сытому бежать по накатанной санной дороге.

Но вот внезапно конь отпрянул с дороги в сугроб, сани-розвальни накренились набок, и сонные мальчуганы вывалились в снег. Заметив это, старый мерин тут же остановился, виновато кося глазом на барахтавшихся в снегу ребятишек и шлепая большими мягкими губами, будто что-то говорил в оправдание.

Путаясь в большой малице матери, Виталик с трудом забрался в сани и шепотом спросил:

— Медведь или волк?

А вокруг них, шумно хлопая тугими крыльями, вылетали из снега крупные черные птицы. «Фырр! Фырр! Фырр!» — слышалось со всех сторон в темноте ночи.

— Да это же косачи! — радостно воскликнул Гришутка. — Смотри, какая большущая стая! Эх, Виталик, и чудо же ты, охотник! Разве не знаешь — тетерева и глухари от мороза на ночь в снег забираются спать. — Заскочив в сани ближе к передку, он взял в руки вожжи. — Но, Рыжко! Жми давай да больше не шали, деревня близко! — хлопнул вожжой по крупу коня.

Мерин оживился, перешел на крупную рысь. Вскоре выехали из темно-елового суземья, дорога теперь шла сосновым бором.

Сидя на мешках с мукой, ребята любовались сказочно-причудливыми тенями деревьев и сполохами, играющими в небе всеми цветами красок. Сна как не бывало. Теперь Гришутка и Виталик смеялись над трусливым Рыжком, который испугался взлетающих тетеревов.

Но вдруг из глубины леса, словно из-под земли, раздался глухой протяжный вой. По шкуре коня прошла дрожь, и он, всхпапнув, ускорил бег.

Дорога петляла между высокими соснами.

— Ты слышал, Гришутка? Уж не волк ли? — опять шепотом спросил Виталик, боясь пошевелиться в розвальнях.

Гришутка, хотя тоже встревожился, попытался, как старший, успокоить приятеля:

— Ты что, Виталик, совсем сдурел от страха? Каркаешь, как ворон. Откуда волкам-то взяться, когда в деревне охотников полно? Отец лосей и тех стреляет у черта на куличках!..

Но теперь вой раздался уже с двух сторон одновременно.

— Волки!..

Мальчишки на миг растерялись. Потом Гришутка стал гнать коня, понимая, что спасение зависит только от быстрой езды.

— Ну, пошел, пошел! — хлопал он вожжами по холке копя. — Перестань плакать, как девчонка! — сердито толкнул в бок Виталика, но и у самого сердце словно хотело выпрыгнуть наружу.

Старый мерин перешел в галоп и, выбивая копытами ошметки смерзшегося снега, помчался, подбрасывая розвальни на ухабах. Его бока и спина покрылись испариной, так что хлопьями падала пена.

Ребята повернулись назад, чтобы сберечь глаза от летящих из-под копыт, обледеневших снежных комков. И тут увидели, как с лесной опушки на дорогу выскакивают темные шарики с поблескивающими зелеными точками. «Так вот они какие, волки…».

Преследователи стали нагонять подводу. При лунном свете было хорошо видно, как, приближаясь, волки превращались из мелких темных шариков в крупных светло-серых зверей. Первыми стлались над дорогой два крупных волка, а на некотором расстоянии от них неслась вся клыкастая хищная стая.

Гришутка, чтоб отвлечь внимание волков, одну за другой швырнул куропаток. Вожак на лету схватил птичью тушку. Из-за другой началась возня в стае. Но через несколько минут волки уже снова догоняли сани. Вот-вот заскочат в розвальни.

— Виталя! Чего смотришь? Бросай зайца!

Виталик вместе с рукавицей вытолкнул из саней тушку зайца, и в стае опять началась грызня-дележ добычи.

До деревни оставалось не более километра, когда, разделавшись с зайцем, волки снова бросились в погоню. И в то же время Виталик увидел — со стороны деревенского кладбища наперерез бросился еще один крупный волчище. Там, где дорога круто сворачивает вправо, он, несомненно, отрежет их от деревни. И минута-другая — вцепится в горло коня.

Гришутка тоже увидел мчавшегося навстречу волка. И ребята уткнулись от страха лицом в сено — будь что будет. В этот момент Гришутка словно увидел лицо провожающей матери — милое, доброе и родное, вспомнились ее теплые ласковые руки.

Но странное дело, появившийся неожиданно волк пропустил сани и набросился на своих сородичей. Началась свалка.

И тут вдруг до сознания Гришутки дошло: «Ведь это же Тайбола! Отец с охоты пришел! Его собака! Точно она! Оттого и мерин Рыжко не свернул с дороги, когда она мимо пробегала».

— Тайбола! Тайбола! — стали звать ребята, но голоса их потонули в заснеженном поле.

То ли волки насытились, разорвав собаку, то ли устрашились освещенной деревни, — благо сельпо обеспечило жителей керосином, — но волчья стая отстала. Это и спасло ребят.

Взмыленный Рыжко галопом вбежал в деревню. Но, добравшись до двери конюшни, старый конь захрапел и рухнул замертво на землю, сломав своей тяжестью оглоблю.

Вскоре от плачущих ребят родители узнали о нападении волков. Узнали и про гибель храброй Тайболы, набросившейся на волчью стаю.

Глава 7

Новость

Алексей тяжело переживал потерю Тайболы. Он поклялся перед сельчанами истребить волчью стаю и рьяно взялся за дело.

Сняв шкуру с павшего коня, тушу отвез утром в лес, наставив вокруг мяса капканы. В первую же ночь попали волчонок и волк. Но во вторую волки приваду не тронули, обошли стороной.

Охотник отнес куски мяса на новое место, и опять добыча — матерая волчица и волк.

— Изведу ваше серое племя, — торжествовал охотник.

Но поспешил Алексей радоваться: в следующие ночи — как отрезало: волки на приманку больше не шли. Неделю провозился впустую, переставляя капканы на волчьих тропах.

«Раз привада не тронута и волчья тропа снегом заметена, значит, всех добыл или ушли звери из наших мест, — рассудил Алексей. — Сниму капканы — чего зря валандаться!».

Вот уже с неделю он в лес глаз не кажет. Сидит дома, поглядывает на снимок в районной газете, где он вместе с Тайболой, и горюет о пропавшей собаке. Без нее какая охота?

А как все шло хорошо… Каждый сданный Алексеем лось приносил в бюджет семьи шестьсот-семьсот рублей. К тому же ливером охотник снабжал не только семью, и родственникам перепадало. Да и многим бедным семьям Алексей помогал. А что он сейчас без помощницы Тайболы? Охотничье счастье его, видать, корова языком слизнула.

Настроение у Алексея — хуже некуда. А тут еще жена масла в огонь подливает:

— Ребятишек наплодил полную избу — так они пить, есть просят. Ты же из-за собаки совсем голову потерял. Живут люди и без охоты, и собака им не нужна.

Алексей соглашался с доводами жены. Кроме охотничьего промысла, к которому прикипел с детства, он никакого труда не боялся: занимался ловом рыбы, мог рубить и сплавлять лес, пахать и обрабатывать землю, плести короба и корзины, шить из бересты туеса и кузова. В молодости плел и лапти. На каждого члена семьи по две пары: одна — на выход, другая — для работы. Вкусная у него получается и соленая капуста. Объедение зимой и заготовленная им в собственном соку морошка из бочек и соленые грузди. Но это делает почти каждый деревенский мужик. «А вот куда на работу податься, чтоб и заработок был?..». — размышлял Алексей.

В это время, как раз кстати, лесопункт попросил у колхоза помощь, и Алексей, обрадовавшись случаю, вместе с несколькими колхозниками отправился туда на работу, передав лицензию на отстрел лося другому охотнику с собакой.

Из-за малого осеннего паводка плот в несколько тысяч кубометров пиловочной древесины не смогли сплавить, и она оказалась замороженной в реке в десяти километрах ниже деревни. Чтобы древесину не унесло весной вместе со льдом в Белое море, надо было бревна выколоть ломами изо льда и поднять выше на берег. Это и поручили сделать колхозникам, так как кадровые рабочие лесопункта были заняты выполнением плана заготовки леса.

Алексей, стосковавшись по физической работе, до седьмого пота разгружал подъезжающие возы — сани с подсанками, нагруженные круглым лесом, и по покатам доставлял тяжелые обледеневшие бревна в штабеля. Так трудилась и вся бригада, считая, что им подфартило: вместо дутых трудодней — палочек в ведомостях у колхозного счетовода, они получат заработанные рубли. И чем быстрее выполнят работу, тем лучше: получат «прогрессивку» вдобавок. А весной просохшие бревна они вновь спустят на воду, сплотят, и пароход поведет плот вниз по Мезени до лесозавода в поселке Каменка.

Как-то к задорно работающим мужикам подъехал возчик почты Степан, поджарый и высокий, за что и прозвали его столбом телефонным.

— В деревню волки заходили, — выпалил сходу. — У конюха Матвея Лапка унесли. Надули нас волки, затаились, разбойники. Но ничего! — Подбоченясь, он погладил ложе блестевшего лаком нового ружья, висевшего у него на плече и хвастливо добавил: — Если встречу, буду стрелять и в Тайболу.

— В какую еще Тайболу? — вздрогнул стоявший рядом Алексей.

— В твою! — вскипел Степан. — Всенепонимающим притворяешься, дитем малым!

— Ты, сосед, плети да не заплетайся, говори да не заговаривайся и мою собаку не тронь! Не вороши душу! Богом тебя прошу! Она детей собой оборонила. И как у тебя язык-то повернулся такое ляпнуть?

Но Степан разошелся — не унять:

— Матвей-то нос к носу с твоей волчицей столкнулся.

— Что?! Что ты сказал, пустая твоя голова?!.. Повтори-ка еще! Не понял я! Со слухом тяжело у меня стало! — разозлился охотник и поднес к носу возчика тяжелый, с кувалду, кулак.

Степан испуганно заморгал и прикусил длинный язык.

— Подожди, Алексей, пужать, лучше послушай!

— Пусть расскажет все по порядку, — наперебой загомонили ошеломленные новостью сельчане.

Алексей не мог и не хотел верить бредням: хотя Тайбола хитра, умна, сильна — этого у нее не отнимешь, но шансов выжить у нее не было. Где же ей одной со стаей справиться!..

Степан, со слов Матвея, рассказал, что тот ночью пошел на конюшню задать лошадям сена и услышал, как недобро гавкнула его собака, постоянно сопровождавшая до конюшни хозяина. Почувствовав неладное, Матвей с вилами в руках выскочил в сенник и тут увидел Тайболу. Собака, признав знакомого мужика, всем своим поведением, только что не словами, позвала его из конюшни на улицу. Тот вышел и глазам своим не поверил: его Лапка тащит матерый волк, а сзади другой волк поменьше бежит. Кобель лапами шевелит: должно быть, жив еще.

Матвей ошалело закричал:

— Тайбола! Усь! Усь! Усь! Да кусай же их, тварей!

Собака кинулась вдогонку за волками, но серые разбойники не обратили на нее никакого внимания. Более того, нагнав волка с ношей, она лизнула его в морду и, будто подсобляя, побежала рядом.

Матвей со злостью воткнул вилы в снег и снова окликнул Тайболу. Волки в это время пересекали картофельное поле: вот-вот пропадут из виду в сосновом перелеске. Но Тайбола, услышав свою кличку, оглянулась. Два зеленых глаза обдали конюха холодом: словно на него на морозе выплеснули ушат ледяной воды.

Все произошло так быстро, что мужик не сразу вспомнил про ружье, хранившееся в клети. Но теперь с возгласом: «Волки!!!» — Матвей схватил его, а также накануне купленную пачку фабричных патронов с картечью и открыл в сторону леса такую пальбу, что переполошил всю сонную деревню.

Но, как говорится, после драки кулаками не машут: от волков-то один след остался.

Выслушав все это, Алексей криво усмехнулся в лицо Степану.

— Волки Лапка утащили — верю, убедительно рассказано. Да и пес у Матвея был больно мягкий да жирный, не хуже теленка-молочника. То, что не одну собаку сожрали волки у охотников, — факт. А вот насчет того, что и Тайболу мою в стае волков Матвей встретил, — это ему со страху померещилось. Надо мне будет спросить у него, сколько ковшиков бражки в тот вечер он хряпнул. Все доказывал — не варит бражку. То-то и видно…

Мужики захохотали, расходясь по катищу.

— Чтоб вам, неверящим, животы поразорвало от смеха! — разозлился Степан. — А ну вас к дьяволу! Только время потерял. — Раздосадованный возчик вскочил в сани-кресла и огрел лошадь ременкой.

Но как бы то ни было, а новость, сообщенная Степаном, заронила сомнение в душу Алексея: «Неужели жива моя собака и с волками якшается?».

Не заспорилась и работа: Алексей встанет вдруг как вкопанный и стоит в задумчивости, опершись на обледеневший анчпуг. Бригадир Василий Никитич Гольчиков по-свойски предложил:

— Иди, Алексей Геннадьевич, не мучайся. Проверь все сам, чтоб не думалось. Ты, охотник, нам помог, спасибо. Выяснишь все — приходи снова. Работы хватит. Правильно, мужики, я говорю? — обратился бригадир к работающим.

— Пусть собаку свою у волков отберет, а бревна-то уж мы изо льда выколем и в гору перевезем! — поддержали они.

Глава 8

Встреча с Тайболой

Домой идти Алексей решил на лыжах лесом: и путь короче, и есть надежда увидеть волчьи следы. Погода прояснилась, и дремавший во время снегопада лес ожил. Вернее, ожили его обитатели — птицы и звери. С дерева на дерево перелетали стайки синичек, свистели красногрудые снегири, слышался дробный стук дятла. А на снегу виднелись следки горностая, была проторена заячья тропка.

Вот и белая шубка зайца мелькнула впереди. Косой, поднятый с лежки, лениво выбежал неподалеку — на верный выстрел. Алексей автоматически вскинул ружье, прицелился, но сдержался — не выстрелил: не хотелось обнаруживать себя раньше времени.

«Кар! Кар! Кар!» — раздалось над головой, и черная тень проплыла над ним. На макушку ели села серая лесная ворона и, любопытствуя, наклонила голову в сторону охотника.

«Кру! Кру! Кру!» — ответил вороне ворон. И круг за кругом закружил в выси. Алексей никогда не был суеверным, и все-таки неприятно, когда имеешь дело с вороной. Ворона — верный признак несчастья. Она — спутница кровавых драм… У нее, голодной, всегда дурные намерения. «Да и я ей нужен мертвый, чтоб выклевать мои глаза… Господи, и откуда у меня такие дурацкие мысли?» — удивился Алексей.

А ворона продолжала кружить над ним. «Кар! Кар! Кар!» — вещала во все горло.

— И какого черта тебе от меня надо? Живой я и умирать не собираюсь! Вот привязалась! — не выдержал охотник. — И до чего голос у тебя противный. Вот я тебя, заразу!

Алексей рванул с плеча ружье, но стрелять было не в кого: ворона исчезла в ельнике, словно ее и не было. Не слышно стало и ворона.

Уже начало темнеть. Дни на севере в это время года короткие. А до деревни еще неблизко. Хорошо, что под ноги попала твердая лыжня: какой-то охотник проторил ее.

Лыжня охватывала косогор и Пологим скатом спускалась в лощину, уходя в густой ельник. «А дома-то самоварчик на столе пыхтит, чай с парным молочком попивает Лукерья и не знает, что муженек к чаю спешит», — подумал Алексей и ускорил шаг.

На крутом вираже он, чтобы не упасть, напружинился и раздвинул ноги пошире. Однако скорость нарастала так, что дух захватывало и ветер свистел в ушах, а ветки больно секли лицо.

Тупой удар о дерево коленом, и Алексей, перекувырнувшись, тетерой, вперед головой, впорхнул в сугроб. Отряхиваясь от снега, сгоряча ничего не почувствовал. Но попробовал встать и не смог: такая сильная боль в колене. Со страхом подумалось: «Что, если ногу сломал?».

А колено горело огнем, нарастал отек. Осторожно ощупав болезненное место, Алексей понял — перелом. Сцепив зубы, разрезал ножом ватную брючину и положил на оголенное колено горсть снега.

Холод, пощипывая кожу, приятно снимал боль. Только теперь Алексей почувствовал — шапки-то на голове нет. И нигде поблизости не видно.

Тоскливо стало на душе, и злость на себя взяла: зачем на ночь глядя через буреломы и дебри потащился, а не санной дорогой, как все люди ходят? Следы волков ему захотелось быстрее увидеть. Да мало ли что взбредет пьяному конюху в голову! Здесь во всяком случае волками и не пахнет. Никаких следов — ни старых, ни свежих, словно вымерли волки или ушли от деревни.

Сидел Алексей на снегу и казнил себя, что сдуру хорошего заработка лишился, вдобавок ногу сломал. Вспомнил недобрым словом и ворону: «Это каркуша, зараза, накаркала мне беду».

Но, посидев немного, он успокоился. Погрел уши ладонями и, превозмогая боль, стянул колено шейным платком. Затем с трудом, но все-таки дотянулся до валявшихся неподалеку лыж. «Поеду на них лежа, — решил Алексей. — Главное — успеть на дорогу выбраться до того, как Степан будет возвращаться в деревню».

Он еще раз осмотрел все кругом в поисках шапки, но ее нигде не было видно. По угрюмым елям и крутому обрыву Алексей определил, что находится на месте Нижнего ручья. Значит, до деревни километра три, а до санной дороги метров пятьсот-шестьсот. «Поползу до моста ручьем, иначе, взбираясь на гору, потрачу много сил и потеряю время, — рассудил он и, отпихиваясь руками, двинулся в путь на спаренных широких лыжах. Хоть и медленно, но вперед — все лучше, чем замерзать на месте».

Преодолев таким способом с сотню шагов, Алексей остановился, чтобы поправить мешающее за плечами ружье, и настороженно замер, напрягая слух и затаив дыхание: то ли послышался сзади шорох, то ли сработало шестое чувство. И в тот же миг на спину к нему прыгнул крупный зверь.

«Волк!» — охотник инстинктивно нащупал правой рукой рукоятку ножа в ножне. Но зверь, не причинив ему вреда, уже вился около него юлой. А перед носом Алексея лежала его шапка.

«Мать честная! Так это ж Тайбола!» — задохнулся от радости Алексей.

— Тайбола! Тайбола! Да ты ли это? — не переставал он удивляться.

А собака, как угорелая, носилась кругами возле хозяина, несколько раз успев лизнуть его горячим языком в лицо.

Надев на голову шапку и предусмотрительно завязав тесемки, Алексей стал строго выговаривать собаке:

— Зачем из дому ушла? Из-за тебя лицензию сдал, охоты лишился. Что тут одна в лесу делаешь? Небось, подранка нашла и пожираешь теперь. Да разве я тебя плохо кормил? Или требовал с тебя много? Уходить от хозяина — это последнее дело.

Собака внимательно и терпеливо слушала, а потом вдруг протяжно, по-волчьи, завыла.

— Перестань, Тайбола, выть! И так тошно…

Ругать-то ругал, но и ласкал собаку Алексей, согревая пальцы в теплой и густой серой шерсти. «Вдвоем-то мы доберемся до дому», — воспрянул он духом. Глядишь и дотащит его Тайбола до дороги, а там Степан на лошади довезет. Наверно, Тайбола справится, ведь таскала же она иной раз Гришутку на санках до школы, да и груженые нарты не раз помогала везти…

Алексей, не мешкая, достал из вещмешка ремень, закрепил один конец на шее и груди собаки, а другой намотал себе на рукавицу и, улегшись поудобнее на лыжи, дал команду Тайболе везти его. Но та вдруг, вырвав у него ремень и отбежав в сторону, свирепо заворчала, обнажив острые клыки. Шерсть у нее на загривке по черному хребту вздыбилась.

Алексей обернулся и ахнул: на снежной целине, в двух десятках метров от него, беззвучно плыли серые тени.

«Ничего, спокойно… Охотник постоит за себя и за свою собаку…». — Он рванул с плеча ружье, но успел лишь снять двустволку с предохранителя, как Тайбола, словно вихрь, налетела на него и опрокинула на лыжи.

Алексей не понимал свою верную помощницу. Бывало только руку к ружью протянешь, она вскакивает, прыгает от радости — и к двери: боится, что хозяин тайком от нее на охоту уйдет.

Прежней собаки было не узнать. Она угрожающе рычала на волков и в то же время зорко следила за хозяином, не давая ему выстрелить в них. Несколько попыток Алексея не увенчались успехом: всякий раз собака прыгала на него, выбивая из рук ружье.

«Выходит, прав конюх, — похолодел от догадки охотник. Он был потрясен коварством Тайболы. — Я ее поил-кормил, терпеливо охоте учил, а она… С волками шастает!».

Волки обложили Алексея со всех сторон, но почему-то не трогали, хотя ружье его теперь увязло в сугробе вверх прикладом. Наверняка в стволы снег набился. Если и выстрелишь, их на куски разорвет. Выходит, не зря над ним кружили вороны…

Еще минуту назад, когда напряжение достигло предела, ему казалось, что сердце вот-вот остановится. А сейчас оно будто сорвалось с тормозов: того гляди из груди выскочит. Перед глазами поплыли цветные круги…

«Может, замерзаю я, вот мне и блазнит перед смертью всякая чертовщина?». Ущипнув себя, Алексей почувствовал боль, но вокруг ничего не изменилось. По-прежнему светились зеленым огнем волчьи глаза. А вверху мерцали неподвижные звезды. Разве что луна стала более холодной и чужой.

«Значит, все наяву, а чему быть, того не миновать. Жаль детей на ноги не поднял… Но я так легко не сдамся — поборюсь за свою жизнь. Еще есть нож у меня», — размышлял охотник.

Странное дело, но волки тоже успокоились, и нервничавшая до этого Тайбола осторожно подошла к хозяину. Разгребая снег передними лапами, она устроила себе лежку возле него. И, осмотревшись, трогательно лизнула Алексея в небритую щеку.

Ему стало теплее и спокойнее в соседстве с Тайболой. И боль в колене несколько притупилась. Однако охотник понимал — без движения он к утру замерзнет, если раньше не нападут окружившие его волки. «Но глупо погибать за здорово живешь в трех километрах от деревни. Надо что-то предпринимать, — напряженно работала мысль. — Костер разжечь — это значит встревожить серых. Что им стоит напасть скопом? Нет, надо решаться двинуться в путь».

Изловчившись, Алексей подтянул ружье. А затем вновь намотал на рукавицу ремень, который соединял его с собакой, и тихо скомандовал:

— Тайбола, домой!

И та подчинилась. Она словно ждала команды. Проворно вскочив, отряхнулась и повезла хозяина. Алексей как мог помогал ей, отталкиваясь левой рукой, а правой держался за ремень.

Лежавшие поодаль волки мигом вскочили и на расстоянии побежали за ними. Первым бежал вожак стаи, который заметно выделялся среди сородичей своим ростом. Широкая прямая спина и массивность корпуса подчеркивали его силу и выносливость.

Под стать ему была и Тайбола, которая также явно занимала привилегированное место в стае. Теперь жизнь Алексея всецело зависела от нее.

Глава 9

Необычная упряжка

Вначале путь лежал между небольшими торосами, и Алексею то и дело приходилось поправлять лыжи. Но на чистом, продуваемом ветром льду ручья собаке стало легче везти его, и измученный всем пережитым, он невольно забылся. А когда неожиданно от резкого рывка очнулся, то не сразу поверил тому, что увидел: вцепившись клыками в ремень, вожак стаи помогал Тайболе тащить хозяина. А сзади, как почетная охрана, бежали еще три волка.

Необычная упряжка легко вытащила пострадавшего на пригорок у деревянного моста. «Ай, да волчище, до чего понятлив и сообразителен. Догадался подруге помочь, — удивился Алексей. — А может это тоже крупная собака, лишь помесь с волком?» — засомневался он.

Но перед санной дорогой волк резко остановился, выронив из пасти ремень: очевидно, уловил запахи человеческих следов. Втягивая воздух, он покосился на Тайболу, но, не заметив опасности, снова схватил в пасть ремень.

«Вот что значит лесной зверь: осторожность прежде всего. Тайбола та не испугалась дороги, хотя и в волчьей стае ходит», — отметил про себя Алексей.

Ближе к деревне собака и волк ускорили бег. — Теперь уже до дома рукой подать, — радовался охотник. — Можно отсюда и одному доползти. Ведь переполох начнется, если на волках в деревню въехать. Да еще с таким эскортом! Раньше таких колдунами и икотниками называли, камнями насмерть закидывали. Найдутся и у меня недоброжелатели, скажут: «Так вот почему он за сезон по два плана сдает!».

От таких мыслей ему даже жарко стало. Алексей заворочался на лыжах, попробовал крикнуть, но от волнения осекся голос.

Внезапно усиленный заряд пороха и картечи расколол тишину. Волков как порывом ветра сдуло: кинулись к перелеску. Тайбола тоже рванулась за ними, но охотник удержал ее за ремень.

Послышался скрип полозьев и всхрап лошади. Алексей догадался — это Степан домой возвращается. Как бы не пристрелил Тайболу! И хоть горько было хозяину расставаться с найденной собакой, он снял с ее шеи ремень и, сунув упряжь за пазуху, замахал руками:

— Пошла! Пошла, Тайбола! Да беги же ты прочь, дурочка! — и чуть не плача, запустил рукавицей в собаку.

Тайбола заметалась: сперва кинулась вдогонку за волками, а затем, отбежав немного, вернулась к Алексею.

Но лошадь на дороге храпела и крутилась в оглоблях, становясь на задние ноги. Ее пугал звериный запах. И рассвирепевший Степан вторично выстрелил. Картечь, прочертив на снегу длинные полосы, обожгла шкуру Тайболе, и она, еще раз оглянувшись на хозяина, помчалась за волками по следу.

Увидев на дороге лежащего человека, Степан выскочил из саней.

— Со-се-еед! Да хоть жив ли ты? — склонился ямщик.

— Да живой, живой я, — скрипнул зубами Алексей.

— Так что лежишь? Успели покусать? Вся стая около тебя вилась.

— Да вот оказия-то какая приключилась: шел на лыжах и ногу сломал, — пояснил охотник.

— Ногу?! — удивился Степан. — Так выходит, ты по дороге на лыжах полз и не заметил волков?

— Не видел, — схитрил охотник.

— Ну и дела! Видать ты, Алексей, и в самом деле в рубашке родился. Мне аж подумать страшно! Как на поля выехал, смотрю и глазам своим не верю: волчья стая! Показалось — рвут кого-то. Для острастки-то я и пальнул на расстоянии. А второй раз уже ближе стрелял по хищнику, который около тебя был. А может, это и была твоя Тайбола? — спросил Степан, сердито хлопнув вожжами по спине лошади.

Пострадавший — рот на замке, лишь зарылся поглубже в сено.

Степан подкатил на лошади к самому крыльцу здравпункта. В белом халатике выскочила встречать прибывших молоденькая белокурая фельдшерица Таня. Осмотрев отекшее колено, она сделала Алексею обезболивание, перевязку и наложила на ногу шину.

— Я вас, дядя Алексей, направлю в больницу на лечение к хирургу-травматологу.

Охотник попытался отказаться: еще бы, никогда, кроме госпиталя, в больницах не бывал, и всегда обходилось. Но фельдшерица, девушка с характером, настояла.

Лежа с гипсом на ноге, Алексей думал: «Когда-то мечтал выспаться досыта, а тут только спи в сытости и тепле, да сон не идет. Не выходит из головы собака: как она там с волками, не ранил ли ее картечью Степан?».

Алексей понимал: если возчик ранил Тайболу, то голодные волки могут ее разорвать. Увидит ли он ее еще раз? Четыре таежных сезона преданно работала с ним Тайбола, понимая Алексея с полувзгляда и полуслова, чувствуя его настроение по тому, как он закуривает и пускает дым, как перезаряжает ружье, наконец, по походке, по дыханию даже. Она к нему всей душой была привязана, а он ее оттолкнул, отправил к волкам. Пудовую тяжесть носил Алексей на сердце.

Глава 10

Приговоренный

Через неделю Алексея по его просьбе из больницы выписали, а через три недели сняли гипс. Но он еще долго не мог обойтись без палки. В лес, конечно, не ходил.

Дошли до него слухи, что с волками покончено. Говорили, что охотник Василий Пурга из соседней деревни Родома капканами их выловил, достав и матерого зверя. А немного погодя, выяснилось — не всех добыл: часть волков ушла, их видели возле районного центра. Там охотники из спортивного общества делали на них облаву. Но два волка не испугались красных флажков и вышли из-под обстрела.

Вести эти бередили душу Алексею. «Тайбола не боится красного, а вторым мог быть помогавший везти меня волк», — рассудил он.

Шло время. Понемногу о волках стали забывать. Успокоились лебчане, но ненадолго. Как-то бабы застали двух волков на гумне: те лежали на соломе.

— Эта парочка для тебя осталась!

— Уж ты их не упусти, постарайся, Алексей Геннадьевич! — уговаривали его сельчане. — Пусть с облегчением вздохнут женщины и подростки. Да и собак негоже ночами в избах прятать. Сказать стыдно — по темноте люди в нужник ходить бояться стали.

А пьющие мужики, разговорившись после стаканчика спиртного, пытались раззадорить охотника солидной премией за волков.

— Глядишь, и нам «на каменку» плеснешь с удачи, — намекали они.

Алексей всех терпеливо слушал, однако охотничьего азарта не проявлял. Он теперь занимался домашним хозяйством, чинил детям обувь, гнул дуги и полозья для колхоза. Но покоя в душе не было: его терзала мысль, как вернуть Тайболу.

Стоял конец марта. Дни установились солнечные и на редкость теплые, но по утрам еще были заморозки, отчего осевший плотный снег покрылся сверху ледяной коркой, называемой по-местному чиром.

По чиру, не проваливаясь, можно до полудня гулять по лесу без лыж. А позднее, когда ледяная корка растает, хоть на лыжах, хоть пешком не пройдешь.

Алексею сидеть дома надоело, по хрустящему чиру он пошел посмотреть тока, где собирается боровая дичь. Да и не мешало запастись тетеревиным и глухариным мясом, так как лосятина была на исходе.

Домой охотник вернулся с добычей. Пока то да се, время повернуло к вечеру. Плотно поужинав с женой, Алексей лег отдохнуть. И тотчас погрузился в сон.

Но как глубоко ни уснул, а раньше жены услышал, как кто-то среди ночи осторожно скребется на крыльце.

— Заходи, Тайбола, заходи! — приоткрыл он дверь. — Я ведь не зря в лес ходил: знал, что ты рядом где-то. Думал — почувствуешь меня и придешь домой.

Тайбола, приветствуя хозяина, прыгнула ему на грудь и лизнула языком по щеке. Алексей от радости засуетился, быстро вылил остатки мясного супа из чугунка в сухое корытце, накрошил хлеба.

Тайбола с жадностью набросилась на пищу. Видно, крепко оголодала. Да и с виду одна шкура да кости.

— Как ты поисхудала без меня, — сокрушался Алексей. — Хорошо, что хоть домой пришла! Хочешь-нет, а больше бродяжить на волю не пущу, — с этими словами охотник защелкнул карабин цепочки на шее Тайболы, продолжая ласково увещевать ее. — Волков, значит, постреляли, а ты, хитрюга, через флажки и тю-тю — была такова. Умница моя! Но хотя и от волка ты родилась, а не захотела больше одна без хозяина по лесам шастать. Вот и ладно. Посиди пока спокойно на цепи, пусть люди привыкнут к тебе. А осенью мы опять охотой займемся. Медведи, дикие олени, лоси и пушные зверьки в лесах еще не вывелись. Будем кормиться…

Устроив Тайболу на повети, Алексей вошел в избу и, стараясь не разбудить жену, бесшумно ходил по полу в шерстяных носках, строя охотничьи планы. Снял со стены ружье, заглянул в стволы и остался доволен — блестят чистотой. Затем вытряхнул из пачки папиросу и потянулся к окну за спичками. И замер: на верхней ступеньке крыльца сидел знакомый ему волк — тоже отощавший, но по-прежнему крупный, широкогрудый, с резко выступающей холкой. Густая и длинная шерсть у него на загривке отливает сединой. А взгляд напряженно устремлен на дверь.

«Собаку мою ждет!» — догадался Алексей. Первая мысль охотника — зарядить ружье картечью и стрелять, пока но поздно: убежит зверь — потом ищи-свищи в таежных дебрях, как иголку в стоге сена.

Алексей встал за простенок между окнами, осторожно сломил ружье и вставил в ствол патрон с картечью. С замиранием сердца прицелился в открытую форточку. Мушка ствола совпадала с головой в прорези прицела, оставалось только без рывка, плавно нажать на спусковой крючок ружья. Но охотник медлил…

Волк, потерявший стаю, сидел словно приговоренный и зорко глядел на дверь, терпеливо ожидая подругу. Властное чувство любви держало на крыльце дикого и осторожного зверя.

«Какая верность, — дрогнуло сердце Алексея. — Нет, что ни говори и как перед собакой ни оправдывайся, а недостойно охотника убивать на крыльце гордого и беззащитного зверя. К тому же я обязан ему, ведь он помогал Тайболе везти меня беспомощного».

Охотник словно вновь увидел горбившуюся спину волка с ремнем в зубах и опустил ружье. «Чтобы голодный зверь ненароком кого не порвал, надо спугнуть его», — решил он. Но не успел еще ничего предпринять, как на улице прозвучал гулкий выстрел.

Как был с ружьем в руках, так и выскочил Алексей на крыльцо. И увидел поверженного волка. А от соседнего дома бежал довольный собой Степан.

«Не успел вспугнуть тебя… — виновато склонился над мертвым зверем охотник. — Опередил меня Степан… И до чего дошлый мужик, зараза!..».

Из ближайших изб, услыша выстрел, выбежали сонные люди. Окружив соседа, они наперебой принялись хвалить его:

— Ай да Алексей Геннадьевич!

— Ухлопать такого неуловимого зверя у себя на крыльце не каждому охотнику удастся!

— Да погодите вы, мужики! — остановил их Алексей. — Волка-то убил не я, а Степан…

И сразу все внимание перекинулось на возчика почты. А тот гордый-прегордый, что убил такого зверя, самодовольно похвалялся:

— Да это волчище! Килограммов семьдесят потянет, не меньше. А пасть-то какая клыкастая! Я ведь не одну ночь глаз не смыкал, как услышал про волков на гумне. Чувствовал — зайдет Тайбола домой. И все ждал и следил за домом. А как увидел зверя на крыльце, то грешным делом на Тайболу и подумал. Сверху-то вдоль спины у нее тоже черная полоса тянется.

Алексей еле сдерживался, слушая ошалевшего от свалившегося на него счастья Степана. Тот, наверно, еще долго упивался бы своей победой, если бы неожиданно не раздался скорбный, жалобный вой Тайболы с повети.

Степан вздрогнул, побледнел и, ухвативши за хвост свою добычу, потащил ее к дому.

Моментом разошлись по избам и остальные сельчане.

Глава 11

Одиночество

Три дня Тайбола выла и отказывалась от пищи, отчего еще больше отощала. Когда хозяин наливал еду в корытце, Тайбола подходила к нему, гремя цепочкой, но к пище не притрагивалась. Понюхает и, как бы извиняясь, вильнет хвостом…

Алексей осунулся, тяжело переживая случившееся. Целые дни проводил на повети, успокаивая Тайболу. Наконец решился снять с нее цепь, предупредив сельчан:

— Если у кого поднимется рука на собаку, пусть никогда не входит в мой дом.

Стояла кислая погода, таял снег, когда Тайбола впервые вышла на улицу. Однако она безошибочно восстановила события той ночи, дойдя до дома возчика Степана. Шерсть на загривке у нее поднялась, взъерошилась, собака угрожающе заворчала, обнажив клыки.

Потом она пробежалась по деревне, переполошила всех лаек и кинулась в лес. Распластавшись в беге, Тайбола ошалело мчалась, не разбирая местности, не выбирая троп. Она пересекла две лесовозные дороги, потом на махах перешла посадку сосняка, свернула вдоль вырубленной делянки, обогнула болото. Позади остался десяток километров пути, но собака не чувствовала усталости.

Весеннее солнце пригревало землю, и то тут, то там гулко падали с ветвей подтаявшие тяжелые комья снега. Тайбола едва успевала отскакивать, когда увесистая снежная шапка падала вблизи, грозя накрыть собаку.

Она скользила сквозь заросли, не сбавляя темпа, словно надеясь, что вот-вот между деревьями замелькают зеленые огоньки глаз и покажется голова ее гривастого друга и с ним — вся стая. С шумом поднялся глухарь, но Тайбола не обратила на него ни малейшего внимания. Не сделала она движения и в сторону зайца, что выскочил с лежки из кустика в нескольких метрах от нее.

Тайболу привлек след крупного зверя. Дрожащими ноздрями втягивая воздух, она пустилась вдогонку и вскоре настигла росомаху. Раньше, когда Тайбола охотилась с хозяином, такая встреча заканчивалась гибелью зверя от пули охотника. И вместе с другими волками Тайбола одним броском решила бы участь росомахи. Но сейчас ей приходилось надеяться только на себя, и она не спешила нападать, выжидая удобный момент, чтобы вцепиться зверю в горло.

У внушительных размеров росомахи маленькие черные глазки вспыхнули злобой. Ее небольшие косолапые и когтистые лапы пританцовывали от возбуждения, словно она стояла на горячих углях. Пышный, толстый и довольно длинный по сравнению с медвежьим хвост поворачивался в такт лапам.

Неожиданно росомаха опрокинулась на спину и, работая лопатками, принялась довольно ловко ездить по снегу, сдирая целые пласты линявшей клочковатой и грязной шерсти. Тайбола уже изготовилась к последнему прыжку: напряженное тело припало к земле, лапы будто сжатые пружины, голова ниже плеч. Однако непонятное поведение зверя вызвало ее недоумение: сдается ли росомаха на милость победителя или манит напасть? Гордость не позволяла Тайболе нападать на поверженных, а голод толкал к действию. Но тут больно толкнулось в брюхе, и материнский инстинкт заставил ее впервые отступить от схватки.

Увидя побежавшего прочь противника, росомаха мигом вскочила, обнажив острые зубы. Она была не прочь и сама закусить собакой. Но где ей догнать наметом уходившую Тайболу.

Опомнилась собака в знакомом лесу: сюда в чащу загнали они с ее верным другом-волком старого безрогого лося и долго потом пировали у туши. Вот куда ее принесли быстрые сильные лапы! Пошатываясь от усталости, обошла Тайбола место бывшего пиршества, надеясь найти хоть какие-нибудь остатки. Но безуспешно.

Заметив мелко исхоженные мышиные тропки на снегу, попыталась мышковать. Услышит писк под снегом — прыжок и добыча в зубах. Но две маленькие мышки только еще больше разожгли аппетит.

Новый толчок в брюхе опять напомнил о материнстве, заставил позаботиться о прибежище. И собака с остервенением принялась рыть логово под наклонившейся старой елью.

Промерзшая за долгую студеную зиму земля с трудом поддавалась когтям и клыкам, по Тайбола, повизгивая от напряжения, продолжала пробиваться вглубь, пока не уперлась в толстый корень ели. И тогда сырая, перемазавшаяся те глине и голодная вышла она из логова, села и, запрокинув голову, завыла.

В протяжном тоскливом вое Тайбола жаловалась на свое одиночество. Но как ни прислушивалась, ответа не последовало. А в логове ее всю ночь донимали кошмары. И сникшей собаке неуютно стало в лесу, захотелось к человеческому жилью и хозяйской ласке.

Через день Тайбола вернулась домой, «Это уже навсегда!» — обрадовался охотник.

Глава 12

Месть

Полюбила Тайбола лежать под крыльцом, почти все время проводила там. Собака стала какая-то другая: прежде веселая, неутомимая, любительница поиграть и порезвиться, теперь она стала флегматичной. Полнела не по дням, а по часам, волоча отяжелевшее брюхо чуть ли не по земле. Выйдя на солнышко, Тайбола старательно вылизывала себя, не отвечая даже на ласковый зов Гришутки.

Вскоре утром из-под крыльца раздался писк.

— Восемь волчат как на подбор! — сказал Алексей, осмотрев помет.

Он принес с повети охапку сухой соломы и обложил ею выкопанную собакой ямку под крыльцом. Пухленькие комочки инстинктивно тянулись мордочками к соскам матери. Тайбола облизывала их, переворачивая носом, и подставляла живот.

Хозяин перенес под крыльцо и корытце с пищей для собаки. Тайбола опять стала жоркой: ела все подряд. Легко ли выкормить восьмерых щенков!

Надеясь получить премию за истребление волчьего логова, Алексей позвонил в охотуправление района, доказывая, что Тайбола родилась от волка и ее щенки тоже от волка. Но в охотуправлении рассудили иначе. Если бы собака ощенилась в лесу, а не под крыльцом хозяина, тогда бы и премия была за каждого щенка. А сейчас — другое дело.

Не прочь был Алексей и раздать щенков сельчанам. Да кому нужны в деревне волки! И все-же, как-то глотнув хмельного, сосед Степан решил посмотреть потомство Тайболы. Получив премию за волка, он вообразил себя знаменитым охотником и задумал обзавестись собакой. «Чем черт не шутит, а вдруг и мне улыбнется счастье со щенком», — закралась в душу надежда.

Шаткой походочкой добрел Степан до дома Алексея. Шумно вытер ноги о мокрую мешковину, разосланную на нижней ступеньке крыльца, намереваясь важно войти в избу к охотнику.

Спокойно лежавшая со щенками под крыльцом Тайбола встрепенулась. Большие острые уши ее вскинулись. Собака узнала подошедшего человека и едва слышно издала предупредительный рык, которым она обычно сообщала хозяину об опасности. Но хозяина рядом не было. И Тайбола встретила гостя по-своему: вихрем выскочила из-под крыльца и стащила Степана со ступеней, разорвав ему полушубок.

Когда Алексей выбежал из дому, пьяный мужик, лежа на земле, визжал от страха, а Тайбола сидела на нем верхом, не давая подняться.

С трудом оторвав собаку от перепуганного соседа и не обнаружив укусов, Алексей отвел Степана домой. А на другой день утром пошел к нему уладить все мирно, по-доброму.

Но Степан, натерпевшись страху, напился «в дугу» и был не в состоянии что-либо соображать. Охотник хотел извиниться за поступок собаки: мол, из-за щенков она бросилась… Но увидев мутные глаза и перекошенное от злости лицо соседа, так ничего и не сказал. «А гори все синим пламенем! — в сердцах решил он. — Молодец Тайбола — сбила спесь с горе-охотника! И до чего хитрющая собака: хоть и дюже зла была, а не укусила идиота. Ну и ладно! После полученного урока, глядишь, умней будет».

Больше желающих смотреть волчат не нашлось: сработала «сарафанная почта». Глафира, жена Степана, всю деревню обежала, распространяя небылицы про Тайболу.

И поскольку за действия Степана трудно было ручаться, Алексей решил убрать Тайболу с глаз и снова посадил ее на цепь на повети.

— А осенью опять уйдем с тобой охотиться на зимовье, — утешал он, лаская, собаку.

Глава 13

Гибель Тайболы

Жарким июльским днем, — а они случаются и на севере, — Алексей с семьей отправился на сенокос. Дома остался лишь Гришутка.

Он пожалел изнывающую от жары на повети Тайболу и, собравшись на реку купаться, прихватил ее с собой. А чтобы отец не стал очень браниться, ошейник с цепочкой с собаки не снял.

В Мезени гурьбой купались мальчишки: Генка, Павлик, Толик и Алеша Аншуковы, Виталик Гольчиков. С веселым смехом бросались они в воду, плескались, обдавая один другого брызгами, плавали и ныряли, словно утки, соревнуясь в своем искусстве друг перед другом.

Гришутка первым делом искупал собаку, а потом, собрав цепочку и присыпав ее песком, приказал:

— Сидеть, Тайбола!

И собака, отряхнувшись, покорно села возле его одежды.

Ребята, вдоволь накупавшись, вышли на берег. А Гриша, наверстывая упущенное, один плавал недалеко от берега.

Он не заметил, что поодаль, на глубине, плавал двенадцатилетний сын Степана Андрей. Но внимательно наблюдавшая за рекой Тайбола неожиданно стала проявлять беспокойство. Она то вскакивала, то садилась и снова вскакивала, повизгивая. Однако никто не обращал на нее внимания.

Тайбола увидела — тонет мальчишка. И рванулась в воду, разматывая за собой длинную цепочку. Собачий инстинкт безошибочно подсказал ей — надо спасать.

Выплыв на глубину, собака стала нырять. И детвора теперь с интересом наблюдала за ней.

— Ай да Тайбола, ай да циркачка!

— У волков-то чему выучилась!

— Что ей там на глуби надо? — удивлялись мальчишки.

Случившийся на берегу бондарь лесхимартели Ювеналий Никифорович Лешуков, также наблюдая за собакой, подумал: «У многих собаки хорошо плавают за утками, но чтоб так нырять…»

Между тем собака скрылась под водой надолго.

— Уж не утопла ли?

— Вот она! Вон! — крикнул кто-то.

Вынырнула Тайбола не одна, она что-то держала в зубах. И Ювеналий, наконец смекнув в чем дело, бросился в реку. На саженках он быстро доплыл до собаки, которая кружилась в водовороте и из последних сил держала на поверхности воды спасенного ею мальчишку.

Доставив подростка на берег, Ювеналий принялся приводит его в чувство. Потом хватились — нет Тайболы. Гришутка, всхлипывая, ходил берегом реки и звал:

— Тайбола! Тайбола!

Но напрасно… Собаку навсегда поглотили бездонные глуби могучей реки Мезени.

Лишь через несколько дней рыбаки вытащили ее неводом вместе с указывающей пароходам фарватер реки вехой, на которую намоталась цепочка.

Рассказы

Медвежонок

…На крылечке дома охотника Евсея мужики коротали вечер. Вдруг раздался истошный вопль сторожихи бабки Николаихи:

— Медведь! Медведь на овсянике!

Бросились скопом мужики к овсянику, выдернув на бегу из ограды по колу. Но топтыгина и след простыл. Вернулись храбрецы на крылечко. Отдышалась, пришла в себя и Николаиха:

— Ах, ядрена корень, как он, толстопятый, меня напужал! Аж сердце захолонуло!

Хохот мужиков потряс воздух. И от этого смеха сторожиха взорвалась:

— Медведей в лесу — нельзя за ягодами сходить. Детей и баб пужают. А вы тут лясы точите, смешками забавляетесь. Тьфу! То же мне охотники! Бороды-то свои позорите.

— Угомонись, Анисья Николаевна! Оставь бороды в покое, — обиделся бригадир Ерошкин. — Надо будет лицензию взять да избавиться от наглеца. Вот Евсей у нас охотник, ему и забивать…

От крутого решения бригадира попритихли удальцы, курят, жгут самокрутки, думают. Не выдержал сын охотника Алексей:

— Да вы что! В кои времена живете? Бабка Анисья! Природу беречь надо! Медведь-то овсяник. Много он овса не съест. Разве что чуток помнет. А бояться… Так только ты одна его и боишься!

— Што, правильно сынишка бает, даром что в восьмом классе учится, — вынул изо рта старинную цыганскую трубку Евсей. — Разрешение ясно дадут, раз народ просит. Только в этом ли выход? Может, лучше медведя от деревни отвадить? Но, чтоб запомнил, проучить. Пожалуй, этим я и займусь.

— Батюшки, царица небесная! — заголосила Николаиха. — Да слыхано ли это, чтоб дику зверину — не любу шерстину, да без ружья проучить?

— Ты что же это, Евсей Петрович, выдумал? — зашумели вновь мужики. — Или пошутил?

— Брось, Евсей, не хорохорься. Зверь — он зверь и есть. Мыслимо ли с ним без ружья, — положил тяжелую руку на плечо охотника бригадир.

— Нет, Ерошкин, баста! Убивать медведя я не буду и вам не позволю. Заготовьте-ка лучше квасу поболе, мужики, а об остальном я на досуге поразмыслю.

И вот вечером в овсяное поле за деревней Евсей поставил две колоды с квасом, а в квас бросил старый засахарившийся мед. Пусть полакомится зверь для начала, а там видно будет.

Ночь мужику показалась вечностью. Едва заиграла утренняя заря, отправился охотник в поле. Без шума, осторожно подошел.

Из овсов доносилось сопение: тяжелое, прерывистое, с храпом.

— Трезвенник ты мой лохматый, никак, спишь? — обрадовался Евсей.

А «трезвенник», лончак, отбившийся от матки, раскинув когтистые лапы и оголив живот, лежал на поле. Медвежонок, напившись получившейся бражки и опьянев, уснул и храпел так, что метелки овса около него склонялись до земли.

Евсей, ожидавший увидеть крупного зверя, чертыхнулся: «Такого безобидного лакомку приговорили убить. А все из-за выжившей из ума старухи. Надо спасти божью животинку. Но вот как уберечь от пули глупышку непутевого. Может, колокольчик спящему-то надеть?».

Он заспешил домой, привычно рванул дверь конюшни и хлопнул по крупу всхрапнувшего воронка:

— Не все тебе с колокольчиком гулять. Надо и топтыгину порезвиться.

…Мишка лежал в той же позе. Охотник слегка прикоснулся к нему длинной палкой, потом потормошил сильнее — медвежонок и ухом не повел.

— Здорово же ты, Михайло, обмишулился! — хохотнул в ладонь Евсей.

Он быстро просунул конец ремня под шею зверя и застегнул его на металлическую пряжку.

— Носи на здоровье поющий талисман и будь счастлив, топтыжка.

Выйдя на край овсяного поля, мужик сел на обросший мохом валун и задумался: «Не жестоко ли я обошелся с хозяином тайги? Глупому ясно, что с колокольчиком-то какая ему охота. Может, пока не проснулся, снять?»

Но в это время из села донесся звук барабана-побудки ночного сторожа. Рожок пастуха и мычание коров подняло хозяйственного мужика на ноги. Евсей спохватился — ему тоже надо гнать в стадо свою комолую буренку.

Николаиха, идя с дежурства к себе домой, первой встретила охотника. А он, поравнявшись, подтолкнул локтем старуху.

— Иди смотри на нелюбу-то шерстинку — вон на поле с колокольчиком лежит.

Обрадованная старушка заголосила:

— Евсей медведя пымал! Медведя Евсей пымал!

Голос у Анисьи Николаевны звонкий, не раз поднимал он сельчан среди ночи во время пожара. И сейчас люди, толком не поняв в чем дело, рванули за сторожихой.

Не ожидавший от сторожихи такой прыти, Евсей опешил. Потом спохватился, да поздно.

— Уу, чертова старуха! Всех сбаламутила… И куда бежит, куда бежит дура баба? Ведь медвежонок-то не связан, а только с колокольчиком!

«Может случиться непоправимое», — встревожился он. Схватив дома ружье, охотник пустился вдогонку за сельчанами. Однако догнать их и предупредить об опасности не успел.

А на поле, завидев лежащего лончака, сторожиха схватила хворостину и смело принялась стегать веткой по морде зверя.

— Все, не будешь больше меня пугать! Не будешь пужать! — упивалась местью Анисья Николаевна.

Медвежонок прижал уши, хрюкнул носом и, пружиной подпрыгнув вверх, рявкнул.

Оторопел народ. Одни со страху в овес попадали, другие в разные стороны побежали. А старушка ойкнула и мешком рухнула под ноги лончака.

Пьяного топтыгина не держали лапы. Кувыркнувшись через голову, он запрыгал туда-сюда, туда-сюда. Но кругом были люди. Едва найдя брешь между ними, медвежонок пустился наутек.

Подбежавший охотник увидал лишь скрывающийся в березняке виляющий зад медвежонка да услышал звон колокольчика.

Бесплатный цирк развеселил людей. Лишь побледневшая сторожиха, стоя на коленях, отбивала поклоны Богу в благодарность за спасение.

«Как он там в лесу, непутевый, с колокольчиком-то?» — вздыхал Евсей.

Мужик не находил себе места. Пробовал даже подманить зверя: тайком носил в лес мясо и разбрасывал, да все зря. Медвежонок как сквозь землю провалился.

Понемногу случай с лесным «воронком» стали забывать. Но как-то пошли мужики с бабами в лес за малиной и слышат колокольчик звенит-переливается. «Скота, вроде бы, здесь, за болотами, быть не должно. Уж не „воронок“ ли Евсея шастает», — смекнули женщины. И отправили мужчин в разведку.

Оказалось, действительно «воронок» забрался в малинник и лежит, обнимает ветки обеими лапами да ягоды в пасть сует. Сосет, причмокивает, колокольчиком позванивает, от удовольствия не видит и не слышит ничего.

— Жив, значит, лакомка — гора у меня с плеч, — обрадовался Евсей, услышав про медвежонка. — А подрастет да поумнеет — так и снимет колокольчик. Ремень-то, чай, кожаный…

Мохнатка

Подкидывая мягкий толстый зад, впереди мчалась черно-бурая молодая медведица. Загулявшая впервые и еще не знающая как вести себя, самка старалась уйти от своих преследователей.

Трое суток назад она, отъевшаяся за лето на ягодах и сладких кореньях, балуясь, валила старые пни, разрывала муравейники в лесу, не зная, куда деть бурлившую в ней дикую силу. На толстых деревьях обрывала когтями кору, обламывала крепкие сучья. И тут повстречала небольшого медведка, жировавшего в ее владениях.

Раньше она избегала встречи с ним. А тут от избытка энергии сама напала на него сзади, чтобы выгнать со своего участка.

С остервенением грызла загривок, пока медведко поддавался. Наконец зверь показал желтые клыки и хватил лапой по голове медведицы. И тогда мохнатка побежала.

Она уже покинула их общие владения, а медведко все не отставал и продолжал преследовать ее до тех пор, пока неожиданно не появился зверь покрупнее и не оттеснил его от мохнатки.

За несколько суток беспорядочной беготни медведица не раз нарушала помеченные границы соседей и, осмелев, раздавала увесистые затрещины особо надоедавшим преследователям.

При каждой остановке у зверей начиналась грызня со свалкой — за право быть ближе к самке. И когда двое набросились на старого облезлого медведя, неожиданно появившегося в окружении медведицы, она не испытала к нему жалости.

Ее свирепое сердце волновали лишь победители, отстоявшие свое право быть рядом с ней. И цепкие, хитрые глазки мохнатки с особенным интересом поглядывали на крупного бурого медведя, бежавшего в ногу с ней.

Бурый космач, жарко дыша, успел несколько раз лизнуть морду мохнатки, и у той от каждого прикосновения горячего языка замирало сердце, и занесенная для удара лапа бессильно повисала в воздухе.

Медведица бежала по лесному бурелому до тех пор, пока не выскочила на поляну. Она и в темноте разглядела вспаханное черное поле с желтеющими пряслами снопов. Резко остановившись, юзом проехала метра два по лужайке, оставив четыре глубокие борозды в дерне. Продолжительные осенние дожди вымыли корни травянистых растений, расквасили глину.

Остановились и опьяненные течкой самки звери. Медведица втягивала ноздрями воздух. Ее резанул горьковатый запах дыма, доносившийся из близлежащей деревни, и что-то смутное ожило вдруг в ее памяти.

У зверей память на обиды на всю жизнь. И, возможно, мохнатка вспомнила, что пережила еще совсем маленькой, когда с матерью-медведицей приходила на это поле лакомиться сладким молочным овсом.

Тихими ночами счастливая мать приводила на поле четырех своих медвежат, и мишки, ухватив в пасть метелки овса, сосали их, поуркивая от удовольствия.

Однажды под утро в конце поля мелькнула тень. От медведицы это не ускользнуло, н она поднялась на задние лапы, защищая своих детенышей.

Неожиданно грянул выстрел, нарушив покой и тишину. Грозно рявкнув, медведица опрокинулась на землю. А напуганные малыши со всех ног бросились в лес, устилая тропу съеденным овсом.

К утру трое из четырех медвежат собрались в вершине ручья, где они жировали. Куда делся четвертый медвежонок они не знали, да им, собственно, и безразлично это было. А вот мать они ждали с нетерпением, так как голод давал о себе знать.

Появление еле тащившейся медведицы привело их в восторг, и вся троица наперегонки кинулась к ней. Медвежатам было невдомек, каких усилий стоила раненому зверю эта встреча. Облизнув каждого и дав по легкому шлепку, мать, с трудом передвигаясь, повела своих детенышей с болота в бор.

Здесь под раскидистой сосной большой серой горкой высился муравейник. Муравьи копошились в куче, перетаскивая еловые и сосновые иголки, тоненькие сучки и всяких козявок.

Постанывая от боли, медведица сильной когтистой лапой разгребла муравейник, на дне которого лежали круглые белые яйца поменьше горошин. Медвежата с жадностью набросились на них.

Запустив лапу в муравейник, они, чавкая, слизывали с нее яйца вместе с муравьями, забыв обо всем на свете. Окинув их мутнеющим взглядом, медведица повернула снова к болоту, на краю которого чернело темное окно топи, наполненное грязной жижей. В этот бачажок она и плюхнулась, чтобы хоть немного приглушить боль от огнестрельной раны.

Неожиданно из-за толстого дерева высунулась голова крупного медведя, который шел по следу раненой медведицы. Взгляд бурого космача, не предвещавший ничего хорошего, вначале остановился на черном медвежонке с белой грудкой, а затем устремился к лежащей в бочажке медведице.

Раньше, увидев злобного пришельца на таком расстоянии от детенышей, мать непременно задала бы ему хорошую трепку. Сейчас же она не в силах была заступиться за медвежат, и чутье подсказало это медведю.

В несколько мощных прыжков он достиг муравейника и сильным ударом лапы размозжил череп белогрудому медвежонку. А две маленькие мохнатки с ловкостью кошек заскочили на сосну и это спасло им жизнь.

Со страхом глядели они, как свирепый космач разрывал медвежонка на куски. А насытившись, он принялся обдирать когтями кору на сосне, где укрылись мохнатки. Но медведь не удостоил их вниманием, сейчас, когда он утолил свой голод, они его мало интересовали.

Лишь когда он удалился, медвежата слезли на землю и, жалобно пища, подошли к матери. Но напрасно звали они ее покинуть это страшное место. Медведица не двигалась, она лишь лизала своих детенышей с тоской и болью в глазах.

На вторую ночь бурый космач появился вновь. Но медвежата вовремя заметили его и стремглав заскочили на толстую ель. Лезть за ними на дерево медведь не решился, понимая, что сучья не выдержат его мощную тушу.

Однако и без поживы уходить он не собирался. Прохаживаясь взад-вперед, он приглядывался к неподвижно лежавшей в бочажке медведице. И наконец, решившись, стал потихоньку подкрадываться к ней.

Остановил его грозный рык, который донесся из лесу. Медведица — откуда только у нее взялись силы — откликнулась на него. Бурый космач, не ожидавший такого поворота, растерялся. Минуту-другую он потоптался на месте, а затем трусливо побежал прочь.

Из лесной чащи выскочил могучий черный медведь с белым пятном на груди. Подбежав к слабеющей медведице, он стал лизать ее морду. В тусклых зрачках еще раз вспыхнул лучик жизни и погас навсегда.

Удивленные медвежата соскочили вниз и осторожно подошли к матери. Медведь обнюхал малышей, а потом, подталкивая лапами, повел их с собой.

Около сосны с разрытым муравейником он остановился. Шерсть на загривке у него встала дыбом, глаза налились кровью. Медведь в ярости ободрал кору сосны на полметра выше, чем бурый космач, и только после этого немного успокоился.

Отведя медвежат в сторону, черный великан подхватил их передними лапами и усадил на лохматую ель. А сам скрылся в лесу.

Вернулся нескоро, со следами крови на белой груди. Ловко снял с дерева медвежат и повел их прочь из этих мест.

Он заменил им мать. Терпел их шалости. Приносил пищу: зайцев, глухарей, а однажды и росомаху. Водил на ягодные места, где медвежата вволю ели малину, чернику, морошку, бруснику, рябину, черемуху, выкапывали сладкие корни.

Медведь научил их плавать, ловить рыбу, охотиться. Малыши росли под его надежной защитой. Зиму провели в одной берлоге. А весной тощие и голодные разбрелись в поисках пищи.

Больше молодая медведица не встречалась ни с бурой сестрицей, ни с черным отцом. Лето паслась одна, а осенью за ней погнались самцы.

То ли от неприятного воспоминания, то ли от дыма, попавшего ей в нос, мохнатка фыркнула и повернула обратно в лес. Бурый по-прежнему опекал самку. Горячий язык вновь коснулся ее морды, и волна приятной истомы пробежала по телу медведицы. Она задрожала и, не отбиваясь, остановилась.

Встреча у ручья

Стариковской походкой Трофимыч семенит по лесной, тропке. Охотничий путик вьется краем болота, то взбираясь на самую веретью[2] бора с гладкоствольными соснами, то уводит в непролазную чащу осинника и бурелома.

Мягко светит майское солнце; лучи его, пробежав по верхушкам деревьев, опускаются вниз и отогревают промерзшую за долгую холодную зиму землю. В лесных низинах еще лежат обширные пласты снега. А над водянистым болотом стелется туман и терпко пахнет смолой — извечным весенним запахом.

Поют и щебечут птицы. Пережив суровую зиму, они радуются наступающему теплу, свету и солнцу.

У Трофимыча чудесное настроение. За спиной старика в такт шагам покачивается добытый в силки увесистый глухарь. О такой добыче и мечтал старый охотник, лежа на кровати во время недуга. И вот мечта осуществилась.

Трофимычу здорово повезло. Внук Андрей за всю весну не добыл и рябчика. И перед отъездом сказал деду:

— Что же, дедусь, придется тебе запустить силки-то, раз я улетаю в город учиться на тракториста.

Дул свежий устойчивый восточный ветер, обдавая морщинистое лицо старика. Деревья глухо шумели, постукивая голыми ветками. Жадно вдыхая пахнущий сосновой серой воздух, охотник поодвигался от силка к силку, одобрительно оглядывая их: «Правильно поставлены силки внуком».

Вспомнил Трофимыч, как они с другом Аркадием, еще будучи учениками начальной школы, каждую весну и осень ловили тетеру в силки. Не было случая, чтоб возвращались без добычи. Бегали в лес утром до занятий в школе и по две-три тетеры ежедневно приносили домой. Тетеревов и глухарей в то время было больше, чем теперь ворон. А лес-то какой стоял! Сосны как свечки.

Трофимыч обвел взглядом оголенные пни вырубки, и сердце его сжалось от боли. Раньше так не рубили, чтоб подчистую. Бесхозяйственно стали жить люди.

Зачем, скажи на милость, потребовалась через все болото канава? Что толку в сухом болоте? Раньше-то на этом месте сельчане одной морошки по бочке заготовляли. А черники, голубики, клюквы столько было! Опять же по островам — грибы. И деревня — вот она рядом, хоть дважды в день за деликатесами ходи. Но сейчас сухо летом на болоте, и ягоды исчезли. Не стало поблизости и дичи.

Утопая сапогами во влажном, мягком мхе, Трофимыч бесшумно подошел к разлившемуся ручью Гремучему, оправдывавшему свое название музыкой снежного водопада.

— Ишь ты как разлился! Разуваться надобно, — недовольно бормотал себе под нос старик, спускаясь с пригорка. — Сапоги хоть и резиновые, да голяшками зачерпну — глубоковато.

Сняв один сапог, старик опустил в ручей босую ногу и тут же отдернул ее назад. От ледяной воды ногу свела судорога. Острая резкая боль отдалась и в пояснице.

— И-эх, проклятущая! — взвыл дед, схватившись рукой за спину.

И тут же услышал, как на противоположной стороне ручья кто-то шумно вздохнул. Вглядевшись, старик увидел около мохнатой ели бурого медведя, разрывавшего муравейник.

Со страху Трофимыч забыл и про боль. Он знал, что с голодным зверем весной шутки плохи. А он без ружья — в момент медведь заломает. Первое, что пришло в голову: надо улизнуть незамеченным от греха подальше. «Проталинами-то я до дома дойду и без сапога, успокаивал себя старик. — Живым бы только остаться!».

Но улизнуть ему не удалось. Бурый медведь с клочьями линявшей шкуры уже подходил вразвалочку к ручью. Вмиг завозились невесть откуда появившиеся сороки и вороны. Лес наполнился стрекотаньем и карканьем, а также ворчанием приближающегося зверя.

— Свят, свят! — зашептал посиневшими губами трясущийся Трофимыч.

В разгоряченном мозгу мелькнула страшная мысль: «Так вот она где, моя погибель!» Но нет, он так просто не поддастся, и старик вытащил охотничий нож.

Подойдя к воде, бурый великан остановился. С шумом потянул носом и сверху вниз скользнул взглядом по оцепеневшему с ножом в руке охотнику. Глаза зверя и человека встретились. И то ли топтыгина остановила суровая решимость противника, то ли ему не захотелось погружаться в холодный ручей, но он дальше не двинулся.

К тому же теперь Трофимыч разглядел, что раскосмаченный зверь, хоть и крупный, но старый, со слезящимися глазами и беззубой пастью.

— Што щеришься, муравьед поганый, тунеядец проклятый?! Зиму, трутень, в берлоге дрыхал, а сейчас по лесу шастаешь, муравейники зоришь, — осмелел старик.

Неизвестно долго ли стояли бы так зверь и человек, если бы медведя не спугнул донесшийся со стороны дробный стук автоматной очереди. Вскидывая толстый зад, он перемахнул через ручей и, уже не обращая никакого внимания на старика, находящегося в нескольких метрах от него, скрылся в лесу.

— Пронесло! — выдохнул Трофимыч. — Хоть и дряхлый медведь, а все же лучше ему в лапы не попадать. Вовремя прозвучала автоматная очередь.

То, что это была автоматная очередь, он определил точно. Ему ли, бывшему разведчику, в годы Великой Отечественной войны не раз переходившему вместе с товарищами линию фронта, было не знать, как бьет автомат. Но и сейчас, в мирное время, Трофимыч не слишком удивился автоматной очереди, ведь в семнадцати километрах от деревни находился лагерь заключенных, откуда порой случались побеги. Бывало, что солдаты с автоматами и овчарками заскакивали и в их деревню в поисках бежавших.

Старик проверил добычу за спиной, представляя, как он угостит друзей глухариным мясом. Он словно увидел себя за столом с приготовленной дичью и с бутылочкой русской водочки в руках, и на душе сразу потеплело.

Но неожиданно в чаще раздался шум и треск сучьев. «Неужто медведь вернулся?» — Трофимыч проворно рванулся к ближайшему дереву и, споткнувшись о корягу, ничком упал на мшистую землю.

Над головой пролетела глухарка. Старик смущенно приподнял лысую голову, ладонью счищая с нее мох. «Не зря говорят — пуганая ворона куста боится. И я, старый пень, тетеру за зверя принял». Но тут же почувствовал на себе чей-то взгляд. Вскинул голову — на него в упор смотрел плотный лет тридцати незнакомец, остриженный под машинку. Встретившись с охотником взглядом, он криво улыбнулся, и на солнце блеснули золотые коронки.

Трофимыч конфузливо отряхивался, спеша встать и рассказать незнакомцу об опасности: голодный топтыгин в лесу, надо быть настороже. Но пока собирался с духом, чьи-то сильные руки, точно пушинку, подняли его с земли и поставили на ноги.

Старика словно ожгла пустота и легкость за спиной. «Глухаря оторвали!» — побагровел он и рванулся к улыбающемуся молодцу. Да не тут-то было: плечи держали будто в тисках.

— Да вы че, парни полоумные? Да, вы че? Издеваться над отцом?

От обиды его выпуклые глаза с красными прожилками залило слезой. И он не видел, как незнакомец засунул указательный палец к себе в рот и прикусил его. В ту же секунду над головой недоумевающего Трофимыча блеснул топор. Обух глухо и тупо ударил его по голове.

…Яркий день набирал силу. С белесого неба вовсю светило солнце. Но для Трофимыча оно угасло навсегда.

Прости меня, Дамка!

Под ногами хлюпала болотная вода. Грузно, как лось по мартовскому снегу, продвигался по усеянному клюквой болоту охотник Фалалей. За плечами у него висело одноствольное ружье двадцатого калибра, в поясном патронташе было заложено пять патронов, заряженных картечью и дробью.

Тычась мордой в хорошо просмоленные тюни из лосиных камусов на ногах хозяина, понуро плелась за ним собака Дамка. Она часто оглядывалась в туманную даль, откуда слышался лай ее дочери Домны и доносился знакомый запах дыма из деревенских печей. Какое-то внутреннее беспокойство охватило собаку еще тогда, когда хозяин, привязав Домну, позвал ее, Дамку, с собой. И сейчас она, никогда раньше не проявлявшая страха, то и дело скулила и жалась к охотнику,

Путь был тяжелым. Мрачный Фалалей иногда останавливался, снимал с плеча штыковую лопату с гладким, отшлифованным ладонями черенком и, опершись на нее, отдыхал. «Вот и я стал сдавать, — смахивая ладонью капельки пота со лба, мысленно обращался он к собаке, — а ведь раньше нам с тобой километры метрами казались. Да, вот она… неизбежная старость».

Отдохнув, Фалалей брел дальше. Между небольшими полусухими островками вдоль болота зловеще чернели окна-топи, от дуновения ветерка по черно-бурой поверхности пробегала зыбь. Таежники знают, как опасна эта зыбкая жижа. Однажды в погоне за раненым зверем охотник сам угодил в нее, и, не будь тогда рядом с ним верной Дамки, топь заглотила бы его.

Фалалей вспомнил, как Дамка тянула его, вцепившись зубами в ворот телогрейки и упершись лапами в готовую сорваться кочку. Собака не отступилась от хозяина, пока они вместе не одолели проклятую болотину.

Хозяин нагнулся и ласково потрепал по спине Дамку. Она, отзываясь на ласку, вильнула хвостом, но взгляд ее остался тоскующим.

Тяжелая дума бередила душу мужика. Фалалей вспомнил всю нелегкую жизнь своей любимицы. Ведь это благодаря Дамке стал Фалалей знаменитым в округе охотником, это она в трудное военное время почти полдеревни кормила лосятиной и дичью. По числу убитых зверей Фалалей далеко обошел других охотников. Одних косолапых одолел больше четырех десятков, развеяв народное поверье, что сороковой-то медведь уж обязательно задерет охотника. Оно бы, может, и заломал, да опять-таки Дамка выручила. Досталось ей тогда, но и раненая, она не дала в обиду хозяина. А сколько с нею добыто волков, росомах, лосей, куниц, горностаев, белки и зайца!

Фалалей пересек болото и вошел в сосновый бор. Зайдя на веретью, подошел к двум большим камням и снял с плеча ружье. Потом, плюнув на ладони, взял лопату, отковырнул ногой слой белого мха-ягеля и принялся рыть яму.

Лопата легко шла в песчаную талую землю, пока не достигла мерзлого грунта. Тогда Фалалей расчистил дно ямы и обложил его пушистыми еловыми веточками.

Дамка в это время лежала и недоумевающе посматривала на работающего хозяина, как бы спрашивая, зачем здесь потребовалась яма. За свою долгую собачью жизнь она научилась понимать Фалалея без слов, со взгляда, но сейчас его взгляд ускользал от нее и тем самым вселял тревогу. Непроизвольно возникшая в теле собаки дрожь все возрастала, и от этого седые шерстинки так и падали на землю.

Закончив работу, Фалалей сел на один из камней и подозвал покорную Дамку. Обхватив ладонями морду, охотник привлек ее к себе и поцеловал бессловесную подругу в глубокий рубец — след когтистой лапы того самого сорокового медведя.

Двенадцать лет словно двужильная Дамка верно служила Фалалею. И вот стала не нужна. Убить старую корову, телка или барана зарезать на праздник для хозяйственного мужика дело не трудное — такова жизнь. А вот убить Дамку рука у охотника не поднимается. Дважды давал слово жене Лукерье избавиться от старой собаки, но все никак не мог решиться. Отведет собаку за болото, посидит на камне, подумает да и ведет обратно домой. А на этот раз он и могилку Дамке выкопать не поленился.

Если бы Фалалей как прежде охотился, другое дело: тогда и две собаки кормить не грех. Но за последнее время мужик сдал: в лес ходит редко, ноги болят. Теперь на зверя молодые охотники есть, а охотиться за белкой и птицей лучше с резвой Домной.

Долго сидел Фалалей, вспоминая годы охоты, пока взгляд его ненароком не упал на висевший на ветке патронташ. «Картечь, она сразу зашибет, — не глядя, машинально вставил патрон в ствол ружья охотник, — все ей, бедолаге, меньше маяться».

— Прости, Дамка!

Фалалей прислонил ружье к дереву и, прощаясь в последний раз, обхватил собаку за шею. Выкатившаяся из глаз слеза покатилась по его лицу.

Чувствуя, что еще немного и он не выдержит, старик решительно смахнул слезу, оттолкнул собаку и, схватив ружье, выстрелил. Почти одновременно с громом выстрела по лесу прокатился пронзительный визг. А когда пороховой дым рассеялся, стало видно крутившуюся на одном месте Дамку. Голова ее, залитая кровью, была ужасной, и охотника охватил страх, какого он не испытывал и в схватке с медведем.

Фалалей понимал, что обязан избавить от мук Дамку. А значит надо опять заряжать ружье и стрелять, а этого сделать он не в состоянии. Кляня себя, старик бросился прочь, забыв лопату. «Чтоб никогда мне не видеть этого проклятого места, никогда! — исступленно твердил Фалалей. — Прости меня, Дамка, прости!..».

До деревни оставалось около километра, когда резко рванул ветер, хмурые тучи налились свинцом и грянул дождь, точно наказание божье охотнику за грехи.

Промокший до нитки и злой пришел мужик домой и набросился на Лукерью:

— Все ты, карга старая! Ты виновата! Извел я Дамку, дурья голова… А за что? За то, что она не раз от верной смерти спасала! Это ты меня поедом ела, осокой ежедневно резала, подзуживая да уговаривая, чтобы убил. Теперь довольна, змея подколодная?! — рявкнул он.

— Бог с тобой, Фалалеюшка, бог с тобой, — повторяла перепуганная старуха.

— Брагу давай, карга старая, — не унимался старик, — да пошевеливайся!

Чувствуя свою вину, Лукерья не артачилась: быстро подняла из подвала четверть браги. Фалалей долго и жадно пил мутную сладковатую холодную жидкость, не обращая внимания на закусь. А напившись, старик плакал и ругал себя:

— Изверг я, изувер несчастный! Пожалел кусок старой собаке.

Потом, пошатываясь, вышел во двор, пытался поговорить с посаженной на цепь Домной.

— Не заменить тебе своей матери. Где тебе до нее…

Но Домна, оскалив хищные зубы, зарычала. Она, как и Дамка, не любила пьяных.

Все же алкоголь свалил Фалалея. Но и во сне он кричал:

— Дамка, Дамка, ко мне!

Утром его разбудил голос Лукерьи:

— Ты только посмотри, Фалалеюшка, посмотри… Ведь Дамка-то приползла!

— Что мелешь, старая? Какая Дамка? — не понял поначалу муж. Потом сообразил. — Дамка, говоришь?

Сгорая от нетерпения, Фалалей в кальсонах выскочил на улицу и увидел Дамку. Глаз у нее был выбит, правое ухо прострелено. Домна старательно зализывала ее раны.

— Слышу — под утро-то Домна воет… Дай, думаю, взгляну, успокою, — объяснила Лукерья. — Вышла, гляжу, а это Дамка домой ползет. Я ведь, Фалалеюшка, тоже расстроилась, всю ночь век не сомкнула: за что, думаю, такую умную собаку загубили? Я во всем виновата, я кормить отказывалась… А сейчас скажу — хоть меня убей, Фалалеюшка, а Дамку добивать не дам…

— Цыц, курица! Замолкни, старая! Раскудахталась. Я, чай, не дурак стрелять дважды. Оказывается, я вчера патроны перепутал: мелкой дробью стрелял. Ну и ладно, авось поправится.

— Я уж, Фалалеюшка, молока Дамке давала, — продолжала стрекотать старуха.

— Да заткнись ты, крапива жгучая! — зло зыркнул глазами на нее Фалалей. — Скорей шесты тащи в лодку, да денег не забудь взять. В село Вожгору Дамку повезем. Может, врачи вылечат…

Вскоре лодка закачалась на волнах. Семнадцать километров на шестах вверх по порожистой Мезени везли Фалалей и Лукерья раненную собаку. Ветеринар, осмотрев Дамку, обработал раны и наложил повязку. Вскоре ухо у собаки заросло. Правда, глаз спасти так и не удалось.

Егорша

Когда я подрос маленько, одним из первых моих открытий было то, что у веселого деда Егорши, сапожника нашей деревни, нет ноги. В праздники дед с важностью пристегивал тяжелую металлическую ногу, расправлял сухую куриную грудь и пронзительным скрипом протеза поднимал сельчан на гулянье.

Скрипел он обычно до тех пор, пока не обойдет все дома и не испробует хмельного у каждого гостеприимного хозяина. После засыпал где-нибудь около бани или гумна — там, где сон доймет.

Выпить Егорша был мастак, как и сапожничать. В смысле починки ботинок и сапог с ним не мог сравниться даже мастер с городу, как говаривали в деревне. Приносили деду такую рвань, что и смотреть страшно. Возьмет Егорша обутку, оглядит внимательно и скажет: «Да, глазам-то пужливо, а руки сделают». И делал. Да так, что ботинки-развалюхи еще долго шлепали по деревенским улицам.

Однажды после праздника повстречал я Егоршу и спросил:

— Дедо, а где у тебя вторая нога?

Кисло улыбнувшись, Егорша сел на сосновую чурку и дрожащими пальцами стал выскребать табак-самосад из плоской ярко-красной баночки. Скрутив цигарку и жадно затянувшись, выпустил густую струю дыма.

— Хоть ты, паря, кажется, с мозгой, но больно уж мал. Боюсь, что меня не так поймешь. Вот подрастешь, тогда я перед тобой — как на духу….

Сказав это, дед протянул мне свою мозолистую руку. Я чуть не задохнулся от счастья. А глазами зыркал по сторонам, не идет ли кто по деревне. Очень хотелось, чтоб видели ребята, как привечает меня Егорша. А дед, опустив голову, молчал, с шумом втягивая дымок цигарки.

…День был теплый. Разложив сапожный инструмент во дворе, Егорша работал до сумерек.

— Что бы это значило? Сегодня Егор Иванович целый день обутку клепал, а деньги за работу брать наотрез отказался, — удивилась соседка Авдотья.

— Моим ребятам тоже кое-что починил, а рубль так и не взял. Не надо, говорит, купи-ко лучше детишкам конфет, пусть полакомятся. А то вон кино из району привезли… — поддержала ее многодетная вдова Маланья.

Егоршу и в самом деле словно подменили. Перестал и в праздники по деревне бродяжить. И домой возвращался трезвым. Даже жена его, бабка Степа, заметив резкую перемену в поведении мужа, переполошилась.

— Уж не заболел ли ты, Егорушка? Коли занемог, давай Феклу позову, она от всех присух травками вылечивает. А то фершала с сельсовету. Вы ж с ним друзья. Хороший, умный дохтур-то, — убеждала она Егоршу.

Но тот только махал рукой: мол, не приставай с пустяками.

И все же, когда медик перед страдой обходил дома, чтоб подлечить больных, бабка Степа не удержалась — рассказала про дедову перемену. В ответ услышала:

— Не волнуйся, Степанида Всеволодовна, это бывает. Живет, живет человек, а станет время к старости подходить — и задумается он, правильно ли жил до сих пор.

…А годы шли. Немало ершей, пескарей и щук переловили мы, пацаны, с дедом Егоршей. Я уж и школу-семилетку закончил, и в колхозе за мужика работал, но пьяным своего соседа больше не видел.

Когда исполнилось мне девятнадцать, пришла повестка из райвоенкомата о призыве на армейскую службу. Собрали мы по старинной традиции всех родных и друзей на отвальную. Пришли и дед Егорша с бабкой Степанидой.

Моя мать, Матрена Панкратьевна, произнесла напутственное слово. И все дружно пожелали мне хорошо служить, защищать нашу Родину, а значит, и нашу милую таежную деревеньку Лебское.

Я чувствовал себя именинником. После фужера шампанского вспомнилось давнишнее Егоршино обещание. «Уеду, — подумал, — завтра утром и не узнаю, как Егор Иванович ногу потерял».

Встал я и принародно напомнил ему о нашем разговоре, наивно полагая, что где как не в армии и не на войне можно оказаться инвалидом. Гости, развязавшие было языки после тоста, притихли.

Егор Иванович, уже несколько лет не принимавший спиртного, выпил стопку. Очень уж разволновался старик.

— Давно это было, — начал он. — Третье лето страдало Лешуконье от неурожая. Ячмень не доходил — одна мякина. Картофель также мелкий родился. Продуктов хватило до рождества, а там хоть с голоду помирай. Мужики на зиму кто куда на заработки разошлись. Одни охотой промышляли, другие лес купцу рубили. Мой старший брат Петро на заводе Михельсона в самой Москве робил. Однажды отец и говорит мне: «Чуешь, сынок, что я надумал. Поди-ко и ты в Москву. Петька тебя устроит на работу, прокормишься. А подфартит — так и нам с маткой деньгу пошлете».

Больше месяца я до Москвы добирался. Как Ломоносов, с рыбным обозом пешком до белокаменной шел. И брата в Москве, конечно, отыскал. Но не повезло нам. Только устроился на работу, как Петро за участие в забастовке с завода выгнали.

Как-то вечером прихожу с работы. Руки гудят, ноги дрожат от напряжения: целый день на пятый этаж кирпичи таскал. Петро сидит дома расстроенный. Пойдем, говорит, братуха, в кабак, хозяин при расчете выдал три рубля. Собрался я с ним, а сам боюсь. Хоть ростом и вымахал, а хмельного у меня во рту отродясь не бывало. Но любопытство посмотреть кабак взяло верх — согласился.

Зашли мы с братом в питейное заведение. В кабаке духота, народ — кто во что горазд — шумит. Сидим за крайним столиком. Хотя и много времени прошло, но как сейчас помню. Первую рюмку выпил — усталость сняло. Вторую выпил — потолок над головой покачиваться начал. А как по третьей выпили, память потерял. Из кабака нас взашей вытолкали. Идем мы с Петро пьяные по булыжной мостовой. Повстречалась на пути пролёжка — не сворачиваем. Извозчика встретили — не сворачиваем. А тут выскочили из-за поворота гуляющие купцы на тройке рысаков. Свернули те купцы моему брату шею, а мне колесом ногу отхватило…

И признался Егорша за праздничным столом, что всю жизнь казнил себя за ту пьяную выходку. Казнил за то, что люди революцию сделали, а он, калека, как бы в стороне. В Великую Отечественную мужики пошли Гитлера бить, а он — снова в стороне. Оттого и ударился в выпивку.

Замолчал старик. Загомонили, затараторили за столом женщины, а громче всех голос вдовы Маланьи.

— Неправда! Неправда, Егор Иванович! Как это в стороне? Да что бы мы в войну без тебя делали с малыми робятами?

— И то верно, — вторила ей Авдотья. — Золотеюшка ты наш, Егор Иванович. Да если хочешь знать, женкам-то порой одного твоего совета мужского достаточно было. Мало того, ты и рыбешкой вдов снабжал — какая ни есть, а все еда для семьи. И с ребятишками нашими возился. И обутку какую-никакую в прочности содержал. А ты говоришь — в стороне…

Много доброго в тот вечер услышал Егор Иванович от сельчан. Прослезился даже старик.

Суд

В сорок пятом Никита в звании майора вернулся домой в Лешуконье. Из шести братьев он да Алексей только и вернулись. И отец умер от ран.

Погуляв вечерок, утром Никита аккуратно повесил китель на гвоздик — и в поле. Земля ждала крепких мужских рук.

Многие фронтовики, вместо того, чтобы трудиться, звеня наградами, ходили по избам, рассказывая про свои подвиги и опохмеляясь. Но Никита, собрав бывших воинов, пристыдил их и призвал браться за дело: хватит, мол, женщины и так столько лет с землей одни управлялись.

Довоенный председатель колхоза под Варшавой голову сложил. А теперь колхозники избрали на эту должность Никиту Петровича Гольчикова. Не ошибся народ. Глаз у фронтового майора зорким оказался, а руки работящими. Не сразу, но постепенно окрепло хозяйство. Колхоз «Красный боец» вышел в районе в передовые. А портрет его председателя на доску Почета поместили. И вдруг — беда.

…Перед октябрьскими праздниками погода выдалась морозной. Белым кружевом повис на кустах и деревьях иней. Ледяным панцирем закрылась Мезень у крутого обрыва.

По другой стороне от деревни к застывшей реке двигался табун лошадей. Впереди верхом на рыжей кобыле ехал Никита Петрович. Он был доволен: «Вот это ледостав! Аж дух захватывает».

В тепло из-за реки переправили часть лошадей, нужных осенью для конной молотилки да для подвозки кормов на ферму. Остальным дали возможность попастись на сенокосных полях подольше, чтобы сэкономить корма. Но до ледостава переправить табун не успели: небо еще не выплакалось досуха как морозы ударили. Выпал снег. Во всю ширь реки шугу понесло. И пошли сигналы — лошади стога сена зорят.

Долго ломал голову председатель, как перегнать лошадей через реку, и надумал. Только лед стал — провешил перегон, пробил лунки вдоль предполагаемой дороги и велел поливать — лед наращивать.

И вот теперь тучные, отдохнувшие за лето кони с обросшими заиндевелыми космами грив косились на зеркальную ледяную гладь перегона, храпели и не торопились выходить на лед. Но с трех сторон с кнутами в руках наседали погонщики.

Никита Петрович понял — так дело не пойдет. Он спешился, взял за повод кобылу Рыжуху и повел через реку. Увидев старую лошадь на льду, следом за ней пошли и другие.

— Ну, вот и хорошо, — обрадовался председатель. — Пошли, как нитку тянут.

Он уже миновал середину реки, когда старая костистая Акула, завидев лунку с водой, сошла с наледи и, продавив тяжелой мордой тонкий ледок, принялась жадно пить. К ней потянулись другие кони, и под тяжестью их лед затрещал и стал оседать. Из трещины фонтанчиками хлынула вода.

Морозный воздух взорвал жалобный крик:

— Люди! Спасайте! Лошади тонут!..

Оглянувшись, председатель остолбенел. Кони метались и храпели в ледяной каше. Делали попытки выбраться на лед, но он обламывался под копытами.

— Жерди от стогов тащите! — приказал погонщикам председатель.

Обезумевшие животные с жалобным ржанием теснились у края провала. Ослабевшие тут же исчезали подо льдом.

Ребята-погонщики притащили жерди. Общими усилиями вызволили жеребца да несколько лошадей. Остальных спасти не удалось.

…Председатель забросил дела, не выхолил из дому. Ему казалось — все в нем видят преступника. Жалостливые глаза жены еще более бередили душу.

Никиту Петровича уже дважды допрашивал следователь, но суда все не было. Наконец его пригласили в правление на собрание колхозников.

Никита Петрович обстоятельно побрился, напарился в баньке на дорожку, почистил костюм. На пороге избы обнял жену Настасью.

— Живи, жена, долго. Не поминай лихом. Все у нас с тобой было — и хорошее, и плохое.

Жена заголосила:

— Чем же ты виноват? Надел бы ордена и медали. Сколько крови за людей отдал! Пусть смотрят, кому суд делают.

— Молчи, Настенька! Старые награды в таком деле не защита. Простить меня нельзя. Виноватый я…

В правлении было людно. За столом президиума сидел прокурор. Сухо предложил Никите Петровичу рассказать о событиях злосчастного дня. Потом стали высказываться колхозники.

Первым встал старейший коммунист колхоза Василий Петрович Федотов:

— С детства Никиту знаю… В двадцать девятом секретарь комсомольской ячейки Гольчиков клуб организовал. И всегда боевой… Во всех наших деревенских делах он есть…

Комсорг Станислав Арсентьевич Аншуков горячо продолжил:

— Могла ли бы мать нас, шестерых, без отца поднять, если б не интернат при школе, что на свой выигрыш по облигации Никита Петрович организовал.

— Попрошу по существу, — напомнил прокурор. Он был в тяжелых роговых очках, которые, впрочем, не прибавляли ему солидности.

«Молод больно, не рубанет ли с плеча», — волновались колхозники.

В задних рядах зашептали: «Ты, Степан, скажи. Председатель прошлой весной, рискуя жизнью, со льдины тебя снял. Не он бы, так дело худо обернулось».

— А что я скажу, — поднялся завфермой. — Стоящий мужик наш председатель, смелый. Возможно, смелость-то его и подвела… На мне стадо коров. Чем его теперь кормить стану, на чем сено завезу? Лошадушек-то ведь нет!.. Что скажу? Закон один для всех…

Зашумел народ, многие с мест повскакали.

— Эх, Степан, Степан… Не то говоришь!

Поднялся красный от волнения старик Афанасий. Долго мял в руках лохматую шапку из собачьей шкуры. Вперив тяжелый взгляд в Степана, начал:

— Ты, Степан, праведником не прикидывайся. Без тебя знаем — властям решать. Только вспомните, люди, кто есть председатель наш. С кого успех в колхозе? И твоя новая ферма, Степан, и клуб, и радио в каждом доме, электричество к новому году в избах будет. Вот уже тринадцать лет Никита Петрович позднее всех ложится спать и раньше всех встает… Вот что в ум возьмите, — обратился он к прокурору. — Он и промашку сделал, добро творя. Думал корма сэкономить.

Еще говорили много, и всяк по-своему, о председательских добрых делах. Не знал народ, что прокурор всю подноготную Никиты Петровича поднял и пришел на собрание с убеждением не возбуждать уголовного дела. Колхозники лишь подтвердили правильность его решения.

Отлегло от сердца у людей, когда они узнали, что Никита Петрович останется с ними. Потерять табун тяжело, а потерять человека, который жизни ради них не щадил, еще тяжелее.

Последним вышел к столу председатель сельсовета, инвалид войны Евгений Вячеславович Ляпунов.

— Спасибо, товарищи, за высказывания. Вы правильно свою беду перенесли. Я рад сообщить — рабочие лесопункта решили передать вам на приобретение новых лошадей свои заработанные на субботнике деньги. Да и страховку колхоз по закону получит.

Все сразу оживились. И никто не заметил, как вышел осунувшийся от пережитого председатель, а вслед за ним — жена Настасья.

Завтра им опять подниматься затемно, опять приниматься за дела.

В хребтах Васитовой

Шумит и бурлит многочисленными порогами свирепый Выбор. Там, в хребтах Васитовой, где вьются среди тайги звериные тропы, берет он начало и потом долго пробивается через непроходимые дебри. Ему нипочем горные хребты. И даже людям, старым таежникам, порой неподвластна его слепая стихия. Выбор презирает безвольных, а сильным не прощает даже малой слабости…

Глубокой осенью по реке двигалась одинокая лодка. Белокурый мальчонка лет десяти, стоя на носу и орудуя длинным шестом, направлял лодку меж валунов, не давая ей развернуться. А плотный, среднего роста мужчина с шестом на корме сильными толчками гнал ее вверх.

— Копы, копы[3]… Много копов нарыто! — радовался он, всматриваясь в бешеную воду черными, жгучими глазами. Не опоздали мы, Генька! К третьему лазу[4] поспели. Самая крупная голубушка идет!

Мальчонка вглядывался в бурлящую воду и, хотя не видел ни одной ямки, верил, что отец не ошибается. Недаром же говорят, что Лука даже сквозь землю видит!

Генькины ладони покрылись кровяными мозолями, горели, как на огне, но он молчал, только часто окунал кисти рук в ледяную воду. Отец видел, что сын выбился из сил, но продолжал упорно гнать лодку вперед. «Ничего, пущай привыкает, — подавляя в себе жалость, размышлял Лука. — Пущай знает, почем она, семужка-то… Тверже будет, хозяином станет, как я». У него, у Луки, все есть: дом, амбар, две лодки, остроги разные. И все — через семгу.

Рыбы много и в Мезени. Сетью-поплавнем можно черпануть и там, да риск большой: вся река под надзором рыбинспекции. А здесь, в глухомани, трудно и тяжело, но зато безопасно: рыбнадзор на быстроходных катерах сюда не сунется. Здесь Лука хозяин. «Напарника брать на семгу ни к чему, — просто рассудил он. — Рыбу пополам надо будет делить, и лишние глаза. Генька-то на что растет? Уже не маленький. А мозоли набьет — пустяшное дело, до свадьбы заживут!».

Лука с силой вонзил шест в воду, резко оттолкнулся ото дна, словно спешил отбросить сомнения. Лодка вспорола воду, Генька едва удержался на ногах.

— Папка, смотри, семга! — неожиданно крикнул он. Две огромные синие в воде рыбины нехотя разошлись перед самой лодкой.

— Не ори! Все равно наши будут! Ты лучше запоминай пороги. Спускаться с лучом ночью будем.

— Я запоминаю! — заверил отца Генька, с трудом ворочая шестом.

Начало смеркаться. Показалась избушка, окруженная березняком.

— Ну вот и приехали, — сказал Лука, направляя лодку к берегу.

Пока он готовил смолье и приводил в порядок козу[5], Генька развел костер из сушняка, подвесил ведерко с водой и прилег. Тело ныло, одолевала дремота.

— Нечего разлеживаться! — заворчал отец. — Следи за костром. Попьем чаю и — шабаш. Семга ждать не будет!

Наскоро перекусили. Лука запалил трубашку бересты и поднес ее к козе. Костерком уложенные смолистые поленья над носом лодки ярко вспыхнули, и пламя осветило прибрежные кусты. Лука велел Геньке идти с шестом на корму лодки, а сам, достав отточенные остроги, закоптил их над огнем.

— Ну, с богом, — сказал он глухо и прыгнул в лодку. — Правь о берег, Генька.

Лодку понесло по течению. Крепко обхватив древко остроги, Лука перегнулся через борт, прощупывая пронзительным взглядом вспененную воду. Неожиданно он встрепенулся и с размаху метнул острогу вперед. Та без всплеска вошла в воду и зубьями впилась в тело семги. Лука, чуть не вываливаясь из лодки, для верности надавил на острогу всем телом, и медленно, словно копну росного сена на вилах, поднял семгу из глубины.

Огромная рыбина била по воде хвостом. По закопченным зубцам остроги стекала черная кровь и, попадая на руки Луки, бурела. Лука швырнул семгу на дно лодки, схватил топор и ударил рыбу обухом по голове.

Шум реки нарастал: приближался порог. Лука, снова взявшись за острогу, колол направо и налево. Рыбы в лодке становилось все больше и больше: словно поленница березовых дров росла на глазах, отдаляя отца от сына.

— Хватит, папка, хватит! — жалобно просил Генька. Он с опаской поглядывал на осклизлые тела громадных рыб, на воду, кружившую возле самой кромки борта, и ему уже не хотелось ни обещанных отцом за подмогу новых сапог, ни коньков, ни лыж, ни даже ружья. Ничего. Только бы ступить на берег и бежать домой. — Хватит, папка! — умолял мальчонка.

Но Лука не слышал его, временами он и впрямь совсем забывал про Геньку, а только колол и колол…

Лодка перегружалась. Вода заплескивалась через борт.

— Счас! Еще одну! Счас! — азартно хрипел Лука, не замечая ничего вокруг. — Еще!

Внезапно он почувствовал, как что-то изменилось, нарушился привычный ход лодки. «Греховы водопады!» — обожгла мысль, но было уже поздно. Лодка, на секунду остановившись, ринулась вперед, увлекаемая течением к каскаду валунов.

Спускаться по этому порогу было рискованно даже порожняком. А тут ночью, да с таким грузом…

— Генька, держись! — истошно завопил Лука. — Держись, сынок!

В последней вспышке гаснущего факела он увидел на мгновение застывшие глаза Геньки. В ту же минуту глухо ударило в днище. Лодка подпрыгнула и, заваливаясь на бок, пошла ко дну.

Луку бросило на камни, потом опрокинуло в кипящий поток. Что-то мягкое и склизкое касалось его лица, рук. Подводные валуны карябали спину. Вода заливала глаза, уши и рот. Он долго и безрезультатно бился, не желая погибать, пытался вырваться из власти стихии, чувствовал, как теряет силы, задыхался, и наконец обмяк, но тут его выбросило на песчаную косу.

Медленно приходил Лука в сознание. Приподнялся. В ужасе широко открыл глаза, встал на колени и распростер руки в кромешную тьму:

— Генька! Ге-е-енька!

Эхо повторило его крик и смолкло. Только Выбор шумел порогами…

Под утро в трех километрах от порога обессилевший Лука нашел застывшее тело Геньки. Поднял его на руки и побрел домой. Это был страшный путь.

Примечания

1

Верша — ловушка рыбы.

2

Веретья — возвышенная сухая гряда.

3

Коп — ямка на дне реки, которую готовит клыком самец. На копу семга освобождается от икры и молочек.

4

Лаз — ход семги.

5

Коза — металлическое приспособление, в котором горит огонь.

Content

Аксенов Геннадий Павлович Тайбола

Геннадий Павлович Аксенов Тайбола Повесть и рассказы

Тайбола Повесть

Глава 1 Сходка

Глава 2 Дорога

Глава 3 Зимовье

Глава 4 Тайбола лает!

Глава 5 Поединок

Глава 6 Погоня

Глава 7 Новость

Глава 8 Встреча с Тайболой

Глава 9 Необычная упряжка

Глава 10 Приговоренный

Глава 11 Одиночество

Глава 12 Месть

Глава 13 Гибель Тайболы

Рассказы

Медвежонок

Мохнатка

Встреча у ручья

Прости меня, Дамка!

Егорша

Суд

В хребтах Васитовой

Примечания