Илья Долгихъ

Путеводитель по театру и его задворкам

Посвящается моему деду, Дюпину Геннадию Михайловичу

Записки работника театра

«На этой службе я служу себе»

У.Шекспир. «Отелло»

1

Прохладный весенний вечер, нас занесло в бар где-то в центре. Взяв выпить, мы сели за самый дальний столик, подальше от общей шумихи. Впервые за несколько лет мы вновь оказались лицом к лицу. Она сильно изменилась с тех пор, повзрослела, казалось, что глаза ее стали темнее, морщинки около них уже сплели свою паутинку, и в уставшем ее лице уже не было того прежнего презрительного выражения, с которым раньше она смотрела и на меня, и на весь мир в целом.

– За что выпьем? – спросила она, поднимая стакан с вермутом, который совершенно для этого напитка не подходил.

– За прошлое! – предложил я и, не дожидаясь одобрения с ее стороны, сделал большой глоток бурбона, который, в свою очередь, был, как и положено, налит в старый добрый «роке».

За выпивку мне только что пришлось прилично раскошелиться в баре, но ради такой встречи можно было пожертвовать несколькими обедами на работе.

– Ну как ты живешь? – начала разговор М. – Чем занимаешься?

– Учусь, работаю, – в общем, все как у всех, – ответил я.

– Не женился еще? – с улыбкой добавила она.

– Думаю, что ты, зная меня, могла бы не задавать подобных вопросов.

– Ну, мало ли, люди же меняются, да?!

Я усмехнулся и вынул из кармана пачку сигарет. Протягивая ей открытую пачку, я знал, что она откажется, но мне хотелось, чтобы она это сделала. Она покачала головой и, как я и думал, сняла со спинки стула сумку и, покопавшись немного в ней, достала на свет пачку табака и папиросную бумагу. Я улыбнулся, вспоминая, что она и раньше никогда не курила обычные сигареты. Она предпочитала не курить совсем, если у нее не было табака. Думаю, в этом, как и во многом другом, проявлялся ее жесткий характер, тяжесть которого мне пришлось не раз испытать на себе, после того как начали рушиться наши воздушные замки.

Я внимательно наблюдал за тем, как она тонкими, болезненно белыми пальцами насыпает табак на развернутый на столе листочек папиросной бумаги и затем, облизнув его край языком, скручивает плотную папиросу. Она всегда курила без фильтра. При яркой вспышке зажигалки, которую я поднес к ее лицу, предлагая ей прикурить, я увидел его освещенным огнем и заметил, насколько сильно оно изменилось. Черты лица ее заострились, глаза стали более серьезными и грустными, она похудела еще сильнее. Вместе с тем все это не портило ее, но скорее придавало уже какую-то не юношескую солидность и статность женщины, приближающейся ко времени, когда уже приходится признавать возраст и соответствовать ему. Она была по-прежнему красива, и даже еще более проявлялась трагичность этой красоты, которая находилась теперь на самом своем пике и которая через несколько лет начнет медленно и безвозвратно разрушаться, но в данный момент она являлась примером почти идеала, словно лицо с фрески античного храма, которое сквозь века заявляет о своем превосходстве над временем и тленом. От женщин, обладающих подобной внешностью, мужчины всегда стараются держаться подальше, чтобы не ранить лишний раз своего самолюбия.

– Я так никогда не умел, – сказал я, кивая на ее папироску, – всегда пользуюсь машинкой.

Она улыбнулась:

– Ну так что? Что было дальше?

– Было много всего, – ответил я, – ты хочешь услышать всю историю жизни неудачника за одну короткую встречу?

– Ну, ты начни, а там посмотрим.

– Я, признаюсь, хотел услышать и о том, что было с тобой за это время…

– Со мной ничего не было, – резко оборвала она. – окончила институт, потом была аспирантура – защитилась досрочно, чтобы быстрее можно было бы переехать в другой город, больше не могла выносить Москву, устраивалась уже там в разные места, но потом повезло, удалось устроиться на кафедру, преподавать. Довольно активно занимаюсь спортом, когда позволяет время, иногда фотографирую, иногда рисую. Вот вкратце и все.

– А не вкратце?! – улыбнулся я.

– Да ничего особенного, я не хочу сейчас об этом говорить, может быть, потом. Сейчас твоя очередь. – Она пригубила из стакана и взглядом дала мне понять, что настроена слушать.

– Ну, хорошо, – сказал я, – можно попробовать. В ту осень…

2

В ту осень, большую часть которой я провел в Питере, городе, который дал мне несколько самых счастливых дней, а потом начал медленно погружать меня в пучину отчаяния, в жизни моей начали происходить резкие перемены. Оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать, что они имели решающее значение для всего моего будущего. Но самая первая перемена, положившая начало всему, случилась чуть раньше, и было это связано с изменением моего статуса обычного гражданина на статус студента театрального ВУЗа. Перечеркнув все свои прошлые попытки следовать заветам великого кормчего и учиться по многу раз и оставив, наконец, все надежды на то, чтобы стать приличным гражданином, патриотом и семейным человеком, я в очередной раз стал студентом. Но этот выбор уже был осознан, и этот путь, пока еще не осыпанный лепестками роз, уже мой путь по праву. Я и сам толком не понял, как это произошло. Вот только что я стоял в огромной очереди на прослушивание первого тура, среди сотен таких же, и вдруг я неожиданно осознал себя зачисленным на первый курс. Все уже позади – и сочинение, на котором судорожно вспоминал, нужно здесь ставить запятую или нет, и экзамен по литературе, при ответе на который совершенно забыл, почему Раневская приехала из Парижа в Россию, и три тура актерского мастерства, и вокальный экзамен, и все, совершенно все уже позади, и я уже выбран из многих и оценен, и, казалось бы, нужно радоваться и наслаждаться представившимся шансом. Но в голове моей закопошился тогда червь сомнения. А стоит ли все это того, чтобы жертвовать еще четырьмя годами своей и так уже стремительно уходящей молодости? Блуждая долгими янтарными вечерами по московским дворам, я решил, что все-таки стоит. Стоит попробовать и не упускать так легко, быть может, последнюю возможность выбиться в люди.

Заняв нужную сумму и оплатив первые полгода своей будущей учебы, я принялся искать хоть какую-нибудь работу. Летом это, оказалось, сделать непросто, даже в столице, и я часами просиживал на сайтах, просматривая все вакансии, которые предлагались. Все это тянулось долго и мучительно, но вот я наткнулся на одно предложение, предлагающее работу курьером. Это были разовые задания: выполнил – получил деньги. За один заезд платили мне рублей 350–400, не больше, а за день порой удавалось выполнить не больше двух заданий, а иногда и вовсе одно. На эти деньги особо не разгуляешься. Усугублялось мое положение еще и тем, что возил я весьма дорогую технику и от заказчиков деньги получал на руки наличными, а суммы это были весьма весомые, по тридцать тысяч рублей, а иногда и больше. Можно понять мое состояние, когда за заказ я получал 350 рублей, а на кармане у меня лежала весомая пачка купюр, и воля моя изо дня в день подвергалась серьезным испытаниям. К счастью, длилось это недолго. Потом я наткнулся на объявление о наборе рабочих для подготовки какой-то тихоокеанской конференции. Платили там уже прилично, и я, не задумываясь, согласился. Работа длилась недели две, по десять часов ежедневно и без единого выходного, но я смог заработать неплохую сумму, которой мне хватило для того, чтобы сбежать в Питер, в котором я планировал провести последние деньки уходящего лета, вернуться и найти уже, наконец, нормальную работу. Но планам моим не суждено было сбыться, и Питер приютил меня на долгие два с половиной месяца. За время, прожитое там, я успел сменить несколько мест работы, несколько мест жилья и приобрел много знакомых из разных уголков России, приехавших сюда, как и я, в поисках счастья. Работал на складе одного известного спортивного бренда. Целыми днями наклеивал ценники на спортивные трусы и прочую не очень приятную мне одежду и развешивал все это по размерам. Потом просто чудом со мной связались люди из Москвы, с которыми я недавно работал на подготовке той самой конференции, и предложили мне работу. На этот раз они монтировали павильон для презентации новой модели машины известного мирового бренда, и мы работали там несколько дней. Она проходила на знаменитом Заячьем острове, как раз там, где располагается Петропавловская крепость, в которой сидели в заточении наши замечательные соотечественники, лучшие умы России. Теперь на той же земле, где и по сей день стоит крепость, в которой некогда были заключены декабристы, стены камер которой хранят еще воспоминания о Кропоткине, Бакунине, Достоевском, Чернышевском, Рылееве и множестве других писателей и мыслителей трех уходящих столетий, мы, простые ребята, понаехавшие со всей страны, стелили паркет, разгружали ночами огромные фуры, собирали мебель для того лишь, чтобы там в течение одного дня прошла презентация и фуршет. Незабываемые ночи провел я там. В короткие промежутки между разгрузками я слонялся по закрытой крепости, смотрел в мутное осеннее небо, таящее в себе мириады сонных звезд, слушал плеск Невы где-то там за высокой стеной. Фонари раскачивались на ветру, отбрасывая всюду причудливые тени, гулкий звук моих шагов по брусчатке эхом раздавался на узких улочках крепости, и, казалось, вот сейчас из-за угла выйдет черный силуэт в цилиндре, оглянется по сторонам, бесшумно пройдет по брусчатке к противоположной стене и вновь исчезнет в густой тени.

Тяга к искусству у меня была сильнейшая, и после разбора всего нами созданного для выставки я пытался устроиться дворником в городской концертный зал, причем довольно известный, куда меня не могли взять по причине отсутствия питерской прописки, моя московская им доверия, видимо, не внушала. Пытался устроиться разнорабочим в консерваторию, но денег там предложили настолько мало, что мне пришлось дать задний ход. Еще несколько вакансий были мной отвергнуты по причинам, которые мне уже и не вспомнить. Единственная хорошая работа была у меня в одном только что открывшемся баре. Я успел пробыть там лишь несколько смен, но это было на самом деле здорово и несравнимо с той каторгой, на которой я отбывал срок здесь, в Москве. В то время я жил на соседней от места работы станции метро и, выходя из бара с ночной смены, мог прогуляться по сонной еще Петроградской стороне, посидеть в Лопухинском саду на ступеньках, спускающихся к малой Невке, выкурить сигарету на прохладном воздухе и неспешно идти домой отсыпаться. Я обитал тогда на Черной речке, у ребят на кухне, это было мое второе пристанище за месяц. Прекрасная квартира, дававшая приют многим, как до меня, так и после.

Быстро летело время, меня попросили покинуть бар, не объясняя причин, как это обычно и делается, все монтажные работы тоже подошли к концу. Работы не было, и температура воздуха становилась все ниже с каждым днем. Вещей у меня было немного и в основном все летние, я же приезжал на недельку в конце августа, а за окном стоял уже октябрь. Хорошо, что один мой друг, у которого я квартировал в Москве, будучи проездом в Питере, привез мне кое-какую теплую одежду. К этому моменту я сменил еще одну квартиру. Перед самым моим отъездом обратно в Москву мне даже удалось устроиться на работу, причем в довольно приличный офис. Но необходимо было принимать решение: оставаться зимовать здесь и поставить под вопрос все свои мечты, связанные с театром, или вернуться и облегчить себе жизнь тем хотя бы, что у меня в Москве было где жить.

Я вернулся. Попрощался с Питером и с надеждами на то, что я когда-нибудь вернусь, и сел, весь увешанный сумками, в сидячий вагон. К ночи я был в столице, она безрадостно встретила меня холодным осенним ветром и потащила по бесконечным туннелям метро к дому, в котором ждали меня тоскливые мысли об утраченном счастье и весьма туманном будущем.

Прожив несколько дней у родителей, я снова перебрался к своему приятелю, у которого жил уже до этого около полугода, перебрался и начал выстраивать себя заново. В Питере случилась со мной еще одна история, о которой я не хочу упоминать, но для лучшего понимания моего душевного состояния следует все-таки замолвить об этом словечко. Помимо прочих неудач, у меня случилась удивительно странная любовная история, полностью повторившая весь мой путь в городе мечты. Прекрасный взлет и медленное и сокрушительное падение. Все это настолько меня травмировало, что я, приехав, даже не знал, как мне жить дальше, осознавая все то, что я там пережил. Мне в буквальном смысле пришлось заново создавать разрушенный внутренний мир. Забегая вперед, могу сказать, что оправился я лишь спустя несколько месяцев, но до сих пор все пережитое часто возвращается ко мне в воспоминаниях. Все, что там со мной произошло, так и не имело никакого логического завершения, конфликт не был подведен к решению, и, видимо, поэтому я еще долгое время буду возвращаться к тем теплым осенним дням, когда я был по-настоящему счастлив, и задаваться лишь одним вопросом: почему все случилось именно так?!

3

Оклемавшись немного, я начал снова искать работу. Кое-что на примете у меня уже было. Еще будучи в Питере, я узнал, что набирают массовку в один известный театр, для участия в масштабной постановке нового спектакля. Я записался по телефону и, как приехал в Москву, явился в назначенный день по нужному адресу. Репетиция была назначена на раннее утро. Невыспавшиеся, полуживые люди весьма сомнительного вида уже образовали небольшую очередь у черного входа. Светило солнце, но осень уже была в разгаре, и холодный ветер продувал до костей. Люди стояли, облокотившись о железный забор, о стены, курили, щурились от ярких солнечных лучей, обменивались короткими репликами, пытались шутить. Было очень тихо, все ждали.

Наконец, нас начали запускать. Лестница вела вниз к железной двери, в которую дружелюбный охранник с ухмылкой серийного убийцы запускал строго по три человека. Внизу было темно и тесно. За дверью сразу же начиналась другая лестница, но уже ведущая вверх, на первом пролете лестничного марша стоял стол, за которым сидел один из руководителей массовки и под молчаливым надзором двоих охранников, внешне очень походивших на своего уличного коллегу, проверял паспорта и сумки пришедших. У меня отняли бутылку марочного портвейна, которая совершенно случайно оказалось у меня с собой в раннее утро в середине осени. Потом, при выходе, мне ее вернули, чему я был несказанно рад. После проверки нам предстояло подняться пешком на пятый этаж. На каждом этаже стоял один охранник: одинаково суровые, они молча провожали нас взглядами, полными презрения к нам и чувства собственной значимости. Дойдя до нужного нам этажа и минуя небольшой коридор, мы попали в огромное помещение с высокими потолками, увешанными большими лампами, которые тут же мне напомнили прожектора в концентрационных лагерях, такие часто можно увидеть в военных фильмах. На входной двери в этот зал висела табличка с надписью – ДЖЦ.

В середине цеха стояли ряды стульев, разделенные одним большим проходом. По периметру располагались вешалки с формой двух противоборствующих сторон. Подобрав форму более или менее по размеру, то есть так, чтобы штаны не сильно задирались на намертво пришитых подтяжках, головные уборы не спадали с головы на глаза, а ботинки слишком сильно не натирали ноги, мы принялись ждать. Оглядывая участников, я не переставал удивляться, насколько пестрым был состав этих людей. Их внешний вид, манеры поведения и в целом ситуация заставляли задуматься о тех людях, которые участвуют в подобных мероприятиях. Зрелище было не из веселых. Даже если не брать в расчет студентов театральных ВУЗов, которых насильно сгоняли сюда участвовать в постановках, остальные участники были крайне неприятными персонажами. Рядом с ними расположились несколько человек явно нацистского толка, престарелые такие фашисты, все в камуфляже, с молотами Тора на груди и с соответствующими татуировками на дряблой обвислой коже. Тут же, на соседнем ряду, уже конкретные дедули, весьма бодренькие и жизнерадостные, все время фотографировались и пытались завязать знакомство со всеми подряд. Были и откровенные психи, они попадаются везде, и в метро никогда не ошибешься, если наречешь одного или двух этим почетным званием, пока добираешься утром до работы, но здесь концентрация психов на квадратный метр просто зашкаливала. Не обошлось и без сексуальных меньшинств, которые, хоть и в меньшинстве, но тоже заняли свои места в рядах солдат. Какое-то время, продержав нас в этих не очень удобных нарядах и сомнительной компании, бригадиры начали отправлять на сцену людей небольшими группами. Спускались мы пешком с пятого этажа на первый. Спуск этот усложнялся еще и тем, что при выходе из цеха к нашему, с позволения сказать, костюму добавлялся еще и некоторый реквизит, утяжелявший костюм и создававший еще больше проблем при передвижении, чем сам костюм.

Признаться честно, стоя там, я чувствовал себя нелепо и унизительно, это оскорбляло мое самолюбие и искреннюю любовь к театру, как к священнодействию, и только сильная нужда и отчаяние после моего сокрушительного бегства из Питера заставили меня на это пойти.

Прождав еще минут двадцать, уже внизу, под весьма недружелюбные крики бригадиров вся эта человеческая масса поползла на сцену. Распределившись кое-как в коробке декорации, мы снова были вынуждены ждать. Нас расставили по своим местам и наспех объяснили, что сейчас будет происходить. Голос из зала дал последние распоряжения, и репетиция началась. Нет смысла описывать долгие изнурительные репетиции, а затем и несколько спектаклей, скажу лишь о том, насколько странно и даже оскорбительно чувствовать себя маленьким человеком в этом огромном механизме. И хорошо, если это люди, которые попали сюда случайно, или по нужде, или из любопытства, но если взять тех, кто занимается подобным промыслом всю жизнь, так и оставшись лишь очередным винтиком в машине. Следует иметь изрядную долю мужества, чтобы выбрать подобную участь добровольно. Я не смог бы так жить.

Быстро прошло время муштры, и по окончании нам выплатили очень скромный гонорар, и я снова оказался на улице, без работы, но с большими запросами. Я хорошо помню тот вечер, уже холодный и промозглый, когда я с ничтожно маленькой суммой денег в кармане стоял на Тверском бульваре и не знал, куда мне деть себя. Идя по бульвару, пряча замерзшие руки глубже в карманы, я думал обо всем, что привело меня к этой минуте, вспоминал бездарно потраченные годы, учебу в ненужных мне институтах, общение с людьми, которые не принесли в мою жизнь ничего, кроме разочарования, упущенные возможности, школу, друзей, оставшихся далеко позади. Я не мог найти ни одной точки опоры, ни одной зацепки, которая дала бы мне возможность сделать следующий шаг. Да и к чему было его делать в этом приготовившемся к затяжной зиме городе? Я ощущал только одиночество, поглощающее и гнетущее, но не фальшивое, а истинное чувство, которым оно являлось; пожалуй, это одиночество и было той точкой опоры и тем отправным пунктом в темноту сводчатой арки, соединяющей прошлое с будущим. Но понять это мне было дано много позже.

4

Проведя несколько дней дома, я продолжил свои отчаянные попытки найти работу. С большим трудом давалось мне все, к чему бы я ни прикасался. Все мне было противно, и в особенности я был противен самому себе. Чтобы хоть как-то поддержать себя и отгородиться от убивающей меня действительности, я начал перечитывать особенно любимые книги, что помогало мне хоть в чем-то обрести уверенность. Рассылал свое скромное резюме всюду, где требовались работники. Ни на какой серьезной работе я никогда и не работал, так – шабашки, проекты. Думаю, что менеджеры по отбору персонала в тех фирмах, куда доходила информация обо мне, просто недоумевали, какого черта я им писал.

В одном оперном театре была открыта вакансия дворника, и я поехал туда на собеседование. Встретился с очень милой женщиной, хотел даже взять на себя обе свободные ставки, но потом она, поразмыслив над тем, что я учусь на актерском, решила, что с наступлением зимы мне нельзя будет работать на холоде, а снег все равно надо отгребать, и отказала мне в этой должности. Сказала, что позвонит насчет работника зала дней через десять, потому как такая вакансия у них тоже была, но так и не перезвонила. Я еще несколько раз связывался с ней, но так ничего определенного она мне сказать не смогла, и я бросил эти попытки.

Удалось попасть на собеседование в одну крупную и известную в России юридическую контору. Нужно было видеть лица тех, кто его проводил. Два качка в лучших традициях последнего десятилетия двадцатого века. У одного забинтована правая кисть, видимо, после тренировки в спортзале. Я сидел напротив и с недоумением смотрел на них, отвечал на вопросы, а про себя думал: поскорее бы отсюда выбраться. В обязанности мне вменялось продавать продукт этой компании, и, в итоге, поняв, что интерес у меня явно поубавился, и на их вопросы я начал отвечать в односложной форме, они попросили меня попробовать продать им мой телефон, который лежал на столе рядом со мной. Глянув недоуменно на них, потом на свой телефон, я сказал, что не хочу этого делать. Разговор на этом был окончен, и я, несказанно радостный от того, что этот ужас закончился, поспешил к выходу. Сколько раз мне приходилось на первых же минутах разговора с потенциальным работодателем понимать, что работать здесь я все равно не буду, но из вежливости нужно было сидеть, поддерживать диалог, создавать видимость заинтересованности. Зачем? Все равно после нескольких минут разговора я уже прекрасно знал, что работать здесь не буду. Со мной такое случалось часто. Со временем я просто возненавидел собеседования, и меня трясло от одного этого слова. Теперь, когда я слышу его, мне сразу вспоминается сцена из нашумевшего фильма «На игле», про то, как один из главных героев, закинувшись наркотой, пришел устраиваться на работу и перед комиссией из трех человек начал нести полную околесицу. У него собеседование просто как по маслу шло. В моем случае такого сказать было нельзя.

Появилась возможность работать курьером, но, так как неминуемо приближалась зима, я все медлил с ответом. И вот как раз в это самое время меня посетила мысль позвонить в тот театр, где я участвовал в массовке, и узнать, не требуются ли там какие-нибудь сотрудники. Я решил, что если и здесь ничего не будет, – пойду в курьеры. Но мне повезло, мне ответила очень интеллигентная женщина, которая, поговорив со мной, расспросив о моем образовании и навыках, пригласила на встречу. Я поехал в этот же день. Доехал до нужной мне станции метро и вышел на улицу. Сумерки медленно опускались на столицу, сыпал густой снег, гудели машины, а я шел сквозь потоки людей, спешащих домой – скорее очутиться в желтых квадратах своих уютных кухонь. Было тепло, и приятным казался город, подернутый снежной дымкой, этот трепещущий воздух, занесенные снегом лица, отчего они стали похожи друг на друга.

На проходной я позвонил по внутреннему номеру, как и было условлено. Подождав немного, я увидел молодую женщину, которая вышла из лифта. Она принесла бумаги для того, чтобы мне был выписан пропуск на одноразовое посещение. Поднявшись на несколько этажей вверх, мы пошли по длинному коридору с огромными витражными окнами, за которыми видны были крыши старой и новой Москвы, реющие на ветру российские флаги, кружащий снег. Настроение у меня было приподнятое, в эту минуту я жаждал, чтобы непременно нашлось мне место хоть какое-нибудь, лишь бы устроиться работать сюда. Каким далеким от истины мне представлялась тогда моя будущая работа. После моего возвращения я был одержим тем, чтобы найти себе место похуже: дворником – так дворником, грузчиком – так грузчиком. Кстати, последним я пытался устроиться в несколько фирм с известными названиями, ездил и в «страну складов», недалеко от г. Домодедово. Иначе это место назвать было нельзя – огромная территория, тянущаяся до самого горизонта, и единственное, что на ней располагается на эти бесконечные километры, – гигантские зеленые коробки складских помещений: в одной из них и располагался офис по распределению персонала одной компании. Оказалось, грузчиком тоже устроиться непросто и нужно обладать чем-то вроде отсутствия интеллекта и индивидуальности. Там мне отказали сразу, и я помню, как я долго шел пешком по угнетающему, типично горьковскому пустырю, по замерзшей оранжевой грязи, глядя на остекленевшие лужи, разбросанные повсюду большие деревянные катушки для кабелей, окоченевшую сорную траву – и все это в сопровождении пронзительного ледяного ветра, холод которого пронимал насквозь. Тяжелую работу я хотел найти еще и потому, что после моего «падения» я, видимо, подсознательно пытался отыскать для себя худшую долю, словно издевался над самим собой, мол, раз ты такой неудачник, то будь уж им до конца и во всем. Это было некое садомазохистское устремление, которое ни к чему хорошему меня, конечно, не привело.

Она оставила меня дожидаться в пустом кабинете. Несколько минут спустя пришел высокий молодой человек, с длинными до плеч волосами и недельной щетиной. Он ввел меня в курс дела, и после короткой содержательной беседы я был полон надежд на хорошую работу в хорошем коллективе. Устроился я, ни много, ни мало, разнорабочим. Мы договорились с ним, что я позвоню после ближайших праздников, и, идя к выходу по длинному коридору, за окнами которого уже сгустились сумерки, и снег продолжал падать, засыпая белым покровом старые московские крыши, я впервые порадовался за себя. Мне казалось, что вот сейчас в этом тяжелом труде и начнет создаваться моя новая жизнь, яркая и полная смысла.

5

После праздников я приступил к работе. Приехав с утра и вновь придя в тот же кабинет, я еще раз обсудил условия труда, распорядок, основные мои обязанности на первое время. После этого я был сдан с рук на руки бригаде из трех человек, в которой мне предстояло работать. Ребята показались мне весьма странными, и я даже немного стушевался, когда шел с ними на рабочее место. Сразу бросался в глаза их какой-то нездоровый вид. Скоро и мне предстояло стать похожим на них.

Главным из них, как мне показалось, был Борис, он тут же провел меня по всему зданию, показал места, где в основном проходят трудовые будни, объяснил спектр стоящих перед нами задач. Борис был крепким парнем, ростом выше среднего, с округлым лицом и приятной густой бородкой. Он проработал здесь около восьми месяцев и сразу уже нелестно отзывался о здешних порядках. Он провел меня по всем этажам, мы заглянули в те мастерские, с которыми непосредственно работала наша бригада. Побывали в помещении, в котором хранятся декорации, – огромный склад, где все сверху донизу уставлено предметами и даже частями зданий совершенно невообразимых форм и размеров, а также материалов, из которых они изготовлены. Глаза разбегались от такого обилия предметов, их разнообразия и расцветки, хотелось все потрогать, рассмотреть поближе и внимательнее.

Прогулявшись еще немного по другим местам, зайдя в зрительный зал и во двор, мы пришли на наше рабочее место, которое с трудом можно было назвать этим термином. Раздевалкой был пятачок метра полтора в диаметре, огороженный со всех сторон железными ящиками. Я занял один из них, замок на нем, конечно, был сломан. У нас не было никакого определенного места, и у ребят было заведено сидеть возле выхода из помещения – там была пара стульев и стол – кому-то приходилось сидеть на железной лестнице, ведущей на второй этаж, или просто на мешках с опилками, которые были разбросаны тут же под лестницей.

В цехе работали в основном женщины. Мы сидели в ожидании задания и наблюдали за их работой, притаившись в своем углу. В мой первый рабочий день здесь царило оживление. Люди беспорядочно ходили, что-то нервно обсуждали, кричали, переносили с места на место многочисленные ведра, куски тканей, какие-то рулоны и инструменты. Я был поначалу заворожен этим странным действом, которое, никем не запланированное, жило своей собственной жизнью, хаотично передвигалось, тело большого коллектива перетекало из одного угла в другой, образуя причудливые формы, создавая шум или замолкая совершенно неожиданно, потом оно могло рассеяться вдруг на отдельных людей, которых можно было идентифицировать и оценить уже не в качестве частички целого, но как отдельного человека.

Я не был никому представлен здесь, и меня это вполне устраивало. Все происходящее несколько смущало меня, и я старался вообще никак не обращать на себя внимание. Мне предстояло еще привыкнуть к новому месту, новым людям и размеренному темпу жизни, что тоже непросто, потому как, всегда любитель свободы от постоянной работы, я не мог сразу настроить свой организм и привычки на новый лад.

Первое время мы в основном сидели у стола, периодически меняясь местами: если кто-то уставал сидеть на холодных ступеньках металлической лестницы, ему уступали стул. Иногда по рации, которая была у Бориса, отчего я и решил, что он главный в нашей бригаде, наш непосредственный начальник давал несложные поручения. Обычно они состояли в том, чтобы перенести что-нибудь с этажа на этаж, разгрузить приехавшую во двор машину, помочь другим работникам. На такие сигналы мы поднимались всей командой и, выполнив задание, снова возвращались на исходную позицию.

Я познакомился с двумя другими ребятами, их звали Николай и Алексей. В общем и целом первый день оставил за собой хорошие впечатления, и я был доволен и с удовольствием ехал домой, ожидая наступления следующего дня.

Какой-то рубеж был преодолен. Закончилась долгая и изнурительная эпопея моих поисков, попыток найти лучшую долю. На какое-то время я успокоился, и эта стабильность и вовлеченность в нечто большое и пока еще непонятное, но уже сумевшее зародить интерес и желание находиться в этом процессе, овладели мной.

6

– Сколько же там женщин оказалось в итоге? – спросила М.

– Ну-у-у, – протянул я, – я до сих пор не знаю точно, сколько их, человек пятнадцать, не меньше.

– Столько женщин в одном помещении?! – не без удивления заметила она, – Представляю, насколько непросто им ужиться друг с другом.

– Да, непросто, – подтвердил я, – но сразу я этого не мог понять, все вроде бы мирно и тихо. На первый взгляд несведущего человека там царит дружелюбная атмосфера, но это только на поверхности. На самом деле любой коллектив – среда враждебная индивиду, поневоле приспосабливаясь, вынуждая себя быть не таким, какой ты есть на самом деле, жертвуя и идя на компромисс, люди и могут хоть как-то существоввать в этом коллективе. Но в этой искусственно созданной утопии все рушится моментально, стоит одному неосторожно сказанному слову повиснуть в воздухе. Все вспыхивает, и вот уже гул десятков недовольных голосов эхом разносится под сводами, и вновь восстановить это мнимое перемирие всех со всеми не всегда бывает просто. Лучше всего держаться подальше ото всех и заниматься своим делом, не влезать ни в какие отношения, сохранять целостность, и тогда, может, удастся сохранить свое лицо. Мне это не удалось, я был открыт людям, за что и поплатился в итоге. Чтобы вместить в себя грязный поток и остаться чистым, нужно быть морем[1].

– Ты начал работать каждый день? – прервала мои рассуждения М.

– А, да-да, о чем это я…

* * *

Дни пошли своим чередом. На улице все холодало, я жил тогда у друга, спал в большой комнате на полу, что как раз подходило к моему образу, как, впрочем, подходит и сейчас, но тогда это было мне просто необходимо. Раз уж я начал вести аскетический образ жизни, то этого следовало придерживаться во всем. Мысли мои в тот период имели мрачные очертания. Просыпаясь ранним утром, боясь оказаться за пределами одеяла, но мучительно осознавая необходимость этого, я резко вставал и выходил на балкон. Там было очень холодно, и это в минуту приводило меня в чувство. С еще полузакрытыми глазами и ежась от холода, стоя на ледяном полу босиком, я пытался вглядываться в этот новый день. Каждое утро туманы затягивали дворы, свет фонарей размазанными маслянистыми пятнами выступал на плотном теле тумана. В этой белесой пелене я смотрел на крошечные, немногочисленные еще фигурки людей и задавался одним-единственным вопросом: «Зачем я проснулся сегодня?» Я искренне не понимал, как мне дальше жить и для чего. Начинал вспоминать свои счастливые августовские дни и с самого утра заражал себя ядом отчаяния. Мне хотелось почувствовать себя еще более жалким и ничтожным, и я изо всех сил старался преуспеть в этом искусстве самоуничижения.

Каждое утро я вставал около шести утра, а спал не больше четырех часов в сутки, считая это тоже необходимым условием издевательства над собой. Я двигался тихо по большой квартире, чтобы не разбудить спящего в соседней комнате друга, который, к тому же, скорее всего, недавно лег. Мы вели довольно странную жизнь. Иногда я просыпался немного раньше звонка будильника и видел сквозь сон отсвет от экрана компьютера – это означало, что он еще не ложился. А случалось, что, придя с работы, я заставал его еще спящим, так что виделись мы редко.

Я проводил много времени на кухне и как утром, так и вечером часами просиживал там, смотря за приготовляемыми блюдами, читал, думал. Я старался все время чем-то занять себя, какими-нибудь действиями. Приготовление еды хорошо помогало мне отвлечься от тяжелых мыслей и воспоминаний, и я отдавался этому занятию самозабвенно. Утром я готовил еду для себя, оставлял другу и брал с собой на работу, чтобы не тратить деньги на обед в столовой или хотя бы сократить эти траты, беря лишь одно блюдо.

Рабочий день начинался в 9 утра, и часа за полтора я должен был выйти. В полумраке я медленно одевался, собирал сумку и под округленными от удивления глазами двух кошек почти бесшумно закрывал за собой входную дверь.

Идя до метро по протоптанным в глубоком снегу тропинкам, таким узким, что двум встречным пешеходам нельзя было на них разойтись, я вспоминал детство, когда вот так же в предрассветной мгле, от фонаря к фонарю, с тяжелым ранцем за плечами и с мешком для сменной обуви, который затягивался на длинный шнур, я шел в школу, свет окон которой уже виднелся сквозь голые ветки деревьев где-то там вдали. Самым приятным и тогда и сейчас был окружающий меня сумрак зимнего утра, и мне так не хотелось, чтобы небо светлело, и начинался новый день. Хотелось сохранить чувство праздника, тревожное волнение в груди при виде этого иллюзорного мира, погруженного в тишину, где лишь приятное поскрипывание собственных шагов по свежевыпавшему снегу было самым правдивым явлением на свете, в отличие от всего остального, спрятанного за завесой тайны и тьмы. В этом городе сегодня уже невозможно услышать скрип снега от твоих шагов даже ранним утром, все здесь сливается в один гул и шорох десятков ног, шагающих рядом с тобой. Быстрее, медленнее, но никогда рядом с тобой, ты всегда один, один из сотен, уже не оставляющий следов.

* * *

– Я помню, что меня провожала в школу мама, – сказала М., – И очень долго провожала, класса до третьего, все уже ходили сами, и я просила ее отпускать меня, но она ни за что не соглашалась, а у меня это формировало комплекс неполноценности.

– Родители часто, не желая того, делают то, что вредит их детям, и обычно делают это из самых благих побуждений.

7

Я приезжал на работу раньше всех и, переодевшись в бывшую тогда еще чистой рабочую одежду, садился ждать остальных. Тогда со временем прихода на рабочее место было строго, и цеховые всегда приходили вовремя, так же, как и я, к 9 утра. Когда собиралась вся наша бригада, мы занимали исходную позицию на мешках у лестницы. Глядя на лица моих коллег, можно было с уверенностью сказать, как они провели остаток вчерашнего вечера. Не все и не всегда, но частенько люди приходили помятыми, не выспавшимися, раздраженными. И вообще пили довольно часто, порой прямо после работы, в соседнем дворе у магазина. Я думаю, что этот магазин выживает в большей степени потому, что располагается недалеко от нашего театра. Странно, что они до сих пор не догадались увеличить ассортимент алкогольной продукции. Часто и сейчас, проходя мимо него, можно встретить там наших работников, расслабляющихся после тяжелого дня. Я тогда почти не пил, денег совсем не было. Оставалась небольшая сумма из заработанных осенью, но и она быстро таяла, а до первой зарплаты нужно было еще дожить.

Борис всегда приносил газету «Метро» и внимательно ее просматривал, потом передавал остальным. Алексей любил вслух зачитывать гороскоп, особенно остро смакуя те моменты в нем, которые касались работы или денег, внезапное появление которых сулил этот оракул чуть ли не каждый день, и каждый день он безжалостно ошибался. Сидя так и ожидая команды сверху, мы вели беседы, темы которых отличались разнообразием. Обсуждали положение дел в стране, говорили об искусстве, музыке – о многом. Меня особенно сильно интересовала работа, хотелось больше узнать о ней, больше расспросить про театр, людей, здесь работающих, и в целом о жизни этого большого механизма. Я тогда был уверен, что попал сюда надолго. Борис оказался довольно жестким в этом вопросе человеком, который отзывался обо всем нелицеприятно и не стеснялся в выражениях, не боясь при этом посторонних ушей. Он обладал прекрасным чувством юмора и мог с удивительной легкостью описать какой-нибудь казус, происшедший недавно на работе, в таких красках, что мы всей бригадой просто валились от хохота. Он параллельно работе учился на режиссера, мы подолгу могли говорить о кинематографе, обсуждать режиссерские приемы, спорили, иногда смотрели дома по ночам фильмы, а потом делились впечатлениями о них на работе. Мы с ним сразу нашли общий язык. Он, как и я, учился на платном, и я до сих пор недоумеваю, как он жил, когда половина его месячного дохода уходила на учебу, он платил в своем институте каждый месяц. Наша страна изобилует этими «героями поневоле», которые способны выжить в самых, казалось бы, невозможных ситуациях. От Бориса я и начал узнавать о том, что здесь все далеко не так гладко, как кажется на первый взгляд. Он рассказывал про новое, сменившееся около трех лет назад начальство, которое с первых дней своего правления начало устанавливать совершенно варварские порядки в отношении работников. О том, как сталкивали лбами людей, которые работали вместе уже долгие годы, чтобы разобщить коллектив, поселить в нем недоверие и взаимную вражду, о том, как при помощи жесткого контроля над зарплатой и премиальной ее частью пытались повлиять на климат в коллективе, и про другие вещи, которые здесь творились. Я поначалу, конечно, ничего не понимал, общая картина начала выстраиваться позднее, когда я уже начал знакомиться ближе с людьми, узнавать их, увидел тех, кто нами руководит. Но в те дни мне казалось это не очень существенным, я не вникал в подробности и думал, что меня эти дрязги никак не могут коснуться в связи с той незначительной должностью, что я занимал.

Часам к 10 утра обычно цех наш был уже полон людей, и начиналась работа, но что происходило конкретно, понять было трудно. Оживление царило всюду, снова все что-то носили и переставляли, ползали по полу с линейками, чертили, прибивали к полу куски тканей и так далее.

* * *

– Мне нужно отойти ненадолго, можешь заказать еще один? – сказала М., кивая на пустой стакан.

– Тебе повторить? – спросил я.

– Да, пожалуйста.

Она вышла из-за стола. Я сходил к стойке, взял ей еще один вермут и бурбон для себя. Расплачиваясь, я прикинул, насколько я сегодня превысил лимит тех трат, которые я себе иногда позволял делать, и остался недоволен результатом. Иногда меня заносит, а потом приходится долгое время сидеть на мели, отказывать даже в самом необходимом. Чертова работа! Я вернулся за столик с напитками, сел и закурил. Это похоже на какую-то гребаную исповедь, зачем я все это ей рассказываю? И зачем она это слушает? Между нами все давно было кончено и кончено безвозвратно, я знал это и был рад этому, но иногда мы все-таки встречались, просто как давние знакомые. Трудно было просто перечеркнуть все и навсегда забыть, у нас обоих была своя жизнь, но частичку чего-то общего мы сохранили. Но поймав себя на этой мысли, я уже не мог так просто он нее отделаться.

Людей в баре значительно поубавилось, наступал вечер буднего дня, завтра всех нас ждал очередной рабочий день, и гости спешили поскорее оказаться в своих теплых кроватях. Я курил и смотрел на людей, стоящих за барной стойкой, и на бармена, видел, как он сосредоточенно наливает через дозатор водку в обледенелую рюмку, и вспоминал себя, когда вот так же разливал напитки, смешивал коктейли, общался с посетителями. Вспоминал о старой работе: в памяти всплывали подробности моей жизни того периода, и сегодняшнее мое положение вряд ли можно назвать сильно изменившимся к лучшему. Почему я всегда попадаю в подобные ситуации, и где конец этой нелепой череде неудач? В тот период работы в баре по выходным я заставлял себя пройтись по нескольким заведениям, и наблюдал, и старался понять, что чувствует человек, когда он находится по эту сторону барной стойки. И через некоторое время я пришел к выводу, что ни хрена он не чувствует, если он не знает работы бармена или, на худой конец, официанта. Для него это лишь игра и развлечение: приготовление напитков, шейкер, разговоры с девушками и т. д. – вот все, что может представлять себе обыватель об этой работе. Этот адский труд вообще трудно назвать работой, особенно если учесть зарплату и отношение к персоналу со стороны начальства. Двенадцатичасовой рабочий день, который работник проводит по большей части стоя, постоянная спешка, несколько фронтов работы, обед по большому одолжению и при отсутствии посетителей. Иногда в выходной день меня резко вырывало из сна тревожное ощущение того, что в любую минуту мне могут позвонить и попросить приехать, заменить загулявшего внезапно сменщика, и я уже, конечно, не мог уснуть и нормально отдохнуть, все время ожидая звонка, и день мой был уже отравлен подобным утренним пробуждением. Нервы мои были расшатаны до предела, и я не мог нормально общаться с людьми, стал ужасно мнительным и озлобленным. Сейчас все эти прелести вернулись ко мне, но теперь я уже не считаю их недостатками, которые необходимо нивелировать, нет, теперь я полностью отдаю себе отчет в том, что я груб с людьми и малоприятен для них как часть коллектива, что я создаю неприятные ситуации и не совсем нормально реагирую на здоровую критику со стороны, но теперь мне плевать на это, я стал таким не по своей воле – все это результат абсолютного разочарования в окружающей действительности и в особенности в деятельности всех этих копошащихся людей.

Мои размышления были прерваны вернувшейся М„она присела вполоборота ко мне, с удовольствием пригубив из стакана, принялась закручивать еще одну папиросу.

– Скучаешь? – спросила она.

– Нет, вспоминал о том, как работал в баре, – ответил я и кивнул головой в сторону стойки.

Она посмотрела на бармена и, улыбнувшись, протянула:

– А-а-а-а! Да, помню, помню. Что в баре тебе больше нравилось?

– Вот как раз об этом я и думал, пока тебя не было, и решил, что нет, не лучше и не хуже, но одинаково мерзко – вот это точно. Нужно работать барменом в своем баре, все остальное – такое же рабство… Я вот о чем тебя хотел спросить. Неужели тебе это и вправду интересно?

– Интересно что? – с любопытством спросила М.

– Все, что я тебе рассказываю, по поводу чего изливаю, так сказать, душу, плачусь в жилетку, или как там еще говорят. К чему вся эта исповедь?

– Конечно, интересно. И вовсе это не исповедь, скорее, разговор по душам.

– Ну, тогда уж монолог по душам.

– Если угодно, то да. Я думаю, что тебе нужно было это кому-то рассказать, ну а если я подвернулась случайно под руку, то почему бы и нет?

– Все верно, нужно и даже необходимо, и все равно странно, почему это может представлять для тебя интерес?

– Зачем ты допытываешься? Мне и вправду это интересно.

8

Первой серьезной работой можно считать создание больших, размером примерно 3,5 метра на 2, щитов на окна и двери в большой комнате для приемов гостей и делегаций. Меня удивило сразу то, что в «храме искусств», каковым я всегда считал театр, без зазрений совести сдают в аренду помещения для совершенно сторонних проектов, будь то презентация коллекции автомобилей знаменитой зарубежной марки или реклама новой продукции средств по уходу за волосами. Вот именно последним и понадобились эти щиты, и ее представители потребовали, чтобы ни один луч света не проникал в зал, пока будет идти их конференция. В этом зале было 4 больших окна и 5 арочных дверей. Это и было первым заданием после моего появления на работе. Нам предстояло вырезать из пластиковых листов подходящие по размеру щиты и оклеить их черной тканью. Вырезать эти листы особой проблемы не составляло, но вот оклейка их тканью вызвала у нас изрядные проблемы. В те чудные дни я впервые узнал, какие материалы используются для работы, и не могу сказать, что впечатления мои были положительными. Клей, который мы использовали и который, к слову сказать, мы будем использовать потом неисчислимое количество раз, без преувеличения можно назвать ядом. Невозможно описать тот запах, который с молниеносной скоростью распространяется всюду, стоит только открыть емкость с этим клеем. Любые слова ничего не скажут, это нужно прочувствовать, ощутить, как обжигает глаза его парами, как подступает тошнота к горлу. Я видел кусок пенопласта, которым на ночь была закрыта банка, где находился этот клей: от общей толщины этого куска пенопласта, около 5–6 сантиметров, осталась только треть – за это время пары клея «съели» эту часть, образовав ровный круг как раз по кайме банки, на которой он лежал. Представляю, что происходит с нашими легкими и трахеей после того, как мы по нескольку часов кряду работаем с этим клеем в закрытом помещении. Поначалу я пытался работать в респираторе, от запаха он защищал, но появилась другая проблема: через 10–15 минут работы в нем начиналось кислородное голодание, от которого кружилась голова.

Эти щиты мы оклеивали в вечернее время, после окончания рабочего дня, для того чтобы не травить этим запахом остальной персонал. Работали мы в подвале, использовали большие валики на длинных палках, которые окунали в ведро с клеем и, не промокая их, размазывали клей по поверхности листов, лежащих на полу. Подвальное, плохо проветриваемое помещение быстро заполнялось запахом клея, и уже некуда было от него деться. В эпицентре было совсем невмоготу, и лишь отойдя метров на пять от места непосредственных работ, можно было вдохнуть если и не чистого, то хотя бы без ярко выраженного запаха клея воздуха. Мы всему учились на ходу, приходилось соображать на месте, как приклеивать ткань, в какую сторону ее выравнивать, как держать ее, чтобы не испачкать. Листы были большими, и приходилось гарцевать по ним с валиками и, удерживая на весу ткань, медленно прикладывать ее к листу и разглаживать складки. Мы занимались этой работой несколько дней кряду, нас все время подгоняли. За день надышавшись клея, я не мог избавиться от ощущения, что весь мой организм пропитался этим химическим запахом, мои руки им пахли еще несколько часов после работы, как бы тщательно я их ни мыл. Но наибольшее разочарование меня постигло, когда после проведения конференции нам было поручено вынести только что сделанные нами с таким трудом щиты на помойку. Мы поставили их у большого мусорного бака, и потом долго еще они стояли там, занесенные снегом или поливаемые дождем, каждый раз, когда я видел их, напоминая о бессмысленности человеческого труда.

– А зачем же их выкинули? – удивленно спросила М.

– Ну, это была разовая работа, обидно, конечно, но что поделать.

Это будет часто происходить и в дальнейшем. Еще не раз я увижу на помойке части декораций, которые не подошли или были сделаны по ошибке, и по большей части они были уже или окрашены нами, или обтянуты тканью, либо с ними была проведена какая-нибудь другая работа.

Вот теперь и началась основная работа, уже непосредственно по спектаклям. В тот период мы готовили несколько спектаклей одновременно, они шли на разных сценах. Более тяжелого периода, чем тогда, у нас не было больше ни разу.

Записки из дневника:

14 мая 20..г.

Магазин.

Проходил вчера мимо магазина продуктов, который находится недалеко от театра. У входа стояли несколько человек, пили пиво, курили и разговаривали. Они узнали меня и поприветствовали, подняв вверх бутылки с пивом, я ответил им кивком головы и прошел мимо. Не знаю точно, чем они занимаются у нас в театре. Пройдя чуть дальше, я оглянулся, потому что вспомнил, как мы, я и ребята из нашей бригады, Борис и Николай, стояли вот так же, на том самом месте. Была зима, и к вечеру похолодало очень сильно, но парни решили выпить, невзирая на погоду.

Они взяли по паре литровых бутылок и вышли на улицу, себе я ничего не взял, не было денег, да и пить в мороз пиво на улице не очень-то хотелось, но остался постоять с ними. Пили из горлышка, как в школьные годы. Они оба вскоре уволились, что стало для меня неожиданностью. В последние несколько недель Борис был на пределе, почти ни за что не хотел браться, был очень зол на начальство, на эту работу. Много мне рассказывал о том, как они работали раньше, как обстояли дела в остальных подразделениях и многое другое. В то время я еще не успел утратить наивных иллюзий и с недоверием относился к его озлобленным речам, но позже мне предстояло все это понять и увидеть, как все на самом деле.

Я сильно замерз и ушел раньше, оставив ребят допивать. Слова Бориса произвели на меня сильное впечатление, и по дороге домой, пытаясь отогреться в метро, я испытывал чувство досады за ребят, за себя, за то, что в своей собственной стране мы вынуждены выживать и перебиваться, при том, что мы молоды и здоровы, умеем и хотим работать, но условий для нас нет, и мы остаемся не у дел, в то время как бездарные, пустоголовые и мелочные люди легко пробиваются на верх иерархической лестницы и относятся к нам как к отбросам.

И самое неприятное во всем этом, что при таких условиях труда нам приходится и дальше влачить свое жалкое существование. Кто-то держится за свое место, потому что государственное предприятие обеспечивает хоть какую-то стабильность, кто-то в силу возраста или отсутствия профессии просто не может больше никуда податься, другие уверены, что они здесь временно, вот так и получается, что, зацепившись за что-то относительно устойчивое, мы тешим себя надеждами на лучшую жизнь и продолжаем каждый день приходить к этому конвейеру.

Недавно из одного цеха уволились трое отличных работников, специалистов своего дела. У нас успели завязаться дружеские отношения в процессе совместной работы. Они просили немного увеличить им заработную плату, причем на весьма законных основаниях, но им, как и следовало ожидать, было отказано и, не долго думая, они написали заявления. Вместо того чтобы держать при себе людей, уже знакомых с особенностями работы, поощрять их время от времени, начальство разбрасывается ими. Никто здесь не ценит людей, не ценит их труд, все защищают только свой собственный тыл.

* * *

– Мне кажется, тебе скучно, – сказал я, глядя на М.

– С чего ты взял?

– Ну, я же не рассказываю тебе ничего особенно интересного. Что хорошего в грязных, по большей части бескультурных, сильно пьющих мужиках, руки которых вечно черны от переноски грязного металла, а одежда заляпана краской и черт знает чем еще, от них пахнет обычно дешевым одеколоном и не менее дешевым табаком. Конечно, среди них есть хорошие люди, но, чтобы разглядеть хорошего человека в них, надо сильно постараться, и чаще всего этим просто никому не хочется заниматься. Зачем, это всего-навсего рабочая единица, заменить которую так же просто, как сделать новую деталь на станке или выпилить новую доску.

– Вот это мне и интересно. Одна часть моей работы как раз и состоит в изучении рабочего вопроса в нашей стране, а также за рубежом. Мы посещаем объекты, где преобладает ручная сила, – заводы, порты, крупные предприятия. Я лично общаюсь с рабочими и фиксирую информацию об условиях их труда, о его оплате, о нарушениях законодательства по отношению к простым рабочим. Сегодня в подобных организациях огромное количество людей работают практически не защищенными никакими социальными нормами, без соблюдения элементарных правил безопасности. Работодатель диктует свои условия во всем, что касается трудовой дисциплины, заработка, и старается выполнять лишь минимальные требования законности, все остальное контролирует максимально и с поразительным цинизмом. Это чаще всего касается оплаты труда, которая так незначительна, что рабочий может оплатить себе продукты, и то самые дешевые, и стоимость услуг за квартиру, но на что-то большее у него уже не остается, плюс ко всему договорная система труда привела нас к тому, что любому работнику могут отказать в продлении договора вообще без объяснения причин. И это происходит повсеместно. А еще бывают случаи, когда целый коллектив заставляют идти на невыгодные для него условия. Например, недавно был случай на одном заводе: бригаде слесарей дали на подпись трудовые договоры не на год, как это было всегда, а только на шесть месяцев, и в случае отказа подписывать их пригрозили уволить всю бригаду. Естественно, им пришлось подписать их.

– Да, это, конечно, унизительно.

– Рабочий человек вообще ничего не значит сегодня, его эксплуатируют как хотят, и как только он уже не может выполнять то, что от него требуется, его просто выкидывают на улицу. Иногда мне кажется, что мы живем где-то на уровне начала XX века, когда рабочий вопрос находился в чудовищном состоянии. Сейчас все красиво прикрыто статьями многочисленных законов, но по факту все примерно на том же уровне и осталось.

– Это интересное замечание, я никогда не думал об этом раньше.

– А ты говоришь, скучно… – изобразив подобие улыбки, сказала она и закурила новую папироску.

9

В ту зиму мы готовили несколько спектаклей одновременно. Я знакомился с другими работниками, общался, запоминал имена. Моя привычная хандра чаще отпускала меня, за работой не так просто было следить еще и за своими душевными переживаниями. Держась в стороне, я все же начал поддерживать отношения с теми людьми, с которыми имел более частый контакт. Все люди кажутся хорошими, пока не узнаешь их ближе, и иногда не стоит этого делать, чтобы не так сильно разочаровываться в дальнейшем.

Мы вырезали силуэты деревьев из тонкого пластика по трафарету. Работать нам было негде. В нашем цеху нас не переносили, так как мы использовали неприятно пахнущие материалы или издавали слишком много шума, когда сверлили или резали металл. Иногда просто не было места, весь пол занимали тканями, и нам приходилось искать его в других помещениях. На этот раз, расположившись в одном из цехов на бетонном полу, в том месте, где хранятся декорации, а точнее, в узком проходе между ними и почти в темноте, так как высота потолков была здесь метров 9 и, как сказал мне Борис, никто просто не хочет лезть так высоко, чтобы заменить лампочки в месте, которое не используется для работы, мы и ползали на четвереньках по разложенным листам пластика и трафаретам и вырезали канцелярскими ножами эти самые деревья.

В то время Борис, а позже и я по его совету, увлекался фильмом «Иван Грозный» Сергея Эйзенштейна и часто цитировал фразы из этого фильма, а порой и целые диалоги, меняя их несколько на свой лад, добавляя к ним некоторое количество нецензурных выражений, отчего цитаты эти, и без того смешные, в его интерпретации приобретали уж совсем причудливую окраску. От этих его экспериментов в области сочетания литературных жанров я просто катался по полу. Этот истерический смех по большей части и помогал нам сохранить самообладание в тех непростых условиях, в которых мы оказались тогда. Работы было не просто много, она шла безостановочно, одно за другим, и во время выполнения чего-либо могла возникнуть необходимость бросить все и нестись делать еще что-то.

Я был так ошеломлен этим рабочим ритмом, что не пытался ничего анализировать, а плыл по волнам неуемной энергии людей, которые и являлись этим океаном силы и выносливости.

* * *

Приказы по рации сыпались постоянно, не успевая ничего сделать с одним делом, мы бежали перетаскивать мотки тканей и разворачивать их, бросив это, мы разматывали пленку, как только мы возвращались к изначальному делу, вдруг приходила машина, и мы бежали во двор, не успев переодеться, и там, по щиколотку в снегу в мокрой обуви выгружали пластиковые листы, закрученные в большой тяжелый тубус, обмотанный скотчем, который нам тут же приходилось разматывать и, отмеряя рулеткой, нарезать на листы. Руки мерзли так, что невозможно было держать нож, а обувь промокала так сильно, что остаток дня приходилось ходить в мокрых кедах. Этот поток дел порой так затягивался, что за целый день мы не могли выполнить ничего из того, что нужно было сделать по основной работе, и, бывало, что по несколько дней мы работали без результата.

Потом, наконец, мне и одному моему недавно устроившемуся на работу знакомому было поручено нарезать полый резиновый канат из больших мотков на отрезки различной длины. Мы работали несколько недель в той части театра, где было свободное место и почти никто не ходил. За нами закрепили эту работу, и мы занимались только ею, иногда нам давали помощников из бывших в то время на практике студентов или наших ребят из бригады. Метод заключалась в следующем: изначально это были мотки с резиновым полым эластичным шнуром, который, разматывая, нужно было нарезать на куски определенной длины и раскладывать их по специально сшитым для них чехлам. Длина у них была разная. Сначала мы принялись за 20-метровые, потом следовали 16– и 14-метровые канаты. В этих чехлах уже нарезанных канатов тоже должно было быть разное количество, сейчас точно я уже не смогу сказать, сколько каких, но счет начинался от 120 и постепенно уменьшался, закончили мы вроде бы на 67. Сам диаметр этого каната был трех видов, и это тоже нужно было учитывать.

Чудное было зрелище, когда мы всей бригадой из подвального этажа, надев на каждую руку по два мотка, переносили их к месту работы. Каждый из мотков весил килограммов по 5–7, и они часто падали во время переноски, и, имея на руках уже три таких же, было сложно поднять упавший, а снимать те, что были надеты, очень не хотелось. Эту процедуру мы проделывали в день раз по 5, стараясь как можно больше принести за один раз, чтобы поменьше ходить, уставали мы сильно. Мы пробовали использовать тележку, но иногда на подъемах и спусках, которые сопровождали нас по дороге, мотки соскальзывали и валились друг за другом на пол.

Технологию отрезания придумывали на ходу. Сошлись в итоге на том, что один сидит и разматывает моток, а второй берет один конец этой трубки и идет на противоположный край чехла, где уже стояла заранее нарисованная метка, по которой мы отмеряли длину. Мотки часто запутывались, смотаны они были весьма странным образом, и одно неверное движение или резкий рывок могли привести к остановке в работе минут на 15–20, и это было немало, учитывая сроки, поджимающие нас.

Самое нелепое и смешное начиналось, когда нам необходимо было поднять уже готовые чехлы, набитые нарезанными канатами, на несколько этажей вверх. Технология тоже появилась неожиданно. Мы становились в линию из четырех человек, а справа и слева от нас лежало по одному чехлу, затем каждый поднимал на свое плечо ту часть чехла, что лежала около него. В итоге мы закидывали по чехлу на каждое плечо и вчетвером, нестройной колонной, шли к лифту, пошатываясь и с трудом сохраняя равновесие под тяжестью ноши. В лифт, в котором с трудом помещается 4 человека, мы с нашими чехлами по 20 метров длиной с разбега вносили все это общее тело и вповалку, кто на ком, пытались нажать на кнопку лифта. Это было похоже на своеобразную гусеницу из людей.

Записки из дневника:

18 ноября 2012 г.

Утро.

Сегодня холодно. Приехал в театр и, переодевшись, не дожидаясь своего напарника, спустился вниз, продолжать резать канаты. В холле тоже холодно, как мог в одиночку расстелил чехол и приготовил несколько мотков.

В высокие витражные окна мне виден дом напротив, он равнодушно смотрит на меня пустыми темными глазницами окон, напоминая мне дома Петербурга, когда я, сжавшись от холодного ветра, шел в неизвестность, а в голове моей мелькала только одна мысль, что все уже кончено и никогда не будет прежним. И вот теперь и этот дом взирает на мое поражение и также беззвучно смеется надо мной, зная, что в этой новой тюрьме я застрял надолго.

Я включаю в плеере «Rammstein» на полную громкость и не чувствую силы звука, наполняюсь ненавистью к самому себе и начинаю работать. Медленно проходя от одного края к другому, с пустой головой и отупевшим взглядом я создаю искусство…

Не могу вспомнить, как долго мы нарезали эти резиновые канаты, но как только мы закончили с ними, началась полнейшая вакханалия, в которой уже трудно было что-либо разобрать. Бесконечно мы переносили какие-то вещи с одного этажа на другой, помогали всем, кто в этом нуждался, брались за дело и бросали его, как только появлялось новое, все как обычно, но в таком диком напряжении, что любая мелочь могла привести к эмоциональному взрыву любого из нас, концентрация эмоций была такой, что от нас буквально шел фон негатива.

Другие спектакли, которые параллельно готовились для другой сцены, были для нас не менее тяжелы, чем основной. В одном из них, самом непростом, основную часть декораций составлял съемный пол, который состоял из 78 листов, подгонявшихся друг к другу уже на месте непосредственного сбора. Листы были разного размера, но в основной своей массе размер их был около 3–4 квадратных метров. Весили они килограммов 30 каждый, и нам пришлось переносить их по всему театру вручную. Где была возможность, мы, конечно, использовали лифт, но вот после того, как весь пол собрали и одобрили, его пришлось снова разбирать и нести уже в другой корпус, в лифт которого не вошел уже ни один из листов, и нам ничего не оставалось, как носить их по одному на руках пешком несколько этажей вниз и далее еще часть пути в очень неудобном положении, водрузив каждый лист на телегу, с которой они с завидной регулярностью соскакивали, грозя повредить ноги, везти их в другой конец театра, чтобы вновь там собрать. Кроме этого, в спектакле был использован большой деревянный шкаф, внешний вид которого никак не могли подогнать под требования художника, и мы раз десять носили его на себе, вчетвером с трудом поднимая, на улицу, где один из наших коллег пытался сделать его настолько старым, чтобы это могло понравиться художнику. Прекрасно помню, как в плохо освещенном дворе театра, по колено в снегу, с фонариком на груди и со шлифовальной машинкой он шкурил этот шкаф. Потом мы уносили его обратно, ставили на место и через несколько минут опять несли на улицу доводить до ума.

В конце концов, Борис не выдержал и после бесчисленного количества раз, снова принеся этот шкаф на сцену и устанавливая его, мы по ошибке повернули его дверями к кулисе. От усталости уже никто ничего не соображал, и вот тут его прорвало. Он заорал благим матом, проклиная все на свете и этот шкаф в том числе. На сцене готовилась репетиция, и актеры уже пришли, и некоторые из наших начальников тоже были здесь. Я думал, что его уволят, но, как выяснилось позже, это было здесь в порядке вещей. Я тогда еще не слышал, как нимало не стесняясь, здесь орет матом на своих подчиненных даже высокопоставленное начальство.

* * *

Основной спектакль по-прежнему не давал никакого отдыха. Вслед за мотками с резиновыми канатами появилось огромное количество металлических рам, которые мы беспрестанно красили; затем алюминиевые двери, числом около 30, которые мы разместили на полу в одном из цехов. Они лежали мертвыми, вынесенными на берег лодками, перегородив практически все пространство. Это даже не двери, просто описать их точно мне затруднительно, это были прямоугольники, метра по 2,5–3 в высоту и в ширину около метра, что придавало им сходство с лодкой, особенно когда внутри них сидели мы и обклеивали их цветными картонками. В то время наша бригада и почти весь состав еще одного цеха работали вместе.

* * *

Я посмотрел на часы, было 15 минут первого, до метро идти не очень далеко, и мы вполне успевали расплатиться и спокойно дойти до станции.

– Слушай, а нам не пора ехать? – спросил я М.

– Ну-у, пора, конечно, но мне бы не хотелось прерывать тебя на половине рассказа, в следующий раз, быть может, ты уже и не захочешь исповедоваться мне, да и неизвестно, когда мы сможем опять увидеться.

К тому времени я уже изрядно устал. Я и без того очень мало сплю, а бодрствовать всю ночь, пусть и со стимулирующим средством, которым для меня всегда являлся алкоголь, мне не очень-то хотелось. Я прикинул, что завтра с утра мне на работу, бессонная ночь грозит обернуться сверлящей головной болью на целый день, ломотой в костях и повышенной раздражительностью, и решил, что лучше поехать домой и поспать хоть пару часов.

– Лучше нам поехать, – сказал я после небольшой паузы, – вставать рано, а сон у меня в последнее время неважный.

– Подожди, а до которого часа они работают? – вдруг спросила М.

– Черт его знает, может быть, и круглосуточно, – без особого энтузиазма ответил я.

Она позвала официанта, уже совсем поникшего от работы, и он подтвердил ей мою догадку – ресторан работал до 6 утра.

– Ты же сможешь остаться и утром уехать на работу?

– Я смогу дойти до нее пешком, – с неохотой выдавливая из себя улыбку, сказал я, – отсюда мне до нее минут 20, не больше.

Она поняла, что я сдался, и что мне придется продолжить свой рассказ. Сон опять откладывался на неопределенное время. Скрепя сердце я допил оставшийся у меня бурбон, поморщившись от его мерзкого вкуса. Мне нужно было взбодриться.

* * *

– Черт, ну ладно, – сказал я, – раз уж мы остаемся, то придется еще выпить, по крайней мере, мне, а ты как хочешь.

– Ну и я не откажусь.

– Хорошо, но теперь я сам выберу тебе что-нибудь. Доверься бывшему бармену, – улыбнувшись, сказал я и пошел к стойке.

Пока я ждал свой заказ, у меня возникло желание выкурить сигарету на свежем ночном воздухе. Расплатившись и попросив отнести напитки за наш столик, я вышел на улицу. Ночь встретила меня свежим холодным ветром, пробирающим до костей, но мне это и было нужно сейчас. Я закурил и, засунув руки в карманы брюк, посмотрел в звездное небо, так низко нависшее над столицей. Я вдыхал ледяной весенний воздух, перемешанный с сигаретным дымом, и улыбался, глядя небу в глаза. Некуда было спешить, работа отодвинулась в моих мыслях куда-то совсем далеко, я вспомнил, что скоро лето и сессия, а это целый месяц, когда я смогу полностью сосредоточиться на том, что для меня действительно важно, и не буду видеть этот бесцветный калейдоскоп скучных серых лиц. Я курил и наслаждался моментом, мне нравилось стоять здесь, быть собой, немного пьяным, немного наивным и смешным. Нравилось ощущать себя свободным, вступившим в какой-то новый отрезок жизни, который я только-только начинал осознавать, не понимая пока, но только чувствуя. Возможно, это был возраст зрелости, но если верить Сартру и его «Дорогам свободы», то для меня этот возраст еще не наступил. Возможно, это его первые звоночки, первые попытки заявить о себе, заставить меня задуматься. Но и это было мне приятно. Я вспомнил о том, что у меня стали появляться седые волосы, и улыбнулся. Сигарета догорела, я бросил ее на асфальт и еще раз вдохнул ночь полной грудью.

Записки из дневника:

26 апреля 20..г.

Нервный срыв.

Работа иногда становится невыносима. Сегодня у меня чуть не случилось нервного срыва. Я решительно не понимаю, как можно столько лет работать здесь и считать это нормальным. Десять, пятнадцать, тридцать, кто больше?! Целые жизни проходят здесь уныло и безрадостно. Одни и те же разговоры на протяжении всех этих лет, с одними и теми же людьми.

В моей голове это просто не укладывается.

Эти люди бывают хорошими только тогда, когда говорят о своих внуках, детях или домашних животных, все остальное время за их добродушными улыбками скрыт животный оскал. Мне хочется кричать, когда я слышу, о чем они говорят. Я стараюсь уйти подальше от этих слов, этих интонаций, этих лиц, которые считают себя ни много ни мало – истиной в последней инстанции, какие бы вопросы не обсуждали.

Сегодня днем я, не выдержав очередной хвалебной песни, воспевающей «нормальный» уклад жизни, поднялся на второй этаж, с которого, впрочем, можно прекрасно видеть все то, что творится внизу. Я углубился в чтение, чтобы немного забыться, но, отвлекшись на минутку, я увидел, как шесть женщин сидят на стульях в ряд и проделывают одинаковую работу с каким-то материалом. Все происходило в гнетущем молчании, десять пар рук монотонно перебирали, отрезали, оттаскивали и снова повторяли всю процедуру. Несколько минут я с ужасом наблюдал эту картину, все это было похоже на кино, за тем лишь исключением, что это и есть настоящая жизнь. Мне было странно, что никто здесь не сходит с ума, не кричит, не плачет или, наоборот, не замыкается в себе, забившись в самый дальний угол. Это очень хорошо вписалось бы в общую канву атмосферы обреченности, которая царствует здесь и днем и ночью. Мне стало ужасно тяжело наблюдать за этими покорно склоненными головами, руками, повторяющими однообразные движения.

Для людей, которые попали в сети подобных мест, нет выхода. Собственная страна загоняет нас в угол с унизительно маленькими зарплатами, которые дают нам возможность лишь не умереть с голоду, но на нечто большее рассчитывать уже не приходится. Нехотя соглашаясь с системой, мы вынуждены отдавать свою жизнь, энергию и здоровье, а взамен, получать унизительный и тяжелый труд, который не приносит никакого морального удовлетворения, вынуждены сносить хамство и непроходимую тупость руководителей, о несправедливости которых можно говорить бесконечно долго, греясь у железной бочки с горящим в ней огнем, но никаких действий уже, конечно, не предпринимать, всякое инакомыслие имеет здесь весьма плачевные последствия для его выразителей.

Маленькие царьки со времен Грибоедова так и остались на своих местах и чувствуют себя там не менее уверенно, нежели раньше.

10

Железные лодки были вывезены из нашего цеха могучей армией монтировщиков, и теперь почти вся территория была покрыта белым покрывалом из синтепона или схожего с ним материала. Эти белые сугробы – полосы по 20 метров длиной и по 4 метра в ширину – были сшиты как мешки и набиты обычной полиэтиленовой пленкой, которую мы мяли, чтобы создать больший объем внутри этих белых полос.

Замечательно смотрелись наши женщины, когда они в короткие минуты отдыха, развалившись, лежали на этом сплошном белом покрывале. Издали они напоминали морских котиков, лежащих на огромной льдине, мчащейся в неизвестность. Приложенный ими титанический труд при создании этого айсберга был затрачен впустую, потому как вся эта изначальная пышность утратила свое великолепие практически сразу. Изначальная задумка, что плотно скомканная пленка будет сохранять объемную форму, провалилась, как только работа была закончена. Она усела после первой же транспортировки, и восстановить изначальный объем уже не получалось, как мы все ни старались. Несколько раз приходилось вспарывать синтепоновые полосы и «взбивать» пленку, находившуюся в них, но это было уже бесполезно, она тут же превращалась в плоский блин.

Такая практика, когда труд затрачивается впустую, очень часто встречается в нашей работе. Я думаю, что эта проблема всесторонне распространена в наших широтах и процветает всюду, где сталкиваются люди разных возрастов, опыта и образования. Все испытывается буквально на месте, метод проб и ошибок, в основном, ошибок, применяется ежедневно. Насколько бы меньше можно было затратить сил, времени и материалов, если бы люди, отвечающие за выбор той или иной технологии при выполнении заданий, более ответственно подходили к этим вопросам, и переживали бы не только о себе и о том, что они могут лишиться премии, но и о работниках, которые будут выполнять это задание, выполнять и переделывать по несколько раз, потому что выбранный механизм выполнения изначально был провальный. Насколько можно было бы облегчить труд, если бы они умели прислушиваться к более опытным сотрудникам, пусть и занимающим не самые высокие должности, но обладающим колоссальным опытом и знаниями в области материалов и технологий. Но никто не желает никого слушать, каждый тянет в свою сторону и пытается продвинуть свою идею, какой бы нелепой она ни была.

* * *

– Насколько все смешно, настолько и грустно – понимаешь?

– Не совсем, – ответила М. – Мне не ясно, почему нужно переделывать по многу раз одну и ту же работу? Неужели нет четкого представления, как ее можно выполнить с наименьшими потерями?

– В том-то все и дело, что всем плевать на потери и труд, который мы затрачиваем. Все считают это вполне нормальным. Бывают ситуации, когда не совсем понятно, как мы будем выполнять то или иное задание, и кто-нибудь из руководства предлагает определенное решение, которое ему кажется правильным. Нам приходится его выполнять, даже если кто-то из более опытных людей говорит о способе, который проще или легче. Никто никого не слушает. Постоянно мы сталкиваемся с этой проблемой и переделываем многое, а все потому, что каждый считает себя правым, несмотря порой на очевидные факты.

– Да-а, это и вправду дебилизм.

– Конечно, я не могу не согласиться с тем, что мы те самые люди, на которых лежит обязанность все это делать и переделывать, и мы априори имеем предвзятое мнение, но в данном случае мне все это видится именно таким.

– Это понятно, но все же должен же быть какой-то здравый смысл?

– Здравый смысл в театре?! Что может быть абсурднее!

М. натянуто улыбнулась.

Некоторое время мы сидели молча, я медленно пил, и М. тоже не отставала от меня. В пачке оставалось не так много сигарет, но до рассвета, я надеялся, мне хватит. У меня было странное чувство, что с утра должно непременно что-то произойти, когда рассказ будет завершен, и эта часть жизни останется позади, перейдет в воспоминания, и сказанных слов будет уже недостаточно, чтобы опять оживить все это, нужно будет уже нечто большее. Но незачем будет это делать, не стоит ворошить прошлое слишком часто: сделав это однажды, уже не удастся также аккуратно и незаметно разложить его на полках своей памяти. Я вспомнил книгу Ремарка «Ночь в Лиссабоне» и поставил себя на место героя, только вот я никого не убивал и не убегал от преследования, единственным моим преследователем был я сам. От себя я и старался убежать все это время.

Зал был пуст, только у стойки еще продолжалось какое-то движение. Двое молодых людей, парень с девушкой, сидели на близко придвинутых друг к другу стульях. Он спал, уткнувшись носом ей в грудь, а она сидела и, озираясь по сторонам, постоянно курила. Иногда парень просыпался, и, приподняв голову, щурясь, остекленевшими глазами смотрел по сторонам, и, видимо, ничего не понимая, вновь зарывался в декольте своей спутницы. Мне было жаль девушку, которой придется тащить это безжизненное тело на себе.

Записки из дневника:

5 марта 20.. г.

«Девятый сон Веры Павловны».

Сегодня утром было так холодно, что от ветра перехватывало дыхание, и приходилось поворачиваться к нему спиной и пережидать сильные его порывы. Как это часто бывает, я пришел первым. В цеху были только две уборщицы, одна из них прибирается у нас, а вторая ее знакомая, она часто приходит, и они вместе пьют чай. Как обычно переоделся и, имея в запасе минут 30 до начала рабочего дня, лег подремать. Через некоторое время внимание мое привлек их разговор. Поначалу я решил, что мне показалось, и я, присев на диване, стал прислушиваться. Меня им видно не было, и я мог, не опасаясь того, что помешаю, слушать их странную беседу. Речь шла о мертвых и о том, как можно с ними общаться.

– Ведь вот что такое тот свет?! – сказала одна из женщин, очень уверенно и точно представляя, о чем ведет разговор, это было слышно по той интонации, с которой она говорила. – Просто иная реальность, к которой мы, как живые, относимся как к иной, но только лишь потому, что еще живы.

– А те, кто умер, они что же, там и обитают? – спросила вторая, она вообще по большей части слушала.

– Да, там они и находятся. С ними можно разговаривать и даже видеться, но это уже сложнее.

– Как это? – недоумевала собеседница.

– Ну-у-у, вот самое простое, помнишь, ты говорила, что твоя бабушка пекла какие-то замечательные блины, а ты никак не можешь вспомнить их рецепт?

– Да, конечно, помню!

– Ты можешь запросто узнать этот рецепт, просто спросив у нее, у своей бабушки то есть!

– Но как? Как это сделать?

– Перед сном задай ей вопрос или попроси чего хочешь, она в свою очередь попытается сделать то, что в ее силах. Этого уж я не знаю, там у них своя иерархия, но, во всяком случае, передать тебе рецепт блинов во сне она точно сможет.

– Ишь ты! Какие фокусы!

– Да никаких фокусов как раз и нет, все как есть – жизнь!

Тут разговор их переменился на что-то более земное, и я уже не вслушивался. Я продолжал сидеть недоумевая. Почувствовал себя героем пелевинских рассказов, как раз и две женщины-уборщицы имелись, совсем как в «Девятом сне Веры Павловны». Удивительно, как много таят в себе люди, и как много мы не видим в них из-за наших стереотипов и предрассудков.

Я решил для себя присматриваться к этой женщине и прислушиваться внимательнее к тому, что она говорит.

11

Начальники – это отдельная тема. После работы в баре я убедился в том, что начальник – это чаще всего малоприятная особа, которая заботится только о своих собственных интересах и плюет на всех, в том числе и на ответственных и честных работников. Здесь мне пришлось столкнуться с той же проблемой, только в более крупных масштабах. Все то, что рассказывал мне Борис, на первых еще порах, про начальство, оправдалось в полной мере, когда я сам начал вникать в этот вопрос. И к тому же со временем, познакомившись со многими работниками, в том числе и из других отделений, я все больше убеждался в правоте его слов.

Бывают исключения, правда, их настолько мало, что они со всей силой подтверждают распространенное правило. И здесь есть эти исключения, но, к сожалению, по-настоящему хорошие люди не могут выбиться слишком высоко как раз из-за своих человеческих, слишком человеческих качеств. Они вынуждены занимать скромные посты и быть руководимы, как и мы, бездарными, самовлюбленными управленцами, которые чаще всего попадают на свои посты через знакомства или родственные связи.

После смены руководства, которая была несколько лет назад, как мне рассказывали коллеги, на работе началась настоящая травля, доходило даже до того, что людям приходилось давать отчеты каждый раз, когда им нужно было выйти со своего рабочего места. Устанавливалась жесткая слежка, кто чем занимается, и почему люди не работают, если такие вдруг оказывались. С этим я сам сталкивался регулярно в последние месяцы правления теперь уже бывших начальников. Если у нас не было никакой конкретной работы, и он это замечал, то тут же старался придумать нам какое-нибудь задание. Сколько раз мы перетаскивали что-либо с места на место, просто потому лишь, что кому-то не нравилось, что мы сидим без дела. Нас бросали на помощь всем без разбора, была она нужна людям или нет. Единственное, чего мы не делали точно, так это не мыли унитазы.

Позже я уже сам лично столкнулся с тупостью оставшегося над нами царька и испортил себе немало крови, пытаясь отстаивать свои права, но никакой правды, я, конечно, не добился, и пока он не ушел со своего рабочего места, я не мог добиться решения своих проблем.

* * *

– То, что ты рассказываешь, очень похоже и на то место, где работаю я. За исключением каких-то профессиональных особенностей, все-таки у нас университет, и все довольно строго, но что касается людей, нами руководящих, то здесь у нас с тобой много общего.

– Ну, хоть в чем-то мы нашли сходство в этой жизни!

На мою неудавшуюся шутку М. лишь кисло улыбнулась.

* * *

4 января, в дни, когда вся страна отдыхает, мы вдвоем с моим другом, который некоторое время работал у нас в бригаде, решили пойти навстречу руководству, согласились выйти на работу в праздничный день. В дальнейшем нам пришлось об этом сильно пожалеть, и после того дня я решил больше думать о себе, нежели о нуждах театра, и твердо решил не выходить на работу в выходные дни. Но, как показала жизнь, слово, данное себе, я не сдержал.

Привезли плотные листы пластика в количестве 20 штук. Но в отличие от тех, что были нам уже знакомы, эти были в несколько раз тяжелее и более монолитные. Наш день начался с того, что мы почти по колено в снегу выгружали эти листы из машины во дворе. И, выяснив, что в лифт они не войдут, переносили каждый лист на себе на шестой этаж пешком, с трудом удерживая его руками, которые постоянно скользили по мокрому и холодному пластику.

После новогодних праздников из нашей бригады уволились два человека. Я к тому времени уже вернулся с сессии и встретил вновь прибывшего – Валентина, с которым нам придется много проработать в дальнейшем, и об уходе которого я жалею до сих пор. Ребята пропали неспроста. Накануне моего ухода на сессию Борис был уже просто на взводе и всеми правдами и неправдами крыл начальство. Алексей давно собирался уйти, у него был какой-то более выгодный в денежном плане проект, и он здесь просто дожидался его начала. Николай после празднования не смог сразу войти в строй, и они вместе с Борисом, который, так же как и он, сильно припозднился с выходом на работу, были уволены за нарушение рабочей дисциплины или что-то подобное. После сессии я вернулся в другую бригаду.

Когда я вернулся, спектакль уже был готов. И я не застал главного веселья, когда ребята работали без выходных несколько недель подряд и даже оставались на ночные смены. Вообще у нас есть такая чудная особенность – в нормальное рабочее время что-то часто идет не так, как хотелось бы: нет материалов, нет четкого плана действий по поводу того, как конкретно выполнять ту или иную работу, и так далее. Большинство работников сидит без дела. Но как только до окончания всех работ остаются считанные дни все начинают активизироваться, чрезмерно суетиться, работать по ночам и в выходные дни и сильно нервничать.

12

Вернувшись, я с сожалением отметил, что с уходом моих бывших коллег все сильно поменялось и потускнело. Сработанная команда – это всегда ценно, и даже в тяжелые моменты, когда все вымотаны и сильно устали, есть возможность поговорить и немного развеяться. Теперь все стало иначе. Люди в бригаде менялись часто, мало кто задерживался надолго. Я уже не помню их лиц, кто-то работал две недели, кто-то месяц, и все они уходили, недоумевая, что нас здесь держит. Думаю, мы и сами не знали и не знаем до сих пор, просто ты попадаешь в этот процесс и уже не можешь вырваться, он затягивает, как конвейер, и ты движешься по нему без мысли, без чувства, механически выполняя то, что от тебя требуют. Это похоже на затянувшееся похмелье, когда понимаешь, что состояние твое далеко от нормального, не говоря уже о хорошем, но тебе настолько лень что-либо сделать, чтобы из него выйти, что ты продолжаешь в нем существовать и со временем притираешься и привыкаешь. Это подавляет волю и стремление к активной деятельности. Каждый день проходит словно в тумане. Нет чувства времени, часы замедляют ход, ты как в тумане ходишь, говоришь, ешь и знаешь только два отрезка – час начала работы и ее завершения.

Валентин, который задержался на сравнительно долгий срок, около шести месяцев мы проработали с ним, был поэтом и, видимо, потому человеком с большими странностями. Сначала мы не поладили и часто старались досадить друг другу, вступали в словесные перебранки и только под конец, перед самым его уходом, сдружились.

Привычная веселость в нашем маленьком мирке улетучилась, и каждый был занят своими мыслями, я по большей части пребывал в своем обычном унынии и лишь наблюдал. Атмосфера в цеху продолжала меня удивлять. Гремучая смесь характеров, мнений и взглядов на жизнь, сконцентрированная на такой сравнительно небольшой территории, где нет выхода людской энергии вовне, порождала причудливые узоры отношений между людьми. Каждый день я становился свидетелем все новых и новых постановок, шедших без всяких репетиций все восемь часов рабочего времени.

Записки из дневника:

11 февраля 20..г.

«Новые времена»

Жуткий, невыносимый запах ацетона молниеносно распространяется по всему помещению, заполняет даже самый отдаленный уголок его. Два человека, закатав по локоть рукава своих рабочих курток и присев на корточки, обильно смачивают тряпки, зажатые в кулаках, ацетоном из пятилитровой канистры и монотонно протирают железные листы, чтобы их обезжирить. Черная от грязи жидкость стекает с листов и с красных от холода рук людей и быстрыми ручейками растекается по бетонному полу. Вот бы переполох начался сейчас, брось кто-нибудь в эти натекшие лужи спичку, думаю я, наблюдая за этим со стороны. От запаха уже тошнит, но здесь не только ацетон, тридцатилитровые бочки с клеем стоят неподалеку. Другой работник с валиком на длинной палке опускает его в бочку и быстрым движением, чтобы как можно меньше клея пропало зря, переносит его на лежащую на полу заготовку и растирает клей. Запахи клея и ацетона, смешиваясь, создают невообразимую палитру аромата, от которой режет в глазах и к горлу подступает плотный комок, который с трудом удается сдерживать. Несколько человек стоят поодаль, морщатся, о чем-то переговариваются и смеются.

Все помещение заполнено этой вонью и громким шумом. Человек с валиком по инерции начинает намазывать клеем уже приклеенный лист железа, его удается остановить не сразу, в этом шуме невозможно что-либо объяснить. Мне вспоминается фильм Ч. Чаплина «Новые времена», сюжет этой картины очень хорошо характеризует работу, подобную нашей – главный герой его после остервенелого закручивания гаек в итоге сходит с ума. Эта ассоциация вызывает у меня грустную улыбку.

Сквозь шум доносятся обрывки фраз, обильно сдобренных руганью, и, хотя начальство присутствует здесь же, это никого не смущает.

Мы взяли и потащили очередной лист, только что вымытый ацетоном. Лист холодный, тяжелый и скользкий. Пальцы постоянно соскальзывают на край, и приходится перехватывать его на весу. С грохотом, который на секунду перекрывает общий гул, царящий здесь, лист падает на пол, и человек с валиком быстро растирает по его поверхности обильное количество клея.

* * *

Однажды одной из радиостанций проводился опрос, слушателей просили рассказать об особенностях их работы, но при условии, что этой работой была бы работа в женском коллективе. Я помню, как одна из дозвонившихся на очередную просьбу ведущего рассказать о своем опыте ответила без всякого вступления: «Я двадцать лет проработала в женском коллективе… – и, немного помолчав, добавила: – Это серпентарий!» После чего она просто повесила трубку.

– Да-а, – протянула М, – я понимаю, что ты имеешь в виду, очень хорошо понимаю. У меня в институте, как ты понимаешь, большинство преподавателей женщины, и я как никто другой могу оценить все прелести этого сообщества. Сейчас очень трудно устроиться на работу педагогу, особенно в высшее учебное заведение, не имея специальных связей, но мне повезло, и волей случая я оказалась там. Не стоит, наверное, говорить, как ко мне стали относиться мои новые коллеги. Но никуда не денешься, надо на что-то жить.

– Грустно, как все это грустно.

13

Теперь в бригаде нас осталось лишь двое: я и Валентин. Кто-то ушел искать лучшей доли, кого-то выгнали, приходили, правда, еще люди, но никто не задерживался.

Валентин писал стихи, я слышал, как он читал их, лишь однажды, в последний день его работы, когда мы пили портвейн, затерявшись в московских двориках. Стихи были хороши, но я не смог бы сейчас вспомнить ни строчки. Сработаться нам было трудно, особенно поначалу. Валя – довольно замкнутый человек, и мы не очень хорошо ладили. Работать старались порознь и по большей части не общались. В ту затяжную зиму мы часто оставались по вечерам и выходили работать по выходным; выполнять новый вал заданий, когда от твоей бригады, состоящей в лучшие времена человек из пяти, а то и шести осталось всего двое, – было трудно. Уставали мы тоже сильнее, чем обычно. Но общий труд, как известно, сближает, и мы постепенно начали общаться и даже выражать друг другу некоторую симпатию. Возраста мы были одного, и интересы наши кое в чем совпадали, так что постепенно из нас получилась неплохая команда.

Оригинальность Валентина проявилась в самый первый день его работы, даже в день, когда он пришел устраиваться. После небольшой экскурсии и объяснения основных моментов будущей работы наш начальник спрашивает его:

– Ты не пьешь?

– Нет, – отвечает Валя.

– Не опаздываешь?

– Нет, – заявляет он так же уверенно и на следующий день приходит на работу пьяный и к двум часам дня.

Прекрасный способ с самого начала выказать свое презрение к надоевшим условностям и порядку.

Работать он, конечно, не любил и всячески отлынивал от этого занятия, как в дальнейшем стал поступать и я сам, и остальные люди, которые понимали со временем, что при таких условиях лучше всего думать прежде всего о своей выгоде.

Записки из дневника:

8 февраля 2013 г.

«Зеленый туман».

На часах 23.15, я отошел чуть в сторону от того места, где мы непосредственно красим из баллончиков железные конструкции. Миновав многочисленные препятствия из железа, дерева и пластика, наваленные тут и там, и сняв, наконец, со своего лица маску, я медленно и спотыкаясь на каждом шагу из-за надетой на меня толстой, неудобной телогрейки пробираюсь к двери, чтобы в очередной раз проветрить помещение, в котором мы работаем. Маска хоть и не пропускает отвратительный запах краски, но в сравнительно короткий срок обеспечивает нехватку воздуха, что вызывает головокружение. Стараясь не дышать как можно дольше, я, добравшись до двери, резким рывком распахиваю ее, и меня обдает ледяным ветром, от чего я на мгновение теряю равновесие. Ухватившись за дверь, я плотнее прижимаюсь к ней, потому что знаю, что можно серьезно пострадать, если упасть с той высоты, где я стою, на груду железа, разбросанного внизу. Сделав шаг в сторону и освободив дорогу сильным порывам ветра, я стараюсь восстановить сбившееся дыхание. Холодный воздух быстро приводит меня в чувство. Я оглядываюсь и вижу, как Валя в такой же, как у меня, телогрейке и с маской на лице, что делает его отдаленно похожим на героя какого-нибудь комикса про покорение космоса, осторожно переступает через уже покрашенные трубы. Он отбрасывает в сторону очередной опустевший баллончик, берет из коробки новый и судорожно трясет им в воздухе. И тут я замечаю, что он стоит в плотном, слегка колышущемся мутном зеленоватом тумане. Даже сильный ветер не в силах справиться с ним, он лишь слегка передвигает его массивное тело из стороны в сторону, меняя его студенистую форму. Снежинки, которые с бешеной скоростью втягивает в открытую дверь, еще секунду кружат в зеленом воздухе и потом пропадают, растворяются в нем. Валенитин этого не может видеть, он находится в самом эпищентре зеленого марева и самозабвенно красит. В моей голове вновь возникает картинка с космонавтом. Он медленно и неуклюже передвигается вдоль железной трубы, которую красит, смотрит по сторонам, сильно вытягивая вперед лищо, потому что иначе в маске практически ничего не видно, иногда он опускается на одно колено, чтобы закрасить труднодоступные места. Мы здесь точно как два чертовых космонавта на заброшенной и забытой станщии. «Ради чего мы все это делаем», – думаю я. Не найдя ответа, я медленно спускаюсь вниз.

Надев маску, я окунулся в мерзкий зеленый кисель, в котором, казалось, все движения замедляются. Прижав плотней свою маску к лицу и открыв новый баллончик, я начинаю трясти им как ненормальный и трясу так долго, пока мышцы руки не начинают ныть.

* * *

Полсотни манекенов в человеческий рост, со стеклянными глазами, смотрящими в разные стороны, которые должны создавать видимость армии, валялись вповалку без рук и ног уже после спектакля. Головы их нам пришлось прикручивать длинными болтами к шеям, а ружья, которые они держат в руках, – приматывать клейкой лентой. Для этих солдат специально были сшиты высокие ботфорты из натуральной кожи, я до сих пор не могу понять, зачем это нужно было делать.

* * *

К нам в бригаду пришел еще один человек – Женя, бывший слесарь, и, судя по его внешнему виду, в прошлом он сильно злоупотреблял алкоголем и другими стимуляторами. В дальнейшем, пообщавшись, мы в короткий срок сдружились и были уже «не разлей вода». Из его рассказов о прошлом, которое было довольно бурным, может получиться небольшой сборник о жизни человека в постсоветской действительности.

Примерно в это время нам запретили курить на лестничных пролетах, и все вынуждены были выходить курить на улицу. В театре курит процентов 80 из всего персонала. Это была довольно странная мера со стороны администрации, по моим подсчетам рабочий день как таковой сокращался примерно часа на три. Один перекур занимал минут пятнадцать, не меньше: пока пройдешь по длинным коридорам театра, пока выкуришь пару сигарет, потому что одной уже дело не ограничивалось ни у кого, и почти всегда была возможность с кем-нибудь поболтать, – вот так время и тянулось. И если принять во внимание, что курить люди ходят один раз в час, не меньше, то за целый день набегает много времени, свободного от работы. Но нам-то это было только на руку. Вот там, в новой курилке мы и старались проводить большую часть нашего рабочего времени. Примерно в это время над нами поставили нового начальника. Поскольку предыдущий еще не ушел, то у нас появилась новая головная боль. «Новая метла чисто метет» – гласит народная мудрость, и наш случай не был исключением. Очередной начальник сразу вызвал у нас отрицательные эмоции, и, как показало время, наши опасения насчет него полностью подтвердились. Как это обычно и бывает, он с первых шагов своего правления попытался установить правила своей игры. Эти его попытки, по большей части и вынудили Валю окончательно принять решение об увольнении. Наше активное сопротивление и нежелание следовать нелепым нововведениям на какое-то время остудили его пыл, но, как выяснилось, ненадолго.

14

Уходя в отпуск в преддверии новой навалившейся на нас работы, я наивно полагал, что к моему возвращению основная часть ее будет закончена, но я ошибался. В первый же рабочий день я оказался брошен в самую гущу событий. Я плохо спал в поезде, и Москва встретила меня безрадостным серым небом; и долгая дорога, воспоминания о минувшем лете и осознание необходимости возвращаться к ненавистной деятельности повергали меня в уныние, еще большее от того, что стоило мне переступить порог театра, как я понял, что я никуда и не уезжал, мне просто показалось, что я уехал. Так и не придя в чувства, я уже ехал в нагруженной машине, сидя на мотках ткани в грузовом отделении, по полупустым улицам в другой театр, где, как выяснилось, мы арендовали помещения, потому как наших нам не хватало для такого объема работ. Моя бригада уже не первую неделю ездит туда изо дня в день и не по одному разу, но чаще всего на метро, поездки на котором им, конечно, никто не оплачивает.

Находясь в каком-то тумане от всего, что происходит, я в какой-то момент ловлю себя на мысли, что мы держим на весу тяжелейший моток ткани и пытаемся пронести его через узкую дверь служебного входа. Следующий кадр, который удается мне отследить, – мы вчетвером, стоя в проеме открытой амбарной двери, спускаем с наклонного пандуса этот самый моток. Вот тут у меня возникло сильное желание бросить все к чертовой матери и пойти написать заявление. Мысль эта меня немного подбодрила, как бы дав мне возможность понять, что выход есть всегда, и я продолжал поддерживать напирающий на меня сверху тридцатикилограммовый рулон. Это желание позже всегда возникало у меня, когда выпадала возможность несколько дней не появляться на работе по причине праздников или болезни, а сейчас оно возникает и просто после выхода на работу в понедельник. Настолько ненужным и абсурдным кажется все то, чем мы вынуждены заниматься, после даже самого небольшого временного промежутка.

В то лето мы перенесли огромное количество тяжестей из нашего театра в тот, помещения которого арендовали, а это место, в свою очередь, заслуживает отдельного рассказа. То, что я увидел внутри этого театра, произвело на меня очень гнетущее впечатление. По мере нашего передвижения внутри здания театра открывалась все более удручающая картина его состояния. Протащив волоком рулон ткани в подвальное помещение, мы остановились, чтобы перевести дух. Я был поражен представшим передо мной зрелищем. Темное, душное помещение со сводчатыми потолками напоминало скорее тюремные коридоры средневековой крепости, нежели мастерские театральных цехов. Однако это были именно они. Отблески от сварочного аппарата, находившегося где-то в соседней комнате, освещали на мгновение стены в той комнате, где находились мы, и на мгновение, когда вспышка показывала нам все то, что было скрыто тьмой, можно было уловить краем глаза чумные пятна ржавчины, проступившие на серой от времени штукатурке, глубокие дыры, из которых ломаными ребрами торчали скелеты арматур, потеки краски и паутину. Жутковатые тени плясали по комнате, то сгущаясь, то вновь пропадая из виду.

Приглушенные голоса, раздававшиеся глухим эхом где-то под самыми сводами, не отличались изысканностью фраз, рваные окончания которых были нам отчетливо слышны. Все вокруг было какое-то грязное и пыльное, пыльное настолько, что ни к чему не хотелось здесь прикасаться, не надев перчаток.

Найдя некое подобие тележки – железные стропила, наспех приваренные друг к другу в форме неровного прямоугольника с приделанными к ним колесами, – мы с трудом положили на нее моток ткани. У этой своеобразной конструкции не было дна, лишь в середине прямоугольной рамы были крест-накрест приварены две ржавые трубы. При движении по неровному полу, в выбоины которого проваливались колеса, моток ткани все время сваливался, приходилось держать его и следить за тем, чтобы не повредило ноги острыми углами или металлическими колесами нашего передвижного средства. Двигалась эта адская конструкция с невыносимым шумом и скрипом, бетонные стены, пол и узкие коридоры во много раз усиливали этот скрежет, а полутьма заставляла двигаться очень медленно. Передвигаясь таким образом, мы, наконец, добрались до нужного нам места. Остановившись у больших железных дверей грузового лифта и сбросив ткань на пол, я отвез телегу назад, пока остальные дожидались того, кто должен был открыть для нас лифт. Этот человек явился минут через 30, когда мы уже отчаялись выбраться из этих катакомб. Он открыл двери лифта, и мы вынуждены были прикрыть уши ладонями, такой стоял от этого грохот. Войдя внутрь, он с тем же шумом закрыл дверь и нажал кнопку нужного нам этажа. Внутри лифт представлял собой большую железную коробку с облупившейся по стенкам краской и потеками, освещаемую тусклой лампочкой. Двигался он медленно, и потому что внутренней двери у него не было, при движении мы могли видеть, как мимо нас неспешно ползла вниз одна из стен шахты. Все происходившее напоминало дешевый фильм ужасов: и тусклый свет, и скрипящий, медленно ползущий вверх лифт, и стена, хранившая на своем теле не одно десятилетие разложения и тлена. Ржавые штыри, темные пятна, надписи, свидетельствующие о невысоком уровне интеллекта тех людей, которые их оставили, – все это сопровождало нас при подъеме. И плюс ко всему невыносимый запах пыли, который царил здесь повсюду. Наш поддатый Харон, странно улыбаясь, поехал обратно вниз, а мы с радостью, что остались живы, перетащили на себе наш моток через помещение, в котором, как можно было судить по тому, что в нем находилось, был склад ненужных декораций, к следующему лифту, который, в свою очередь, отказывался работать. Пока один из нас ходил вниз выяснить у кого-нибудь из местных, что нам делать, я осмотрелся в зале, через который мы только что шли. Это было большое помещение с высоким потолком и деревянным, гулко отражающим шаги полом, который уже во многих местах проваливался, и вздыбившиеся прогнившие доски торчали вверх, как противопехотные колья. Осторожно обходя эти ловушки, я осматривался. Мне было искренне непонятно, как можно было работать в подобных условиях, и почему никто не может заняться тем, чтобы все это вычистить. Это было похоже на давно покинутое здание в оставленном людьми городе. Посередине лежали внутренности рояля с варварски вырванными струнами, остатки которых беспомощно колыхались от легкого сквозняка. Я провел пальцами по нескольким еще натянутым струнам, и комната наполнилась густыми басовыми звуками, которые еще некоторое время колыхались в мертвенном воздухе. Это был и в самом деле реквием по всему живому, что здесь когда-то было. Большую часть помещения занимали погребенные под толстым слоем пыли декорации, видимо, уже никому не нужные, но чего-то ждущие в своих темных углах. Маленькие пенопластовые домики с красной черепицей, обломанной по краям импровизированных крыш, соседствовали здесь со средневековыми замками грязно-серого цвета; башни с потерянными шпилями стояли плотной неразмыкаемой стеной метра полтора в высоту. Всюду валялись раздавленные пивные банки, окурки, обрывки бумаги, грязные тряпки. Неприятно становилось от одной мысли прикоснуться к чему-либо из находящегося здесь хлама. Такое запустение можно увидеть на фотографиях городов, давно покинутых людьми. Жизнь здесь словно остановилась.

Спустя вечность явился еще один местный работник, примерно такого же вида, что и предыдущий, и попробовал оживить второй лифт. В этом лифте света не было вообще. Кое-как мы затащили наш груз внутрь и встали по периметру. Захлопнув двери снаружи, мастер этот начал ходить по этажам и пытаться вызвать лифт, но из этой затеи ничего не вышло. Затем он долго возился с кнопками уже в кабине лифта, под ярким светом фонариков наших мобильных телефонов. Это тоже не привело к желаемому результату, после чего он ушел и, вернувшись спустя довольно продолжительное время, сообщил, что лифт никуда не поедет.

– Вчера еще все было нормально, – бодро отрапортовал он и ушел уже окончательно.

Выбора у нас не было, и с матом и проклятиями мы поднимали вручную наш моток по нескольким лестничным пролетам, постоянно следя за тем, чтобы не разбить головы о низкие выступы или не нанести себе еще каких-нибудь травм.

Не меньшее запустение царило и в цеху, в котором пришлось нам в дальнейшем работать. Пыли здесь было не меньше, чем во всех остальных помещениях, только вот здесь нам приходилось ползать на коленях, прибивая ткань к полу, пользоваться местными инструментами и вообще как-то жить, иногда мы проводили здесь целый рабочий день, даже не заезжая к нам в театр. Я, не будучи брезгливым человеком, все же не мог привыкнуть к этой грязи и постоянно с каким-то остервенением мыл руки. Даже после того как я выходил из здания, меня не покидало чувство того, что я весь извалялся в этой вековой пыли. Было ощущение, что ты побывал на кладбище. Нам пришлось проработать там несколько недель, привозить и увозить мотки тканей, краски, кисти, линейки и другие принадлежности. Лифт иногда работал, но чаще всего мы вынуждены были носить все на себе пешком. Под конец мы спускались в самый глубокий подвал, чтобы иметь возможность погрузить готовые полотна в ожидавшую нас машину, и, когда мы выходили на яркий солнечный свет из темного, грязного подвала, мы чувствовали себя узниками, после долгих лет заточения выпущенными на свободу.

Когда закончилась эта эпопея с постоянными разъездами, наша бригада лишилась еще одного работника: на этот раз Валентин не выдержал и ушел на поиски новой, лучшей жизни, мы же с Женей остались, наивно надеясь обрести ее здесь.

* * *

– Ну и как, удалось обрести? – с ехидной улыбкой спросила М, – «Ищущий да обрящет» – ведь так?!

– Да, это верно, но только не в нашем случае! – ответил я.

Все было выпито, и пепельница была полна окурков. Я посмотрел на часы: 3:21. В баре было тихо. «She sends me blue valentines, all the way from Philadelphia», – приглушенно пел Том Уэйте, за стойкой сидел и клевал носом какой-то пожилой господин в костюме, когда он пришел, я не помню. Под высоким стулом, на котором он сидел, валялся его портфель, отделанный под крокодиловую кожу. Бармен стоял в дверях кухни и непринужденно болтал с официанткой. В зале оставалось еще человек пять. Одна парочка сидела через два столика от нас, парень спал, положив голову на колени своей спутнице; она курила, погрузившись в свои мысли. Ее свободная от сигареты рука машинально поглаживала парня по кудрявым волосам. Чуть дальше сидела компания из трех человек, они пили пиво и тихо, но с увлечением говорили о чем-то. Иногда до меня доносились обрывки фраз или отдельные слова их разговора. В последней долетевшей до меня фразе я услышал, и был приятно удивлен этому, знакомую фамилию – Набоков, но что конкретно о Набокове говорил молодой человек в очках, я так и не смог разобрать.

– Можно я посплю у тебя на коленях, а потом продолжу рассказ? – сказал я, кивая на соседний столик, за которым сидела парочка.

М. посмотрела на них, задержав взгляд на сидевшей девушке чуть дольше, чем было нужно для того, чтобы просто увидеть ее, и, повернувшись ко мне, ответила с явной издевкой:

– Не в этот раз!

Чуть подумала и добавила:

– Да, впрочем, и ни в какой другой раз!

Я невинно улыбнулся. Шутка не удалась, хотя она вообще плохо воспринимала подобный юмор, всегда слишком жесткая, слишком уверенная в себе, а точнее, делавшая вид, что она уверена, чтобы еще больше загородиться от мира, еще больше подчеркнуть важность избранного ею пути. Это когда-то и стало причиной нашей размолвки, но теперь мне было наплевать на это, просто иногда чувства брали верх, и я злился на нее, но уже не как человек, который что-то чувствует или имеет какое-то отношение к ее судьбе, нет, но как сторонний наблюдатель, который знает о ней чуть больше, чем все остальные. Те воспоминания все еще живут и иногда дают о себе знать особенно сильно, так сильно, что хочется крикнуть так громко, чтобы она услышала, находясь за 700 километров от меня, все же услышала:

– Ты не та, за кого себя выдаешь! Перестань изображать и притворяться, покажи свое истинное лицо!

Но сейчас я был спокоен, меня ничего уже не связывало с ней. Да и к тому же она ничего и никогда не признавала, кроме собственной, придуманной ею самой правды. Убежденный в своей правде человек всегда будет отстаивать ее и видеть только ее – эту свою правду.

– Я просто пошутил, – сказал я и сразу же решил замять возникшую неловкость.

Утро еще было далеко, а на такси денег у меня все равно не было, и нужно было продолжать мой рассказ, от которого я порядком устал, но знал, что должен его закончить.

Лицо ее скривилось в попытке изобразить улыбку.

– Почему ты всегда такая напыщенно серьезная? Можно же хоть иногда расслабиться и не думать о том, что нужно спасать мир от захвативших его негодяев.

Лицо ее вспыхнуло, но она сдержалась от агрессии, мелькнувшей в ее глазах. Мне стало интересно, что будет дальше.

– Ты так ничего и не понял, – ответила М., и было слышно, как она заставляет себя говорить спокойно и взвешивает каждое слово, прежде чем произнести его. – Политика – это наше отношение к окружающему нас миру. А ты так и не смог увидеть ничего дальше собственного носа. Я тебе рекомендовала посмотреть на мир шире, чем ты всегда это делал, и не заключать его в рамки твоей идентичности.

Ну вот, опять началось. Мне не хотелось спорить, да, впрочем, с ней это было бесполезно. Я промолчал, она хотела сказать что-то еще, но я не давал повода, видимо, она рассчитывала на другую реакцию на ее слова.

Она всегда резко реагировала на любые шутки вообще, а в особенности на те, что задевали ее политические взгляды. Я помню, в то время, когда был сильно зависим от нее, я часто чувствовал себя неудобно, неловко и даже боялся, что сказанная мной невзначай фраза может ее сильно обидеть. Боялся неудачно пошутить или высказать свое мнение по вопросу, который был для нее крайне важен. Когда я уехал и впал в свою затяжную депрессию, помню, мне пришла мысль о том, что наши отношения очень хорошо напоминали мысли о браке одной из героинь Достоевского из романа «Бесы». Она представляла свои будущие семейные отношения как вечный страх какого-то огромного насекомого, которое всегда будет находиться в соседней комнате, и вся ее будущая жизнь с этим человеком будет подчинена этому животному, инфернальному, поглощающему весь остальной мир страху. Странно, что М. не любила Достоевского, она жила практически так же, как и его герои, в некоем ржавом и грязном мире «свинцовых мерзостей дикой русской жизни»[2]. Ну, и еще немного «достоевщины» – позже, уже трезво оценивая произошедшее со мной, я выявил еще одну параллель. Я был словно князь Мышкин, а она – М. – Аглая Ивановна Епанчина. Так все и было между нами.

Мне необходимо было выпить, если я собирался закончить свой рассказ, причем выпить основательно.

– Нужно взять еще, – сказал я и встал.

Подхватив наши стаканы и полную окурков пепельницу, я неровной походкой направился к бару. Поставив все это на стойку, я посмотрел на мужчину с портфелем. Было видно, что он отчаянно борется со сном, но не было понятно, почему он не может попросить вызвать ему такси. Его внешний вид свидетельствовал о том, что он может себе это позволить. Или хотя бы не пересядет на диваны, которые сейчас пустовали. Завтра он будет мучиться похмельем и, скорее всего, пожалеет об этом вечере. Но, впрочем, мне было все равно, что там с ним происходит, и, отвернувшись от него, я позвал бармена, который все еще болтал с официанткой, которая хихикала и была явно веселее, чем следовало.

Обнаружив, что наличных денег мне явно не хватит, я воспользовался кредиткой, на которой я держал деньги на оплату обучения. Так или иначе, но что-то нужно было пить. Вернувшись к столику, я принес два стакана сидра; поставив их на стол, я отошел, давая место бармену. Он принес четыре шота «Егеря» и чистую пепельницу.

М. недоуменно посмотрела на меня.

– Зачем здесь пиво? – спросила она.

– Во-первых, это сидр – ответил я. – А во-вторых, мне необходимо выпить, причем выпить прилично, если ты хочешь, чтобы я продолжил рассказ.

– Хорошо, но я так много не смогу.

– Значит, я выпью больше, – с некоторым раздражением ответил я и поднял тонкую рюмку с темной жидкостью. – Давай хотя бы одну выпей со мной, я знаю, ты это любишь.

Она взяла одну из рюмок своими тонкими, слишком белыми пальцами, с ногтями, покрытыми черным лаком, и поднесла ее к краешку своего точеного носа. Уловив легкий аромат, она слегка улыбнулась.

– За что пьем? – спросила она.

– За то, чтобы я смог закончить свой рассказ, не потеряв самообладания, – сымпровизировал я и одним глотком осушил рюмку.

Травяной аромат ударил в ноздри, и тепло медленно начало расползаться по телу. Меня слегка передернуло от спиртовых паров, но это случилось оттого, что я уже давно ничего не ел.

М. выпила половину рюмки и, слегка наморщив нос, поставила рюмку на стол. В ее движениях появился прежний аристократизм, который был ей свойственен еще тогда, несколько лет назад. Эти ее манеры, бывшие у нее в крови, которые другие люди пытались привить себе искусственно, резко контрастировали с ее желанием быть ближе к народу и изживать пережитки прошлого.

К какому народу нужно быть ближе, мне никогда не было понятно. Тот народ, который я видел, живя в провинции, и позже, работая грузчиком и разнорабочим во многих местах в разных городах страны, был как раз тем диким сбродом, от которого любой мало-мальски уважающий свою целостность человек захочет держаться подальше. Я решительно не понимал, за освобождение кого и от кого нужно было бороться. Этот так называемый народ я видел в своих поездках по стране и ничего, кроме отвращения или в лучшем случае брезгливости, он у меня никогда не вызывал. Да и вообще все эти вечные стремления спасти всех разом от бед и несчастий ни к чему хорошему не приводили. Любая смена власти вела к тому, что не лучшие представители занимали высшие места и начинали делать ровно то же самое, что и их предшественники. Меня подмывало сказать ей про ее врожденные манеры, которые она так и не смогла уничтожить в себе, но меня останавливало то, что я знал ее нрав, знал, что она просто уйдет, посчитав себя оскорбленной. Но мне хотелось закончить свою историю, и поэтому я сдержался. Между тем она продолжала молчать, и я видел по холодному взгляду, что недовольство ее вошло в ту фазу, когда она может перейти на личности, а это грозило долгой проповедью о том, как нужно жить и действовать в современном мире.

Уже ближе к нашему разрыву меня сильно утомляла чрезмерная заумность ее фраз, цитаты и чужие мысли. Не отличалось все это и особым разнообразием: феминистские воззрения, ненависть к политикам, восхваление каких-то там борцов непонятно с чем и с кем. Было бы куда лучше, если бы мы продолжали наши безудержные пьянки, и веселье, и вообще тот свободный образ жизни, который мы вели в самом начале. В этом было бы куда больше смысла, чем в вечном стремлении бежать и спасать кого-то. Единственное, кого, по моему сегодняшнему мнению, нужно спасать, так это самих себя, причем спасать от нас самих.

М„закурив, сидела и молчала. Я вновь уловил в ее взгляде так знакомое мне по прошлому времени презрение. Но теперь оно уже не могло задеть меня, не могло превратить в послушное животное, которое она могла водить на поводке своего гнева. Нужно было как-то разрядить обстановку.

– Ты все еще хочешь услышать окончание рассказа?

– Раз уж мы собрались здесь ради этого, то можешь продолжать, – ответила она.

Я видел, что степень ее недовольства усиливается. Мне было приятно, что я смог ее задеть, но этого было достаточно, не было никакого смысла продолжать в том же духе. Я прекрасно помнил, как она поступила со мной, и я хотел понять, почему все сложилось именно так. Я смотрел на нее, и хотел понять, и вместе с тем знал, твердо знал, что никогда не будет доступно мне это понимание. Оно осталось где-то там, в белых туманах, проплывающих над мостами, в криках чаек, в пароходных гудках, шуме трамвайных рельсов, скрипе петель дверей в парадных, в сигаретном дыме, в чем-то еще, чего уже никогда не будет, а может быть, и не было никогда.

Не нужно было больше ничего выяснять и цепляться за минувшее, нужно было закончить мой чертов рассказ.

15

Теперь наша бригада снова состояла из двух человек. Это как нельзя лучше располагает к наблюдению за человеком, который находится с тобой рядом большую часть рабочего дня. С Евгением мы сразу нашли общий язык, несмотря на то, что его суровый внешний вид, казалось, не располагал к общению. Он оказался человеком с тонким чувством юмора, с изрядной долей самоиронии и в целом приятным собеседником, пока был трезвым, конечно.

В долгие перекуры, которые мы сами себе устраивали, он часто вспоминал про свои алкогольные подвиги, и слушать его было одно удовольствие.

Был в его жизни период, когда, исчерпав все силы для того, чтобы устроиться хоть на какую-нибудь работу, и крепко обидевшись на весь окружающий мир, он, плюнув на все, сидел дома без работы около полугода. Скудные сбережения позволяли ему без особой надобности не покидать своей квартиры и вести скромную жизнь. Телевизора у него вроде бы не было, или он был неисправен, и Женёк, оттого что больше нечем было занять огромное количество внезапно освободившегося времени, начал читать все книги, которые мог найти у себя. Большую часть дня он сидел на балконе – было лето – и читал все подряд. Некоторые книги он перечитывал по нескольку раз подряд. Особенно ярко в моей голове возник образ, когда он вспоминал, как уже в летних сумерках у него сильно уставали глаза, и он начинал делать глазную гимнастику, а именно смотреть на выбранный вдалеке объект и через какое-то время на объект, который находился рядом, либо, закрыв один глаз, вторым смотрел по сторонам, фиксируя взгляд на разных точках. Так и представляю себе Женька, сидящего на балконе в майке-алкоголичке, шортах и домашних тапочках, на табуретке, с книгой в руке и старательно делающего глазную гимнастику, зажмуривающего то один глаз, то другой.

Другая история была о подвиге простого русского человека, который, не получив достаточной дозы алкоголя, пребывая в слишком возбужденном состоянии для того, чтобы лечь спать, превозмогая непослушное от выпитого тело, одевается и идет в зимнюю московскую ночь за бутылкой. Пить он любил один, так как не терпел никаких сторонних попыток вмешиваться в этот процесс, таких, например, как: «Наливай поменьше» или «Ты что так много льешь?», «Следующую я пропускаю!» и прочее. Он говорил, что с самим собой ему пить намного приятнее. В один из таких дней он выпил уже прилично, но ему показалось этого мало для того, чтобы удовлетворить свои потребности полностью, и он решил, что еще без одной бутылки до утра ему никак не дожить. Ходить, по его словам, он еще мог, хотя и не без труда и с долгими остановками, но вот одеться и выйти на мороз было уж просто сверхчеловеческим поступком. И все же он смог достичь и этих высот человеческого духа и, переступая на негнущихся ногах как на ходулях, дошел до магазина и вернулся в квартиру живым и невредимым. То, что он испытывал, когда проделал всю эту операцию, по отношению к себе, иначе как гордостью назвать нельзя.

Все эти истории он рассказывал, конечно, с юмором и не гнушался смеяться над самим собой.

* * *

– Да, личности у вас работают весьма специфические, – сказала М. уже более снисходительным тоном.

Ее агрессия будто бы спала, и я подумал, что незачем было цеплять ее, особенно мне, хорошо знавшему ее нетерпение.

– Он был одним из многих, кого мне удалось там застать, – ответил я, – Я вообще люблю наблюдать за людьми.

М. усмехнулась. Я услышал в этой усмешке знакомую мне нотку высокомерия, но не подал виду, что заметил это.

Записки из дневника:

25 июня 20.. г.

Бочка с порохом.

Женек уже несколько дней подряд приходил, что называется, под мухой. И с каждым днем степень его опьянения возрастала. Работы в то время было не то чтобы много, но все же она была. Мы, как всегда, красили металлические конструкции, что-то к чему-то прибивали, носили тяжести и так далее. Мы о многом говорили, много смеялись, что помогало нам справиться с вечным недовольством нашей незавидной участью.

Помню, что в тот день он был особенно весел и часто прикладывался к бутылке, каждый раз заходя для этого в раздевалку. К середине дня его уже опасно было выпускать не только с территории цеха, но и по цеху разгуливать в таком виде было рискованно – начальство тоже к нам иногда заглядывает. Женя вел себя шумно, хохмил и выделывался. Во второй половине дня меня вызвали вниз, нужно было что-то покрасить, и я, чтобы лишний раз не светить своего напарника перед лицами, которым не нужно было видеть его в таком состоянии, пошел один. Спустя минут тридцать зазвонил телефон, ответив, я услышал взволнованный голос одной из моих коллег, она просила меня подняться и утихомирить моего буйного товарища. Поднявшись в спешке на свой этаж, я увидел какое-то нездоровое оживление вокруг. Комнатка, в которой хранились краски, была полна людей, издалека я увидел, что все суетились около ее входа. Подойдя и заглянув внутрь, я увидел картину, которая удивляла и шокировала одновременно, казалось, что такого просто не может быть. Несколько женщин с закатанными до колен штанами стоят по щиколотку в темно-синей краске и рассыпают повсюду опилки. Женек стоит ко мне спиной у раковины и пытается отмыть краску, которой он был залит практически с головы до ног. Вокруг щарит обстановка как на базаре – крики, смех, ругань, не хватает только плача. Удивление, испытанное мной, было так велико, что я поначалу не мог и слова вымолвить. Одна из женщин, заметивших меня, сказала: «Полюбуйся на все это». Женек, услышав эти слова, повернулся ко мне. Половина его лища, весь лоб и руки были темно-синего цвета. Коротко остриженная голова практически на две трети была окрашена в тот же оттенок, где-то больше и ярче, где-то меньше и бледнее. Руки его были в краске. Но больше всего поразило меня то, что, увидев меня, Женька заулыбался своей пьяной, немного виноватой улыбкой и я увидел, что и все зубы у него синие-синие, словно он выпил порцию чернил. Краска эта на редкость стойкая, и все попытки смывать ее ни к чему не приводили. Зрелище было удивительным по своей нелепости. Через несколько минут Женька, видимо, шутки ради спросил, можно ли ему спеть что-нибудь, кто-то из толпы, ответил утвердительно, и он, не долго думая, запел: «Будто я египтянин, И за мною и солнце, и зной, И царапает небо когтями легкий сфинкс, что стоит за спиной…» Все происходившее походило уже на некое гротескное представление в каком-то балагане.

Вместе со всеми я принялся убирать пропитавшиеся опилки. Женя все пел и смеялся, сверкая своей синей улыбкой. Убрав опилки и вымыв пол несколько раз, нам удалось привести комнату в относительный порядок. Женю отправили в душ, но это было бесполезное занятие. К этому времени он еще больше опьянел и едва держался на ногах, хотя своей веселости ничуть не утратил. В итоге, послонявшись по цеху около получаса, он неровной походкой пошел по длинному коридору, к выходу. Его синий затылок болтался из стороны в сторону, пока не исчез за дверью, ведущей к лестнице.

Как все это могло случиться, мы только догадывались, первые очевидцы застали уже разлившуюся краску и плавающего в ней Женю. Очевидно, будучи уже изрядно пьяным, он зачем-то присел на один из сорокалитровых бачков, в которых мы обычно держим краску, и, видимо, потеряв равновесие, упал, опрокинув его.

Правда, почему у него были синими зубы, так никто и не понял, а сам он объяснить этого не смог, потому как потом очень плохо помнил произошедшее с ним. Провалявшись дома около недели, он снова вышел на работу, и практически уже все следы краски сошли с его тела или впитались в кровь. Только иногда, специально приглядевшись, можно было заметить на шее или в районе ушных раковин бледно-синие разводы, но и от них не осталось следа через несколько дней.

* * *

Мы еще какое-то время работали вдвоем, работы опять было много, и разнообразием она не отличалась. Бывало, что мы так много красили, что от запаха краски, когда мы с утра приходили на объект, начинало подташнивать, и мы за счастье считали разнообразить свою работу хоть чем-нибудь еще. Частые и долгие перекуры уже не спасали. Он продолжал вести расслабленный образ жизни: то бывал трезв долгое время, то снова запивал и пропадал из виду. В очередной его запой я остался один, и мне пришлось красить железную конструкцию высотой примерно с двухэтажный дом. Вот тут я уже начал тихо ненавидеть всех тех, кто все это устраивал. Я подходил утром с ведром краски к этой железной махине, стоял и смотрел вверх, пытаясь объять сознанием все эти железные детали, из которых она была собрана. В моей голове не укладывалась мысль, что ее вообще можно когда-нибудь покрасить, тем более одному. Но делать было нечего, и я начинал с одной балки, переходил к следующей и так далее. Главное в этом процессе не думать о конечном результате, это может совершенно выбить тебя из колеи. Спасали меня тогда аудиокниги. Я решил, раз уж я не могу читать на работе, то я могу по крайней мере слушать.

Последним, что мы делали вместе с Женьком, была работа по оклеиванию материалом плоских листов пластика, впрочем, все это уже бывало и не раз. Но сейчас этих листов было уж слишком много. Занимались мы этим несколько дней и, как всегда, нашим любимым клеем. В те дни жара стояла под 30 градусов, и ветра практически не было, что позволяло парам клея пропитывать все вокруг. Мы все пропахли им насквозь. Приходя домой, я чувствовал, что будто бы даже от кожи исходил его стойкий аромат. Еще не раз я буду выполнять похожую работу, и всегда буду задаваться вопросом: неужели при современном разнообразии различных строительных материалов нельзя найти нечто более приемлемое для работы и не травить так людей? Эти порошковые краски, которыми мы пользуемся, – прямая дорога к раку, клея вызывают ожоги слизистой, постоянный контакт с этими веществами вызывает аллергию и головные боли. Но, видимо, у нас, как и всегда, действует правило, что жизнь и здоровье нескольких человек в огромной толпе русского народа не имеют никакой цены.

Женя еще некоторое время испытывал судьбу на прочность, но в итоге его все-таки выставили, не могу сказать, что незаслуженно, но итогом было то, что я остался один. Такое было впервые за мою практику, но я не сильно расстроился, одному было даже лучше и как-то проще. Постоянное общение утомляет, а большинство из наших сотрудников вынуждены работать в команде, и остаться наедине удается редко. Теперь у меня появилась возможность неспешно работать, больше думать и меньше разговаривать с людьми, которых я уже, признаться, недолюбливал все сильнее.

Когда работа перестает приносить хотя бы малейшее удовольствие и превращается в подобие конвейера, ты начинаешь тупеть от ее однообразия. Не знаю, как спасаются от этого состояния другие люди, но я старался полностью абстрагироваться от работы, как только вечером выходил на улицу. В процессе взросления я начал не любить те станции метро, на которых располагались места, где я работал, старался избегать необходимости проходить по тем же улицам, по которым ходил на место службы. С каждым годом подобных мест становится все больше. Подумать только, а ведь когда-то я любил гулять по центру столицы, смотреть на сохранившиеся еще старые здания, теперь же я стараюсь как можно быстрее пройти мимо, дабы избежать всплеска воспоминаний о прошлом. Удручает меня еще и тот факт, что такие места есть не только в Москве, но и в других городах, где я пытался жить, работать, устраивать свою жизнь. Видимо, что-то не так во мне, в моем слишком уж восприимчивом сознании, в болезненном восприятии окружающего мира и неприятии обыденной действительности, которая кажется мне нелепым фарсом. Иногда я думаю о том, что будет лет через двадцать, когда я сменю еще несколько мест работы, поезжу по миру и составлю список ненавистных мне мест, с которыми были связаны те или иные события моей жизни.

* * *

– Думаю, будет длинный список, – перебила М.

– Да, пожалуй, но мне… как бы сказать… мне не легче от того, что я все это ненавижу и презираю, мне становится только сложнее. Я несу с собой этот груз, который только увеличивается, и, возвращаясь в мыслях к прошлому, я не нахожу никакого ответа.

Что-то уже давно дало сбой, и система хоть и работает, но все больше создается ощущение, что это мы сами поддерживаем ее в таком состоянии своим нежеланием и страхом к переменам. Мы соглашаемся с предложенным порядком вещей…

– Мы не соглашаемся! – перебила меня М. – Поэтому и делаем то, что считаем нужным.

– Это не то, – резко ответил я, – это уже не для меня. Вы просто берете другую модель развития общества и пытаетесь ее претворить в жизнь, но вы, видимо, забыли, к чему это уже однажды привело. Да и все равно это такая же бессмыслица, как и все остальное.

Она фыркнула и посмотрела на меня такими глазами, словно перед ней был неодушевленный предмет, к тому же крайне ей неприятный. Меня это ничуть не задело. Мы оба были тяжелыми людьми и знали это. Надо было просто досидеть до утра, и все закончится.

Я выпил залпом вторую рюмку и продолжил рассказ.

* * *

После того как я остался один, я почувствовал некоторое облегчение и знал, что теперь все будет зависеть только от меня. Но моему счастью не суждено было продлиться долго. Как-то раз я, придя на работу, был несколько ошарашен от того, кто теперь будет моим напарником. Им оказался человек лет за 50, изрядное количество лет проработавший на стройке. Позже наняли еще одного человека примерно этого же возраста. Мое одиночество стало теперь абсолютным – у меня есть бригада, но ни о каком общении с этими людьми не может быть и речи. Теперь работа стала намного неприятней. Из моего рабочего дня исчезло живое общение с живыми же людьми, которые пусть и редко, но все же работали у нас, исчезли смех и веселье, которые так нас всегда выручали, все было теперь однообразным и серым. Бригада превратилась в некое подобие того, что здесь все так любят, – в роботов, раболепно преданных труду.

16

Несколько последующих спектаклей и тот, который мы делаем сейчас, уже не отличались никакой оригинальностью.

Женю уволили как раз в разгар отпуска, так получилось, что в этом году наш цех оставался работать в то время, когда весь театр отдыхал. Шли отделочные работы, и в коридорах стоял ужасный запах сырой штукатурки и краски. Обновляли и красили пол, шли работы по облицовке стен, глядя на все это, я думал о том, что лучше бы они подняли заработную плату своим сотрудникам, все равно новенький пол уже через месяц после начала очередного сезона стал таким же, каким он был до обновления, и стены так же быстро пачкались.

За несколько дней до премьеры следующего спектакля на сцене, на которой уже стояли готовые декорации, шла бурная работа. Практически все цеха были задействованы одновременно. Человек десять ползали по наклонной сцене и замазывали какие-то щели, которые все равно бы никто не увидел, тут же что-то откручивали и отрывали, потом прибивали на место. Было много крика. Вообще, когда собираются начальники и подчиненные, и все работают одновременно, крика и ругани бывает намного больше, чем, когда люди работают по заранее установленному плану. Здесь меня всегда удивляла эта странная особенность – начальники вместо того, чтобы организовать работникам нормальные условия для работы, за все хватаются сами и пытаются делать, не всегда имея для этого необходимые знания и навыки. Иногда проведенная импровизированной коллегией начальников работа просто вылетает в трубу, и приходится переделывать все по несколько раз. А порой то, что создается такими большими усилиями, оказывается совсем ненужным и выбрасывается в прямом смысле на помойку. На моей практике такое бывало не раз.

Записки из дневника:

1 декабря 20.. г.

10 сигарет.

Сейчас у меня такое чувство, что мы пережили тяжелую, очень тяжелую зиму и осталось подождать совсем чуть-чуть, чтобы стало теплее и появилось солнце, и осветило своими первыми, холодными еще лучами серую, промерзшую за зиму землю, растопило утренние корки ляда, что так пронзительно хрустят под ногами, когда выходишь в промозглый, подернутый белой пеленой тумана мир, и подарило мне свой первый, чуть теплый поцелуй. Но я знаю, что этого не случится еще долгие месяцы, потому что в этой части света всегда слишком мало тепла, и не только солнечного, но и человеческого.

Проснувшись сегодня, ощутив привычную ломоту в костях неразогретого тела, я увидел горящие неутомимым желтым светом прямоугольники окон в доме напротив и почувствовал медленно копошащуюся в них жизнь – пародию на нее. Я явственно всем своим существом понял, что в этот самый момент внутри меня огромным парашютом, закрывающим все остальные чувства, разворачивается отчаяние. Особенно сильно это переживаешь, когда вспоминаешь, что ждет всю эту массу людей, или кем там они являются на самом деле, когда она выплеснет наружу из липкой и теплой тесноты своих нор во тьму зарождающегося дня, в железные туннели метро, в мертвенным светом освещенные коробки офисов. Страна менеджеров, продавцов всевозможных товаров и услужливых клерков начинает новый день, продолжая бесконечную летопись миллиардов таких же, точно таких же отрезков жизни.

Как бы ни хотелось, но приходится выползать из временного тепла постельного приюта в холодный, враждебный мир комнаты. Из радиоприемника чуть слышно доносится джазовая мелодия. За окном, словно вечные стражи времени, горят фонари, неизменно прямые, с чуть склоненными словно в покаянии головами. В морозном воздухе застыла тревога будущего дня, который, я уже знаю, не принесет с собой ничего хорошего.

Я отворачиваюсь от окна. Я уверен лишь в том, что у меня есть еще часа полтора спокойной, медленной жизни в утренних сумерках, и я не собираюсь тратить их ни на кого другого, кроме себя. Я не включаю свет, в полутьме я прохожу сквозь комнаты, звук льющейся воды нарушает хрупкое равновесие тишины, но ненадолго. Стараюсь не думать о предстоящем дне. Я люблю проводить в одиночестве это время, когда можно принадлежать лишь самому себе и не впускать в свой мир ненужных переживаний, звуков, людей.

В последние несколько месяцев я перестал нормально работать. Устав волноваться по каждому поводу несправедливости, царящей здесь повсеместно, я просто отошел в сторону, и мне стало на все наплевать. Первое, что я делаю, попав в этот каменный бункер, – ложусь спать, чтобы добрать то, что не успел за ночь. Здесь я приучился спать сидя, где угодно, какой бы шум ни стоял вокруг, я могу спать совершенно нормально – так я заявляю свое право на самоопределение.

Здесь ничего не меняется, из года в год – одно и то же. Люди тратят свою жизнь, убеждая себя в том, что делают что-то полезное, но на поверку – это всего лишь оправдание, причем весьма жалкое, но оно, видимо, помогает, чтобы окончательно не впасть в отчаяние. Здесь нет надежды, нет будущего, все обречено на вечное повторение того же самого. Это концлагерь по массовому перемалыванию сознания, воли и чувства собственного достоинства и идеально работающая машина для промывания мозгов. Вряд ли кто-то сможет выбраться отсюда живым.

Кафкианский замок, оруэлловские министерства, пелевинские насекомые – вот что это такое.

Из неглубокого сна меня резко выталкивают внезапно раздавшиеся голоса в дальнем от меня конце цеха – кто-то пришел на работу. Я все еще в верхней одежде, и у меня нет ни малейшего желания менять ее на свою рваную, грязную, испачканную в краске и клее спецодежду. Я встаю. Рабочий день начинается. Мне нужно собраться с силами для того хотя бы, чтобы спуститься во двор и выкурить первую из десяти отведенных мне на день сигарет, количество которых я сам корректирую в зависимости от непереносимости окружающего мира.

17

Сейчас, проведя уже достаточно времени с этими людьми, я начал явственно, физически ощущать мое отвращение к большинству из них. Иногда хочется кричать на них, кричать, обвиняя в том, что они ничего не делают, чтобы хоть что-то изменить в этом стоячем болоте, что-то поменять. «Господа, разбейте хоть пару стекол. Как только терпят бабы?», – как у Бродского. Сломать, разбить, прекратить работу, бессмысленную и не приносящую ни удовлетворения, ни результата, просто так, ради красоты поступка, ради «счастья ножа»! Чувствую их рабскую покорность, и мне хочется уйти подальше и не видеть и не говорить с ними. Я уже не в силах слушать постоянные разговоры об одном и том же. Изо дня в день, из года в год. Как можно работать на одном месте и не желать поменять что-то в своей жизни, круто не повернуть ее? Почему нужно смиряться с условиями своего существования и слепо следовать року? Я не вижу здесь никаких трудовых подвигов, рвения к работе, которое бы охватывало всех и влекло за собой остальных, более пассивных и медлительных, как то описывает Горький в своих «странствиях по Руси». Это хотя бы смогло оправдать все остальное, что есть отвратительного и мерзкого здесь. Но этого не происходит. Есть лишь систематическое выполнение заданий, данных кем-то сверху, и зачастую никто и не задумывается над тем, что они делают, просто машинально берутся за выполнение. Но больше всего меня раздражает то, что все они пытаются делать вид, что создают нечто великое и значимое, что-то нужное и без чего просто нельзя будет обойтись. Мне бы хотелось, чтобы они просто признали бессмысленность своего труда, это было бы, по крайней мере, честно. В этом нет ничего зазорного; когда я работал грузчиком, я тоже знал, что в этом нет никакого смысла, но я хотя бы это признавал и трезво осознавал, что делаю это лишь потому, что нахожусь в безвыходной ситуации. Здесь же нет ничего подобного, все заняты страшно важным делом, и если не получится его решить и решить быстро, то это может обернуться опасными катаклизмами. Так смешно наблюдать за этой суетной беготней, криками и попытками ускорить процесс путем привлечения большего количества работников даже на самую ничтожную работу. Уже давно известно, что чем больше людей бросают на выполнение задания, тем сложнее им с ним справиться. Намного эффективней будет определить на его выполнение двух-трех людей и дать им стимул к работе, объяснить, что они смогут получить больше, если выполнят все в запланированный срок, и четко обозначить условия задания. Вот когда лучше всего работают люди – когда знают, за что они работают. Если же людей много, то каждый чувствует за собой меньше ответственности, так как может переложить ее на другого, и чем больше людей, тем больше соблазна поступить именно так. Это правило я хорошо усвоил, когда работал в баре. Бывали дни, когда у нас работал полный состав официантов, а это в лучшие времена человека четыре одновременно и еще я, как «полевой» игрок. Так вот, в обычные дни, когда гостей было не так много, а персонала был вызван полный штат, все терялись, путались под ногами друг у друга, медленно реагировали, и каждый всегда знал про себя, что если я не успею, успеет другой. И это создавало большие проблемы в обеспечении бесперебойной работы. Хотя, казалось бы, большое количество работников должно облегчить труд каждого и создать более благоприятные условия. И, наоборот, когда людей мало, а работа предстоит серьезная, каждый, кто будет участвовать в ней, собирается с силами, мобилизует свои внутренние резервы, и как бы говорит себе: «Если не я, то кто?», и работает с полной отдачей, потому как знает, что не на кого положиться, кроме себя самого. Об этом свидетельствует еще один случай, тоже с тех времен, когда я работал в баре. Приближался какой-то государственный праздник, и начальник, планируя работу заранее, составил специальный график, подобрал персонал. Но в назначенный день я, придя первым и не дождавшись никого из своих коллег, вынужден был сам открывать заведение, прибирать столы, оставленные с вечера, проверять сортировку приборов и заниматься тем, что вообще не входило в мои обязанности. Но время было уже к открытию, и мне пришлось взять на себя и эти функции. Позже пришла девочка, которая была менеджером, и мы вместе с ней обслуживали гостей. К обеду приехал и начальник. Никто больше не вышел, как выяснилось позже, кто-то из официантов запил, кто-то заболел и так далее. В итоге мы втроем вместе с начальником работали весь день, а поскольку это был праздник, то где-то в середине дня у нас была «полная посадка» в заведении, причем на протяжении нескольких часов подряд, а это без малого 85 человек. А нас было трое. При этом я, помимо приема заказов и разноса готовых блюд, вынужден был еще и успевать готовить напитки – в баре я тогда работал один. И, как показала практика, наша работа была более эффективной, слаженной и быстрой, чем мы могли предположить. Конечно, к вечеру мы вымотались, но чувство усталости от такой работы было намного приятнее, чем от той, которую можно сделать быстро и легко. И подобное я видел часто.

На этом же месте работы, порой оставаясь один из всей бригады, я наивно предполагал, что самоотверженность моя должна быть замечена и награждена сверх меры, но я ошибался. Непроходимая тупость и узколобость начальства свидетельствуют лишь о том, что никто здесь не ценит самый важный ресурс – человека. Когда я пытался в этом разобраться, призывал на помощь весь свой здравый смысл, следуя изречению Конфуция, ставил себя на их место и пытался думать так, как думают они, – все это, нисколько не приблизило меня к пониманию того, почему они поступают именно так. Видимо, осознание себя «маленькими царьками» в каком бы то ни было царстве делает людей совершенно слепыми и глухими даже к самым простым и понятным вещам: корректности, солидарности, человечности, наконец.

Наши руководители долго не задерживаются на своих местах, часто сменяются и, придя в новый для себя коллектив, в котором уже сложились определенные отношения, привычки, даже традиции, не желают вникать в эту устоявшуюся систему ценностей, не имея целостной картины о работе, они на первых же порах внедряют новые правила, которые, по их мнению, смогут в кратчайшие сроки все поменять и настроить работу на новый лад. Это свойственно почти всем. Где-то было сказано: дай человеку власть – и посмотришь, какой он на самом деле. Зачастую эти люди приходят на руководящие должности из совершенно сторонних областей, имея родственные или дружеские связи с теми, кто занимает высокие посты.

Не желая признавать строптивость коллектива, и такое тоже бывает (к сожалению, редко), в определенные моменты работы они предательски и «втихаря» жалуются на своих же собственных подчиненных высшему руководству. Иногда в качестве, как им кажется, воспитательной меры могут сталкивать работников лбами весьма изощренными методами. То, что я лично испытал на своей шкуре, – установление большей заработной платы вновь прибывшему работнику в нашу бригаду. Я узнал об этом случайно, и оказалось, что за одну и ту же работу мы получаем разную зарплату, причем ему была предложена довольно приличная надбавка. Я наивно полагал, что мне, как стойкому и практически безотказному на тот момент работнику, эта надбавка полагается как никому другому. Но они, видимо, считали иначе и решили выживать меня, используя свой извращенный ум как только могли. Это было первой причиной, по которой я решил, что имею моральное право на отказ от части работы, по причине разницы в заработной плате с моим коллегой. Третьему человеку, которого наняли через пару недель, тоже назначили повышенную ставку, и я еще больше утвердился в праведности своих действий. Я, конечно, пытался говорить с тем начальником, который тогда занимал этот пост, но его непроходимая тупость и недальновидность, а еще плюс ко всему какая-то детская обидчивость, и порой просто нежелание говорить, и непонятное молчание на конкретно задаваемые вопросы дали мне возможность понять бесполезность моих попыток. После этого я стал его игнорировать не только как начальника, коего я в нем давно уже перестал признавать, но и как человека в принципе.

Также у нас были популярны такие меры по воздействию на работников, как доносы. Мне не верилось, что такое может быть в XXI веке в крупнейшем мегаполисе Европы, в самом его центре. Да, не верилось, но факт остается фактом. Выбирали работника и предлагали ему всевозможные благоприятные для него условия, в том числе условия быстрого карьерного роста, а он должен был просто рассказывать руководству о том, какие настроения преобладают в коллективе, какие ведутся разговоры, кто и чем недоволен и прочее. А тех, кто отказывался от подобных позорных методов улучшения своего социального положения, ожидали всевозможные уничижительные меры, лишение премий и презрительное отношение со стороны «хозяев».

Трудно оставаться человеком в полном смысле этого слова в таких условиях, а если ты пытаешься это сделать, то попадаешь в немилость не только «хозяев», но и верных подданных, которых, к сожалению, остается все-таки большинство. В последнее время я начал замечать и какое-то нездоровое внимание к моей скромной персоне. Я, разумеется, не могу уже быть настолько наивным, чтобы, как и прежде, подозревать своих сослуживцев в порядочности, но и чтобы на меня начали доносить, подумать никак не мог. Теперь это уже точно установлено, и я даже знаю, кто это делает. Особого удивления это у меня не вызывает, здесь может произойти все, что угодно, и я прекрасно осознаю, что уже настроил против себя подавляющую часть коллектива и своим волюнтаризмом, и взглядами на нашу не совсем правильную жизнь, но в моей голове все равно не укладывается, как можно здороваться, и улыбаться, и даже иногда говорить о чем-то отвлеченном, и быть весьма милыми и добрыми женщинами, а потом за твоей спиной доносить начальству о том, что этот человек, мол, плохо работает. Был бы я не так хорошо воспитан, высказал бы все, что я думаю о них, причем при всех работниках, но не хочется мутить воду, все-таки работать придется и дальше, и все находятся рядом, постоянно сталкиваются, поэтому я просто многозначительно промолчу. Но иногда, конечно, так и тянет высказать все начистоту.

Еще один момент мне остается непонятен до сих пор. Поскольку у нас, да и вообще, как выясняется, во всех театрах имеют место авральные ситуации, то как бы кто ни пытался бороться с этим явлением, ничего не получается, и все приходится делать в последний момент, даже если до этого несколько месяцев, я не преувеличиваю, все сидят без дела. Но если избежать этого нельзя и никак нельзя обойтись без суетной беготни, низкоуровневой ругани и оскорблений, можно было бы стимулировать к работе людей, чтобы они знали, за что работают в режиме повышенных нагрузок. Но ведь и этого нет. Они хотят от нас полной мобилизации сил в кратчайшие сроки, и больше их ничего не интересует. Я советовал бы нашим, да и вообще всем занимающим начальствующие посты людям почитать Плутарха, а в особенности его «Сравнительные жизнеописания», и узнать, как Александр Македонский и Юлий Цезарь поднимали боевой дух солдат в ситуациях, казалось бы, совсем критических. Они просто-напросто повышали гонорары за выполнение тех задач, которые стояли перед войском. Все просто: когда человек знает, за что сражается или, как в нашем случае, работает, то все становится предельно ясно, тогда я буду готов работать по ночам и выходить в выходные дни, и дело не в жадности, но в уважении к самому себе. Труд человеческий должен быть достойно оплачен.

* * *

– В этом я, конечно, не могу с тобой не согласиться, – сказала М., – но вот я сама, к примеру, получаю меньше тебя в два раза, а работа у меня совсем не из легких. Группа – 30 человек, большая часть из них – безмозглые подростки, и что особенно плохо, в основном они все из обеспеченных семей, и их поведение и отношение к педагогам просто отвратительные. Они в открытую хамят, ведут себя вызывающе и презрительно относятся к нам, о чем не стесняются говорить открыто, порой прямо во время лекции.

– А что же ваше руководство? – спросил я. – Почему они никак за этим не следят?

– Да потому что если они за этим будут следить и пытаться как-то изменить ситуацию, им просто укажут на их места, а то и просто выгонят. Коррумпированное заведение, понимаешь? Богачи готовы платить огромные деньги за своих чад, чтобы они получили лучшее образование, а их деткам, конечно, на все это наплевать, они знают, что им ничего не будет за их поведение. Им с рождения уже уготовано место в фирме или банке, где работает отец. Вот и попробуй тут выступать, быстренько окажешься на улице, приходится все сносить и терпеть.

– Да, я понимаю, о чем ты, у нас на курсе, еще в первом вузе, где я пытался учиться, были люди, которые плохо не то что писали, но и изъяснялись по-русски с трудом, это при том, что нужно было сдать экзамен при поступлении – сочинение по русскому языку, я представляю, что бы они там написали, если бы писали сами. Были и наши соотечественники, тоже не отличавшиеся особой живостью ума, а некоторые даже читали по слогам. Но у большинства из них родители были из властных структур и тоже хотели дать своим деткам хорошее образование. Много было и представителей бывших союзных держав, они вели себя так, что иногда я задавался вопросом: люди ли передо мной стоят и какой век за окном? Была бы возможность, они бы ходили по институту с шашками наголо и в бурках. Мы чувствовали себя чужими в собственной стране, в общем, я тебя прекрасно понимаю.

– Ну, вот видишь, и что ты мог сделать? Просто ведь терпел и делал вид, что ничего не происходит.

– Да, приходилось, – огорченно ответил я, вспомнив годы своего обучения. – Как ты думаешь, можно как-то изменить сложившуюся ситуацию? Как-то вырваться из этой темной и чуждой действительности? Увидеть человеческое лицо хоть у кого-нибудь?

Она как-то странно улыбнулась, оценила меня взглядом и ответила:

– Человеческое лицо?! Как странно ты говоришь, а что же, по-твоему, какие лица у всех этих людей, с которыми ты постоянно сталкиваешься? Каждый человек! Только в силу своего образования, своего воспитания ему дано быть тем, кто он есть. Каждый человек наполняет себя изнутри всем, что было создано до него, и никто не виноват, что сейчас людям больше нравится наполнять себя телевизионными передачами и еженедельными поездками на рынок за продуктами, где они как бы отдыхают и расслабляются. Мы пытаемся изменить эту ситуацию, но пока все находится в самом начале, и сложно что-либо предсказывать.

– Нет, вы делаете ставку на рабочий класс, а это совсем уж скверно. Рабочий не желает ничему учиться, он привязан к своей работе еще крепче, чем сто лет назад был привязан любой сотрудник фабрики или завода. Они живут только ради работы и не представляют свою жизнь без нее, ради еды и отталкивают все, что может им помешать делать то, к чему они привыкали годами. Когда я пытался с ними говорить, как-то рассуждать о лучших условиях труда, о больших возможностях, они приводили мне в пример места, где работали прежде, на которых было еще хуже и тяжелее. Гордились тем, что работали на режимных предприятиях, где любое опоздание или другая провинность строго наказывались и порицалось любое свободомыслие. И это они считают нормальным и естественным. И когда я заявлял, что, на мой взгляд, все эти тюремные условия унижают человеческое достоинство, они только смотрели на меня как на идиота, который, не понимая ничего, пытается рассуждать. Так что ваши попытки ставить на рабочий класс ни к чему не приведут, я уверен в этом.

– Ты просто в этом вопросе не разбираешься и судишь лишь по своим собственным наблюдениям, а мы опираемся на историю, труды экономистов и опыт многих стран мира.

– Хорошо, только я больше ценю тот опыт, который мной пережит. Ладно, давай не будем об этом, договориться мы не сможем, а вот поссориться сможем легко.

– Давай не будем, ты прав, – сказала М.

18

Я посмотрел в окно, на улице уже светало, и появились первые машины. Голова была тяжелой от выпитого и от бессонной ночи, от разговоров, мыслей и воспоминаний. Я словно вновь пережил все то, о чем рассказывал. Несколько лет уместились в одну короткую ночь и снова остались позади, освободив место для новых разочарований.

Записки из дневника:

17 мая 20.. г.

«Если не закрутил задник…»

Если не закрутил задник – считай, неделя зря прошла! Во вторник меня уже начинает мучить сильное желание, у меня рождается нетерпение, а порой даже и дрожь в руках. Уже во вторник я с наслаждением и великой надеждой думаю о будущем воскресном дне. И не потому, что он выходной, нет, как раз для меня это день самый желанный из всех рабочих дней. Все мои сограждане останутся в этот день дома, будут долго спать, отдыхать, предаваться унынию и лени, а я вот возьму и пойду в театр и буду крутить задник. Бывало, конечно, что начальство отменяет закрутку задника в выходной день, если мы успевали закрутить его на неделе, тогда я становлюсь просто сам не свой. И мне приходится всю следующую неделю с нетерпением и страстью, переполняющей все мое существо, ждать наступления выходных дней. Нет для меня лучшего времяпровождения, как в воскресенье закрутить пару задников.

Случился у меня как-то отпуск, улетел я в Америку проводить его там. Уже через три дня я осаждал служебный вход одного из местных театров с просьбой допустить меня закрутить им какой-нибудь задник, ну хоть какой-нибудь, хоть самый паршивый и никому не нужный. Несколько раз меня выгоняли, потом начали угрожать полицией, позже личной расправой, потом я был бит охраной, что заставило меня на некоторое время прекратить свои попытки добраться хоть до какого угодно задника. Следующие дни своего безрадостного отпуска я проводил на ступенях у главного входа в театр и приставал к входящим и выходящим людям, пытаясь объяснить им суть моей проблемы. Я практически ничего не ел, не мылся, отчего вид имел жалкий и подозрительный. В конце концов, каким-то чудом меня все-таки допустили до технического директора театра, которому я битый час на ломаном английском языке пытался растолковать, что такое есть у нас, у русских, задник, и как его скручивают и поддувают. Очевидно, потому, что я слишком часто во время своего рассказа употреблял английское слово «ass» в различных его склонениях и сочетаниях с другими знакомыми мне словами, а делал я это в связи с тем, что не имел в своем словарном запасе более подходящего, но наивно полагая, что и это слово как нельзя лучше поможет мне объясниться, технический директор был сильно оскорблен в лучших своих чувствах и, так ничего и не поняв, вызвал охрану, коей я был бит вновь и выдворен, на сей раз не просто с территории театра, но даже на другую сторону улицы, с угрозой не приближаться к зданию ближе, чем на 100 метров. Последнее событие сильно огорчило меня, но, вспомнив, что отпуск мой подходит к концу я не пал духом, а наоборот, почувствовав дым отечества и вспомнив мягкость родных задников, их гибкость и потрясающую способность принимать практически любые формы даже в сложенном виде, провел оставшиеся на чужбине часы в приподнятом настроении.

Вернувшись на любимую работу и вновь приступив к делу, которое стало призванием всей моей жизни, я больше уже не помышлял ни о какой Америке и ни о каком отпуске. Мне ничего не нужно. Лишь бы не переводились незакрученные задники в нашем театре.

Жертвенное значение труда, которое я воспевал тогда, теперь мне кажется какой-то пародией на настоящий труд, которого я пока так и не смог увидеть. Где бы я ни работал и ни учился, потому что учение – это тоже труд, я не находил ничего, что бы явилось для меня доказательством пользы и необходимости, того, без чего нельзя было бы обойтись. Все настолько преувеличено, что трудно увидеть за этими гипертрофированными, возведенными слепыми приверженцами устаревших истин правилами и нормами истину. Конечно, истина у каждого своя, но поскольку нам приходится жить в социуме и смиряться с тем, что рядом всегда есть еще кто-то, вечные компромиссы, на которые мы идем, жертвуя своими свободами, должны вести нас к лучшей жизни, к лучшим условиям ее, но не наоборот, как чаще всего и бывает. Как говорил мой первый «учитель жизни», отношение к которому у меня весьма неоднозначное, и к тому, как он относился к нам, своим подчиненным, и в целом к его жизненной позиции, которая во многом идет вразрез с моей: «Компромисс – это когда никто не выиграл». Эта мысль и тогда мне очень нравилась, и сейчас я часто возвращаюсь к ней. Если никто не выиграл, значит, оба идущие на компромисс – проиграли, проиграли, пожертвовав частью своих привычек, обуздав характер, ущемив свободу, принеся все это в жертву общему благу. И это, по-моему, должно хорошо работать, особенно если все играют «в открытую», и каждый знает, чем может пожертвовать. Я хочу, чтобы при приеме на работу меня считали человеком, но не просто рабом, который вынужден пахать для того, чтобы выжить. Зачастую все хорошее отношение, которое проявляет будущий работодатель, не распространяется дальше первого собеседования, как только ты попадаешь в рамки его юрисдикции – ты уже не принадлежишь сам себе. Хорошо, я согласен, но я не намерен терпеть барского ко мне отношения. Пусть, подписав договор, я лишаюсь части своей свободы, но я требую того же и от начальства, особенно если речь идет о государственных учреждениях, они, в первую очередь, являются слугами народа, представителем которого мне приходится являться. И они в нас заинтересованы, вакансии создаются для людей, а не для начальников, они лишь должны организовать нам достойные условия труда. А что я вижу каждый день? И что видит каждый из нас?

Записки из дневника:

30 января 20.. г.

Кровь и пар.

Уже около полутора часов я стою, обливаясь потом, с прилипшими ко лбу волосами и поправляю огромный моток ткани, который быстро крутится на двух бобинах большого металлического аппарата, на дне которого шипит и пенится горячая вода ярко-красного цвета. Моя задача состоит в том, чтобы ткань эта была ровно распределена по всей длине ближайшей ко мне бобины, чтобы не было складок на материи. Это не так просто, потому что ткань, вращаемая бобинами, движется быстро, и к тому же она горячая – большая часть ее лежит на дне, в краске. Мы оба, с напарником, в одежде, промокшей насквозь от ужасной влажности, царящей здесь, боимся открывать окно, но иногда мы вынуждены это делать, чтобы совсем не задохнуться и не свалиться без чувств. На улице мороз, и при открытом даже на одну минуту окне в комнате становится нестерпимо холодно от сквозняка, и поднимаются такие клубы пара, что невозможно понять, что происходит. Пары от краски не то чтобы совсем невыносимы, но когда дышишь ими на протяжении нескольких часов, то начинает подташнивать, поэтому иногда мы меняемся, передавая друг другу промокшие изнутри толстые резиновые перчатки с давно истлевшей матерчатой подкладкой.

Пока я, не отрываясь, должен стоять у этого станка, мой напарник ловко орудует около четырех котлов, каждый из них наполнен бурлящей водой, и в каждом окрашивается в разные цвета ткань. По деревянным пролетам, имеющим неопределенный цвет, так как дерево, из которого они собраны, годами впитывало в себя проливавшуюся на них краску, он бегает от одного котла к другому с длинной палкой и мешает ею ткань, словно суп в больших кастрюлях. Иногда он приподнимает кусок ткани в воздух этой самой палкой, словно врага на штык, и с нее быстрыми и обжигающими ему руки ручейками бежит, заливая все вокруг, яркая краска.

В наполненные чистой водой ванны он бросает окрашенную ткань и быстро крутит ее там палкой, потом, не удовлетворившись получившимся цветом, вновь несет ее в котел. Все это выглядит со стороны завораживающе и как-то страшновато. Все происходит в торжественном молчании, или, вернее, это молчание является оглушающим шумом от работы машины, у которой я стою, и я ничего, кроме этого шума, не могу услышать. Зеленые, черные, красные брызги разлетаются вокруг, как в замедленной съемке, и разбиваются от соприкосновения с кафельным полом, грязным от потоков воды, текущей по нему к сточному отверстию.

В резиновых сапогах ужасно жарко, к телу прилипли футболка и штаны, я стараюсь не шевелиться, работают только руки. Пар валит мне прямо в лицо, подо мной небольшой отсек, в котором кипит красная, как кровь, вода, кипит враждебно и зло, ткань продолжает крутиться. Все тянется бесконечно долго.

Редкие перекуры в такие моменты – просто счастье. Жадно вдыхая холодный воздух с сигаретным дымом, я ловлю каждой клеткой тела этот чистый живительный воздух. Долго стоять на улице нельзя, сделав несколько затяжек, я возвращаюсь в этот влажный, заполненный паром и шумом ад. Ткань крутится и словно гипнотизирует меня, я уже ничего не вижу и не слышу, есть только это постоянное движение по кругу, только оно и ничего больше, весь мой мир сосредоточен в этой точке вселенной. Движение есть жизнь, но здесь, мне кажется, нет ничего, кроме движения именно этого куска тряпки. Бордовые сгустки крови спешат вниз по ее неровному телу, догоняя друг друга, но не успевают упасть в кипящий котел и раствориться в нем, их постоянно тянет назад, чтобы через секунду они вновь попробовали совершить дерзкую попытку вырваться из этого круговорота.

* * *

– Знаешь, – произнес я, – я сейчас вспомнил кое о чем и подумал: почему никто не догадается дать людям возможность работать более или менее свободно?

М. устало нахмурила лоб.

– Что ты имеешь в виду?

– Сейчас объясню. Иногда, когда наши начальники по какой-то причине отсутствуют, ничего не меняется, все идет своим чередом, но в более свободном режиме. Все знают, какую работу нужно выполнить, и делают ее также, но без лишнего напряжения. Я это заметил и на своих прошлых местах работы: когда ты один, ты берешь всю ответственность на себя и знаешь, что все зависит только от тебя, это дисциплинирует и в то же время придает тебе некую значимость, появляется желание работать не потому, что на тебя смотрит «большой брат», а потому что это твоя работа, и, кроме тебя, ее никто не сделает. Здесь также, все это знают, и сплоченность коллектива чувствуется больше в отсутствие начальников, нежели когда они неустанно следят за всем процессом работы, пытаются контролировать, тем самым внося волнение и напряженность в рабочий процесс.

М. слушала внимательно, но непонятно было, как она относится к сказанному. Учитывая особенности ее работы, я подумал, что ни о какой свободе там не идет речи, так что решил не уточнять, а просто продолжил.

Записки из дневника:

13 октября 20.. г.

Счастливое прошлое.

Старожилы часто вспоминают работу в старом здании театра, когда не было такого жесткого контроля над работниками, и некоторые художники, как это часто принято у нас в стране, не имевшие своего угла, могли месяцами жить в цехах, устраивая себе ночлежки в комнатах, отведенных для хранения красок и других материалов.

Много я слышал комических и драматических историй о том, как в цеху запросто кормили кошек, приходивших с улицы, уже хорошо знавших это место и любивших его, как временный приют от недружелюбной улицы; как люди готовили еду на всех работников – выбирали дежурного на несколько дней, и он должен был, учитывая пожелания коллег, готовить; как в одной из комнат долгое время жила семья двух художников; как в летнее время, в отсутствие работы, люди загорали на крыше здания, стирали белье и затем сушили его во дворе, как пили чай в небольшом саду, прилегавшем к зданию старого цеха.

Слушая эти воспоминания, мне всегда представляется хорошая, дружная семья, как в старых фильмах, или же большая коммунальная квартира, в лучших традициях советского прошлого, где каждый человек был частью коллектива и участвовал в его жизни на равных правах со всеми. Вспоминаются ерофеевские «пресловутые индивидуальные графики», когда речь заходила о том, кому сегодня варить борщ в большой кастрюле или делать салат на семерых человек, довлатовские рабочие кочегарок, когда рассказывали о филологах и инженерах, волею судьбы попавших сюда и вынужденных отмывать ведра от краски, монологи Жванецкого о жителях Одессы. Вспоминаются и рассказы моей бабушки о том, как все соседи только что отстроенного и сданного в эксплуатацию нового «сталинского» дома высыпали на улицу в солнечный летний день, как играли в домино мужики под молодой липой, раскинувшей свои ветви над закрытым двориком, пока жены их развешивали белье на веревках, готовили обед, а из открытых окон квартир, выходивших во двор валил густой белый пар, звучал вальс «Утомленное солнце», раздавались крики и смех, как играли маленькие дети в песочнице у сараев с дровами, цвела яблоня, и сытые коты спали в тени. Я вырос в этом дворе и всегда ярко представлял себе этот быт, который мне не суждено было застать, и теперь, когда я приезжаю в свой город, захожу в свой двор, вижу спиленную липу, покосившиеся сараи и машины новых жильцов, мне всегда сковывает сердце от осознания того, что все это уже никогда не повторится.

Эти воспоминания всегда создают теплую атмосферу, и все работники, словно объединившись на минутку, забыв распри и оставив неотложные дела, начинают наперебой припоминать моменты прошлой жизни, хвалить то чудесное время и жалеть о том, что сейчас все уже далеко не так. Конечно, новое, чистое и светлое здание, наверное, лучше прежнего, и новые порядки, наверное, более правильные с точки зрения законодательства, но все эти благие намерения отняли у людей свободу и право жить и работать так, как они хотят, и так, как им было удобно, исчезло удовольствие, приносимое работой, и радость от ее выполнения, исчезло все то светлое и доброе, что обычно появляется в коллективе людей, когда они сами могут управлять собой внутри своего сообщества и мирно уживаться в нем. Теперь все чисто, все блестит и сверкает, нет больше кошек, никто не может остаться в театре ночевать, никто не готовит еду, и в строго отведенное для обеда время все идут в столовую, но от всего этого несет неотвратимостью, холодом ярко освещенных искусственным светом люминесцентных ламп коридоров морга.

* * *

– Ты рассуждаешь как максималист, – подводит итог под моим рассказом М„– невозможно, чтобы так было постоянно, и уж тем более, чтобы подобный метод был внедрен на уровне закона. Начальники нужны в любом случае.

– Я и не говорю о том, чтобы их не было, но, во всяком случае, следует дать рабочим больше автономии, а не считать нас всех рабами, и как только мы оказываемся обременены трудовым договором – закабалять нас. Конечно, нужно признать, что головой теперь стараются думать все меньше людей, и это позволяет создавать эти идиотские правила поведения. Много наблюдая за нашей жизнью в разных социальных областях, я все больше убеждаюсь, что население наше упорно не желает думать.

– Тут я не могу с тобой не согласиться, – со вздохом произнесла М. – Это особенность времени, и никуда мы от этого не денемся. Нужно хотя бы попытаться сохранить себя на фоне этой деградации, и не надеяться ни на какие чудеса.

Я вспомнил разговоры, которые ведутся у нас на работе, и меня охватила такая жуткая тоска, что даже стало не по себе. А ведь огромный пласт населения так и живет всю жизнь, не зная ничего и даже не желая знать. Я взял прослойку образованных людей, живущих в центральной части страны и работающих в центре столицы, и они, эти самые люди, ничего не хотят обсуждать, кроме своих собственных семейных проблем и насущных дел. Им нет никакого интереса до литературы, кинематографа, настоящего театра или музыки. Я отдаю себе отчет в том, что невозможно, чтобы все читали Пруста, Сартра и Камю и потом обсуждали прочитанное, подметая улицы или продавая огурцы на рынке, но мне бы хотелось, чтобы то, что мы называем культурой, и все, что вмещает в себя это обширное понятие, хоть иногда отражалось гулким этом в темных коридорах сознания моего народа.

Записки из дневника:

6 сентября 20.. г.

Сталь и плоть.

Шум и крики, как и всегда в этом помещении. Я притаился в стороне за большим ящиком, который только что красил в синий цвет. Мне интересно наблюдать за тем, как работают другие люди, тем более что здесь, если уж работа есть, то она в прямом смысле слова – кипит. Стоит оглушающий грохот: это падают на бетонный пол железные трубы, это стучит молоток по заевшим петлям, это режут большие листы железа. Невозможно привыкнуть к этим резким, насквозь прокалывающим твою голову звукам, от них бегут мурашки по коже, и хочется поскорее уйти подальше от этого холодного железного кошмара. Несмотря на это, я не видел здесь ни одного человека, который бы работал в наушниках, они здесь есть, висят по стенам.

Есть что-то обреченное в этом свойстве людей привыкать ко всему, как бы с ними ни играли жизненные обстоятельства. Наша история очень хорошо показала, что человеческая жизнь и уж тем более здоровье какого-то там человека или группы людей ничего не стоят. У нас в стране счет шел всегда на тысячи.

Люди в спецовках снуют по площадке, занятые непонятным мне делом. Искры летят в разные стороны, на серебряном теле железа эти всполохи отражаются яркими вспышками неземного огня. Слепит глаза. Я отворачиваюсь и вижу, как в другом углу два человека, забравшись на верстак, который представляет собой большой квадратный скелет, наспех сваренный из ржавых железных свай, пытаются проверить точность чертежей. Они что-то кричат друг другу, но слова и даже обрывки их не долетают до моего слуха, все перекрывает общий гул, в который часто врываются еще более громкие невыносимые звуки. На этом тяжелом фоне разворачивается настоящая схватка плоти и металла. Кран, висящий высоко под потолком, тоже работает и тоже громко гудит и бряцает своими деталями, особенно громким бывает звук, когда он врезается в одну из стен здания.

Несколько человек, привязав кое-как один из верстаков, поднимают его в воздух. Его тощий скелет, точно остов доисторического животного, парит над задранными вверх головами людей, тяжелый его полет сопровождается криками и обильным матом. Несколько минут проведя в подвешенном состоянии – не могли решить, куда его лучше поставить, чтобы освободить пространство для новой работы, – он с треском приземляется на груду сваленных железных стропил и замирает в странной позе автомобиля, слетевшего в кювет. Справившись с этим делом, рабочие продолжают свою беготню и перетаскивают к центру все новые металлические конструкции, которые начинают превращать в то, что в дальнейшем должно будет стать декорацией.

Мне нравится приходить сюда, когда рабочие уходят на обед. Здесь царит такая странная тишина, что кажется – она сама издает некий гул. Словно все эти стены и грязный, залитый краской и маслом пол впитали в себя так много болезненных, нечеловеческих звуков, что уже не могут существовать в полной тишине, но по инерции продолжают повторять то, что десятилетиями происходит здесь, только уже тише и слабее.

* * *

Разумеется, было бы совершенно несправедливо характеризовать настолько отрицательно абсолютно всех, у нас есть замечательные, умные, талантливые, а самое главное – живые в полном смысле этого слова люди. За них я и держусь, возле них стараюсь находиться как можно больше, с ними стараюсь говорить, чтобы напитаться энергией или молчать, чтобы просто почувствовать близость живой души. Что мне особенно приятно, все они, как один, тоже ненавидят работу, условия, в которые мы на ней поставлены, безобразно маленькую зарплату и в целом весь этот балаган, в котором мы волею жизни оказались. Но как же их мало здесь, и как редко попадаются они среди вновь приходящих. Но без них здесь было бы уже совсем как на кладбище, и нашим начальникам это как раз бы понравилось. Все они на удивление не переносят думающих людей и стараются по возможности от них избавляться, а тем, кого выгнать оказывается трудно, они стараются всячески досаждать и постоянно указывать на их недостаточное рвение к работе.

Записки из дневника:

9 февраля 20.. г.

«Баллоны заказывали?!».

Я сижу в машине, старой разбитой «пятерке», внутри которой все дребезжит, из всех щелей тянет ледяным воздухом, печка не работает. Раннее морозное утро бесконечной московской зимы. Я приехал на работу раньше, чтобы привезти со складов баллоны с газом. С трудом продвигаясь по заснеженной, просыпающейся столице, наша старушка неуверенно плывет в плотном потоке машин. Я засунул руки глубже в карманы и закутался носом в шарф, мне жутко холодно, я не выспался и проклинаю все. Кости ломит так, словно я проснулся после крепкой пьянки. Утренние сумерки пока скрывают от нас острые углы реальности, и мы едем в низко нависшем над трассой молочном тумане, в котором яркие пятна фонарей, которые, как солдаты, выстроились в стройные шеренги и держат на вытянутой руке светильники, неспособные, впрочем, рассеять эту густую февральскую дымку. Я засыпаю, убаюканный ровным покачиванием машины, и, вновь открыв глаза, не могу понять, где мы находимся, и сколько времени я был в отключке. Но спрашивать водителя мне лень, лень и шевелиться, и я тупо смотрю заспанными глазами на уже пустые улицы явно спальных районов. Здесь царит тишина, и почти нет движения, изредка только мелькает согбенная фигурка старушки с собакой или ребенка, уныло идущего в школу. Водитель молчит, вцепился мертвой хваткой в руль и смотрит строго вперед, почти не моргая. Меня это вполне устраивает, разговаривать у меня нет ни сил, ни желания, да и о чем мы бы могли с ним говорить?

Наконец, он поворачивает на узкую, более других заснеженную улицу и едет уже медленнее и осторожнее. По обе стороны от нас мучительно долго тянутся красного цвета гаражи. Здесь еще темнее и печальнее, фонари теперь стоят на большем друг от друга расстоянии, и машина, попав в разлитую лужу света под одним из них, вновь ныряет в темноту. Меня тянет в сон, но водитель, словно почувствовав это, тихо говорит: «Почти приехали уже. Что, заснул?» – «Да, немного», – с неохотой прерываю я свое долгое молчание.

Машина выехала из коридора, образованного гаражами, на площадь, закрытую с трех сторон забором. Здесь стоят уже не металлические, но каменные гаражи, которые больше прежних и выше их раза в два. Они похожи на трансформаторные подстанции, на крышах которых я любил играть в детстве. Мы остановились, и водитель вышел, сказав мне: «Подожди в машине, я сейчас», – и пропал в белой дымке только что начавшего падать снега. Дверь машины неприятно хлопнула в долго сохранявшейся тишине, и снова весь мир погрузился в молчание. Я смотрел, как медленно кружат снежинки в темном пространстве за окном, на голые искривленные тела деревьев, росших по углам тупика, и был рад, что смог украсть этот момент спокойствия и тишины у давно переставшей баловать меня такими минутами действительности.

Позади машины я услышал голоса, которые постепенно приближались. Открылся багажник, и хрупкое перемирие безмолвия с миром звуков было нарушено. Я вышел из машины, меня обдало холодным воздухом, и снег начал сыпать в глаза. Я поежился и пошел в сторону гаража, у которого мы остановились. Мой водитель говорил с какими-то людьми, неведомо откуда здесь взявшимися. Один из них открыл дверь гаража, но не смог справиться один, и его напарник присоединился к нему, они оба начали очищать ногами площадку перед дверью от снега, а потом, вдвоем навалившись на амбарную по размерам дверь, все-таки одолели ее, и оба пропали в черной дыре, образовавшейся за ней. Водитель курил, я стоял и думал: какого черта я здесь делаю? Через пару минут в глубине гаража послышались шаги, короткие реплики людей и еще какой-то металлический звук, но не постоянный, а с перерывами, словно кто-то шел в железных башмаках. Наконец, они оба появились в дверном проеме, и мы увидели, что они перекатывают большой, почти в человеческий рост баллон. Они делали это очень аккуратно, даже с некоторой долей нежности, точно вели слегка пошатывающуюся женщину и старались ее удержать на ногах, словно ее падение грозило бы им серьезными неприятностями. Позже я узнал, почему это делается: стоит такому баллону упасть и повредить обо что-нибудь кран, который находится на самом верху его, то неминуем взрыв, причем такой силы, что вряд ли те, кто находится рядом с этим баллоном, смогут остаться в живых.

Они передали баллон нам, и мы, приведя его в горизонтальное положение, принесли к машине и положили в багажник. Задние сиденья были сняты, и он легко поместился в салоне во всю свою длину. Затем последовало еще два таких же баллона. Мы попрощались с людьми, помогавшими нам, и они, кивнув в ответ, снова исчезли так же незаметно, как и появились. Нам предстояла обратная дорога.

В машине меня снова укачало, и я уснул и проснулся только тогда, когда мы подъезжали к театру. От короткого и тяжелого сна у меня разболелась голова, и свет, утренний свет казался мне самым отвратительным явлением на свете. Он сразу же обнажил всю прелесть происходящего – подтаявшую коричневую жижу, лоснящуюся по тротуарам, серые и одинаковые лица людей, ужасающие коробки зданий, которые нависали над нами гигантскими могильными плитами. Мне хотелось закрыть глаза и, открыв их, оказаться где-нибудь очень далеко от этого враждебного утреннего света, этого чудовищно чужого всем и всему города, этих людей, которые не знают, зачем они следуют своими слепыми маршрутами в этой ледяной грязи.

Яркий искусственный свет полоснул меня по глазам – мы заехали в гараж. Не без труда выгрузив баллоны и вызвав по телефону людей, которым эти баллоны предназначались, я попрощался с водителем и направился в свой цех. Уходя, я видел, что наши люди уже не так церемонятся с баллонами, но катят их более уверенно и, если снова провести аллегорию с женщиной, более развязно, словно зная, что с этой особой можно особо не церемониться.

Заходя в лифт, я подумал: «А что, если рванет?..» – но, не найдя что ответить себе, нажал кнопку нужного мне этажа и, прислонившись к стенке лифта, закрыл глаза.

* * *

– Я вот сейчас о чем подумал, – резко выпалил я, – Интересно, почему так трудно собрать коллектив из людей, которые будут больше подходить друг к другу по складу характера, образу мысли, точке зрения на окружающий мир. Ведь скольких можно было бы избежать проблем, криков, ссор, непонимания, интриг, наконец. Наблюдая все это на примере своих коллег, я замечаю, что те или иные из них прекрасно бы смогли работать вместе, в то время как они работают в паре с совершенно несовместимыми с ними людьми. Производительность труда, думаю, была бы намного выше, и настроение на местах более здоровым. Здесь необходим индивидуальный подход, решение вопроса с каждым конкретным человеком, но нас чаще всего не рассматривают как отдельных субъектов, мы – просто масса рабочего народа, и чаще всего те, кто смеет иметь свое мнение, – изгои, от которых лучше всего поскорее избавиться. Эта практика, кстати, начала активно использоваться в последнее время. Несколько человек, по окончании трудового договора неожиданно для себя узнали, что его не собираются им продлевать, хотя никаких особых причин в этом нет. Они же объясняют это тем, что если работник не идет навстречу нуждам театра, то он человек лишний и вредный. Подобные формулировки ничего не способны вызвать у меня, кроме грустной улыбки. Что значит идти навстречу нуждам театра? Это выходить в выходные дни, за что нам выплачивают двойную ставку, что на поверку оказывается просто надувательством, потому как я и вся моя бригада устроены на полставки, и все расчеты по повышенной оплате делаются исходя из этой смехотворной суммы, и в пенсионный фонд они, кстати, платят налог именно с нее, то есть, он настолько мал, что об этом даже не стоит говорить. Также они хотят, чтобы все рвались в бой и хватались за любую работу, оставались допоздна и так далее, как они сами и делают, но, видимо, они не всегда помнят о том, сколько мы получаем. Если бы я получал столько же, сколько они, быть может, и я также «задрав штаны, бежал за комсомолом».

Конечно, все это утопические мысли, но как хотелось бы работать, находясь в кругу людей, отличающихся от всего этого сонма невежд.

– Ты слишком категоричен и требователен к людям, – заметила М., – Хочешь слишком многого, но сам для этого ничего не желаешь делать, просто жалуешься на то, что люди – дерьмо и сволочи, и как трудно с ними ужиться.

– Да, примерно так и есть, но у меня хотя бы есть вот эта самая позиция и мое отношение, – без всякого раздражения ответил я. – Они сами виноваты в том, что стали такими, и, может быть, если им чаще напоминать об этом, то что-то начнет проясняться в их затуманенных головах. Ты не думаешь так?

– Нет, я думаю, в этом тоже нет смысла, это обычно делают те, кто пытается отстраниться от всего и наблюдать со стороны, осуждая все и всех или же в лучшем случае выказывая полное равнодушие. Я еще не настолько выдохлась, чтобы занимать подобную позицию.

Я улыбнулся, все это было мне хорошо знакомо, и я ничего не отвечал, чтобы лишний раз не раздражать ее.

– В споре ведь не рождается никакой истины да?! – больше утвердительно сказал, нежели спросил я у нее, – Каждый все равно остается при своем мнении или даже еще более в нем утверждается.

– Смотря с кем и о чем спорить, – неохотно ответила М.

Я не был с ней согласен, но что-либо отвечать у меня не было уже никакого желания и тем более сил.

Белесый свет уже заполнял пространство зала, музыка играла тихо, едва слышно, бармен продолжал нести свою вечную вахту, облокотившись о стойку, он смотрел мутными, сонными глазами в рассветный сумрак за окном. Мне было как-то одиноко и неприятно, что я всю ночь выкладывал начистоту свои переживания и мысли, рассказал долгую историю, которая не прошла для меня бесследно, и все это было впустую, этот человек был глух к моим словам, и ни к чему было вообще идти по этой долгой дороге мыслей, слов и воспоминаний в прошлое, которое, к великой моей радости, никогда не сможет повториться.

Я выпил залпом почти полный стакан уже успевшего выдохнуться сидра, и это меня немного взбодрило, хотя голова болела сильней, ноющая боль пульсировала в висках, отяжеляя ее и делая болезненными любые движения. Усталость как-то особенно резко навалилась на меня, слово ее плеснули на меня откуда-то сверху и она моментально впиталась в тело, приковав его к стулу и подавляя желание к любому действию.

Записки из дневника:

7 июля 20… г.

Запах дерева.

Пила ревела, и длинная желтая доска, приятно пахнущая смолой и сыростью леса, нехотя, через сильное сопротивление и, казалось, боль, в брызжущем фонтане опилок превращалась в две доски. Мелкая древесная пыль кружила в воздухе, забивалась в нос и глаза. Я стоял и подавал новые доски людям, работавшим у станка. Комната эта похожа на небольшую лесопилку, так много здесь станков, пил, рубанков и другого инструмента.

– Чего зеваешь, мать твою! – донеслась до меня сквозь грохот пилы ругань одного из рабочих. – Гляди, тут живо без руки останешься. Следующую давай! – добавил он, отбрасывая готовые доски в сторону.

Это он кричал на своего напарника, который, видимо, на что-то отвлекся, пока держал доску прижатой на верстаке пилы. Оба они вопреки технике безопасности работали без защитных очков, и это им нисколько не мешало, в то время как мне, хоть и стоявшему в стороне, мелкая пыль просто застилала глаза. Я протирал их тыльной стороной ладони и все время сплевывал в угол вязкую, перемешанную с древесной пылью слюну.

Сделав нужное количество, ребята стали обрабатывать доски на другом станке, ровнять поверхность, шлифовать. Это была новая бригада, они приступили к работе за два месяца до меня. Я знал, что прошлые работники проявили смелость и, выразив презрение к своему непосредственному начальнику, который повел себя по отношению к ним неподобающим образом, написали коллективное заявление об уходе. Я всегда ценил и уважал подобные поступки, жаль только, что ими уже никого не проймешь, «хозяева» всегда выкрутятся.

Здесь, конечно, было приятнее находиться, чем там, где делали железные декорации, дерево – приятный, теплый и более близкий людям материал, но все равно эта постоянно кружащая в воздухе пыль, опасные станки и шум не доставляли особой радости.

Я наблюдал, как ловкие руки аккуратно прогоняли доску за доской через шлифовальный станок, потом оттирали пыль с гладких, телесного цвета досок и бережно ставили их в ряд у стены. Долго ли продержится этот человек, с такой любовью делающий свою работу, в этом вертепе, спрашивал я себя. В углу валялись какие-то обрубки, сломанные палки, у стены стояли листы фанеры, лежали на полу, прислонившись друг к другу, точно пьяные, большие мешки с опилками.

Позже меня снова отправили в качестве помощника, на сей раз нужно было переложить стопку листов фанеры, высотой в два человеческих роста, и я, как самый молодой, залез наверх и начал стаскивать по одному листу и подавать их вниз, где их брали ребята. Листы оказались тяжелыми, и было трудно управляться с ними на высоте. Потом привезли и выгрузили длинные доски, еще сырые и неудобные для переноски, все руки от них были в занозах. Мы переносили и складывали их в специально отведенное место, которое уже и так было переполнено другой древесиной, и нам пришлось постараться, чтобы хоть как-то уложить только что прибывший материал.

Уходя от них в конце дня, я думал о том, что вреднее: постоянно вдыхать невидимую металлическую пыль и находиться в плену железа, враждебного и холодного, или же дышать пылью древесной и все время опасаться за то, что можешь быть покалеченным на всю жизнь одним из станков?

20

Мы стояли у входа в бар. Весеннее утро было морозным и свежим. От воздуха, холодного и колючего, наполнявшего забитые никотином легкие, мне стало легче, и пульсация в голове стала затихать. Я вынул из кармана пачку сигарет и, зная, что табак у М. закончился, предложил ей, она отказалась, молча помотав головой. Я закурил и с наслаждением вдохнул аромат табака вместе с утренним влажным воздухом. Было темно, редкие машины не спеша скользили в легком тумане, казалось, что они парят над асфальтом дороги.

– Метро еще не работает, может быть, вернемся обратно и дождемся открытия? – спросил я, видя, как М., переминается с ноги на ногу. Только сейчас я обратил внимание на то, что одета она была не очень тепло для такой погоды.

– Нет, – ответила она, – Я уже не могу там сидеть. К тому же, я так полагаю, твой рассказ подошел к концу?

– Верно, он заканчивается вот здесь, в этом самом месте и в это время, – усмехнулся я и добавил, – но любой конец – это всегда начало для чего-то другого, и вся ирония заключается в том, что сейчас я пойду прямиком обратно на работу, а это значит, что рассказ будет продолжаться, но только уже для меня одного.

Я присел на бордюр у входа в бар и с наслаждением курил. Мне вдруг стало так легко, все куда-то ушло: и усталость, и тяжелые мысли, и воспоминания, которые так долго тяготили меня. Я словно сбросил с себя груз, который слишком давно нес на себе и уже не надеялся от него избавиться.

– Я провожу тебя до метро, сейчас вот только покурю, – сказал я, не поднимая головы и не глядя на М.

– Не стоит, я сама дойду, – равнодушно ответила она. Потом помолчала, глядя куда-то в сторону, и добавила. – Все же дай мне, пожалуйста, сигарету.

Я встал, протянул ей открытую пачку, она взяла последнюю бывшую в ней сигарету. Повертев ее в руках, она сказала:

– Символично! – и улыбнулась своей прежней спокойной и искренней улыбкой, которую я знал раньше.

Я улыбнулся ей в ответ, давая ей прикурить. Она затянулась, и тонкая струйка белесого дыма быстро растаяла в воздухе.

Мне всегда нравилось, как она курит, и я позволил себе в последний раз полюбоваться этим зрелищем. Светало, облака быстро гнал сильный ветер, и сероватый свет все больше проникал в пространство этого мира, изгоняя ночь из потаенных углов его.

– Знаешь, я думаю, что не зря ты мне все это рассказал, – вдруг начала М., – Я хотела узнать, как ты жил все это время после того, когда так быстро собрался и уехал, толком ничего не объяснив. Думаю и тебе хотелось выговориться и как-то уложить в памяти все то, что волнует или волновало тебя.

Она пристально посмотрела мне в глаза.

– Конечно, не зря, – сказал я, выпуская дым, в последний раз затянувшись. – Все хорошо и все правильно произошло тогда, в этом я уверен. Если бы я остался, то же самое случилось бы позже, только уже там, и пришлось бы с этим справляться в совершенно других условиях и другими методами. Было бы намного тяжелее и болезненнее. А исход все равно был бы таким же – мне пришлось бы уехать. Так что, как ни крути, все случилось с наименьшими потерями для нас обоих.

Она утвердительно кивнула головой и тоже выбросила в сторону тлеющий окурок.

– И кстати, – продолжил я, – когда я устроился работать, я же был совершенно разбит тем, что произошло, и вся эта тяжесть, навалившаяся на меня на новом месте, и уже больше физическая тяжесть дисциплинировала меня, и я начал понемногу собираться внутренне, пытаться себя как-то поддержать через внешние зацепки с миром и медленно начал ползти обратно к себе.

– Думаю, что понимаю тебя. Ну что же, мне пора, метро скоро откроется. – Она посмотрела на часы, и я узнал их – те же самые, с металлическим ремешком.

– Точно не нужно тебя проводить?

– Нет, – уверенно сказала она, – здесь же только через дорогу.

Я кивнул.

– Ну, тогда, пока… – не найдя ничего лучшего, сказал я.

– Пока. – Она улыбнулась и, повернувшись, неспешно пошла вверх по улице, пряча руки в карманы легкого плаща.

Записки из дневника

23 сентября 20.. г.

Неожиданная встреча.

Сегодня впервые за долгое время я увидел Валентина. Он уже успел сменить несколько мест работы, завел семью, даже забросил писать стихи, что особенно меня огорчило. Стояли, курили и вспоминали о том, как работали вместе. Много смеялись, я рассказал ему о том, что сейчас происходит у нас, что было после его ухода.

Сейчас те люди, с которыми мне приходится сталкиваться ежедневно и работать бок о бок, ни в какое сравнение не идут со строптивым, крикливым и взбалмошным поэтом. Нужно ценить то, что есть, но как же можно понять это, пока не утратишь?

Смотрел на него сегодня, слушал его рассказ, часто прерываемый смехом и колкими ругательствами, и думал, что он живой вопреки всему, – живой, как и я, как и немногие другие, с которыми, к счастью, сталкивает меня жизнь. Их мало, но все-таки есть еще, не до конца еще въелась в нашу кровь и душу эта едкая смертельная зараза современного мещанского раболепия и откровенного тупоумия.

Он рассказал мне, как работал в другом театре и на другой должности, но и там было практически то же, что и у нас – засилье пустоголовых, старорежимных людей, низкая зарплата, антиинтеллектуализм, прочие прелести и множество проблем, которые нам уже слишком хорошо известны. Мы долго говорили о стихах, литературе, вспомнили хорошие моменты из прошлого, шутили.

Потом он ушел, я смотрел вслед ему и думал: почему у хороших, мыслящих, ищущих чего-то большего и неудовлетворенных предлагаемой жизнью людей эта самая жизнь всегда складывается не лучшим образом? И у меня масса подобных примеров.

Я вспомнил, как в последний день работы Вали мы небольшой компанией решили проводить его, взяли портвейн и уселись в дворике на Малой Никитской, рядом со знаменитым особняком Рябушинского. Был теплый майский вечер, закат окрасил розовым цветом ранние сумерки, сад около дома только начинал зеленеть, и нам были хорошо видны удивительной красоты окна особняка в стиле модерн. Быстро захмелев от хорошей беседы и крепкого вина, мы наслаждались погодой, наступающим летом, свободой. Валентин читал свои стихи, потом и все мы присоединились к нему и читали уже наперебой все, что знали, путая авторов и переставляя строчки местами. Потом мы кружили по ночным улицам и под конец оказались в каком-то баре, где пили еще и снова бесконечно говорили и смеялись. А что может быть лучше хорошей беседы с людьми, ставшими тебе чуть ближе, пусть и на один лишь вечер?

Теперь мне жаль, что ему пришлось уйти в то лето. Сейчас было бы намного приятней работать с ним в бригаде. Это случилось по вине нашего прежнего начальника, который не выдал положенные ему деньги, которые, однако, получили все остальные, хотя и выполняли одинаковый объем работ. У нас это случается часто. Так легче посеять вражду внутри коллектива и настроить людей друг против друга. Со мной позже случится подобная ситуация, но я решил ждать, а Валентин пошел на принцип, не желая мириться с самодурством руководителя. Единственная мысль, которая меня утешает, – это то, что начальник – всегда явление преходящее, в отличие от рабочего человека, который величина по большей части постоянная.

* * *

Я снова присел на бордюр. На часах было 5.15 утра, и у меня закончились сигареты и почти все деньги. До работы было еще несколько часов, мне хотелось спать и есть. Я нехотя поднялся и двинулся ей вслед. Я видел, как она пересекла проезжую часть и идет теперь в обратном направлении, к станции метро. Я пошел прямо, было тихо и спокойно. Я смотрел вокруг, в этой молитвенной тишине город казался беззащитным и невинным, я словно подглядывал за ним в замочную скважину и видел его обнаженное тело в самые сокровенные минуты жизни, предугадывал его тайные мысли. Не хотелось думать о том, что этот хрупкий мир рухнет совсем скоро, и наступит новый шумный день, который не принесет с собой ничего, кроме отвращения, усталости и разочарования. Хотелось остаться здесь, в этом моменте, и никогда не допускать наступления следующего, влекущего новый день, пусть все замрет и остановится.

Звук от проехавшей машины разрушил иллюзию застывшего города, и я снова понял, кто я и где нахожусь. Идти мне оставалось недолго, я заглянул в скверик, рядом с работой. На скамейке спал бездомный, навалив на себя кучу тряпья, спасаясь от холода. Пройдя мимо него и стараясь не шуметь, я присел на одну из скамеек. Откинулся на спинку и вдохнул полной грудью. Сверху надо мной алело весеннее небо, сквозь голые ветви деревьев я видел клочья облаков, лениво плывущие в сторону рассветного зарева, которое уже совсем скоро полыхнет ярким огнем по крышам и начнет свое победное шествие. Было приятно сидеть здесь, в тишине, и слышать едва доносящийся, неокрепший еще городской гул где-то там, за оградой сквера.

Записки из дневника

1 сентября 20.. г.

«… без перемен».

Ничего не меняется. Здесь ничего не меняется и ничего не происходит, можно вернуться сюда спустя 20 лет и увидеть все то же самое. Уже когда шел от метро, когда проходил мимо главного входа, тревожное чувство уже копошилось в моем сердце. Войдя внутрь, я поднялся на нужный этаж и увидел свое рабочее место. В этот момент я и ощутил всю тяжесть своего положения. Мне захотелось бежать отсюда и не возвращаться обратно. Чувство тоски, обреченность и отчаяние снова зашевелились где-то поблизости, я спиной ощущал, как они подкрадываются ко мне из темных уголков пустого помещения.

Пришли люди, почему-то они улыбались и поздравляли друг друга. Я не понимал, чему они радуются, и мне было жаль их.

Этот день я провел как во сне, не желая допустить в свое сознание мысль, что придется находиться здесь изо дня в день, наблюдать жизнь этих людей и, хуже того, принимать в ней участие. Я думаю, что уже никогда не смогу работать в коллективе.

Конечно, все они милые и добрые люди, улыбчивые и вежливые, пока дело не доходит до их интересов. Пока не коснешься словом или делом их самолюбия, пока не начнешь расшатывать веками сложенный порядок жизни, к которому все они так привыкли и который считают истиной в последней инстанции.

Со временем, уже насытившись впечатлениями и осознав всю безнадежность, ты начинаешь оценивать все более трезво, и, если не закрывать глаза на все эти, казалось бы, незначительные вещи: слова, поступки людей, которые каждый день наблюдаешь и держишь в своей памяти, позже, сложив их в одну фреску, проанализировав, осознав, ты видишь абсолютно чудовищную картину. Может быть, это лишь мое болезненное восприятие действительности, вера во что-то лучшее, максимализм не дают мне покоя, но для меня это не является нормой, я привык называть вещи своими именами, и если что-то не по душе, то я так об этом и заявляю. Наверное, я старомоден.

Но, черт возьми, если подумать, то все так и есть. И самое страшное, что так происходит повсюду, где существует человеческий коллектив. Почему мы только тогда приходим на помощь друг другу, когда нам угрожает опасность уничтожения, мировой катаклизм или нечто подобное?

Я часто вспоминаю об одном человеке, ученом, который, прожив трудную жизнь, пройдя войну и плен, в своей научной работе пришел к выводу, который, на мой взгляд, очень актуален, и необходимо хорошо его помнить всему человечеству. Офицер немецких фронтовых частей СС, позднее лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине, австриец по национальности Конрад Лоренц провел в советском плену около 6 лет. Биолог по образованию, он смог выжить на тяжелых работах в окрестностях Караганды и помочь выжить другим. Освободившись из плена, он занялся сравнительной этологией – наукой о поведении животных, и вот какой главный вывод сделал ученый, ветеран Второй мировой воны, в одной из своих книг «Агрессия»: «У нас есть веские основания считать внутривидовую агрессию наиболее серьезной опасностью, какая грозит человечеству в современных условиях культурно-исторического и технического развития. Но перспектива побороть эту опасность отнюдь не улучшится, если мы будем относиться к ней как к чему-то метафизическому и неотвратимому; если же попытаться проследить цепь естественных причин ее возникновения – это может помочь»[3]. То есть не мировые природные катаклизмы и эпидемии угрожают человечеству, но отношения внутри человеческого сообщества.

Вот что действительно важно знать и помнить нам, современным людям, среди всеобщего неуважения, хамства, недальновидности и глупости.

* * *

Я сидел в сквере и думал о предстоящем дне, о том, что он не принесет ничего нового и уж тем более приятного. Новый день, точь-в-точь такой же, как и прежние. Раньше в особенно тяжелые моменты своей жизни мне казалось, что смерть и есть вечная череда одинаковых дней, из которых невозможно вырваться, и если не заострять внимание на этом факте, то все вроде бы идет хорошо, но как только понимаешь, что к чему, или хотя бы просто догадываешься, то вот тут-то и начинается настоящий кошмар. Кошмар осознания безысходности. Ж.П. Сартр писал, что ад – это другие. И его герои, вынужденные после смерти жить в одной комнате и, не имея возможности покинуть ее, вечно изводить и досаждать друг другу, очень похожи на всех моих сослуживцев, за тем лишь исключением, что последние об этом даже не догадываются. Мы, конечно, можем выходить из здания, но куда мы можем пойти? Куда? Разве что в другой ад!

Приближалось лето. Мне так хотелось освободиться от гнетущих меня мыслей и тяжелых чувств.

Громада серого бункера театра нависла надо мной зловещей цитаделью, невыспавшийся и уставший я взирал на нее снизу вверх и чувствовал, как она высасывает из меня все жизненные соки, последнюю энергию. Зачем я каждый день совершаю такое насилие над собой, зачем переступаю через себя и постоянно мирюсь с этим, что меня держит? Мне вспомнились слова Набокова о поисках Бога, о тоске всякого пса по хозяину, о желании обрести начальника и поклониться ему в огромные ноги. Стало смешно и грустно одновременно, я так много потратил сил и времени непонятно зачем. Но как истинный поклонник эмпирического постижения реальности, я остановил себя. Ведь все, что я пропускаю через себя, все, что переживаю, насколько бы отрицательно оно ни было, – все это и есть самая важная в жизни вещь – опыт. Пережитый, выстраданный, заставивший меня измениться, взглянуть на вещи иначе, принимать решения, мне несвойственные, ломавший мои юношеские представления о мире и о себе; опыт – это и есть то главное, что делает из людей человека. Нужно стараться не стать очередным кирпичом в стене.

«Этим утром я принял решение…» – прошептал я себе под нос, вспомнив слова из песни, которая звучала в уже совсем позабытом советском фильме. Солнце поднималось выше, и город почти ожил, заполнился привычными малоприятными звуками, вытеснив природу подальше, чтобы не вспоминать о ней, выстроил в нестройные ряды сонмы машин на дорогах, пустил по венам подземки дозы поездов, выплеснул на тротуары тысячи восковых фигурок людей. А я все стоял, не решаясь сдвинуться с места, но в голове моей уже утвердилось принятое несколько мгновений назад решение. Я уже почувствовал свободу от сковывавших меня долгое время оков, и мне захотелось смеяться. Постояв немного, еще сильнее ощущая себя в новом качестве, я двинулся вниз по улице до угла здания, в котором проработал столько лет. Пройдя проходную и взглянув на мрачные лица охранников, я поднялся к себе, было еще слишком рано, я разбудил дежурную, чтобы взять ключи, и, не встретив никого в длинных коридорах, дошел до рабочего места. У меня еще было пара часов, чтобы прийти в себя, немного поспать и приготовиться к очередному дню. Умывшись и выпив пару стаканов холодной воды, я завалился в груду сваленных в углу тряпок, которую кто-то щедро осыпал опилками, и, устроившись там удобнее, закрыл глаза.

Записки из дневника:

03 декабря 20.. г.

Зарплата.

Сегодня пришла зарплата, я проверил свою карточку и, держа в руках чек, не знал, смеяться мне или просто послать все к чертовой матери. 4600 – сумма, которая была мне начислена. Начало месяца, следующее начисление будет через две недели, оно будет больше, незначительно, но больше. И вот я стою и думаю, как мне жить ближайшие две недели на эти скромные средства. Если не ездить на метро, не оплачивать мобильный и постараться поменьше есть, то в принципе можно дотянуть до следующей выплаты, но я думаю о том, что мне необходимы новые сапоги на зиму, которая уже вовсю началась и мои осенние ботинки промокают быстрее, чем я успеваю дойти утром до станции метро. В этот момент меня охватывает сильный приступ злости к тем, кто все это устроил и с успехом поддерживает, думая, что все делает правильно, и что работники должны работать, а остальное не так уж важно. Я всегда теряюсь и не могу здраво распределить пришедшие на мой счет богатства. Я живу в столице, работаю в крупном государственном учреждении, почему я получаю за свою работу жалкие гроши, и еще какие-то ублюдки смеют мне ставить в вину, что я не всегда хорошо работаю, не так быстро, как им хотелось бы, бегу, поджав хвост, для выполнения очередного бредового задания, которое через несколько минут окажется, как это часто бывает, не нужным вовсе, недостаточно раболепно веду себя в отношениях с начальством, являюсь слишком строптивым, и мое расслабленное поведение выводит их из себя. Попробовали бы они сами прожить на 4600 четырнадцать дней в холодном городе, я бы посмотрел, в каком состоянии они бы находились, с каким стахановским рвением бросались бы переносить металлические рамы и деревянные диваны с одного этажа на другой или красить вонючей краской необъятные поверхности. Было бы совсем неплохо поставить подобный эксперимент и с интересом следить за ним.

Как же я их всех ненавижу в эти минуты. Но мне приходится мириться. Мириться с несправедливостью, которая в нашей стране уже стала закономерным явлением. Русский человек является заложником той ситуации, когда ему необходимо работать, и в отличие от европейского работника он безбожно мало получает. Нас специально держат в такой зависимости, так нами легче управлять, нам платят, чтобы хватало на еду и на удовлетворение минимальных потребностей, но купить приличные штаны мы уже не в состоянии. Мне кажется, что это похоже на узаконенное рабство, и если молодые люди еще имеют возможность вырваться из этой системы, могут рисковать и искать, то людям среднего возраста и тем более пожилым работникам уже практически не на что рассчитывать, особенно если они обременены семьей, что чаще всего и бывает. Они вынуждены принимать установленные правила игры и тешить себя иллюзиями и уверениями, что все идет так, как и должно быть.

Отвлекшись от своих безрадостных мыслей, я понимаю, что все еще стою с чеком, на котором красуется позорно маленькая сумма, она словно смеется и дразнит меня. В бешенстве скомкав чек, я кидаю его в мусорную корзину. Проходя по коридорам театра, я стараюсь не смотреть на лица людей, мне кажется, что все они знают, какая у меня зарплата, и втайне посмеиваются и зубоскалят за моей спиной.

Я выхожу на улицу, и на полпути к метро под медленно падающим снегом я ощущаю, как мои легкие осенние ботинки пропитываются холодной влагой. До дома мне ехать около часа, и я предвкушаю прекрасную поездку в переполненном вагоне метро в сырых, холодных ботинках, с деньгами на карточке, которые у меня язык не поворачивается назвать зарплатой. Новая рабочая неделя началась.

Добро пожаловать в реальный мир!

Записки из дневника:

13 января 20.. г.

«Работа – есть работа!»

Вот уже третий час я стою, окутанный ворохом пластиковой пыли, которая кружит вокруг меня плотным туманом и забивается в ноздри и глаза. Откидывая назад упавшую на лоб прядь волос, я понимаю, что они стали белыми, и ощущение присутствия песка на руках, коже и волосах раздражает, и думаешь только о том, как от него избавиться. Я с остервенением орудую тяжелым напильником, стачивая края досок, сделанных из пластика. Вокруг лежат плотными штабелями новые и уже состаренные нами доски. Сделаны уже сотни, но и впереди – сотни. Полторы тысячи досок нужно обработать вручную, создать эффект старения, эффект, который никому не будет виден из зрительного зала, но наличие которого крайне важно для нашего начальства, отвечающего за художественную часть будущей постановки.

Двое моих напарников работают шлифовальными машинками, гул от которых, заглушающий все остальные звуки, не смолкает уже несколько недель. С самого утра цех наполняется невыносимым грохотом работающей техники, в редкие минуты, когда работа останавливается, начинается грохот от бросания на пол связок с досками, и хлесткие их удары о деревянный пол пронзают слух еще яростнее, чем этот монотонный шум, к которому, кажется, уже все привыкли.

Готовые доски мы выкладываем стройными рядами, которые тянутся через весь зал длинной железной дорогой без рельсов. Места нам уже не хватает, все завалено досками в разной степени готовности. Первый слой краски наносится довольно быстро и почти безболезненно для нас – это просто грунтовка. Ходить негде, узкие дорожки между рядами шпал позволяют передвигаться только гуськом. Ужасно жарко: приходить, носить и раскладывать доски не так легко, несмотря на то что они пластиковые. На улице холодно, и то, что мы открываем на небольшие промежутки времени окна, чтобы проветрить цех от пыли, практически не помогает.

Тогда мы еще не вполне четко понимали, что нас ждет, и на какие изощренные пытки способно наше руководство, хотя двадцать канистр со скипидаром уже были куплены и аккуратно стояли у входа, дожидаясь своего часа.

Долгие недели затишья резко сменяются валом работ, причем порой так резко, что даже не успеваешь понять, как был втянут во всю это мясорубку, но осознаешь, что являешься действующим лицом этого малоприятного спектакля, когда с ноющей спиной и дрожащими от долгой работы разного рода техническими приборами руками продолжаешь повторять за всеми остальными бессмысленные действия. В эти моменты, когда приходит осознание своего собственного «я» в этой звенящей толпе чуждых тебе индивидов, внутри зарождается и начинает зарождаться и крепнуть чувство протеста. Становясь более яростным, оно начинает управлять тобой, и все это происходит так быстро, что нет возможности отследить, отчего оно вдруг вспыхивает. Просто ловишь себя на мысли о том, что нет больше сил на то, чтобы продолжать работать. Особенно сильными раздражителями в эти минуты являются другие люди, которые с необъяснимой покорностью продолжают выполнять данное им задание. Как же сильно они раздражают меня в эти моменты, можно сказать, я ненавижу их за покорность, за то, что у них не возникает чувств, подобных тем, которыми полнится моя больная душа. Невозмутимость и исполнительность их приводят меня в бешенство. Некоторое время спустя они выразят свое недовольство, но только когда ситуация сложится так, что условия нашей работы покажутся им невыносимыми, для нас они тоже будут таковыми, но на это им будет наплевать, они будут отстаивать свое право на то, чтобы не ходить на работу все то время, пока будет проводиться покраска, что выльется в итоге в довольно внушительный срок, а мы вынуждены будем копаться в этом дерьме и испытывать на себе все прелести идиотизма тех, кто придумывает и утверждает технологию изготовления декораций.

«Работа есть работа», – любят повторять они на любую попытку мою или кого-нибудь из моих более здравомыслящих коллег выказать недовольство каким-либо родом деятельности, но как только дело коснулось их собственного носа, причем в прямом смысле, то они сразу решают, что не намерены это терпеть, и, конечно, начальство, и без того загруженное работой, испытывая на себе все тягости предстоящей премьеры, не желая наживать себе еще одну головную боль в виде десятка женских крикливых голосов, возмущающихся тем положением, в которое они попали, отпускает их домой. А мы, в свою очередь, мало того, что вынуждены будем работать в условиях, которые язык не повернется назвать приемлемыми, не получим никакой компенсации и никаких отгулов тем более. Эта несправедливость, кажется, их нимало не волнует. Думаю, если бы мы выражали протест в то время, когда появляется много работы по материалам из ткани и ссылаясь на нестерпимый шум от швейных машинок, были бы отпущены нашим руководством домой (в том, что этого бы не произошло ни при каких обстоятельствах, я убежден, как ни в чем другом), я уверен, что все они были бы чертовски недовольны этим фактом и потребовали бы для себя нечто подобное.

Вот эта чертова несправедливость, так открыто выраженная и процветающая у нас, не дает возможности нормально работать и более – отбивает всякое желание работать нормально и честно, но, наоборот, провоцирует к тому, чтобы как можно меньше участвовать в процессе коллективного труда и не вникать ни в какие подробности и тонкости работы, так как все это уже отравлено чем-то совершенно мерзким, к чему не хочется прикасаться, как не хочется брать тронутый ржавчиной предмет не только голыми руками, но и руками в перчатках, боясь испортить этим прикосновением хорошую вещь.

Нас было человек восемь, тех, что вынуждены были заниматься этим с первого до последнего дня, вдыхать пластиковую пыль, носить ненавистные доски, от вида которых под конец уже тошнило, и, что самое ужасное во всем этом, – дышать скипидаром. Хуже этой работы никто не мог припомнить, я за свою недолгую карьеру, как уже упоминал в своем дневнике, участвовал в выпуске трех спектаклей одновременно, и по тяжести подготовки и количеству работ то время занимало бесспорно первое место, но после того, как мы были поставлены перед фактом, что это должно быть сделано именно так и никак иначе, первое место по тяжести работы мне пришлось присвоить этому спектаклю.

Итак, смертники остались, и этими смертниками были мы, а все те, кто имел возможность бежать с тонущего корабля, поспешили это сделать. Ведра стройными рядами стояли наготове. Доски были разложены, и тысячи тюбиков масляной краски покрывали своими глянцевитыми телами с биркой определенного цвета на каждом из них пол. Мы выдавливали краску из тюбиков в ведро и разбавляли ее скипидаром, который веселой струей лился из наклоненной над ведром двадцатипятилитровой канистры, распространяя свой едкий запах, от которого ничего не спасало, кроме специальных масок, количество которых изрядно проигрывало количеству людей, в них нуждавшихся. Мы смогли заказать на весь цех только три маски в этом году, думаю, что дело было в их цене. Но это смешное количество, учитывая, что наш коллектив насчитывает более двадцати человек.

В любом случае три маски, имевшиеся у нас, мы отдавали женщинам, причем только тем, которые совсем не могли переносить этот запах, остальные терпели и смирялись со своим положением. Смирялся и я и терпел, только вот пока мне это еще не казалось таким уж страшным, я просто еще не знал, что будет дальше и как будет реагировать организм на подобный эксперимент над ним.

Десятки наполненных скипидаром с краской ведер распространяли такую вонь (иного слова просто не подобрать), что от нее слезились глаза, и через несколько минут в горле начинало першить, появлялся кашель и легкое головокружение. Особенно сильный запах был во время обмакивания больших театральных кистей в ведро с краской и нанесения ее на лежащие под ногами доски. Через несколько часов начинаешь привыкать к таким условиям, но стоит ненадолго отойти от эпицентра, которым на несколько недель стал наш цех, начинало казаться, что попадаешь в совершенно другой мир, и вот уже ты начинаешь распространять этот едкий запах повсюду вокруг себя. Стоило выйти из помещения и сесть в лифт, как тут же все, кто в нем находился, начинали морщить носы и задавать кучу вопросов, а мне хотелось лишь послать их к чертовой матери, потому что не было сил реагировать на их шуточки, казавшиеся им смешными. Запах въедался в волосы, в кожу, в одежду, причем не только рабочую, но и ту, в которой мы приходили, – она висела в шкафчиках, но этой дрянью были пропитаны все 300 квадратных метров нашего цеха. Когда я ехал в метро, я замечал, как от меня пахнет скипидаром, я не мог отмыть руки, казалось, сама кожа источает этот запах. Открывая дома сумку, с которой я хожу на работу, я чувствовал пары сипидара, накопившимися там за весь день.

Через пару дней такой деятельности всполошился весь театр. Люди на других этажах жаловались на нестерпимый запах, от которого болит голова. Я про себя думал: поработали бы они у нас в цеху хоть пару часов, я бы на них посмотрел. Крепкого телосложения мужчина из другого цеха, привыкший работать с металлом, сварочными аппаратами, в шуме и грязи заводских цехов, где льют металл, приходивший к нам в помещение по какому-то вопросу, не смог выдержать и десяти минут, попросил у нас респиратор, а поняв, что он не помогает, тут же покинул опасную зону. А я стою и смотрю на хрупкую худенькую девушку, которая уверенными движениями заливает оставшийся в канистре скипидар, низко склонившись над ведром, и замечаю, что на ее лице нет не то чтобы защитной маски, но и респиратора. И говорю про себя: «Как долго будет продолжаться это издевательство над всеми нами?»

Приняв во внимание жалобы большинства работников, наше начальство придумало замечательный метод, который позволит немного снизить степень воздействия паров скипидара на остальные помещения театра. Одни из двух входных дверей мы закрыли парниковой пленкой и обклеили ее со всех сторон клейкой лентой. Через эту дверь мы больше не ходили до окончания работ. Люк, который есть у нас в помещении, был изолирован таким же образом. Оставалась одна открытая дверь, которая должна быть плотно закрыта в течение рабочей недели и открываться исключительно для входа и выхода работников. Еще одной не менее прекрасной находкой была вытяжка – она включалась теперь каждый час примерно на пятнадцать минут. Работала она со звуком взлетающего самолета, и порой казалось, что действительно сейчас здание должно взлететь. Но самое неприятное в этом было то, что она нагоняла в цех холодный воздух с улицы, а так как за окнами был январь, то все помещение резко охлаждалось, и находиться в нем было уж совсем невмоготу. Устранять запах это не очень помогало, но все равно реактивные двигатели включались аккурат в свое время. Приходилось уходить в небольшую комнату, где мы обычно отдыхали, и пережидать «ледниковый период» в ней. Она, в свою очередь, видимо, из-за того, что отличалась небольшими размерами и не имела окон и вентиляции, сильнее всего пропиталась скипидаром, и находиться в ней долго было невозможно, здесь было гораздо хуже, чем в основном помещении. Но все же мы сидели там и пережидали очередную волну холода или просто отдыхали.

Перекусить или даже просто выпить стакан воды было очень трудно, потому как, что бы я ни пил или ни ел, все это имело один и тот же запах, а вкуса я уже не чувствовал.

Нос был заложен, горло саднило все сильнее. У всех наших наблюдались те или иные ухудшения со здоровьем. Бледность кожи лица, вялость, бессонница, проблемы с дыханием, не говоря уже про тот дискомфорт, который все мы испытывали от невыносимого запаха.

Я уже плевать на все хотел и просто наблюдал за состоянием здоровья, своим и окружающих. Мне было интересно, как далеко все это может зайти, и будет ли хоть кто-нибудь возмущаться открыто. Возмущались, конечно, все, но, как всегда, между собой. Матом крыли всех, кто это придумал, вместе со скипидаром и проклятыми досками, но тут же шли и открывали новые канистры. И я шел с ними и делал то же самое.

– Скипидар! – заорал один из рабочих, да так громко, что слова его некоторое время эхом кружили под сводами потолка.

– Куда выгружать? – спросил второй, с тележкой, на которой я увидел несколько десятков канистр со скипидаром.

– Разгружай у двери! – крикнул я ему в ответ и снова принялся за переноску досок.

Мы уже использовали около ста двадцати литров скипидара, и я, неся стопку окрашенных досок в другой конец цеха, задавался вопросом: «А сколько еще нам придется вылить его до окончания работ?»

Ряды готовых досок сменяли новые, белые, уже состаренные нами вручную и готовые к окраске. Часть времени проходила в перенесении и замене досок одних на другие. Места катастрофически не хватало, и мы справлялись как могли – ставили доски вдоль стен и красили их в вертикальном положении, складывали их друг на друга, отчего по всем углам цеха образовывались высокие и неровные – доски были разной ширины – стопки, которые колыхались при каждом приближении к ним и грозили развалиться, но поправлять их у нас не было ни желания, ни сил.

Выложив по рядам очередную партию досок, которая обычно составляла около трехсот штук – больше просто не могло поместиться на и без того занятом полу, – мы приступали к покраске. В последней партии скипидар оказался другим – да, мы уже научились различать его на запах, но пробовать определять его на вкус пока не решались, – с более едким запахом, и хотя нам казалось, что хуже уже быть не может, мы ошибались. Стало хуже, причем намного. Запах именно этого скипидара превосходил все, которые нам привозили ранее. Слишком резкий, слишком химический и едкий, еще сильнее резало глаза, а чувство тошноты теперь было постоянным, по крайней мере, у меня. Я уже не стесняясь сплевывал куда ни попадя, не доходя до мусорного бачка, стоящего у входа.

Вонь стояла такая, что хотелось перестать дышать, лишь бы не чувствовать ее. Все отметили, что это уже стало совершенно невыносимо. Но деваться было некуда, мы продолжали работать, каждое утро надеясь на то, что дотянем до вечера.

Апатия царила полнейшая. Нелишним будет сказать, что наш коллектив, то ли в силу той деятельности, которой он вынужден заниматься, то ли потому, что это просто такое место, то по ряду других причин, не очень явных, или – такое тоже может вполне быть – просто по случайному стечению обстоятельств, но все находящиеся здесь люди не блистали особым оптимизмом, а часто и просто хорошим расположением духа. Но то, что творилось в это время, сравнить ни с чем нельзя. На работе появлялись какие-то полуживые люди с зеленого цвета лицами и валились на стулья и скамейки как подкошенные. Им приходилось делать серьезные усилия, чтобы заставить себя встать и продолжить работу, которой не было видно конца. Каждый последующий день повторял предыдущий, ничего не менялось – доски кочевали из одного угла в другой, скапливались стопками повсюду, казалось, что количество их не уменьшалось, но было одинаковым, сколько бы мы уже ни сделали, они были просто везде, как и этот запах. Ведра меняли свое расположение, наполнялись скипидаром и продолжали стоять в гробовом молчании, нестройными уже рядами, в кляксах краски и потеках лившейся через край темно-коричневой жидкости – это цвет, который мы использовали больше всего.

Нас немного пугало то, что часть досок из самых первых партий имела иной оттенок, чем те доски, что мы красили позднее. По правде говоря, все партии досок, которые были выложены на полу единовременно, имели один цвет; как только партия менялась, и краска намешивалась снова, то доски имели уже новый, отличающийся от предыдущей партии оттенок. Что вполне нормально, потому что невозможно намешать стопроцентно одинаковый цвет краски два раза подряд. В итоге у нас было множество цветовых оттенков, хотя предполагалось, что цвет должен быть один, доски должны получиться примерно одного цвета и быть практически одинаковыми. Но они все были разные, даже в одной партии с одним подбором цветов получались разного цвета доски. Все уже настолько устали и были измучены, что красили, как могли, не придавая значения этим деталям. Но все же иногда мы думали о том, к каким последствиям это может привести. Это различие в цвете сыграло с нами злую шутку, увеличив нашу работу буквально в разы. Отвечающий за сдачу этого объекта человек появлялся в нашем помещении по большому одолжению раз в неделю, и то не более чем на пятнадцать минут. Бегал по цеху, осматривая доски и жалуясь на отвратительный запах и на то, что он не переносит подобных химических ароматов, и что ему вообще вредно здесь находиться. Вся ирония была в том, что это он придумал и утвердил эту идею, которая как раз в том и заключалась, чтобы использовать именно масляные краски, которые могут разводиться такими растворителями, как пинен, скипидар, ацетон и прочими благородными жидкостями. Всерьез воспринимать его было трудно, он походил, скорее, на комичного персонажа из немых фильмов начала прошлого века. Своей пританцовывающей походкой носился он по доскам и уверял нас в том, что все это придется перекрашивать. Потом так же внезапно, как и появился, исчезал, упорхнув в единственно открытую у нас дверь, оставляя всех в недоумении и тоске, а также с чувством полнейшей беспомощности и одновременно злобы. Его пятиминутное порхание над поверхностью пластиковых досок, которые должны будут со всей силой изображать настоящие (какой абсурд), грозило нам лишней неделей тяжкой работы, в которой вновь скипидар польется рекой, а доски мы будем носить на своих горбах так же исправно, как это делали наши сограждане в недалеком прошлом в северных регионах страны.

С подобными заявлениями и с командой: «Все переделать!» – он появлялся у нас не раз и не два, что увеличило срок нашего пребывания в этой душегубке на несколько дней, которые нам не показались короткими. Коллектив был ему за это очень признателен.

Работа продолжалась по похожему сценарию. Еле живые люди в грязной одежде, аккуратно переступая через расстеленные доски, ходили по цеху взад и вперед, не понимая, что от них требуют. По несколько раз мы переделывали одни и те же доски, сами не понимая, чего хотим добиться. От древесной фактуры, которая согласно законам театра была чересчур вычурной и нереалистичной, рябило в глазах. Невозможно было понять, какого оттенка краска на этой доске, когда вокруг все завалено досками с похожим цветом.

Порой я ловил себя на мысли, что просто стою где-нибудь в стороне и наблюдаю за происходящим. Хаотичное передвижение людей по площадке уже не удивляло, каждый пытался что-то делать, но не знал, что и зачем. Люди, если не красили, не вымывали с досок слишком темную краску, не перекрашивали неудачные экземпляры, то переносили доски с одного места на другое. Кто-то брал просто одну, кто-то по шесть досок за раз и нес. Но нелепо и смешно было то, что они не знали совершенно, зачем несут, и куда следует положить ту или иную пачку. Все переносилось с места на место, и это было лишено всякого смысла.

Позже появилась еще одна бредовая идея – выложить все доски по рисунку древесной фактуры, которая была, конечно же, различной (было бы слишком просто, будь она одинаковой). Было около 9-10 видов фактур. Со всем оставшимся у нас энтузиазмом мы принялись подыскивать пары, и какое-то время все были заняты только этим, но потом, когда большинство было выложено в отдельных местах и более или менее приведено к какому-то порядку, мы обнаружили, что есть никуда не подходящие доски. Они портили нам все показатели, и мы просто подкладывали их к разным стопкам, к которым они больше подходили. В итоге нам самое время было бы выкладывать отдельную стопку из непохожих досок, как вдруг начали собирать основной каркас будущей декорации и каждая доска подбиралась вручную, подгонялась под предыдущую, лежащую рядом. То есть ребята, которые занимались этой работой, не смотрели на рисунок древесной фактуры, им важна была ширина доски, чтобы она примерно совпадала на стыках, так как конструкция декорации была выполнена именно таким образом. Это означало, что наша работа по поиску одинаковых образцов и раскладыванию их по определенным стопкам была не нужна и никому не помогла, мы просто потратили время и силы, которые и так были на исходе.

Мы отмывали старые доски, чтобы сделать их светлее, мы закрашивали новые темной краской, мы добавляли на поверхность досок какой-то белой эмульсии, чтобы показать неровность древесной поверхности, выделить ее, но потом оказалось, что белых пятен, похожих, по моему мнению, на засохшую сперму, оказалось слишком много, и пришлось выводить и их.

Никто не верил, что это когда-нибудь закончится. Сил не было даже на то, чтобы говорить, и мы монотонно продолжали выполнять ставшее привычным дело. Все меньше оставалось непокрашенных досок, и настал момент, когда все они были готовы. В таком количестве, как прежде, скипидар уже не использовался нами, но все равно оставалось еще много работы по окраске некоторых мест, которые нуждались в доработке, и их было очень и очень много. Необходимо было еще закрасить торцы, которые теперь сверкали белыми полосами в многочисленных стопках и ждали своего часа. Приходилось выравнивать эти стопки и стараться закрасить торцы, избегая потеков на саму фактуру. Это было не так просто, свойственная нам аккуратность, после месячного курса подобных ингаляций уже притупилась и сходила на нет. Особенно у меня. Меня вообще все это изрядно злило, и странно, что я не сорвался в те дни, как это со мной произошло прошедшим летом, когда случился приступ, сваливший меня с ног на некоторое время, он как раз был вызван тяжелыми жизненными обстоятельствами и особенностями вынужденной деятельности и повлек за собой тяжелый психологический кризис, чудом не вылившийся ни во что большее. Но тогда мои рабочие условия были значительно приятнее, что не помешало мне в итоге дойти до критического состояния, которое выразилось в агрессивном поведении по отношению к окружающим и в проблемах с состоянием здоровья.

В те дни у всех были проблемы, и не только физические. Хотел бы я посмотреть на тех, кто утвердил и поддержал решение о необходимости работать именно таким образом, на нашем месте и проверить – надолго ли их хватит. Я думаю, что проработай они хоть день так же, как мы все, спеси бы у них поубавилось. Но все остается по-старому – солдаты погибают, отстаивая и защищая чьи-нибудь нелепые идеи, а развязавшие войну находятся на самом безопасном от нее расстоянии.

Привозили и еще одну партию канистр, скипидар в них оказался более сносным, чем предыдущий, но в целом нам уже было плевать. Недели превратились в один длинный день с дурным запахом и сильной головной болью, от которой уже ничего не спасало. Подавлены были все, кто находился с нами все это время. Это было уже делом чести – дойти до конца, пережив всю степень дебилизма авторов этого действа, чтобы увидеть новые горизонты того, до чего способны дойти человеческая глупость и невежество. Они, конечно, были лишены этих прелестей, которые мы вкусили в полной мере, и потому бодрость и подвижность их выводили меня из себя, как только я видел кого-нибудь из них. Ничего не изменится, пока этими процессами будут руководить подобные люди. Эти издевательства будут продолжаться, мы будем рисковать своим здоровьем, будем терпеть их скандалы, которые они регулярно и прилюдно закатывают, считая себя правыми во всем, на нас можно будет пахать и дальше, ни во что нас не ставить, платить унизительно низкие заработные платы, объясняя это чем угодно, но только не собственной жадностью, мы будем и дальше работать в невыносимых условиях, и на все вредные показатели, превышающие нормы, они будут закрывать глаза и делать вид, что все в полном порядке.

Эта работа научила меня ненавидеть, и это, признаюсь, очень полезное качество, при котором ты перестаешь быть наивным и инфантильным человеком, которое открывает тебе глаза на все происходящее, показывает людей такими, какие они есть на самом деле, а не какими они хотят казаться. Это не очень просто – осознать это, увидеть, что мир именно такой, но это отрезвляет, и уже никто не сможет ввести тебя в заблуждение на этот счет. Ненависть дает возможность почувствовать себя свободным.

Постепенно все шло к финалу, досок становилось все меньше, запах скипидара не стал слабее, мы его перестали замечать и относились к нему как к чему-то постороннему. Даже к самым тяжелым условиям всегда привыкаешь. Это нас и губит: поначалу кажется, что все невыносимо, и ты ни за что не будешь в этом участвовать, твой бунт полон энтузиазма и энергии, ты готов бороться со всей несправедливостью этого мира, но проходит день-два, и тебе все это уже не кажется таким уж ужасным, и ты начинаешь сомневаться в том, что первые ощущения были действительно правильными, и принимаешь ситуацию, – вот это и означает, что ты сдался. Здесь мы сдаемся слишком уж часто и как-то уж совсем коллективно.

Позже один из наших сотрудников случайно услышал разговор в одном из тех отделов, который как раз и занимается закупками для нас всевозможных материалов, в том числе в этот раз они закупали для наших работ скипидар. Любопытно было услышать от них, что они смогли изрядно сэкономить на дешевом скипидаре, который они все это время заказывали, хотя могли бы покупать скипидар, который мог бы не так отравлять нам жизнь, сейчас есть множество вариантов европейских материалов, в том числе и скипидар. В итоге они сэкономили прежде всего на нашем здоровье, купив самый дешевый и самый ядовитый вариант. Нужно было бы и их заставить работать вместе с нами в течение нескольких дней за запечатанными клейкой лентой дверями. Уверен, что они не продержались бы и часа.

В конце этого двухмесячного издевательства над всеми нами, а иначе я это назвать не желаю, ни у кого не осталось сил искать причину, по которой сложилась подобная ситуация. Ее можно было избежать, настояв на том, что мы отказываемся выполнять работу подобным образом, по данной технологии, которая была предложена вышестоящим руководством. Но тогда никто не мог предположить, к чему это приведет. Не было желания искать правых и виноватых. Хотя виновный и так хорошо был всем известен. После всего этого хотелось просто лечь, сняв с себя пропитанную запахом скипидара одежду, и не вставать несколько дней, чтобы просто прийти в себя, дышать другим воздухом, снова почувствовать себя людьми. Но никто, конечно, такой возможности не предоставил. Закончилась одна работа, и тут же заговорили о следующей, которая по масштабам должна будет превысить эту. И главный виновник всего произошедшего с довольным видом вновь порхал по нашему цеху, предвкушая новые мазохистские приемы, которые он в скором времени планировал испробовать на своих подопечных, лабораторных кроликах.

Только вот что он будет делать в том случае, если однажды по какой-то нелепой случайности, глупости или неосторожности они все разом сдохнут, так и не доделав свою работу? В его живучести я уверен, а вот в нашей уже сомневаюсь, особенно после последних событий.

Записки из дневника:

28 декабря 20.. г.

«Кушать подано»

Каменное лицо женщины на раздаче в столовой давно уже не вызывало никаких эмоций, разве что иногда отбивало аппетит. Теперь мы не ходим в столовую вообще и делаем все сами. Кто-то приносит еду из дома, я каждый день готовлю гарниры на несколько человек, благо плита у нас есть, и изначальное ее назначение – приготовление анилиновых красок, но люди имеют привычку приспосабливаться ко всему, и порой рядом с ведром, стоящим на плите, полным ядовитой краски, которая кипит и плюется горячей едкой жидкостью, на соседней конфорке мирно соседствует кастрюлька, в которой варятся и дружелюбно подпрыгивают воде чьи-то пельмени.

Начиналось все безоблачно и мило. Как только я попал в театр, ребята из моей бригады вообще не ходили в столовую, и я наведывался туда один, обычно с книгой, чтобы не тратить времени даром. Тогда с финансами у меня было совсем туго, и я брал одно блюдо, не позволяя себе большего. Позже я смог брать уже полноценные обеды, но быстро поняв, что не смогу потянуть такие суммы, отказался от этой затеи. Не помню, когда мне впервые пришла мысль брать еду с собой, но это было отличным решением, и я взял себе за правило готовить с утра и носить еду с собой. Часто я брал в столовой что-то еще в дополнение к своему обеду – получалось отлично. Со временем мы начали ходить в столовую с кем-нибудь из цеха, это происходило по мере того, как я знакомился и вживался в новый коллектив. Нас собирались шумные, веселые компании, и мы набирали еды и долго сидели, порой по часу, что составляло все время, которое нам отведено на обед, громко смеялись, и это было отличным отдыхом в течение дня, особенно сильно это выручало в периоды сильной загруженности. Бывало, что при большом количестве работы мы часто оставались без обеда совсем либо приходили, съедали все как можно быстрее, чтобы сразу же вернуться к работе.

Вообще для рабочего человека, особенно в таких предприятиях, как у нас, да и в остальных, я думаю, тоже, обеденный перерыв всегда является очень приятным занятием, которого начинаешь ждать с самого утра и мысленно приближать его наступление, и который делит день на две половинки, и послеобеденное время всегда воспринимается мной как наклон стрелок часов в сторону вечера и скорого освобождения из цепких уз этой чуждой мне системы. Хотя когда я работал в баре, обед часто переносился на неопределенный срок, либо меня могли позвать к рабочему месту, лишь только я успевал занести ложку с супом и нацелить ее себе в рот, как тут же приходилось бежать обратно и обслуживать посетителей. Если я возвращался быстро, то мне удавалось доесть еще теплый обед, а порой были и такие случаи, и довольно часто, когда еда остывала совсем, и приходилось есть холодным все, что было мне положено щедрой рукой повара. Такой день можно было считать испорченным и не сулившим уже ничего хорошего.

Однажны я проходил практику в одном унылом месте, от воспоминаний о котором у меня тут же падает настроение. Надо ли замечать, что оно падает у меня от воспоминаний о многих местах, где мне, к несчастью, пришлось отбывать те или иные сроки – это и детский сад, и две школы, и институт, работа и прочие места с четко выстроенным графиком и правилами внутреннего трудового распорядка, все это навевает на меня невыносимую тоску, но сейчас речь идет об одном из наших министерств. Единственное, что хорошего было в том министерстве, – обеденный перерыв, но особенно ценным для меня был факт наличия маленького кафе, которое граничило с буфетом, от которого его отделял небольшой проход в соседнее помещение. Собственно, это было никакое ни кафе, а просто барная стойка со стульями возле нее и несколько столиков в зале. Это было то золотое время, когда курить еще можно было почти везде (все министерство дымило в туалетах, сейчас себе такого и представить нельзя), и хотя в самой столовой это было запрещено, но вот в этом баре работала чудесная женщина, которая всегда позволяла мне покурить у нее за стойкой и выпить чашечку ароматного эспрессо с корицей и кардамоном, который она чудесным образом приготовляла тут же каким-то турецким манером.

Обеденный перерыв – единственная отдушина, единственная возможность хоть ненадолго отвлечься от опостылевшей однообразной деятельности, сменить декорации приевшегося места, выйти и пройтись в столовую ли, в кафе ли, сменить грязную рабочую одежду на одежду человеческую. Хотя последнее относится к людям, занятым определенным видом деятельности, но нас и меня лично это касается в первую очередь.

До некоторых пор все шло нормально, женщина на раздаче хотя и имела все то же кирпичное лицо, которое встречает тебя всякий раз, когда ты заходишь в помещение столовой, но оно еще улыбалось. Не знаю, с чем это было связано, то ли я был тогда еще новым сотрудником, был любезен (хотя это качество у меня присутствует всегда, но я и мое терпение имет границы). Все шло нормально, но потом что-то произошло, и отношение ко мне и к тем, кто со мной ходил, резко поменялось. Я до сих пор не могу понять, в чем была причина этих странных метаморфоз, и когда конкретно они случились, но обнаружить их я смог уже постфактум. Лицо раздатчицы улыбаться перестало вовсе, но, наоборот, стало еще более суровым и враждебным, хотя, казалось бы, дальше уже было некуда. Она как-то резко сменила милость на гнев, и я был рад уже тому, что она не кидает в меня тарелкой с той едой, которую я заказывал, но по взгляду ее было видно, что она сделала бы это с огромным удовольствием. Может быть, чтобы хоть раз увидеть удовлетворение на ее лице, я бы и пошел на такой шаг, но пока не решаюсь. Нужно было видеть, как она брала бутылку с соевым соусом, который, между прочим, у нас можно брать бесплатно (надолго ли?), поднимала ее над головой и смотрела на просвет, какое количество соуса осталось в литровой бутылке после того, как я ею воспользовался, и потом еще долго смотрела мне вслед и качала головой, продолжая держать бутылку в руке. Можно было подумать, что я взял ее личный соус, который она берегла для особого случая. Подобная реакция была у нее на все те продукты, которые распространялись у нас в столовой бесплатно. Я тогда подумал: какого черта они сделали ряд продуктов бесплатными, если так трясутся за них? Видимо их посетила похожая мысль, и первым делом пропали сметана и зелень, которые можно было свободно брать, и которые стояли в двух больших чашах тут же на раздаче. В один прекрасный день мы пришли, а чаш уже не было, на наши вопросы сотрудники столовой что-то промычали по поводу того, что многие стали их брать. Ну да, замечательный вывод, если люди много стали брать сметаны, нужно немедленно ее убрать, причем убрать вообще. Потом они начали выдавать сметану порциями, причем к конкретному блюду, но наша героиня клала такое количество сметаны, что в ней даже мухе было сложно утонуть. На кончике чайной ложки на вашу тарелку падал шлепок белой массы, и больше ни на что рассчитывать не приходилось. И если сметана и осталась, пусть и в таком издевательском виде, то зелень исчезла навсегда. Это мы стерпели и продолжали ходить на обед.

В столовой всегда стоит бойлер с горячей водой, чтобы люди могли пить чай, и к чаю всегда можно было взять дольку лимона совершенно бесплатно, и мы активно этим пользовались. Я, правда, брал просто кипяток, добавлял туда лимон и сахар – очень приятный напиток, который быстро избавляет от жажды и бодрит. Многие начали пользоваться моим рецептом и делать такой же напиток. Но наше счастье длилось недолго, однажды лимон исчез с привычного для всех места и перекочевал на кассу, но теперь он уже не был бесплатным, стоил 3 рубля за дольку, даже не за круглый срез, а за одну дольку, и это в то время, когда целый лимон можно было купить рублей за 10. Теперь эти лимоны лежат и портятся, потому что практически никто их не покупает, но, я думаю, работники столовой довольны, они лучше выкинут продукты, чем отдадут их без денег. Это мы тоже стерпели, но воду с лимоном уже никто не пил.

Дальше – больше, мы гадали и смеялись, что же еще они сделают платным, может быть, кипяток из бойлера будут продавать по 10 рублей за чашку или сделают платным хлеб, который по какой-то нелепой случайности все еще можно было брать просто так. Но они не искали простых путей – они сделали платными приправы, майонез и горчицу, которые тоже всегда были в наличии. Правда, я уже не стал узнавать, какова будет порция этих соусов и какова цена, это уже было откровенным издевательством, и день, когда они ввели это правило, был последним днем, когда мы посетили столовую. Я уговорил всех тех, с кем у нас образовалось что-то вроде кружка из нескольких человек, с которыми у меня завязались более близкие отношения, объявить бойкот столовой и делать все самим. Я сам вызвался готовить простые обеды для всех, кто состоял в этом кружке, и каждый должен был приносить что-то еще, например, овощи или хлеб, и мы все дружно приняли новые правила игры, игнорируя эту чертову столовую.

Иначе как свинством и хамством это назвать нельзя. Цены на блюда в столовой поднимались с завидной регулярностью за последние два года, но качество приготовляемых блюд от этого, скорее, становилось хуже, не говоря уже об их количестве. Порции становились все меньше и меньше просто на глазах, и можно было с уверенностью говорить, что вчера мне налили больше супа, чем сегодня, а завтра нальют еще меньше. Неуважение и недовольство к работникам, приходящим на обед, были уже неприкрытыми, и вызывали у меня лишь недоумение.

Теперь мы вообще не посещаем столовую. Если бы была возможность, я бы переманил на нашу сторону и другие цеха, чтобы как можно меньшее количество людей продолжало ходить в столовую, в которой так относятся к людям, но это идеалистические мысли, которые не имеют ни малейшего шанса на реализацию в нашем театре, как и многие другие хорошие вещи, способные лишить нас многих неприятных моментов.

Раз уж на то пошло, то я убежден в том, что кормить работников на предприятии должны бесплатно. Выделять какой-то минимум блюд, который полагается каждому один раз в день работнику, все то, что он хочет взять сверх этого, уже должно оплачиваться. Для предприятий, которые финансируются за счет государственного бюджета и тратят баснословные суммы на создание декораций, многие из которых через полгода просто выбрасываются на помойку, это не будет составлять особого труда. Другой вопрос в том, что до этого никому нет дела, и люди мирятся с любыми условиями и тратят немалую часть своей заработной платы, просто не выходя из театра.

Записки из дневника:

1 февраля 20.. г.

«Моя рабочая неделя»

Вечером в воскресенье меня уже начинает неудержимо одолевать состояние безысходности от осознания неумолимости наступления завтрашнего дня.

Понедельник. В этот день мне так тяжело, что выразить свое состояние словами не получается, могу лишь мычать и стонать, как только оказываюсь на рабочем месте.

В середине дня если не выпить, и причем выпить прилично, то дотянуть до вечера и тем более пережить предстоящую ночь вряд ли удастся. Может, и удалось бы, если я хотя бы раз попробовал, но у меня просто не хватает смелости.

Вторник. Все зависит от того, сколько выпил вчера. Если много, то день пролетает почти незаметно, но тогда непременно возникнут проблемы в среду, потому что не пить в среду – просто преступление перед самим собой. Если же выпил достаточно для того, чтобы встать и поехать на работу и не выходить через каждые пять станций на улицу, чтобы проблеваться, то вторник проходит медленно и нудно, но все же проходит. Как ни в какой другой день недели, именно во вторник осознаешь, как еще далеко до конца недели.

Среда. Черт подери, доживаешь до среды, и кажется, что уже завтра выходные, но не тут-то было. И как только ты это понял, становится так же скверно, как и во вторник, что тем не менее все же намного лучше того, что бывает в понедельник. Поэтому в среду пить необходимо, причем с самого раннего утра, желательно еще дома или в метро, стоя в вагоне и будучи зажатым со всех сторон дружелюбными согражданами, доставать периодически заветную фляжку из кармана и пить по несколько глотков, особенно в длинных туннелях между станциями, чтобы немного тише стучали колеса, и меньше трясло и без того ослабшее тело.

Если не удалось выпить дома и в метро, то на работе непременно, как только приходишь и переодеваешься в «свое, царское», сразу же пьешь, один или с кем-нибудь – не важно, главное – проглотить и что-нибудь покрепче. И потом весь день надо изо всех сил стараться поддерживать это состояние, иначе тяжесть осознания своего места в этом мире так навалится на тебя, что есть риск больше никогда не прийти в себя от пережитого шока.

Четверг. Если накануне все прошло гладко, и в среду удалось нажраться, то четверг проходит быстро и незаметно, подернутый легкой дымкой вчерашних воспоминаний, и лишь горьковатый привкус во рту напоминает о том, что завтра пятница.

Пятница. Вот я и доплелся до конца недели, дополз, долетел на подрезанных крыльях.

Тут уж можно и пошутить с реальностью, и не начинать прямо с утра, но, выжидая момента, смаковать его неминуемый приход, и как только почувствуешь – вот он! – начинать пить и пить, не останавливаясь, на любом этаже, и в любом коридоре, и в каждом кабинете, куда забросит тебя в этот день. Единственное, что нужно помнить в пятницу, так это то, что пить мало – это значит вредить себе. Чем сильнее нажрешься в пятницу вечером, тем легче будет встречать утро понедельника.

Эпилог

САТИН. Брось! Люди не стыдятся того, что тебе хуже собаки живется… Подумай – ты не станешь работать, я – не стану… еще сотни… тысячи, все! – понимаешь? все бросают работать! Никто ничего не хочет делать – что тогда будет?

КЛЕЩ. С голоду подохнут все[4].

«С голоду подохнут все» – сколько обреченности в этой фразе, если вдуматься в нее, насколько ярко она показывает бессмысленность человеческой жизни и работы всего человеческого сообщества, которое живет и трудится лишь для того, чтобы есть, и лишь для того, чтобы продолжать такую жизнь. «Зачем?» – спрашиваю я.

Зачем?

Поражение

Для того, чтобы разобраться с этим, никогда не бывает слишком рано или слишком поздно.

Но решившись – не стоит медлить.

Впервые я увидел ее на одной из главных улиц этого небольшого провинциального города: она вышла из дверей магазина с бумажным свертком в руках, прошла мимо меня, и я не смог отказать себе в удовольствии повернуться и посмотреть ей в след. Что-то с ней было не так, какая-то обреченность была в ее походке, во всем ее теле. Я еще некоторое время смотрел, как она медленно шла сквозь вечернюю толпу, то исчезая, то на мгновение вновь появляясь в пестрой массе людей и, уже совсем потеряв ее из виду, я двинулся вместе с людским потоком вниз по бульвару. Образ этой женщины, только что яркий и живой, начал пропадать, и совсем скоро его вытеснили мои привычные мысли. Что мне было теперь до нее да и вообще до всего остального мира, для себя я уже все решил, и был сосредоточен только на себе.

Прежде чем приехать, я привел в порядок свои дела и расплатился с долгами, чтобы никто после не говорил, что отсутствие денег было решающим фактором для моего поступка. Я не хотел, чтобы обо мне вообще что-либо говорили, вспоминали, а тем более сожалели о том, что вовремя не смогли понять моих замыслов. Трудно передать, до какой степени раздражения доводили меня мысли о том, что люди будут говорить обо мне, если все же узнают о случившемся – они будут называть меня другом, товарищем, хорошим человеком, будут говорить, что я всегда был готов прийти на помощь, что я мало успел, но многого хотел добиться – но я-то знаю, что все эти слова ничего не стоят.

Я уехал внезапно, попросту исчез, никого не поставив в известность. Местом моего последнего пребывания был небольшой промышленный городок, в котором я прожил последние восемь месяцев. За это время я, как это ни странно, смог обзавестись некоторыми знакомствами. В основном это были люди из рабочей среды, с которыми мне удалось найти общий язык. Я часто встречал кого-нибудь из них на улице, перекинувшись со мной парой слов или выкурив по сигарете, каждый из них спешил на свою смену. А вечерами все питейные заведения в округе были забиты до отказа уставшими рабочими, которые спешили после изнурительной работы пропустить по стакану дешевого бурбона перед семейным ужином, и я не редко встречал среди этой разношерстной толпы кого-нибудь из своих приятелей, и мы часто посиживали в баре по несколько часов.

Подобного рода знакомств у меня не было уже очень много лет, и я так отвык от общения, что даже не знал, как себя правильно вести с этими людьми, о чем говорить, как относиться к тому или иному событию мирового значения, которое всеми обсуждалось с огромным интересом, я так отдалился от нормальной жизни, что не замечал, что происходило вокруг, и иногда терялся и долго не мог произнести ни слова – это вызывало недоумение у моих собеседников. Уверен, я слыл у них человеком со странностями, и, может быть, жены предостерегали их на мой счет, но в целом все они относились ко мне дружелюбно и просто считали человеком, который немного не похож на них, но не более того. Оглядываясь назад, пытаясь припомнить их лица, похожие друг на друга, я надеюсь, что они забудут меня так же быстро, как и я их.

В этот город я приехал намеренно, заранее выбрав его. Еще не определившись с тем, как осуществить свой план, я был твердо убежден в том, что хотел сделать, и осознание этого придавало мне сил и вселяло уверенность. Нельзя сказать, что обстоятельства жизни вынуждали меня к этому, но очевидно, что раз уж я решился, – что-то со мной было не так, но разбираться, в чем дело, у меня не было ни малейшего желания. Я приехал сюда, чтобы покончить с собой. Я не хотел устраивать из этого скандала, к которому часто прибегают отчаявшиеся люди. Я не был отчаявшимся, скорее наоборот, впервые в жизни у меня появилась цель, четкая и ясная мне самому. Я хотел это сделать, потому что считал это единственно верным для себя. В моем случае смерть не являлась протестом, она была тем, о чем многие люди мечтают: это было желание распоряжаться своей жизнью самому, а не отдавать ее в руки какого-то бога.

Я решил снять номер в гостинице и пробыть здесь несколько дней. Это время мне было нужно для того, чтобы окончательно решить, каким способом я уйду из жизни.

Гостиницу я нашел без труда, она располагалась недалеко от центральной площади, окна ее выходили на оживленную улицу. Комната, которую я снял, оказалась небольшой и уютной, она напомнила мне детскую в старом родительском доме. В ярко освященных вечерним солнцем окнах я видел, как внизу, на мостовой, кипела жизнь. Теплый, похожий на цвет яичного желтка свет освещал витрины магазинов, проникал сквозь немытые стекла, мягко ложился на старые, обветшалые стены домов, слепил идущих внизу горожан, от чего женщины приставляли ребром ладони ко лбу, стараясь разглядеть товары на лотках, а мужчины натягивали ниже на глаза свои шляпы. Было приятно смотреть на этот идеальный мир, который заключал в себе все, в котором не было ничего лишнего. Может быть, и я смог бы вписаться в него. Не сейчас, конечно, но, может быть, со временем. Я мог бы остаться здесь на более долгий срок, обжиться, найти себе дело по душе, обзавестись знакомствами, купить автомобиль.

Я закурил и огляделся. Комната была прекрасно обставлена, скромно, но все было в меру и никакой пошлости, которую так часто можно встретить в провинциальных гостиницах. Мебель была старой, но в прекрасном состоянии, умело расставленная и, дополнявшая желтоватые выцветшие обои и старинную, низко висящую люстру, она создавала уют, которого я давно не знал. Я и подумать не мог, что может быть так приятно просто сидеть в кресле, смотреть на широкий луч закатного солнца, в ровной полосе которого в медленном танце кружились пылинки, и ни о чем не думать, и ничего не бояться. С улицы доносился приглушенный гул, смех и обрывки фраз. Сидя в кресле и оставаясь без движения, я сливался с этой мебелью, с этой пылью, со скрипучим деревянным полом. Комната эта хранила память о многих постояльцах, живших в ней – все они, на время останавливаясь здесь, становились владельцами этих вещей, пользовались ими, а когда уезжали – забывали о них навсегда. Я был таким же проходящим человеком. Моя жизнь была постоянной сменой гостиничных номеров, домов, съемных квартир, и в каждом пункте, в котором я останавливался, была какая-то мебель и какие-то вещи, которыми я владел, пользовался и тут же забывал их, лишь только выходил за дверь, чтобы ехать дальше.

То же случалось и с людьми. Я видел много людей, даже слишком много. Знал плохих и хороших, но в большей мере они были обычными людьми с простыми запросами и естественными желаниями. Кто я такой, чтобы судить их за то, что они хотели спокойной размеренной жизни, хотели быть по-своему счастливы и успешны. Я забывал их лица так же быстро, как и все остальное – рисунок на обоях, цвет машины, припаркованной под окном, этажность дома, в котором жил в прошлом месяце. Сколько их было? Теперь я вижу пустоту вместо их лиц. Я могу вспомнить города, дома и интерьеры, в которых я их видел и говорил с ними. Но лиц не помню. Лица арендодателей, продавцов подержанных товаров, временных соседей, попутчиков в купе поездов, случайных знакомых – сотни лиц – теперь это просто черные пятна в моей памяти.

Но женщины – я всегда старался сохранять о них память как можно дольше, как можно детальнее запоминать что-нибудь, что было присуще каждой из них. Но теперь и эти воспоминания бледнеют и выцветают, несколько лиц сливаются в одно, и я уже не могу быть уверен в том, что это именно та женщина, о которой я думаю. Забытые женские лица – как же это грустно. Каждое было для меня бесценно, и вот я теряю их – и с каждым разом их остается все меньше. Раньше я помнил все до мельчайших подробностей: помнил запахи всех своих женщин, помнил строение ступней и кистей рук, цвет волос, гладкость кожи, помнил ощущение того, как скользит рука по обнаженной спине каждой из них, помнил родинки и шрамы, помнил привычки и предпочтения в еде и одежде. Но теперь я имею лишь смутные представления обо всем этом, я начал забывать их, а этого мне хотелось бы меньше всего. Все то ценное, что было в моей жизни, – было в них, часть себя я оставлял у каждой и часть каждой забирал с собой. Со временем этот груз становился все легче, и теперь я почти избавился от него, но это нельзя назвать облегчением – скорее потерей, самой главной моей потерей.

Этот гостиничный номер подходил мне идеально. Я выложил на кровать содержимое дорожной сумки и смотрел на свои немногочисленные вещи с некоторым недоумением – неужели за сорок лет человек может иметь так мало вещей и быть при этом довольным тем, что обходится этим небольшим количеством. Иногда я удивляюсь сам себе.

Вырученную от продажи родительского дома сумму я разделил на несколько частей – у меня получилось пять довольно увесистых свертков с деньгами, которые я всегда носил с собой, их мне хватило бы на долгое время безбедной жизни, и сейчас, зная, сколько у меня в наличии денег, я чувствовал себя очень уверенно и спокойно. Всю жизнь мне не хватало денег, я всегда вынужден был рассчитывать на несколько месяцев вперед, откладывать, дожидаться получки, не тратить лишнего и не покупать ничего, порой даже необходимого. Какая ирония – в конце жизни я получил возможность жить так, как всегда и хотел, но вот продолжать эту жизнь мне уже не хотелось.

Я приехал с одной только сумкой, в которой возил только самое необходимое – смену белья, свои дневники, записные книжки, несколько фотографий и открыток из любимых уголков мира и кое-какую мелочевку. У меня была еще квартира, в которой под полиэтиленовыми покрывалами ожидала своего часа, чтобы проснуться, старая мебель, а в ней уже никому не нужная одежда, игрушки, книги, ноты и прочие уже истлевшие воспоминания. Как долго им еще предстояло томиться в ожидании, я боялся и думать.

Пройдя через освещенное тусклым светом фойе, я вышел на улицу. Солнце в золотом мареве медленно опускалось к горизонту, все было залито тем же ровным и теплым светом, от которого слепило глаза, и лицу, стоило только подставить его под солнечные лучи, – становилось тепло. Совсем как в детстве, когда пропадаешь на улице целыми днями, но, на мгновение остановившись и взглянув в сторону заката на уходящий день – и лицо ласкают те же теплые лучи, стоишь, зажмурившись, и ждешь чего-то приятного и удивительного. Прохожие были довольны этим днем, они завершали его в приятной медлительности и лености, сидели на открытых верандах, гуляли по городу. Уже совсем скоро они отправятся домой, сядут за свои большие накрытые столы, во главе которых будут сидеть отцы семейств, жены будут суетиться и следить за порядком, а сварливые старики и неспокойные дети будут пререкаться и шуметь – идеальный мир.

Я медленно двинулся вверх по улице, рассматривая витрины и прислушиваясь к разговорам прохожих. Невозможно было представить себе в этот день, что есть что-то еще, кроме этого тепла, солнца и ласкающего ветра. Невозможно было поверить, что существует смерть. Это был вечный день, который можно было проживать бесконечно много раз, и каждый из них был новым и незнакомым, но таким же нескончаемым и возвышенным. Но это было на поверхности, существовал целый пласт реальности, темный и мрачный, который всегда находился рядом, за тонкой завесой дня, скрывался там до поры, не давая о себе знать, иногда очень долго, и я уже, бывало, преставал думать и помнить об этом – и тогда-то он и появлялся, со всей неотвратимостью давая понять, что я вновь в его власти, и что эта временная передышка – всего лишь короткая пауза, которая закончилась. Но сейчас я не забыл о нем – даже в такой замечательный день, затерявшись в толпе счастливых людей, я твердо знал, что в скором времени возненавижу их всех. Я уже начал хорошо разбираться в своих приступах, возникающих всегда без особых на то оснований и причин, но всегда приносящих с собой отчаяние, страх и зудящую боль в сердце.

В городском парке пели птицы, шумела вода в фонтане, и листья на старых деревьях чуть покачивались на слабом ветру. Я присел на скамейку и сквозь ветки деревьев пытался разглядеть огромный памятник на мраморном постаменте; стоявший в центре площади, он упирался головой в низкое вечернее небо и волевым жестом поднятой правой руки указывал куда-то в даль. Я закурил и попытался вспомнить что-нибудь такое, что бы я хотел сохранить в своем сердце до последнего момента, до самого конца. Трудно было найти что-либо определенное в моей памяти – и детство, и период юности не были ничем для меня примечательны, позднее я просто жил так, как этого требовали мои жизненные обстоятельства. Учился, работал, надеялся, что мне повезет, но все это было напрасно – если бы мне удалось это понять еще тогда, быть может, я смог бы изменить свою жизнь к лучшему.

– Извините, у Вас не будет сигареты? – вдруг произнес женский голос слева от меня, я повернул голову и увидел, что сижу на скамейке уже не один, и что женщина, только что попросившая у меня сигарету, была той, что обратила на себя мое внимание сегодня утром. Это удивило меня, я машинально полез рукой в карман и, достав пачку сигарет, протянул ей.

– Крепкие, – сказала она, но все равно вытянула одну сигарету из пачки и, немного помяв ее пальцами, зажала между губами.

Я протянул ей зажженную зажигалку и, прикурив сигарету, она затянулась. Не подавая вида, что сигарета крепкая, выпустила тонкую струйку дыма и, поблагодарив меня кивком головы, отвернулась в сторону и, немного поежившись, продолжила курить.

Я тоже закурил и попытался лучше разглядеть ее лицо, но мне это плохо удавалась – сидела она от меня в пол-оборота, и все мои попытки скосить глаза в сторону ни к чему не приводили, я видел только кончик носа и линию подбородка. Я уже совсем утратил надежду на то, чтобы увидеть ее лицо и решил, что, докурив, продолжу свою прогулку по городу.

– Вообще-то, я не курю. Но иногда возникает очень сильное желание, и сегодня я не смогла побороть его – и сдалась, понимаете?

– Понимаю, – ответил я.

В ней было что-то странное, я заметил это еще утром – какая-то отрешенность, сосредоточенность на чем-то важном и одновременно тревожном, может быть, опасном.

Она повернулась и взглянула на меня, но не оценивающе, а с любопытством и интересом. У нее было бледное лицо, по глазам ее было видно, что она очень утомлена.

Было странно, что она сидела здесь. За этот долгий день я видел много лиц, много вспоминал, и ее, увиденную еще утром, уже успел забыть. И вот она вновь появилась. Но я не хотел ни с кем разговаривать и тем более заводить ненужных знакомств.

– Хорошего вечера, – сказал я, вставая и, не дожидаясь ответа, пошел по аллее.

Я чувствовал, как она смотрела мне в спину, но только ускорил шаг.

Вечер был теплый и тихий, земля, нагретая за день, медленно остывала, воздух был свеж, в тусклом свете фонарей кружили мотыльки. В домах были открыты окна, из которых доносились приглушенные разговоры, смех, где-то играла музыка. Мне было легко и спокойно, я очень давно не испытывал подобного, и мне вдруг стало понятно, почему так происходит. Все, что я сегодня видел, – и улицы, и дома, и торговые лотки, и даже люди, – все это было очень похоже на то, что я каждый день видел в детстве. Я вырос в таком же маленьком городе, каждый уголок которого был мне хорошо знаком, и где с каждым домом или улицей было связано какое-нибудь событие. Я как будто вернулся обратно, и все прочее стало не таким уж важным: взрослая жизнь – какая она была теперь пустяшная и скучная штука. Ведь в детстве самое главное – это быть дома к обеду, а вечером не бегать на улице допоздна. И мое намерение, для которого я приехал, казалось уж совсем неуместным.

За этими мыслями я не заметил, как оказался у того самого дома, где утром обратил внимание на эту странную женщину. Мне захотелось зайти в этот магазин, из дверей которого она вышла со свертком.

Колокольчик на двери оповестил хозяина о моем появлении в лавке, он добродушно кивнул мне головой и продолжил разговор с покупателем. Я улыбнулся ему в ответ и осмотрелся. Лавка была небольшой и располагалось в подвале старого дома, стены ее сходились куполообразным сводом где-то в середине комнаты, от чего все помещение казалось шарообразным. Я не мог ни на чем остановить свой взгляд, лавка была до отказа набита различными вещами, сувенирами, картинами, сухофруктами и сластями. В углу стоял стеллаж с винными бутылками, донышки которых отражали желтый свет тусклой лампы, висящей высоко под потолком. Пахло сеном и корицей. Я не мог двинуться с места – так меня потрясло это место, которое казалось было вырвано из прошлого и перенесено в наше время. Но вот колокольчик опять зазвонил, и вошли новые посетители, и мне пришлось выйти из оцепенения и спуститься по узким ступенькам к прилавку. Стало тесно, и, чтобы не мешать другим людям, я присел на деревянный табурет, стоявший тут же у стены. Я сидел и всматривался в лицо хозяина, сплошь покрытое морщинами, на высокий лоб его ниспадали пряди седых волос, ухоженная борода скрывала улыбку. Он напомнил мне о моем отце.

Я очень хорошо помню тот день, когда его не стало. Я проснулся очень рано – еще до рассвета – встал, оделся и спустился в гостиную. Отец сидел в своем кресле и, нисколько не удивившись моему раннему пробуждению, попросил меня посидеть с ним немного. Он стал рассказывать о прошлом, о своей молодости. Я сидел у окна, не совсем еще отойдя ото сна, и смотрел, как утренний туман медленно расползается по долине. В последние годы жизни отец стал более веселым и словоохотливым. О смерти, скорый приход которой он, видимо, предчувствовал, говорил так весело, словно ничуть не страшился ее. Тогда его слова вызывали у меня лишь недоумение и непонимание, но сейчас я знаю, что он был прав. В жизни он повидал немало смертей, война совсем еще юношей заставила его быстро осознать цену человеческой жизни в нашем мире. Он работал в военном госпитале, но на все мои просьбы рассказать хоть что-нибудь о годах службы отвечал резким отказом. Лишь изредка, в те моменты, когда он выпивал больше, чем обычно позволял себе, он рассказывал мне про ранения, операции в чудовищных условиях, о мучениях и смерти молодых солдат.

Весь тот день мы провели вместе – этого уже давно не случалось – каждый из нас жил своей жизнью, а встречались мы только вечером перед сном, и то не каждый день. Мы давно отдалились друг от друга, но в тот день, казалось, снова стали семьей. К вечеру, изрядно устав от многочасовой прогулки, мы устроились у камина и открыли бутылку вина – у отца всегда в подвале хранилось десятка три бутылок, эту свою коллекцию он пополнял время от времени. После его смерти я продал ее всю, так и не открыв ни бутылки. В тот вечер он все вспоминал о моем детстве, о том, каким я был, и как он любил меня, и сожалел о том, что дети так быстро вырастают. Вспоминая то время, когда я уже учился в старших классах, он сказал:

– Ты стал пропадать из дома на несколько дней, а когда возвращался, от тебя несло табаком и дешевым портвейном. Твоя мать была в отчаянии, а я не знал, что делать, я хотел для тебя лучшей доли, чем ту, что познал сам. Но сейчас я знаю, что человек должен сам пройти весь путь, перенести все, что уготовила ему жизнь, он должен сам создать себя, закалиться и выйти победителем. Только так можно стать человеком.

Я был благодарен ему за то, что он дал мне возможность самому решать и выбирать, он никогда не вмешивался в мою личную жизнь, в круг моих интересов, и эти его слова все мои последующие годы поддерживали меня.

Тусклый свет разбудил меня на следующее утро. Я огляделся и понял, что уснул в гостиной. В соседнем кресле спал отец, для него спать так в последние годы стало привычным делом. Посидев еще немного, я решил разбудить его – мы собирались сегодня навестить могилу матери. Но, посмотрев на его лицо, я сразу все понял. Даже не знаю, как пришло ко мне осознание этого, но я понял, что он был мертв. Я сидел и боялся пошевелиться, боялся спугнуть эту могильную тишину. Лицо его выражало умиротворение, и легкая улыбка все еще оставалась на губах. Он принял смерть так же легко и спокойно, как говорил о ней. Мне хотелось бы узнать, какие мысли посещали его до того, как он погрузился в сон, из которого уже не вернулся, какие образы являлись ему перед тем, как его сердце остановилось. Но все это он навсегда унес с собой.

Вновь раздался пронзительный звон колокольчика. В лавку влетели несколько человек, они были веселые и пьяные. Я сидел, смотрел на них, пока они выбирали вино, и завидовал их молодости, их смеху, той легкости, с которой они проживали этот вечер. Мне хотелось стать одним из них и больше никогда не стареть, а вот также проводить время в веселой сумасшедшей пляске молодости.

Я купил у старика бутылку вина и вышел на улицу. Было уже совсем темно и тихо. Решив немного пройтись перед сном и привести свои мысли в порядок, я свернул на темную узкую улочку, рассчитав, что этим, более длинным путем, выйду к своей гостинице. Столько воспоминаний и старых, давно забытых ощущений совсем вывели меня из равновесия, и я уже не знал, что мне делать дальше. Про самоубийство я уже не мог думать так же уверенно, как думал еще этим утром. Эта мысль стала какой-то бледной, прозрачной и не вселяла в меня уже никакой силы. Я потерял что-то из того, что придавало мне уверенности в правильности моего выбора.

Не помню, как долго я ходил по дворам и думал – усиленно, напряженно думал, пытаясь найти выход, но вот я оказался в более оживленной части города. Улица была полна людей, некоторые кафе были еще открыты и звучала музыка; ритмы ее, перебивая друг друга, растворялись в шуме толпы. Я не сразу понял, что здесь что-то происходит. Все бывшие поблизости люди подходили к небольшой группе, стоявшей почти на середине проезжей части, и останавливались, что-то громко обсуждая. Раздался резкий женский крик, кто-то побежал в сторону. Официанты и бармены выходили из кафе и тоже подходили к дороге. Воздух над этим местом был наполнен тревогой. Я подошел к столпившимся у машины людям, но их было уже так много, что ничего разглядеть я не мог. Обойдя всех и оказавшись почти на противоположной стороне улицы, я понял, в чем было дело. Кого-то сбило машиной. Человека, который, видимо, был за рулем, метался в узком кругу, образованном любопытными, и все повторял:

– Она сама… Она сама…

Он это говорил не для того, чтобы что-то доказать, но для того, скорее, чтобы успокоить самого себя.

Я уже хотел было двинуться дальше, не дожидаясь полиции и ненужных расспросов, как вдруг мое внимание привлекла одежда сбитой женщины, и я, приглядевшись, узнал в ней свою странную незнакомку. Ее бежевый плащ был запачкан грязью и кровью, волосы шевелились на ветру и закрывали ее лицо, руки были широко раскинуты, точно она взмахнула ими в попытке взлететь, да так и застыла. Как странно было видеть ее мертвой, когда еще пару часов назад я поделился с ней сигаретой, видел, как она выпускала тонкой струйкой дым из своих бледных губ, слышал ее голос. Слова, которые все еще бормотал шокированный водитель, могли объяснить ее странный отрешенный вид, но мне не хотелось верить, что она намеренно бросилась в ослепляющий свет фар приближающейся машины. Может быть, она просто оступилась на своих тонких каблучках?

Приехала машина скорой помощи, и люди стали расступаться, чтобы дать дорогу врачам – но как-то не спеша, потому что знали, что все было кончено.

Я отошел в сторону и долго еще стоял, курил и смотрел издалека, как тело накрывали белой тканью, как ходили, опрашивая свидетелей, приехавшие вслед за машиной скорой помощи полицейские, как постепенно люди возвращались в кафе, расходились по домам, пустела улица.

Вернувшись свой номер, я поставил бутылку вина на прикроватный столик и, не раздеваясь, завалился на постель. Странный был день сегодня. Что мне теперь было делать, я не знал. Все что я понял наверняка, так это то, что я утратил право на смерть, и это было тяжело осознать и тем более пережить, но думаю, что со временем я смогу с этим смириться.

Зеленый галстук

Они никогда не узнают,

почему я сделаю

то, что собираюсь сделать…

Вот уже полчаса он стоял в ванной комнате и, наклонившись над краном, вручную стирал накопившиеся за несколько дней грязные носки. Спина его начинала ныть от неудобной позы, но он продолжал повторять уже наскучившие ему действия. Сначала он брал один носок, смачивал и обильно намыливал его куском белого, приятно пахнущего мыла, затем бросал получавшийся комочек на дно ванны и брал другой, с которым проделывал ту же самую операцию. Носки маленькими мыльными шариками шлепались о дно ванны, разбрызгивая вокруг себя мыльную пену и прозрачные пузыри. Наконец, недельный запас его носков подошел к концу, и он, вздохнув с облегчением, приступил к завершающей стадии стирки. Она была намного проще – следовало лишь прополоскать намыленный носок и повесить его на веревку, натянутую над ванной. Конечно, он мог избежать этой долгой и малоприятной процедуры, которая, к тому же, грозила к вечеру обернуться сильной болью в области поясницы – он мог бы просто включить стиральную машину и постирать все носки разом или же замочить их в тазу, но на этот раз ему хотелось сделать все своими руками, как это было, когда он жил в общежитии колледжа.

В те дни, как и во всей последующей жизни, он много времени уделял своему внешнему виду и состоянию своей одежды. В общежитии горячая вода была доступна только раз в неделю, а чистая одежда нужна была каждый день, поэтому он часто и подолгу стирал, замачивал и отбеливал вещи, которые в то время составляли его немногочисленный гардероб, в раковине общего туалета, в конце коридора на третьем этаже, около которого всегда было полно студентов. Здесь было принято курить, обсуждать последние новости и заигрывать со студентками младших курсов, спускавшимися с четвертого этажа на лекции.

Последний носок был очищен от мыльной пены, и коричневая вода, закрутившись в маленький водоворот, исчезла в отверстии на дне ванны. Теперь над его головой красовался целый ряд чистых мокрых носков. Он удовлетворенно посмотрел на результат проделанной работы и решил про себя, что не зря все сделал вручную. Поясница уже давала о себе знать, но он решил, что не стоит заострять на этом внимание, к тому же, было еще раннее утро, а предстоящий день сулил много интересного, в отличие от остальных его дней, похожих друг на друга как два мыльных пузыря.

Выйдя из ванной комнаты, он подошел к большому зеркалу, стоявшему в прихожей – в нем он увидел высокого, худощавого и седого мужчину с лицом, которое уже давно тронули морщины, и которому уже никто не дал бы ни тридцать пять, ни сорок лет. Хотя черты его лица все еще хранили былую привлекательность, а тело еще не начало дряхлеть, все же женщины в магазинах и на улице все реже смотрели на него теми взглядами, которыми они обычно одаривают тех, с кем хотели бы лечь в постель. А недавно какой-то молокосос на стоянке назвал его стариком, и это настолько потрясло его, что он весь вечер провел в прихожей у зеркала, разглядывая свое отражение, трогая пальцами неглубокие морщины на лбу и складки на шее. А на следующий день посетил парикмахера, который сделал ему новую стрижку, которая, по мнению последнего, делала его моложе как минимум лет на пять. Он также отыскал на чердаке свои старые гантели, оставшиеся от отца, и стал заниматься по полчаса в день, пытаясь наверстать упущенное время, прийти в былую форму и придать тонус отвыкшим от физических нагрузок мышцам.

Все это немного подбодрило его, и некоторое время он находился в приподнятом настроении, но в последние дни он все же чувствовал, как возвращается привычная хандра. Старость брала верх, и, глядя на отражение своего лица в зеркале, он чувствовал, физически чувствовал, как с каждой секундой становится старше и слабее. Он видел, что в отражении лицо его становилось то размытым, как на нерезком снимке, то парадоксально четким, и вот маленькие трещинки покрывают его, увеличиваются и разрастаются, крошечные осколки его собственной кожи падают в темноту, а лицо уже не принадлежит ему, оно похоже теперь на потрескавшуюся фреску и с каждым мгновением все сильнее осыпается в темноту…

Он резко отвернулся от зеркала.

Весь первый этаж его дома был залит ярким солнечным светом. Это время года – середина осени – всегда нравилось ему. Еще в юности он часто думал, как хорошо было бы умереть осенью – сейчас мысль эта снова посетила его, и он улыбнулся. Раньше, в годы учебы, она была его частой спутницей, и теперь он был рад ее возвращению.

На втором этаже был полумрак, он отдернул одну из занавесок, и половина окна засияла нестерпимо ярким светом. Оставив вторую половину закрытой, он направился к большому старинному шкафу, двери которого распахнулись со скрипом, предоставив для обозрения все свое содержимое. Окинув взглядом аккуратно сложенные и развешенные вещи, он начал медленно одеваться. На обратной стороне правой двери было зеркало, но своего лица в нем он не видел, так как был выше его, и такое положение дел его сейчас вполне устраивало. Сначала он распаковал новые черные носки, которые купил как раз в том магазине, на стоянке которого парень обозвал его стариком. Только теперь он вспомнил, что это было всего пару месяцев назад, но он готов был поклясться, что с тех пор прошло гораздо больше времени. Надев их, он взглянул в зеркало – носки сидели отлично, и он продолжил одеваться. Брюки были сшиты под заказ совсем недавно, как и пиджак, но костюмом в его классическом понимании этот комплект не являлся. Он сделал это намеренно, так как не любил строгих однотонных костюмов, в которых все его соседи ежедневно ходили на работу и, когда они садились в автобус, разом становились похожи на братьев близнецов.

Эти вещи были предметом его гордости, он не пожалел денег и пошел в самый дорогой салон по пошиву одежды, который смог найти в этом чертовом городишке, и сделал заказ мастеру из самой лучшей ткани, которую тот смог ему предложить. Для этого он снял кругленькую сумму со счета, на который перечислял все свободные деньги. Он думал, что в старости они ему пригодятся. Он хотел купить себе небольшую яхту с белым парусом, вступить в местный клуб и однажды затеряться где-нибудь между двумя безднами – небом и морем – и навсегда остаться в памяти горожан, как человек, который в один прекрасный день вышел в море и не вернулся. Но теперь это было уже не важно. Такая старость ему уже не грозила, да и на яхту у него все равно не хватило бы, но он не жалел об этом.

Брюки были черного цвета – он всегда питал страсть к темным тонам, особенно, если речь шла о верхней одежде. Надев их, он снял с вешалки рубашку – настолько белую, что в ярких солнечных лучах она слепила глаза. Застегнув ее до последней пуговицы и заправив в брюки, он порылся на верхней полке в поисках галстука. Он выудил из кучи белья несколько разноцветных полосок на свет и, разглядев, закинул их обратно, потому что ему было нужно нечто особенное. Подумав немного, он вспомнил, что хранил его отдельно от остальных – в нижнем ящике шкафа. Он выдвинул его. Галстук лежал сверху аккуратно сложенных вещей и походил на змею, задремавшую на теплом камне. Сходство это усиливало еще и то, что галстук был темно-зеленого цвета. Несколько секунд он смотрел на него, боясь прикоснуться, боясь ворошить прошлое, боясь, что когда он возьмет его, то он на самом деле окажется змеей, которая вонзит в его шею свои ядовитые клыки.

Медленно опустившись на одно колено, он нежно, словно живое существо, взял галстук и, повернувшись к зеркалу, не торопясь стал завязывать свой любимый узел. Он видел в отражении белоснежный ворот рубашки, видел свою шею, напряженную, с вздрагивающими складками кожи, видел зеленую полоску ткани, которую его ловкие пальцы превращают из простой ленты в элегантное украшение.

Этот зеленый галстук подарила ему она когда-то очень давно. Он был единственной вещью, оставшейся у него, которую она держала в руках.

Предметы перед его глазами поплыли, и он увидел пустой пляж в полуденный зной, далекие горы с белыми вершинами, полосу редкого леса и услышал шум набегающих волн и крики птиц. Он стоит на песке, прохладный утренний ветер треплет волосы, а она, обнаженная по пояс, медленно и несмело заходит в холодную воду. Вот она поворачивается к нему лицом, смеется и что-то кричит, но он не слышит слов, в голове его только шум волн и шелест ветра. Он смотрит, словно в первый раз, на ее улыбку, на ее шелковые волосы, на ее шею, округлую грудь, на ее бедра, которые ласкает морская вода…

Галстук был завязан и разделял его тело на две равные части. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и чуть ослабил узел. Все было готово, не хватало только пиджака, который был последним штрихом.

Темно-фиолетовый, почти черный пиджак сидел идеально. Пожалуй, теперь он впервые за несколько лет почувствовал, что доволен собой. Спустившись в прихожую, он надел новые до блеска начищенные ботинки, затем вышел на крыльцо и запер входную дверь.

Утренняя прохлада освежила его, он огляделся вокруг. В этом районе он живет уже много лет, знает соседей, с которыми здоровается по утрам, знает местных продавцов в лавках, знает бармена в местном ресторане. Вспоминая эти лица, всегда улыбающиеся, довольные чем-то и потому еще больше ненавистные ему, он с радостью осознал, что настал день, который навсегда избавит его от них. Спускаясь по ступеням крыльца, он услышал визгливый голос соседки, жившей в доме напротив. Она стояла на лужайке, засыпанной оранжево-желтыми листьями на противоположной стороне улицы и, размахивая правой рукой в воздухе, кричала ему:

– Доброе утро! Куда это Вы собрались в такую рань в воскресенье?

Он тут же представил ее в постели с мужем – крепким парнем лет сорока, который работает автослесарем в мастерской и подумал: неужели она так же мерзко кричит во время секса.

Подняв голову, он фальшиво улыбнулся женщине на противоположной стороне улицы, которая перестала махать рукой и теперь прикрывала ей глаза от ярких солнечных лучей, и ответил:

– Доброе утро, Марта! Я собираюсь съездить к своим родственникам. Моей сестре сегодня тридцать.

– О-о-о! – протянула Марта – Так вот для чего этот шикарный наряд!

Он молча кивнул и еще раз вынудил себя улыбнуться. Никакой сестры у него, конечно не было.

– Что ж, удачного Вам пути! И хорошо отдохнуть! – крикнула Марта и, повернувшись, пошла на задний двор.

– Спасибо! – крикнул он в ответ, и улыбка тут же сползла с его лица.

– Хорошо отдохнуть, говоришь? – промычал он себе под нос. – Посмотрим, что ты запоешь, когда увидишь вечерние сводки новостей.

Посмотрев, как Марта скрылась за углом своего дома, он медленно подошел к стоявшему у крыльца автомобилю. Это был трехсотый «Mercedes-Benz» 60-го года. Он достался ему от отца, а тот, в свою очередь, выиграл его в карты у какого-то богача, неведомыми путями попавшего городок, где они жили. Чистый и заново выкрашенный, он сиял на солнце, словно был только что снят с конвейера. Нежно проведя ладонью по крыше машины, он открыл дверь и сел за руль. В ноздри ему ударил знакомый запах, который невозможно описать словами, это был запах его машины, и он нравился ему, точно так же, как и звук ее мотора. Он повернул ключ зажигания, и сердце машины забилось в такт его собственного.

Выехав на главную улицу района и неспешно проезжая по знакомым местам, он в последний раз смотрел на эти уютные, милые домики с аккуратно подстриженными лужайками, в которых живут эти улыбчивые, славные люди, уверенные в завтрашнем дне, в полной своей безопасности, и в том, что их жизнь полна смысла.

Через милю он притормозил и съехал на обочину. В доме, напротив которого он остановил свою машину, ничем не отличавшемся от типовых домов этой округи, жила та самая женщина, которая оставила в сердце его неизгладимый след и навеки опустошила его, полностью заполнив собой все его мысли на долгие годы. Это она подарила ему себя, весь свой мир, и однажды, выходя из их маленькой квартирки, повернулась в дверях, и, сказав, что вернется к обеду, не вернулась уже никогда. Теперь, много лет спустя, она жила здесь с мужем и тремя сыновьями, последний из них только-только появился на свет. Иногда он встречал ее в парке или на главной площади, гуляющей с ними. Он любил смотреть на нее издалека, он смотрел, как она делает покупки в придорожных магазинах, как разговаривает с соседями, смотрел, как лицо ее покрывается морщинами, как волосы седеют, смотрел, как растут ее дети. Вот так он и жил все это время, с тех самых пор как отыскал ее.

После того, как она сбежала, он рванул за ней, переезжал с места на место, расспрашивая по пути всех, кто мог что-то знать о том, куда она направлялась. Потом, через несколько лет, совсем потеряв ее из виду, он вновь напал на ее след, и, приехав в этот город, понял, что опоздал настолько, что все его прежние поиски не имели никакого смысла. Она была замужем, и ее первый ребенок уже начал ходить. Поиски его закончились, и что делать дальше он не знал, но он был рад, что все вышло именно так, он был рад за нее, за то, что ей все-таки удалось создать семью и родить ребенка – об этом она мечтала в то время, когда они были вместе.

Потом он уехал в свой родной город. Продал квартиру, в которой они жили, продал родительский дом. Также он снял со счета все деньги и занял еще несколько тысяч, на всякий случай, у старого школьного приятеля, который неплохо наживался на продаже нелегально ввозимого в страну алкоголя и, видимо, на чем-то еще более нелегальном. Вернувшись сюда, он купил в рассрочку дом в нескольких кварталах от того места, где поселилась она, не слишком близко к ней, чтобы избежать случайной встречи. Часть денег положил на счет и стал жить на получаемые дивиденды. С тех пор он и стал ее тенью, ходил по одним улицам с ней, дышал одним воздухом, и этого ему было вполне достаточно, чтобы быть хоть чуточку счастливым. Ни одна женщина больше так и не смогла привлечь его внимание.

Дверь дома медленно открылась, и женщина с младенцем на руках вышла на крыльцо и села в плетеное кресло. Она расстегнула несколько верхних пуговиц на блузке, и ребенок тут же прильнул к ее груди. Она закрыла глаза и приподняла голову, подставляя свое бледное лицо осеннему солнцу. В это мгновение она была так же красива, как в те далекие дни, а может быть, даже более красивой, потому что была уже недоступна.

– О чем ты думаешь? – прошептал он, пристально глядя на нее. – О чем?..

Ребенок вдруг зашевелился и замахал маленькими ручками. Она нежным прикосновением поправила его головку и снова прикрыла глаза. Наблюдая этот странный ритуал, он вспомнил, какой была ее грудь в те дни – идеально округлой, гладкой и упругой – и какой теперь она могла стать, после того как она вскормила ею троих детей. Посмотрев еще немного на женщину, которая стала смыслом всей его жизни, он медленно тронулся с места.

Доехав до перекрестка двух больших дорог, он повернул на запад. Перед глазами его было пустынное шоссе, уходящее за горизонт. На переднем сидении справа от него лежал заряженный револьвер, а в бардачке, под стопкой дорожных карт, была спрятана коробка с двумя десятками патронов к нему. Как он поступит с ними, он еще не решил, но день только начинался, и он обязательно что-нибудь придумает.

Солнце медленно плыло в утреннем прозрачном воздухе, он взял с приборной панели темные очки и, надев их, посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида. Именно таким он и нравился себе.

Сильнее нажав на педаль газа, он помчался в этот зарождающийся день, который уж точно не будет скучным – во всяком случае, он сделает все, чтобы этого избежать.

* * *

Через несколько часов, остановившись у регионального торгового центра, вывески которого обещали посетителям рай на земле, он, осмотревшись по сторонам, направился к входной двери. Подойдя к ней вплотную, он запустил правую рук за полу пиджака, и ладонь его приятно обожгла холодом рукоятка револьвера. Теперь можно было уже не прятать его и, прошептав себе: «Шоу начинается!» – он шагнул внутрь…

Сентябрь 2009 года

Отступники

Посвящается всем тем, кто пытался меня понять.

«Отведи меня в чистое поле

и разбей мне голову камнем…»

гр. «Кооператив Ништяк»

Мы ехали уже несколько часов, за все это время никто из нас троих не проронил ни слова, июль был в самом разгаре и стояла невыносимая жара. Единственное, что нас спасало от губительного пекла, – быстрая езда и откидной верх старенького бьюика, доставшегося мне от отца. Полностью сосредоточившись на дороге, я старался отогнать мысли о предстоящем событии. Дорога была прямой, как игла, ее наконечник упирался в горизонт, где-то там, на другом конце земли, и как бы я ни старался занять себя ездой, развеять моих тяжелых мыслей это не могло – по ней можно было ехать с завязанными глазами.

Мертвая, выжженная солнцем пустыня простиралась с обеих сторон от дороги без конца и без края, ничего не росло на ней, кроме невысокой пожухлой травы и голых колючих кустарников, ветви которых походили на человеческие руки с гротескно вытянутыми тонкими пальцами, с невероятно большими суставами – точно кисти скелетов, которые тянутся из-под земли к голубому куполу неба в немой молитве.

Родители каждые выходные водили меня на утренние проповеди в местную протестантскую церковь. Не могу сказать, чтобы наша семья была религиозной, но в церковь, в строго отведенный для ее посещения день, у нас ходили исправно. Точно также, в будние дни у нас, как по расписанию, происходили скандалы, билась посуда, отвешивались оплеухи, и совершались множество подобных подвигов, ставших такими же привычными вещами, как поход по магазинам или воскресная молитва. И я, конечно, не оставался в стороне, принимая на себя большую часть родительской любви, которая была совсем не похожа на ту любовь, о которой по выходным дням рассказывал с кафедры преподобный. Его семья жила по соседству с нами и со временем я начал подозревать, что и он сам не очень-то верит в то, что проповедует нам на службах. Эти сомнения зародились у меня в тот вечер, когда из открытого окна спальни его дома, которое как раз располагалось напротив окна моей комнаты, я впервые услышал женские крики и гулкие удары, сопровождавшие их. Окно тогда быстро закрыли, и криков почти не было слышно, но я уже знал, что в семье священника не все так гладко, как казалось. В дальнейшем окно это всегда было плотно прикрыто и занавешено, и я не мог ничего увидеть сквозь темные занавески или услышать что-либо, хотя стены наших домов очень близко примыкали друг к другу. Но иногда мне все-таки мерещилось, с того самого дня, когда я впервые был случайным свидетелем того, что не все гладко в раю, будто я слышал тот же женский крик. Много лет спустя, когда я уже не жил в этом городе, я случайно узнал, что священник регулярно бил свою жену, порой так сильно, что она по нескольку дней не могла выйти на улицу. От этого она и хромала, часто была больна и подавлена. Он никогда не бил ее по лицу, но в городе все равно всё знали, но скрывали это так тщательно, что я так бы и не узнал об этом, если бы однажды священник не совершил оплошность, оставив окно спальни приоткрытым. А скрывалось это потому, что в каждой семье происходило то же самое.

Некоторое время спустя, сидя вечерами у окна и прислушиваясь к тому, что происходит в доме напротив, я начал задумываться о боге и о том, какое ему до нас есть дело. Видя происходящее, мой детский разум не мог вместить в себя противоречия и несправедливость, творившуеся вокруг. Либо бог так далеко, что не слышит никаких молитв и стонов верующих, либо ему просто плевать на нас. Я пытался говорить об этом с родителями, но они так были погружены в свои собственные проблемы, что не могли толком ответить ни на один мой вопрос, со сверстниками я не решался об этом говорить, а больше мне не к кому было обратиться, и я часами просиживал в одиночестве, пытаясь найти хоть какое-нибудь оправдание в существовании бога – и не мог. В церкви я уже не слушал проповедь, но лишь наслаждался тем, что смотрел на прихожан и, зная почти всех, – в маленьких городах так всегда бывает – начинал вспоминать про каждого то, что они делали предосудительного и противоречащего нашему вероисповеданию. Их умиротворенные в молитве лица вызывали у меня улыбки и какое-то странное чувство злого наслаждения от того, что я знал про них нечто такое, что они всячески старались скрыть. Мне хотелось их задеть этим, как-то показать, что я знаю все, мне представлялось порой, что я стою на месте преподобного за кафедрой и говорю про каждого из прихожан то, что они пытались скрыть от остальных.

Подобные мысли привели в меня дальнейшем к враждебному отношению как к церкви, так и к любой религиозной идее вообще. В старших классах я не стеснялся выражать свою точку зрения, и частые споры с одноклассниками и учителями, которые в большинстве своем были жертвами традиционной системы ценностей и пытались наставить меня на истинный путь, приводили к повышенному интересу к моей персоне со стороны школьного начальства. Я часто бывал в кабинете директора и долго выслушивал его нравоучения и обвинения в грехах, которые я уже в столь юном возрасте умудрился совершить, и к каким дурным последствиям это может привести и даже погубить меня. Сейчас мне кажется, что директор был прав отчасти, за тем лишь исключением, что для меня не существовало понятия греха. Чтобы совершить грех, нужно верить что он есть, но я не верил ни тогда, ни сейчас.

Со временем я достиг небывалых успехов в пререканиях и спорах с учителями, с директором и даже с преподобным, которого однажды специально вызвали для проведения вразумительной беседы со мной. Но никто ничего не мог поделать с моими еретическими взглядами, и в итоге меня просто стали игнорировать. Все делали вид, что меня просто нет. Мне ставили оценки, проверяли задание, но перестали вызывать к доске и совсем отлучили от всякой деятельности, которую наш класс вел во внеучебное время. С одной стороны, это было непривычно для меня, потому как я сразу же лишился очень мною любимого занятия – споров, которые, начавшись, порой ставили целое занятие на грань срыва, стоило мне только зацепиться за религиозную тему, как тут же гвалт недовольных голосов, один громче другого, превращали урок в подобие ярморочного балагана, а я сидел и наслаждался этим фактом. Слово здесь было похоже на зажжённую спичку, брошенную в сухой трут; высказанное вовремя, оно уже не требовало ничего, оставалось только отойти в сторону, все само разгоралось и начинало полыхать. Одно порождало другое, и учителю очень непросто было успокоить всех, тем более если он и сам принимал в споре живое участие. Я знал учителей, на которых мои антирелигиозные выходки производили особо сильное впечатление, и часто специально на их занятиях устраивал подобные представления. Лишившись всего этого удовольствия, я был огорчен, но моему огорчению не суждено было длиться долго. Получив больше свободного времени на уроках, я начал читать, и вот это занятие было куда интересней всего того, чем я занимался раньше.

Все учителя отвернулись от меня, но был один, который, наоборот, заметив мой интерес к литературе, стал обращать на меня свое внимание. Даже в нашем чертовом городишке нашелся один хороший человек. Он преподавал историю и всегда учил нас думать своей головой, находить что-то близкое для каждого из нас, а не слепо повторять заученную из учебников программу и бездумно верить всему, что написано. Мне казалось, что он уже совсем старик, хотя сейчас я так не думаю, но тогда все казалось иным. Он носил костюмы из твидовой ткани, любил шляпы, и я ни разу не видел его без трости, он всегда много курил и в любую свободную минуту старался читать. Читал он очень много, и книги, которые он приносил с собой на уроки помимо учебника, часто менялись. Я любил наблюдать за ним в то время, когда он читал, смотреть, как он аккуратно перелистывает страницы, как, задумавшись над прочитанным, отводит взгляд в сторону и замирает, погрузившись в себя.

Наблюдая за моим поведением и зная уже о моей любви ко всему неординарному, он предложил мне прочесть одну из его книг. Имя автора мне ничего не говорило, и я поначалу отказался, но он продолжал настаивать и несколько дней спустя на одной из перемен отвел меня в сторонку и протянул мне небольшую книгу в твердом переплете. Углы книги были потрепаны, и название, выполненное золотыми буквами по темно-бардовой обложке, почти стерлось, но под определенным углом, когда свет на обложку падал под углом можно было увидеть название книги – «Тошнота» а чуть поверх его имя автора – Ж.П. Сартр. Название меня сразу же заинтересовало, и я согласился взять у него книгу, пообещав вернуть ее на следующей неделе. Но я прочел ее уже к следующему дню. Прогулял почти все уроки и явился к нему в кабинет, хотя его предмета в этот день у нас не было, вернул книгу и попросил почитать еще что-нибудь в этом же духе.

Так я познакомился с экзистенциализмом, который захватил меня целиком, и без которого я уже не представлял своей жизни. С этим учителем мы стали хорошими друзьями, и при выпуске из школы, которую мне не без труда, но все-таки удалось закончить, он преподнес мне подарок, ценность которого, мог оценить только я один во всей это школе. Это был тот самый роман Сартра, книга была новой и, судя по всему, недешевой. Я был очень благодарен ему и храню ее до сих пор, как самую ценную вещь, которой мне приходилось владеть. На обороте он написал: «Самому плохому ученику в истории школы, но самому лучшему ученику в моей жизни».

Он умер через восемь лет после того, как я закончил школу, и я был единственным учеником, который шел за гробом. Застать его живым мне не удалось, к тому времени мы с матерью жили уже в другом городе, но на похоронах, при прощании, мне удалось незаметно положить в его гроб фотографию Сартра – нашего с ним любимого писателя, которую я еще тогда, только познакомившись с его творчеством, вырвал из библиотечной книги. В последний путь его провожали совсем немногие, мне было так жаль, что я не навестил его ни разу за эти годы, по сути он был единственным человеком, который меня понимал и не пытался изменить. Я стоял над могилой, в которую уже опустили гроб, и не мог поверить, что больше никогда не увижу его глаз, всегда с хитрецой смотревших на меня, не пожму его жилистую крепкую руку, не попрошу у него сигарету, не смогу поговорить о прочитанной книге или просто помолчать вместе с ним.

Сейчас, сидя за рулем, я отдавал себе отчет в том, что именно мои воззрения, сформировавшиеся под воздействием той литературы, которую я бесконечно много читал, повлияли на моего друга, утвердив его решение сделать то, ради чего мы уже несколько часов мчимся по бескрайней пустыне, в сердце которой один из нас должен будет остаться навсегда.

Становилось невыносимо жарко, а мы все ехали и ехали по пустыне, которой не было видно конца. Ни одной попутки не встретилось нам за несколько часов, от монотонного рева двигателя все звуки превратились в один нескончаемый гул, в котором не было никаких иных тембров, кроме этого гула. Я был уверен, что мотор перегрелся и может сдаться, но он исправно делал свое дело и, взявши в самом начале дороги одну высоту в этой долгой музыкальной фразе, держал ее все это время, не понижая и не форсируя.

Я вдруг поймал себя на мысли, что мы стоим на месте, но как это могло произойти, я не понял. Все было так же, как и все последние несколько часов: и гул, и жара, и мелькавшие по сторонам редкие кустарники – но я был уверен, что мы стоим на месте, но весь остальной мир пришел в движение и несется с еще большей скоростью нам на встречу, ускоряясь с каждой секундой. Я вдруг увидел свой бьюик с большой высоты, и он был единственной неподвижной точкой вокруг ожившего и летящего вперед мира. Я решил, что жара окончательно доконала меня, и я теряю рассудок.

Она сидела в пассажирском кресле справа от меня и постоянно курила, бешеный ветер трепал ее волосы, но она не стала завязывать их в хвост, как это делала почти всю свою жизнь. Я знал ее очень давно, она сразу вписалась в наш кружок, приняла наш образ мыслей и наше отношение к жизни, она хотела быть рядом, хотела жить в нашем мирке и, однажды оставшись, – осталась навсегда. Теперь мне кажется, что это не мы ее приняли к себе, а она позволила нам быть рядом с ней, брать от нее все то, что она так щедро нам отдавала, а взамен просила лишь быть с нею рядом. Удивительно, насколько она порой была сильна и решительна, не сомневалась ни секунды, а просто шла и делала то, на что другие были не решились. Вспоминая все, что мы пережили вместе, я понимаю, что она не создана для этой жизни и этого мира. Люди подобные ей приходят к нам из других реальностей, оттуда, где они видели истинную жизнь, не похожую на нашу жалкую пародию. Обычно они ничего не помнят о ней, но что-то прорывается с той стороны и откладывает на них свой отпечаток, который заметен лишь внимательному наблюдателю. Какая-то неведомая сила говорит с нами через их души, прячется в их слишком серьезных глазах.

Нас свел с ней нелепый случай – мы столкнулись в школьной столовой, не заметив друг друга, и еда, лежавшая у нас на подносах, разлетелась в разные стороны, перепачкав нам одежду, пол вокруг и еще нескольких учеников, стоявших в этот момент рядом. Она кричала на меня как ненормальная, размахивала руками и трясла головой так сильно, что, наверное, полшколы сбежалось посмотреть на начинающийся скандал. Я не был намерен спускать все это какой-то незнакомой девице и тоже вступил в перебранку. А это дело я любил, и ругались мы в тот раз так яростно, что нас отправили к директору прямо из столовой. Последний имел с нами длинную и нудную беседу с угрозами о вызове родителей и прочими неблагоприятными для нас обоих последствиями. Но мне было наплевать на все эти угрозы – мои родители к тому времени настолько были погружении в свои скандалы и перепалки, что обо мне вспоминали только в субботу вечером, чтобы сообщить о том, что воскресная служба состоится в назначенное время, и что я должен быть на ней и не опаздывать. Они все еще исправно посещали их. А вот как в этом плане обстояли дела у нее дома я не знал, и мне хотелось посмотреть, как она отреагирует на угрозы директора. Она сидела и слушала его с таким видом, что мне сразу стало ясно, что все его обвинительные речи ей еще более безразличны, чем мне. В этот же день после уроков я решил подождать ее и извиниться за происшедшее утром. Она меня чем-то зацепила, было в ней что-то непохожее на остальных, какая-то странная она была, а в чем эта странность заключалась, я не знал. С того дня мы и начали общаться и в скором времени стали почти неразлучны. Я сразу же ввел ее в наш маленький клуб, оба бессменных и единственных на тот момент члена которого с легкой руки учителя истории называли себя отступниками. Она стала заключительным звеном, дополнила наш мирок и стала полноправным соавтором нашей, только начинавшей создаваться истории.

– Поверни вон к тем камням, – вдруг резко сказал он с заднего сидения машины. После нескольких часов молчания человеческий голос прозвучал в этой безжизненной пустыне как-то сверхъестественно и в то же время неуместно, словно тем самым осквернил священную тишину, которую мы, каждый для себя, поклялись не нарушать, что я никак не среагировал на его просьбу, решив, что голос прозвучал у меня в голове.

– Вон к тем камням, – повторил он уже громче, наклонился чуть вперед и показал рукой в направлении небольшой скалистой гряды.

Я кивнул головой, и он снова откинулся на спинку кресла. Его безжизненный взгляд, который я успел заметить в зеркале, напомнил мне те дни, когда я подрабатывал в больнице для душевнобольных. Большую часть времени я проводил в том отделении, где содержались неизлечимо больные пациенты – почти все они уже утратили всякую связь с внешним миром. Я день ото дня наблюдал, как одни из них без движения сидят в креслах, другие – стоят в тех же самых позах, что вчера и позавчера, и глаза их были похожи на его глаза, которые я сейчас увидел. Они не смотрели никуда конкретно, и в то же самое время создавалось впечатление, что они силились что-то разглядеть там, где мы, обычные люди, ничего не видим, и то ли не могли понять того, что видят, то ли боялись того, что может предстать их взору, но продолжали смотреть, и на лицах их отражалось гнетущее ожидание, детская беспомощность и страх. Но своего взгляда они почему-то не могли отвести, так и просиживали часы, дни и годы, боялись, но смотрели в эту неведомую бездну, которая уже давно заглянула в них самих, и даже после смерти некоторые из них, кому врач не успел опустить веки, продолжали вглядываться в потусторонний мир – но уже безразлично, не боясь его.

Каменная гряда все приближалась, и мои руки, которыми я крепко вцепился в руль, начали болеть от такой сильной хватки. Все мое тело начало покрываться обильным потом, рубашка прилипла к спине, и кожа жутко чесалась, волосы липли на мокрый лоб, лезли в глаза, а я не мог их стряхнуть, потому что боялся отпустить руль, он теперь был единственным связующим с реальностью звеном для меня, все остальное казалось сном или скорее – бредом. В голове вертелись разные воспоминания, мысли, картинки из прошлого. Я вспомнил, что отец, как-то сильно напившись, врезался на этом самом бьюике в кузов машины, перевозившей металлические трубы, одна из которых проткнула его насквозь. Теперь я, его единственный сын, сидел на этом месте, в новом кресле, но что по сути это меняло? Ничего. Я сидел и думал о том, что мог чувствовать отец, когда огромная труба проходила сквозь его тело, вспомнил ли он о матери или обо мне, или он подумал о том, что на нем его любимая рубашка, и что кровь плохо отстирывается. Скорее всего, он не думал ни о чем, а просто отправился туда, откуда не возвращаются. Об этом месте он так часто слышал на еженедельных воскресных службах.

Она была спокойна и решительна, очередная сигарета была зажата между тонких бледных губ. Лицо ее было сродни лицу воина, который, зная, что идет на смерть, принимает это с должным почтением и уверенностью, что иначе и быть не может. Своей просьбой он возложил на нее страшную обязанность, выполнить которую она согласилась без колебаний, и сейчас я мысленно благодарил его за то, что он не попросил об этом меня.

Постепенно сбросив скорость, я свернул с дороги и ехал теперь по направлению к каменной гряде. Издалека она была похожа на огромного, лежащего посреди пустыни крокодила, уставшего и обессилевшего от долгой и изнурительной засухи, который терпеливо ждет начала сезона дождей, ждет, когда мутные потоки воды, набравшей достаточную силу, приподнимут его старое тело и понесут по течению к лучшей жизни, где всегда много пищи, а в тени высоких деревьев можно найти укрытие от палящего солнца. С нашим приближением я постепенно начал замечать все увеличивающееся количество камней. Они были всюду – большие камни возлежали отдельно, в гордом одиночестве, возвышаясь и отбрасывая длинные тени, камни поменьше сбились в стайки и жались друг к другу, словно птенцы, боясь остаться в одиночестве. Что-то странное было в этих камнях, какая-то неведомая сила таилась в их твердых и почерневших сердцах. Я чувствовал, что они были недовольны тем, что мы потревожили их вековое молчание враждебными этому месту звуками, тем, что вторгаемся на их территорию, не спросив разрешения у этих стражей пустыни, тем, что хотим сделать. Меня охватил какой-то животный страх, он возник ниоткуда, словно гигантская волна, внезапно поднявшаяся в высь над спокойным морем. Подобный страх я так часто испытывал в детстве, по ночам, когда стенной шкаф, стоявший напротив моей кровати, казался мне вместилищем самых ужасных кошмаров, и я, боясь пошевелиться, смотрел на его дверцы и ждал, когда они распахнутся, и с диким шумом, визгом и хохотом ворвутся ко мне в комнату чудовища из страшных сказок и заберут меня с собой, на свой дьявольский праздник.

– Остановись здесь… – скомандовал он.

Обрадовавшись тому, что пришел конец этой изнурительной поездке, я резко нажал на педаль тормоза, и мы все качнулись вперед. Машина остановилась, но никто не решался выйти первым. Он тоже закурил и, оглядевшись вокруг, открыл дверь машины. Быть может, он был первым за многие годы, кто ступал на эту мертвую почву. Он прошелся несколько раз взад и вперед, глядя себе под ноги и по сторонам, потом остановился и, подняв глаза к небу, долго смотрел в него.

– Отличное место, чтобы умереть, а? – произнес он с веселой ухмылкой, но в тоже миг вновь стал серьезным и несколько раз кивнул головой, словно сам соглашался с только что сказанным.

Всем было ясно, что пора начинать, но мы медлили. Пока мы ехали, все то, что мы собрались сделать, было где-то впереди, но теперь, когда мы были на месте и оттягивать не было уже смысла, эта затянувшаяся пауза была невыносимой. В голове вертелись сотни мыслей. Я не мог остановиться ни на одной из них, они мельтешили как листья, поднятые над землей сильным ветром.

Меня терзал один вопрос. Может быть, вот сейчас, пока есть еще возможность, пока она сидит в машине, нужно нажать на газ, и умчаться отсюда ко всем чертям, и не быть свидетелем всему этому. И как только я уже был близок к тому, чтобы сделать это, она открыла дверь и вышла из машины. Отступать было поздно. Я тоже вышел, мои пальцы болели теперь еще сильнее.

Он отошел довольно далеко от машины, его фигура медленно покачивалась, он спотыкался о камни и то и дело приседал, смотрел на них, иногда приподнимал, но всякий раз отбрасывал и шел дальше. Я наблюдал за ним, и внутри меня копошился страх, он сковывал мое тело и не позволял думать, я терял всякое ощущение реальности.

Она, как всегда собранная и сосредоточенная, молча смотрела вдаль. На ее лице не было ни тени сомнения, волнения или страха, она была готова к тому, чтобы сделать то, что обещала.

– Может, можно еще все переиграть? – сказал я очень тихо.

– Он все решил за нас, – немного погодя ответила она. – И, к тому же, я обещала.

– Обещала помочь ему уйти из жизни? – спросил я.

– Да, пусть так, но это его выбор, а я просто средство. Он хочет быть свободным, и он сам так решил. – сказала она и посмотрела на меня, морщась от солнца.

Я не ответил. Я все прекрасно понимал, и раньше мне казалось это вполне нормальным и естественным, но сейчас меня терзали сомнения. В жизни все обстояло совершенно иначе.

– Помнишь, как ты называл нас, когда мы только познакомились, все трое? – задумчиво произнесла она.

– Помню ли я? Конечно! – ответил я и улыбнулся.

– Отступники… – сказала она. – У тебя всегда это хорошо получалось – придумывать меткие названия, жаль, не все тебя понимали.

– Понимали те, кто хотел или пытался понять, а все остальные… Да какое мне до них дело? – сказал я и вновь улыбнулся.

– Нам, – поправила она. – Какое нам до них дело.

Я кивнул. Она улыбнулась мне в ответ. На мгновение мне показалось, что мы снова вернулись в нашу юность, в наш закрытый клуб, в котором все было незначительным и в тоже время чрезвычайно важным, важным для нас троих и больше ни для кого.

Мы оба оглянулись на шум приближающихся шагов. Он шел к нам, и большой камень был у него в руках. Лицо его было бледным. Я взглянул на камень и тут же подумал о том, почему он не выбрал другой, более традиционный способ. Скорее всего, именно поэтому и не выбрал, он всегда любил выделяться из толпы, и для него не было важно чем, лишь бы не походить на стаю прирученных зверей. И все же этот способ казался зверским, особенно теперь, когда все было готово.

Присев, он аккуратно положил камень на землю и сделал это так, словно это был вовсе не камень, а живое существо, настолько нежными и плавными были его движения, затем он замер, положив руку на гладкую поверхность камня. Просидев так немного, он поднялся и подошел ко мне. У меня не было сил видеть его глаза, но он без слов дал мне понять, что хочет, чтобы я смотрел. Глаза мертвеца – именно такими они были сейчас. Несколько секунд спустя, он, не произнеся ни слова, отвернулся и пошел к ней.

Отойдя к машине и навалившись от усталости на капот, я молча взирал на происходящее. Они оба молчали. Он взял ее за руку и подвел к камню, встал напротив и некоторое время смотрел на нее так же испытывающе, как до этого смотрел на меня. Она медленно начала кивать головой, словно прочла в его мертвых глазах немой вопрос и сейчас отвечала на него. Он опустился на колени и наклонил голову. Не без усилий она подняла тяжелый камень и, держа его двумя руками, начала раскачивать его из стороны в сторону.

– Раз. Два. Три… – считал я про себя.

На четвертый раз, размахнувшись особенно сильно, она резко ударила его в правый висок. Послышался глухой треск, и он покачнулся, а голова его опустилась еще ниже. Я увидел, как маленькие капли крови быстро сбегали с его подбородка и беззвучно падали в песок, мгновенно окрашивая его в темный, почти черный цвет. Через несколько мгновений так же бесшумно, как капала кровь, упал камень из ее рук, а в следующее мгновение упал и он, зарылся окровавленным лицом в песок и застыл.

Невыносимая усталость охватила меня в эту минуту, я не в состоянии был ни пошевелиться, ни двинуться с места. Она тоже не двигалась, опустив руки, она стояла над телом мертвого друга, ее лицо скрывали растрепанные волосы.

Я ждал что что-то произойдет, мне хотелось, чтобы эта тишина взорвалась оглушающим громом, наполнилась блеском молний, чтобы давно забытый бог все же обратил внимание на нас и с почерневшего неба обрушил бы свою кару на тех, кто выдумал свой собственный закон о жизни и смерти. Но ничего не происходило, бог молчал, и солнце медленно катилось к закату, разрозненные клочья облаков окрасились в кроваво-красный цвет, словно пропитавшись кровью нашего друга.

Я не знал, что нам теперь делать, как жить дальше, о чем говорить и как смотреть друг другу в глаза. Все было кончено, но не только для него, для нас троих. Дальнейшая жизнь казалась уже невозможной и неуместной. Мы были теперь еще более чуждыми этому миру, чем когда-либо прежде.

Ветер усиливался. Песок под ее ногами почернел от крови. Небо на западе затянули свинцовые тучи и в воздухе запахло дождем. Становилось холодно. К ночи должна будет разразиться гроза.

10 сентября 2009 года

Примечания

1

Ф. Ницше. (В первоисточнике фраза может быть сформулирована иначе, дословно я ее не помню.)

2

М. Горький.

3

Лоренц К., Л 78, Агрессия (так называемое «зло»): Пер. с нем. М.: Издательская группа «Прогресс», «Универе», 1994. – 272 с. – (Б-ка зарубежной психологии)

4

М.Горький, «На дне».

Content

Илья Долгихъ
Путеводитель по театру и его задворкам

Записки работника театра

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

20

Эпилог

Поражение

Зеленый галстук

Отступники

Примечания