Николай Богданов

Тайна Юли-Ярви

Мы приехали на аэродром, чтобы вылететь из Печенги в Москву рано утром. Впрочем, с таким же успехом мы могли вылететь поздно вечером. Стояла полярная ночь, и все эти понятия были относительными. Только часы указывали нам время, когда рано и когда поздно, когда нужно обедать и ложиться спать.

Полярная ночь — это не мрак, это — серебристо-серый волшебный полусвет. Все кажется таинственным и нереальным. Предметы не имеют тени. И если бы не огни новостроек заполярной пятилетки, засиявшие здесь на следующий день после войны, этот край мог бы показаться заснувшим навеки.

Билета на самолет мне не досталось. Воздушный корабль был уже укомплектован офицерами морского флота, улетающими в отпуск, инженерами, вызванными в министерства с докладами, и работниками рыбной промышленности.

Мне нужно было отыскать командира корабля, который мог принять одного пассажира сверх комплекта.

Серебристо-алюминиевая машина стояла на глади ледяного аэродрома, раскинув свои крылья, словно огромная полярная сова. На ее моторы были наброшены капоты Дверцы запечатаны. Безмолвие. Ни одной живой души. Мы уже собрались уезжать, когда заметили вспыхнувший костерок. Один человек зажег налитый в лунку бензин и стал греть руки, а другой выбирал из проруби какую-то снасть: нам показалось, что он, пробив лучку, ловит рыбу.

На наш вопрос об успехах неизвестный засмеялся и, откинув из-под шлема прядь волос, ответил:

— Нет, что вы, я проверяла состояние льда.

Девушка, которую мы приняли за рыболова, взялась проводить нас в гостиницу, где находится командир корабля и ночуют пассажиры.

— Эти озера очень капризны, — сказала она, складывая какие-то приборы. — Они еще во время войны доставляли нам много хлопот. То из них убывает вода и лед начинает садиться. То вода вдруг прибудет, выступит на поверхность и в одну ночь образуются наледи, в которые влипнут все наши самолеты, как мухи в мед…

Она так быстро скользнула на лыжах, что мы едва поспели за нею на машине.

Маленькая деревянная гостиница сверкала огнями. В ее салоне, по-видимому, проходил вечер самодеятельности. Доносились музыка и пение. Когда мы вошли, то захватили только концовку какой-то песни:

Так погибла злая Импи—

Дикий выродок из рода.

Вы скорей летите, птицы,

Прилетите, тьму развейте

Над страною Калевалы!..

Седобородый старец ударил по струнам и умолк. Мы услышали аплодисменты. 5’атем старика провели мимо нас псд руки, как слепого. Подмышкой он держал кантеле. От старика и от его песни на нас повеяло северной сказкой.

— Кто это такой?

— А это наш известный сказитель, — шопотом ответили нам и назвали фамилию.

Пришлось лишь пожалеть, что мы не послушали знаменитого сказителя рун.

Не застали мы и командира корабля. Он уехал з Печенгу по каким-то делам, но скоро обещал вернуться.

Видя наше огорчение, девушка, проверявшая лед, приняла в нас сердечное участие. Скоро мы сидели в ее комнате, увешанной мехами и коврями. и ели апельсины. снимая с них кожуру и золотыми звездами складывая ее на ободок кафельной печки.

— То, о чем поет старик, считается уже легендой: теперь мне и самой не верится, что я участница этого события. А произошло оно совсем недавно, когда здесь шла война, — сказала наша хозяйка.

На ее курточке виднелись разноцветные ленточки, свидетельствуя о том, что девушка награждена несколькими орденами и медалями.

— Если хотите, я вам расскажу историю, которая послужила сказителю для создания новой северной руны. Вот послушайте.

Во время войны я работала в этих местах, летала на передовые, возила туда консервированную кровь и понту. Однажды мне приказали отвезти авиационного командира, Владимира Петровича Шереметьева, посмотреть новый аэродром, яа котором должен был сесть полк бомбардировщиков, чтобы отсюда нанести удар по базе немецких самолетов в Киркинесе.

Аэродром для «подскока», где самолеты снабжались бомбами и горючим, был приготовлен на озере Юля-ярзи, куда я не раз летала, но я не легко нашла его среди сотен других, разбросанных здесь между холмов и скал.

Озера эти очень похожи одно на другое и по виду и по названиям. Тут все «ярви». И Юля, и Бюля, и Лава — ярви. Новый человек может и с картой запутаться. Я угадывала их по контурам, по неповторимому рисунку берегов.

Мы быстро нашли аэродром. Шереметьев убедился, что укатано озеро плотно, лед надежный, все сделано отлично, и тут же по радио сообщил, что полк может спокойно садиться. Ему самому хотелось привести сюда свой боевой самолет, оставленный на нашем базовом аэродроме, и мы быстро снялись и полетели обратно.

Но природа здесь коварна. Соседство Великого Ледовитого океана приносит много неожиданностей. Вылетишь в ясную погоду, а через час попадешь в туман. С утра тихо, а в полдень вдруг закружит метель, да какая — целый снежный ураган. Тут уж садись немедленно, как делают все птицы на Севере.

На такой случай в самолете у меня были лыжи, автомат, пара гранат и сухой спирт для разведения костра.

Вот такой внезапный ураган и застал нас на обратном пути.

Я немедленно повернула на озеро Юля-ярви, но аэродром был уже закрыт. Земля и небо скрылись в белесом мраке, и я посадила машину на ледяную гладь озера вслепую, по чутью.

Когда лыжи покатились по ровной поверхности, я невольно откинулась на спинку сиденья с блаженным сознанием, что мы спасены.

Но приключение только начиналось. Не зная, в какую сторону подрулить самолет, я подождала минут десять, не выключая мотора. Ь’атем дала несколько ракет, выстрелила из пистолета. Никто не подошел к самолету.

Ураганные порывы ветра прекратились, и снег теперь сыпался крупный, сухой, как нарезанный из бумаги. Его подвижной занавес скрывал от нас весь мир и нас скрывал от мира. Включив мотор, мы долго слушали тяжелый шелест снежинок. Что же делать?.

Посоветовались и решили искать жилье аэродром ной команды.

Я достала две пары лыж, прикрыла самолет чехлом, слила воду и масло, и мы отправились.

Заблудиться было трудно. Стоило идти по кромке озера, и где-нибудь нам попадутся катки, тракторы и склады аэродрома.

Однако на деле это оказалось не так просто. Нам стало жарко в меховых комбинезонах. Казалось, мы прошли уже десятки километров, а никаких людских следов не было. Особенно тяжело было Шереметьеву. Он хуже меня ходил на лыжах и не раз сваливался в снег. Вначале это было смешно, потом очень грустно.

Мы уже начали терять надежду, как вдруг навстречу потянуло дымком. Какой это чудесный запах для каждого полярника!

Все, кто живал за Полярным кругом, кто зимовал в сумраке вечной ночи, тот знает, как может обрадовать этот щекочущий ноздри запах. Значит, где-то горит огонь и у огня люди. Там тепло и пища. Человек Севера, почуяв дымок, уже считает себя спасенным.

И я безошибочно пошла по дымку к людскому жилью.

Нам пришлось войти в какой-то залив или протоку между невысоких скал. Труден был этот путь на ошупь, в белесом мраке снегопада. Мы совсем уже выбились из сил, когда наткнулись на боевенчатый дом. И вот, тяжело дыша, распаренные в своих комбинезонах, мы с удовольствием скинули лыжи с унтов и постучались в дверь. Нам долго не открывали, хотя из трубы продолжал идти дым.

Наконец дверь открылась, и на пороге появилась женщина. У нее' были золотистые косы, а лицо смуглое, маленькое, овальное, невыразительное.

Но странные у нее были глаза. Какого-то янтарного цвета, и зрачки то расширялись, то суживались, как у кошки. Казалось, в темноте они должны светиться. Незнакомка жестом пригласила нас в дом, и мы вошли. Мне показалось, что в ту же секунду какая-то тень мелькнула прочь от крыльца. Возможно, это была собака. Но я тут же забыла об этом, увидев жарко пылающую печь и старика-карела, чинившего старые сети. С удовольствием сбросив тяжелый комбинезон, я потянулась к огню.

— Здравствуйте! — сказал Шереметьев.

Старик уронил сеть и встал.

— Русские? — спросил он и прислушался к звуку своего голоса. — Русские в нашем доме?

— А кого вы ждали? — спросила я.

Вместо ответа старик протянул руки, как лунатик, и вдруг ощупал меня пальцами. И тут я поняла, что он слепой.

— А где же наши? — спросил Шереметьев.

— Вы пришли с озера Бюля-ярви, а ваши поселились на озере Юля-ярви, — ответила девушка по-русски.

Шереметьев достал карту, и мы убедились, что немного промахнулись и сели на соседнее озеро, километрах в тридцати от аэродрома.

— Русские, — заговорил снова старик, — давно вас не было. Четверть века я не певал вам своих руп. Последним был у нас профессор, большой, лысый, с черной бородой. Он записывал мои руны на нотной бумаге… Угощал меня водкой, желтой, как чай, и подарил мне самовар. Импи, где наш самовар?

— Вас зовут Импи? — сразу уловил Шереметьев. — Красивое имя…

— По-христиански она звалась Мария. Это они сделали ее Импи.

— Кто это они?

— Те же, кто лишил меня глаз, кто лишил меля сына, опоры старости…

Странные признания старика заставили Владимира Петровича отложить в сторону карту.

— А что с твоим сыном, дед?

— Его смерть и сейчас перед моими глазами, как последняя картина, которую я видел в этом мире. Он стоял без шапки, смотря прямо на’ дула их ружей. Он был самый смелый охотник и никого не боялся. После залпа он еще удержался на ногах. А потом рухнул лицом в снег. Они схватили его за золосы; и тут я крикнул: «Не смейте беспокоить мертвого!..» Убийцы рассмеялись мне в лицо…

— Кто они были?

— Это были белые финны, они гнались за красными финнами, которые уходили от них в Россию. Кровь стекала у красных с повязок, они едва держались на лыжах и просили помощи. Никогда не отказывал в помощи, в несчастии наш род, и Никола проводил красных в Россию тайной тропой. Преслело* ватели упустили добычу и ярость свою обрушили на нас…

— Отец мой был плохой человек! Довольно об этом, — сказала девушка. — Мать моя была настоящая финка!

При этих словах Шереметьев вспыхнул.

— Плохим человеком могли считать вашего отца только финские мясники и лавочники… лахтари!

— Да, да, — отозвался старик, — в лавках нам не продавали ни спичек, ни соли… Потом закрыли нашу мельницу…

Я поняла, что это старая история времен восемнадцатого года, когда Финская советская республика была задушена белогвардейцами при помощи немецких оккупационных войск и оголтелая реакция начала зверски преследовать все левые элементы.

— Нельзя отягощать гостей своими заботами. Поставь-ка самовар, Импи, и дай мне кантеле, русские любят песни, — сказал старик.

— Я не умею ставить самовара, — сухо отозвалась Импи.

Мечтая о горячем чае, я сама отыскала самовар и занялась нехитрой стряпней, предварительно завесив окошко, чтобы не послужить мишенью для какого-нибудь бродячего диверсанта.

Ничего не оставалось делать, как переждать метель в этом одиноком доме.

Жилье старого карела бы. до построено в давние времена и во всем носило следы русской поморской культуры. В черной горнице широко расположилась русская печка — большая, с высоким челом и жаркими печурками. А в чистой горнице величаво возвышалась изящная голландская печь, облицованная изразцами с картинками. Она приплыла откуда-то из Гаарлема или Амстердама еще в те времена, когда там плотничал Петр Первый; ее привезли поморы, сдав улов трески или королевского палтуса и накупив заморских диковин.

Тут же на столике, накрытом вязаной скатертью, на* поминающей рыбацкие сети, стоял, поблескивая червонной медью, тульский самовар, теперь изрядно потускневший, и грудкой были сложены сундуки старинной петрозаводской работы, окованные цветной жестью.

— Карелы испокон веков дружили с Русью, — продолжал старик. — Когда нарушалась эта дружба, мрак наступал вокруг нас. Я обрадовался, когда внучку взял на воспитание пастор. Но плохо воспитали ее: взяли у меня ребенка, а вернули женщину, не почитающую родителей.

— Подлая работа финских нацистов. Неужели вы, Импи, не понимаете? Вы же взрослая? — сказал Шереметьев.

Я увидела, что он принял близко к сердцу эту старую драму.

Когда я поставила на стол вскипевший самовар, он достал из полевой сумки консервы, шоколад и печенье.

— Импи, где вы прячетесь, словно одичавшая кошка? Идите же к людям, — позвал он……

Шереметьев вырос на Волге и, как всякий русский человек с открытой душой, был доброжелателен. В Импи он увидел жертву и от всего сердца хотел ей помочь.

Он почти насильно усадил ее за стол и стал расспрашивать подробности. Что же с ней случилось?

Действительно, белофинны, захватившие этот край, стремились искоренить здесь все русское, все симпатии к русским. У старого карела отняли его рыболовные угодья, объявили бойкот его мельница. А девочку, поскольку мать ее была финкой, отдали на воспитание пастору.

Ей внушили, что она должна искупить «грех» своего отца трудом и послушанием. Род ее стал считаться здесь позорным, и ни один парень не решался посвататься к Импи.

— Вот проклятые изуверы, лахтари! — возмущался Шереметьев. — Ну, теперь все это кончилось. Эта земля была и снова будет русской. Эти старинные новгородские владения в давние времена закрепил за собой Печенгский монастырь. Все хорошее здесь создано поморами. Держитесь за нас, Импи, — и сноза сживет ваш род. И жених найдется.

Говоря это, Шереметьев смотрел на девушку уже иными глазами. Теперь перед ним была не просто карелка с желтыми волосами и смуглым лицом, а действующее лицо темной драмы. И все это не на сцене и не в романе — в настоящей жизни. Я поняла, что он готов вмешаться в ее судьбу.

Надо вам сказать, что я знала Шереметьева с детства. Мы вместе учились в школе, а затем и в аэроклубе, где и начали летать.

Признаться, с детства я была к нему неравнодушна. Но сверстники так много нас дразнили женихом и невестой, что оттолкнули друг от друга. Мы стали стыдиться нашей дружбы, и она вылилась в какую-то постоянную пикировку. Наши шутливые ссоры перешли в привычку. Хотя прошло много лет и никто из нас еще не нашел себе друга жизни, все же мы при встре^ чах отталкивались, словно две частицы, заряженные отрицательным электричеством.

Я воспиталась самостоятельной, не требующей ничьей помощи и поддержки. Была слишком горда, чтобы самой попытаться вызвать к себе какие-то чувстваг подобные жалости. А у нас на Волге даже любовные частушки называются «страданья», — часто девушки вместо «люблю» говорят «жалею».

И теперь вдруг я увидела, что, вызвав к себе чувство жалости у нашего волжского богатыря, эта желтоволосая девица очень много приобрела.

Володя Шереметьев оживился, достал флягу с коньяком и апельсины. Их полк перелетел сюда из Закавказья, где он формировался, и карманы летчиков были набиты цитрусовыми плодами.

— Вот, Импи, когда будете нашей, советской, я часто буду угощать вас «золотыми яблоками». После войны я буду водить сюда самолеты на трассе — от моря полуденного до моря полуночпсго. Тогда жизнь здесь пойдет иная. Все старые бредни исчезнут.

И он предложил выпить коньяку за новую жизнь.

Импи выпила безучастно.

Я посмотрела на нее и подумала: играет она или все это получается у нее естественно?

Выпив чарку коньяка, старик почмокал губами и вспомнил, что подобным напитком угощал его тот самый профессор, который подарил ему самовар. Очевидно, это и был тот собиратель фольклора, о котором говорил старик.

После второй чарки коньяка старик 'взял в руки кантеле и решил повеселить нас шуточной руной.

— Я спою вам песню про наших водяных, как они зимой играют в карты.

И старик запел хриповатым голосом какую-то странную мелодию. Чем дольше он пел. тем внимательней я прислушивалась. Это была необыкновенная песня. Я ее записала целиком:.

Жили два соседа, жили два хозяина:

Водяной Бюля, водяной Юля.

Каждый имел озеро, хорошее озеро,

Полное окуней, и налимов, и линей,

А ершишек-плутишек без счета имел.

Скучно длинною зимою под покровом ледяным —

Скучает Бюля, скучает Юля.

И надумали соседи в карты поиграть!

Вот засели водяные: от зари и до зари

Играют на линей, на глазастых окуней,

На лососей серебристых, на икрянистых щучих,

А ершишки-плутишки в размен идут!

И продулся Юля водяному Бюле.

И щук проиграл, и лососей проиграл,

И не только линей — всех глазастых окуней,

А ершишек-плутишек до мелочи спустилI

Вот восходит солнце, зиме поворот,

Счастливец Бюля выигрыш берет.

У бедного Юли уплыли все щуки,

Лососи, налимы, окуни нарядные…

Л ершишки-плутишки никак не плывутI

Рассердился Бюля: «Ты обманщик, Юля,

Ершей своих прячешь, отдавать не хочешь.

Я не зря в карты играл: я их с водой выпью!»

Приложился Бюля к озеру Юли,

Да и всех его ершей вместе с водой выпил.

Так Бюля напился, что и сам упился,

Распух, да и лопнул, водой подавился!

А бедного Юлю без воды оставил.

Сидит голый водяной на мокром каменке.

Под ледяным куполом холодно Юле,

По синей по коже мурашки идут!

Заплакал тут Юля, к чорту обратился:

«Лучше б я подох, лучше б утопился»

Чорт про то услыхал, толкнул зайца,

Заяц в озеро скакнул, топнул о купол.

Лед обвалился, водяной убился…

С тех пор водяных нет в озерах этих…

Водяные, водяные, не играйте в карты,

В карты не играйте, лучше водку пейте,

Лучше водку пейте, сказку разумейте!

И старик снова потянулся к фляжке с коньяком, хотя и был слепой.

— Повторите-ка мне эту песню, — попросила я.

— Глупая сказка! Все глупое у карелов, — сказала Импи.

— И ничего она не глупая, — обратился к нам старик. — Это было у нас. Мой дед рассказывал. Он сам гнался за этим зайцем и потом сочинил песню.

— Нехорошо возражать старшим, — шутливо предостерег Импи Шереметьев, и я увидела, что он взял ее смуглую руку в свои ладони.

«Стараясь расположить к нам эту девушку, он, кажется, увлекся больше, чем она. Опасное занятие: желая людям добра, мы невольно начинаем их любить. И часто без достаточных причин», подумала я.

Мы обменялись с Импи быстрыми и мало дружелюбными взглядами, словно две соперницы.

Песня старика навела меня на такие тревожные мысли, что, помимо 'Всего прочего, мне показалось, будто мы попали прямо в гнездо разбойников, в котором эта желтоволосая девушка за хозяйку. Немцы могли избрать ее для такой роли именно за революционную биографию ее семьи, чтобы лучше отвести нам глаза. А в песне мне почудилась такая загадка, что сердце мое забилось от страха.

Импи встала и, зевнув, сказала:

— Пора готовить вам постели. Надо согреть перины. Они хранятся у нас на чеплаке. Пойдемте помогите их принести, — сказала она Шереметьеву.

И пошла вперед, потягиваясь, как залежавшаяся кошка. У дверей вдруг обернулась, чтобы поглядеть: пошел ли он? Взгляд девушки заставил меня вздрогнуть. В ее зевке, в ее движениях, показалось мне, было много притворства. Трудно было определить, сколько ей лет. — иногда она мне казалась очень молоденькой, иногда жесткой и сухой старой девой.

Когда они поднялись на чердак, я стала раздумывать о зерне истины в фантастической песне про водяных.

Вдруг что-то загрохотало вниз по лестнице.

Я мгновенно очутилась в сенях и увидела Шереметьева под грудой перин.

— Что случилось? — бросилась к нему я.

— Ничего, — зло ответил весьма смущенный Володя.

Импи лукаво сказала:

— Это не летчик упал, это его комбинезон по лест-ниие стучал…

Мне было не до шуток. Догадка, мелькнувшая у меня в связи с услышанной песней, теперь превратилась в уверенность, что мы над пропастью.

Я открыла дверь, и сени наполнились каким-то перемежающимся сиянием.

— Володя, — обратилась я, — метель прошла, на небе сполохи!

И, затолкав злополучные перины в избу, я увлекла моего друга на улицу смотреть северное сияние.

Наконец мы остались одни. Природа удачно переменила декорации. Вместо подвижного занавеса — снегопада — теперь перед нашими глазами небо переливалось и играло всеми цветами радуги. Северная природа словно показывала свои тайные волшебные богатства. Несколько секунд в вышине висела кружевная, огненная кайма, такая гигантская и неправдоподобная, что природа поторопилась убрать ее, но той же щедрой рукой вместо нее развесила по краям неба несколько зеленых полотнищ. Затем их сменили оранжевые, синие, лиловые полосы, и вдруг они превратились (в тонкие огненные нити. Глаз не успевал следить за этой игрой. Словно давая ему отдохнуть, в безбрежном воздушном океане стали перекатываться спокойные, сияющие волны света.

И они исчезли. Возникли огненные столбы и распались на причудливые ярусы, сложенные из всех оттенков красного цвета.

И внезапно вселенная, показав свои богатства, вдруг опустила на землю перламутровые, серебристые шторы. Эти шторы вселенной колыхались над землей, пропуская сквозь себя то фиолетовые, то голубые, то розовые лучи.

Если бы это продолжалось долго, человеческий глаз мог не выдержать. Но вдруг вспыхнул фосфоресцирующий свет, и все исчезло. Повеяло пустотой и холодом стратосферы.

На миг и я забыла все земное и, схватив Шереметьева за руку, прошептала:

— Как это волшебно. Ни с чем несравнимо!

— А мне это напоминает большой воздушный налег на Ленинград. Только здесь это беззвучно и в каком-то гигантском масштабе, — ответил Шереметьев.

Я не стала спорить и приступила к главному:

— Нам нужно немедленно действовать. Мне кажется, что нашему полку угрожает гибель на озере Юля-ярви — судя по песне старика. В основу ее положен действительный случай.

— Значит, мы сядем на озеро, где водяные играют в карты?..

— Да, представь себе, что все ваши самолеты спокойно стоят на озере, а в это время соседний водяной выпьет из него воду? Тогда лед повиснет боз поддержки, как гигантский купол. Он рухнет и похоронит ваш полк в одну минуту.

— Что ты говоришь? Как это возможно? Куда же денется вода? — встревожился Шереметьев.

— Делай вид, что мы разговариваем о красотах северного сияния, за нами следят, — предупредила я, увидев, что в окне отогнулся край занавеси.

— Это фантастично, — усомнился мой друг.

— Но я рассказала ему, что Лава-ярви, Юля-ярви. Бюля-ярви и другие составляют цепь озер. Они соединены ручьями и расположены каскадом — одно озеро выше другого — и переливают из своих каменных чаш излишки воды друг другу. Стоит нарушить этот режим, прекратить отток или приток волы, и начнутся эти «чудеса», которые поражали фантазию карельских охотников.

В одном озере излишки воды пойдут поверх льда, образуя наледи, а в другом ушедшая из-подо льда вода образует зловещую пустоту.

И тут действительно стоит скакнуть зайцу, как весь лед рухнет с потрясающим эффектом.

— Да, но почему должны произойти все эти изменения? — все еще не желая верить опасности, спросил Володя.

— Это было однажды по воле случая, а теперь может произойти по чьей-то злой воле.

Мы оба задумались. Было решено, что Володя, поскольку он хуже меня ходит на лыжах, останется караулить Импи и старика, а я побегу на аэродром. Наши инженеры должны проверить еще раз надежность Юля-ярви, а разведчики — проверить странных хозяев одинокого дома. До Юля-ярви отсюда было гораздо ближе, чем до Бюля-ярви, где я посадила самолет.

— Неужели ты думаешь, что она диверсантка? — спросил Шереметьев. — Настоящая диверсантка должна бы льстить, чтобы усыпить бдительность, а она какая-то угловатая, непосредственная…

— Не знаю, может быть, это такой прием. Во всяком случае, мы не должны рисковать. Если мы ошибемся в лучшую сторону — нам будет пища для шуток, и только. Но если мы ошибемся в худшую — последствия будут страшными.

Войдя в дом, я начала собираться в путь, делая вид, что иду к своему самолету сообщить по радио о нашей вынужденной посадке. Импи была равнодушна или казалась такой.

Мне хотелось еще раз предупредить Володю, чтобы он был с ней настороже, но, признаться, я постеснялась: он мог подумать, что я ревную… Если бы я была мужчиной, я бы ему сказала покрепче.

Короткий, но обильный буран много прибавил сугробов. В долине ручья снег был такой глубокий и пышный, что лыжи тонули в нем и шаг приходилось делать мелкий. Это был не бег, а тяжелая работа по прокладке первой лыжни. Зная, что у ручья и в падях снег глубже, я выбрала путь гористей. Сюда мы пришли е юга, с озера Бюля-ярви, — я держала путь на север, на Юля-ярви. Мороз крепчал. В ночной тиши гулко трескались скалы и хрустел лед в озерах. Вначале комбинезон показался мне легким, а затем превратился в непомерную тяжесть. Даже автомат казался лишним, а пара гранат — совершенно свинцовыми.

Но тревога за судьбу бомбардировщиков, которые должны были появиться с наступлением хорошей погоды, гнала меня вперед.

Взяв направление по компасу, я стала забирать напрямик и скоро вышла на увал, с которого оглядела местность.

Снова заиграли сполохи северного сияния и местность. озарилась причудливым светом. По одну сторону увала темнел незамерзающий ручей, бегущий, невидимому, в. Юля-ярви, а по эту сторону — ручей, бегущий из Юля-ярви. Значит, я вышла на гребень водораздела, и если буду идти по нему, то скоро приду на озеро и найду жилье аэродромной команды.

Я присела на валун в тени корявой карликовой сосны и стала смотреть в ту сторону, откуда пришла, где оставила Володю. Мне как-то было тревожно за него, словно томило предчувствие.

И вдруг среди снегов я различила движущийся предмет. Вначале я испугалась, что это волк, а потом испугалась еще больше, увидев, что это человек и он идет по моему следу. Ему не надо прокладывать лыжни, и, как бы я ни старалась, он все равно нагонит меня. Кто он, что ему надо? Сердце тревожно забилось. Мне помогло знание таежных и северных правил. Нельзя подставлять незнакомым спину, лучше на них взглянуть со спины…

Я быстро прошла вперед, круто повернула, сделала полукруг и приблизилась к своему следу со стороны.

Выбрав каменную россыпь, я легла и затаилась среди валунов. Преследователь, идя по лыжне, неизбежно пройдет мимо и подставит свой бок и спину моим глазам и моему оружию на выбор.

Так преследователь сам превращается в дичь. Это старый охотничий прием.

Неизвестный шел так быстро, что не успела я затаиться, как он уже выскочил на бугор и, пригнувшись, стал озираться. Он был в белом, но измятом и грязном халате. Я увидела его темное лицо. Не, заметив меня, человек, очевидно, решил, что я ушла далеко вперед. Вот он остановился среди валунов, седых от инея, и стал посматривать вниз, на ручей. Затем он взял толстую палку, а может быть, это был лом, и начал копаться среди камней, пытаясь стронуть их с места. Небольшой валун, шурша, покатился вниз. Неизвестный прислушался. Раздался негромкий плеск. Выждал минуту и снова внимательно оглядевшись, он принялся за ту же работу. И новый камень скатился с горы в ручей.

Всего ожидал? я от своего неизвестного преследователя, только не катания камней с гор! Что за мальчишеская забава?

Кто он и для чего этим занимается?..

Конечно, не для собственного удовольствия он ка* тает камни в ручей и не случайно, если взял с собой ломик. Что будет, если он завалит ручей этими камнями, сизыми от мороза? Как только они попадут в воду, на них образуется наледь, они все слипнутся, смерзнутся между собой и создадут перемычку. Так вот что делает этот незнакомец: он прекращает доступ воды в озеро Юляиярви… Так, значит, и он разгадал его тайну?..

Неужели это совпадение?.. Я догадалась о такой возможности по шуточной песне старика, а в это время диверсанты уже осуществляют эту сказку наяву, очевидно, проведав, что завтра, в хорошую погоду, на лед озера прилетят наши самолеты. А может быть, он побывал в доме, где я оставила Володю? Мой друг погиб, а Импи направила его на эту работу? И пока он здесь прекращает доступ воды под лед озера Юля-ярви, где-то другие диверсанты, наверное, открывают путь водам из-подо льда? Старик говорил о мельнице. Вероятно, плотина ее поддерживает уровень воды в озере. Значит, кто-то должен быть и там. Чго же делать? В эти страшные минуты я совершенно не думала о себе. Мозг работал быстро и ярко, как в минуты смертельной опасности.

Внезапно возникла такая мысль: «Если можно камнями закрыть приток воды в озеро Юля-ярви, то также можно закрыть и отток воды». И я. вдруг ясно представила рождение всей сказочной песни старого карела. Здесь всегда чередуются морозы и оттепели. Вода, попадая в трещины скал, когда замерзает, рвет их, как динамит. В мороз можно слышать, как лопаются и трещат глыбы гранита. Они падают, сваливаются в ручьи и создают эти. перемычки, нарушающие режим озер… Где-то у выхода ручья из Юля-ярви должны быть такие скалы…

Я уже знала, что мне делать!

Я тихонько приподнялась, оттолкнулась и помчалась вниз с горы в долину ручья, бегущего из Юля-ярви.

А неизвестный диверсант продолжал работу по скатыванию камней до тех пор, пока убедился, что накатал их вполне достаточно.

Сделав это, мой враг двинулся в погоню за мной. Опытный лыжник, он отлично знал, как трудно прокладывать путь в глубоком снегу, и был уверен, что, идя по моей лыжне, быстро нагонит меня. И спас меня только охотничий маневр.

Когда мой след привел его к каменной россыпи и он обнаружил, что я здесь лежала, повидимому, наблюдая его работу, и затем быстро умчалась с торы, — преследователь потерял свою уверенность.

Этим маневром я задала ему большую задачу! Поняв, что обнаружен, он уже не мог преследовать меня так просто. Можно нарваться и на гранату, оставленную мной на лыжне, можно получить и хорошую порцию пуль, нарвавшись на мою засаду. Враг мой остановился, сошел с моей лыжни и пошел параллельно, попадая в глубокий снег. Теперь преследователь шел со всеми предосторожностями, и там, где я скатилась с горы во весь дух, он принужден был все время притормаживать лыжи.

Когда он спустился вниз, то увидел, что след мой привел к старой мельнице, засыпанной снегом, с мельничным колесом, причудливо заросшим сталактитами льда. Он мог думать, что я прошла мимо, не заметив ее, потом повернула немного влево и стала подниматься снова в гору, вверх по течению ручья. Он не знал, что я залегла там и наблюдаю за ним.

Наш поединок происходил в великом безмолвии полярной ночи, прежде всего — как поединок мысли. Побеждал тот, кто отгадывал намерения врага.

Итак, о чем думал мой враг? Что решил он, когда свернул к мельнице? Мозг мой горел от напряжения. Нужно было найти одну верную отгадку ко всем загадкам. Неверная — уже смерть, гибель всего.

Если ему дано задание завалить ручей, впадающий в Юля-ярви, камнями и, допустим, поднять вешняки мельничной плотины, поддерживающей уровень воды в ручье, вытекающем из озера, то зачем ему гнаться за лыжницей, рискуя подорваться на гранате или получить порцию пуль из автомата? Зачем этот излишний риск? Всякий диверсант дорожит своей шкурой.

Не проще ли ему дождаться прилета самолетов и, завидев их, открыть шлюзы? Вода уйдет так быстро, что катастрофа неминуема. Даже если на аэродроме увидят опасность, будет уже поздно, самолетам надо будет садиться. У них будет на исходе горючее. На остальных озерах посадка невозможна, снег, не укатан, там можно сажать самолет только на фюзеляж. Это все равно выведет их из строя…

Сделав это, он уже будет вознагражден и останется жив! Расчетливее сделать так.

Очевидно, именно так и думал мой враг. Он подошел к мельнице, сел и закурил.

Того, что придумала я, он не учел.

Постепенно угасло, свернуло свои причудливые узорные занавесы, пляшущие голубые столбы и игристые радуги северное сияние. Наступили серые сумерки, а он все сидел и покуривал, дожидаясь прилета наших самолетов.

Ничего другого не мог он дождаться на этой старой мельнице. Я уверилась, что по его действиям разгадала его намерения, и смело стала принимать свои меры.

Пройдя вверх по ручью, я в конце концов вышла к тому месту, где он вытекал из озера Юля-ярви. И чуть не вскрикнула от радости, увидев седые скалы, потрескавшиеся от мороза, угрюмо нависшие над ручьем.

Я попробовала, пошатала отдельные глыбы и убедилась, что на морозе гранит может быть хрупким, как стекло. Вода, проникающая в его щели, режет его, как алмаз.

Эта истина, о которой я знала раньше из школьных учебников, обрадовала меня в натуре, как школьницу. Я принялась сдвигать наиболее податливые камни вниз, осторожно проколов причудливую корку звонкого льда над ручьем… Признаться, я пережила восторг человека, разгадавшего одну из тайн природы. Я так увлеклась этим замечательным, волшебным и в то же время простым решением задачи, что больше уже ни о чем не думала.

До аэродромной команды, на другой конец озера, было еще километров шесть-восемь. А время не ж/тало. Самолеты могли появиться каждую минуту, и шлюзы на мельнице могли открыться хоть сейчас.

Поставив на своей лыжне гранаты, настроенные в качестве мин, я принялась за дело. Острые камни разорвали мои рукавицы. Гранит был так охлажден морозом, что обжигал руки, но я не чувствовала боли. Я не замечала усталости до тех пор, пока ручеек вдруг не прекратил своего певучего говорка — словно в рот воды набрал.

Заглянув в него, я увидела, как на серых камнях возникает белый лед, вырастая со сказочной быстротой. Он рос со дна, создавая перемычку. Такой донный лед — бедствие всех северных гидростанций — знаком северянам.

Сколько я проработала, я даже не заметила. Но когда исполнила свой труд, не столь тяжкий, сколь титанический по результатам, я услышала вдали гул приближающихся самолетов. Я вскочила на ноги и увидела, как над аэродромом начали взлетать ракеты, приглашая стаю самолетов на посадку.

Сердце летчика всегда забьется при этом зрелище.

Но вдруг я услышала позади себя, там, у мельницы, выстрел.

Если бы это был взрыв, обвал, я бы не испугалась. Но негромкий и сухой звук выстрела, раздавшийся у мельницы, потряс меня, как удар грома. Что там произошло? Что это за выстрел? И почему только одий?

Я встала на лыжи, схватила гранаты и бросилась вниз по ручью. Безумная тревога за судьбу Шереметьева овладела мной как-то безотчетно. И я не ошиблась. Это стреляли там, у мельницы. Но как и почему?

Потом уже я выяснила, какая история произошла с Володей в мое отсутствие в уединенном домике.

После моего ухода Импи вела себя, как шелкэзая. Она была тиха, внимательна. Рассказывала Володе что-то из своего детства. Его поразило, что она никогда не видела, как растут яблоки, никогда не ела арбуза.

Он приглашал ее в гости к нам на Волгу после войны, и она шутливо соглашалась.

А потом грустно сказала, что едва ли она с дедом уцелеет: война еще не кончилась, и маленькие люди— игрушки в руках переменчивой военной судьбы.

— Ведь второй раз здесь война, — посетовала она. — За что страдает наш маленький народ?

— До тех пор, пока Финляндия будет игрушкой в чужих руках, не будет хорошего, — сказал Володя. — А ведь финны стойкий и храбрый народ и могли бы явиться на Севере настоящим стражем мира и безопасности.

— Но как, каким образом? — заинтересовалась Импи.

— Дружба с Россией, Импи, даст счастье и финнам и карелам.

Володе показалось, что его речи произвели впечатление на Импи. Она задумалась.

— Разговаривая, она расплетала свои желтые косы и готовилась ко сну.

Она открыла сундук с музыкальным замком старинной петрозаводской работы и достала простыни голландского полотна и одеяло своеобразной мозаики из разноцветных кусочков ситца.

На Володю повеяло старой романтикой Севера.

— У вас даже не было жениха? — спросил он. — Так вас бойкотировали из-за отца?

— Да, — сказала она, вздохнув, и внимательно взглянула на него.

Володя смутился, вспомнив, почему он упал с лестницы. Тогда, нагрузив его охапкой перин, Импи неожиданно приблизила свои губы к его губам; он отстранился и потерял равновесие.

— Вы очень скромны, вы даже не поцеловали свою девушку, когда смотрели на северное сияние! — сказала она.

Володя смутился.

— Постойте, сейчас я уложу деда, вернусь, и мы договорим, — прошептала ока и выскользнула в дверь.

Импи вышла в сени, не накинув на себя теплой одежды, в одних красных шерстяных носках, в которых разгуливала по крашеному полу чистой горницы. Володя не подумал, что она могла предпринять что-то плохое, и из вежливости не пошел за ней.

— Русский, друг мой, — позвал его с печки старик.

Володя подошел.

— Вы догадались о правде моей песни?

Шереметьев вздрогнул.

— Я недаром пел ее… Я хотел предупредить вас, но не мог этого иначе при Импи. Я пленник в ее руках и в руках ее Пекко!

— Какого Пекко? — воскликнул Володя.

— Вора и сына вора. Я запретил ей видеться с ним! Довольно ему ходить сюда и носить в стирку свои грязные халаты. От него пахнет кровью, хотя он не охотник. Зачем он скитается здесь, когда его родители бежали с немцами? Я сказал, чтобы его больше не было. Но Пекко пригрозил убить меня. Он хочет завладеть Импи и ее наследством, а она, глупая, рада, что он хочет на ней жениться… И это еще полбеды, если бы они разговаривали о любви и целовались. Нет, русский, они замышляют что-то против ваших самолетов. Этот Пекко служит немцам и заставляет помогать ему мою Импи. Спаси ее и меня от этого зверя, гость наш!

Не успел он это сказать, как дверь растворилась и вбежала Импи, очень взволнованная.

— Где, вы были? Кто был здесь? — схватил ее за руку Володя.

— Вы наш добрый гость и должны спасти нас, — горячо заговорила Импи, обращаясь к Володе. — Ваша подруга почему-то ненавидит меня, и я боюсь ее, а вы добры. Так знайте, когда я выходила на минутку, пользуясь вашей вежливостью, я действительно видела Пекко. Это мой жених. Он был единственным, кто однажды посватался за меня. Его отец совершил кражу на почте и его род так же позорен, как наш…

— Не сравнивай воров с нами, не смей! — крикнул старик.

— Так вот, — продолжала Импи, — я любила его за то, что он хотел жениться на мне. Он говорил, что этим краем завладеют немцы. Пекко решил работать на них. Ему была обещана наша земля, и озеро, и мельница, И он требовал, чтобы я помогала ему. Что он здесь делал — не знаю. Я только коптила для него рыбу и пекла хлеб, — да во время метели, которая заносит следы, он приходил сюда сменить загрязнившийся белый халат на чистый, который неразличим в снегах. — О чем вы говорили с ним?

— Я отвела ему глаза, чтобы спасти вас, мой гость! Пекко хотел меня вызвать и швырнуть сюда гранату… Вы были бы мертвым теперь. Он отчаянный, Пекко. Но я перехитрила его. Когда вы так прекрасно рассказывали о великой и чудесной вашей стране, я спросила у вас нечаянно, останетесь ли вы здесь, на Юля-ярви. И вы ответили, что да, возможно… Тогда я сказала: понимаю, сюда, на Юля-ярви, должна сесть ваша авиачасть? Но вы сказали мне, что я ошиблась. А для чего же тогда ваши делают аэродром на озере? Я решила, что это ложный аэродром. Таких много делали и финны и немцы. И вот я сумела надуть Пекко. Я ему сказала, что сюда должны прилететь ваши самолеты, и напомнила старую сказку про водяных, играющих в карты. Им сразу овладела фантазия, что он может погубить ваши самолеты и заслужить от немцев большие награды, если спустит из озера воду и обрушит лед… Он не стал поднимать здесь стрельбу и шум из-за одного летчика и бросился к мельнице у Юля-ярви. Теперь он там старается, простак!

Все это она рассказала с удивительной наивностью.

А Шереметьев то бледнел, то краснел.

Вначале рука его потянулась к пистолету.

— Убей меня, наш гость, смерть будет мне легче, чем мысль, что ты мне не веришь, — сказала Импи несколько театрально.

Володя опомнился.

— Одевайтесь! — приказал он. — Я вас отведу к нашим разведчикам, и там вы расскажете все подробнее! Живо. Одевайтесь и вы, дед!

Шереметьев решил немедленно идти по моим следам. Он не мог оставаться в бездействии, узнав, куда пошел Пекко.

Когда хозяева Юля-ярви собрались, он приказал Импи идти впереди, а старику сзади. Тут Шереметьев стал жесток и связал им руки. Но Импи часто падала, а Володе хотелось идти скорей, и он подумал, что же это он, сильный, вооруженный мужчина, боится женщины и старика? Он разрезал бечевки и позволил им идти свободно, лишь бы шли быстрее. Ведь в руках его был надежный автомат.

Но стоит протянуть черту мизинец, как говорят карелы, так он тебя всего в омут утянет!

Вначале Импи сказала:

— Вы счастливый, вы сын великого народа, а мы несчастный, обреченный народец. Белофинны ненавидели нас и калечили за то, что мы дружили с русскими, а вы не простите нам, что мы стали приспосабливаться к ним и к немцам, к тому, кто пригибал нас здесь до земли, как траву. Но разве трава виновата, что она гнется туда, куда больше всего дует ветер?

Она заплакала, а Володя, желая ее утешить, стал говорить, что если она не виновата, никто ее не тронет.

Конечно, нам чужда мстительность и жестокость. Но в бою смягчать свое сердце не следует. А ведь это был бой во тьме!

Импи отвлекла его внимание. Когда же появились наши самолеты, он невольно отвлекся и тем. что делалось в небе. Она этим ловко воспользовалась. Идучи первой, быстро свернула к мельнице и, когда Володя спохватился, уже катилась с горы и кричала:

— Пекко!

Шереметьев сразу увидел того, кого так звали.

Внизу стояла крошечная водяная мельниц? засыпанная снегом, а широкоплечий финн, вооружившись ломом, работал из всех сил, выколачивая вешняки плотины, окованные льдом. От его широкой спины валил пар. Усилия финна увенчались успехом, вода уже бурно шла в один створ, другой тоже начал отодвигаться.

— Пекко! — еще раз крикнула Импи, и финн оглянулся. Но предупреждение запоздало. Его оружие было далеко, а Володя мчался на него с горы, как лавина.

— Стой, руки вверх! — крикнул он. Но вместо того чтобы схватиться за оружие, не удержал лыж и с размаху сшиб финна с ног. Они оба покатились к потоку. На снежной площадке задержались. Вначале Володя оказался сверху и уложил Пекко на обе лопатки, но финн выскользнул, как змея, и сам очутился верхом на летчике. Володе мешали лыжи на ногах, и автомат на шее, и его тяжелый комбинезон. Фини был одет легко, и ноги его были свободны.

Завязалась отчаянная борьба. Володя был сильнее и больше финна, но финн оказался увертлив и жилист. Импи сверху смотрела на эту борьбу в каком-то оцепенении.

— Ах ты, бешеный волк, сдавайся!

— О, проклятый русский!

— Кусаешься? Врешь, не угрызешь, я крепкий!..

— О, матерь божия, святой Георгий, дайте мне силу!

— Не помогут, я безбожник.

Ругательства и проклятия слышались на русском и финском языках.

Однажды пальцы финна так стиснули горло летчика, что Шереметьев прохрипел:

— На помощь!

В другой раз финн крикнул:

— Помоги, Импи!..

Тут она взяла снайперскую винтовку, оставленную Пекко у мельничного колеса, и стала целиться.

— Стреляй! — крикнул один по-русски.

— Стреляй! — крикнул по-фински другой.

Пекко и Володя еще несколько раз перевернули друг друга, приближаясь к ревущему потоку. И тут раздался выстрел. Летчик вдруг почувствовал, что железные пальцы, стиснувшие его горло, перестали давить. Он услышал хрип, вырвавшийся из груди финна:

— О. подлая, ты убила меня… Будь проклята!

Володя встал, отлепляя от себя цепкие руки Пекко.

— Что это? Я убила его!.. — воскликнула Импи.

— Да. Ты метко стреляешь. В такой свалке не трудно и промахнуться. Спасибо, Импи… ты спасла меня. Ну и зверь! Ну и когти! Я уже терял сознание…

Володя хватал снег, совал его в рот и прикладывал к кровоподтекам на горле, где были следы когтистых пальцев Пекко. Володя видел одно — он был па волосок от гибели, и Импи спасла его. Это факт. Вон он стоит живой, а ее бывший жених мертв, и убит ее рукой. Он лежал, рыжий, скуластый, с темным, каменистым лицом.

И сгоряча Шереметьеву показалось, что девушка не то влюбилась в него. Не то прозрела после его убедительных речей и теперь разделалась со своим тяжким прошлым.

— Ну, Импи. — сказал он, — за это вам много простится. Идемте со мной и ничего не бойтесь.

— Вода уходит из озера Юля-ярви, — сказала Импи, устремив взгляд на плотину.

— Показывайте мне дорогу к аэродрому, Импи. Скорей, скорей! — торопил Шереметьев, встревоженный не на шутку слишком бурным потоком воды. Он но знал, что это выбегает только та вода, что находилась между плотиной и истоком ручья.

Импи медленно подошла к лыжам, стала застегивать ремни.

Володя нагнулся и стал прилаживать лыжные ремни к своим унтам. Импи осторожно вынула из-за пазухи финский нож, медленно подняла, прицелилась и, прыгнув, как кошка, с силой опустила его на широкую спину Шереметьева. Пронзив комбинезон, лезвие ходко вошло под левой лопаткой в разгоряченное тело Володи.

Он упал лицом на холодные ботинки Импи. Девушка выдернула ноги, и голова Володи осталась на снегу. Он не повернулся, не переменил позы. Он рухнул так быстро, что нож остался в его спине.

— Кто это сделал? — простонал Володя.

— Я! — ответила Импи. — Ты слышишь? Я!

Шереметьев только скрипйул зубаМй.

— Ты понял? Ну, теперь умирай!..

И она наступила толстой пЗДошвюй ботинка на рукоятку ножа, торчавшего из комбинезона.

Сквозь пролом в вешняках все сильней и сильней бежал и ревел ручей, и, заглушая его шум, в небе кружились и шли на посадку наши самолеты.

— Как жалко, что при мне нет фотоаппарата, — пробормотала Импи. Затем подошла к плотине и стала расширить пролом в вешняках. Напор воды помогал ее работе. Иногда она взглядывала на небо и считала самолеты, как свою добычу. Она совсем забыла про старика. Но старик не забыл про нее. Когда он подошел к Пекко, ощупал его лицо и убедился, что бандит мертв, старик улыбнулся.

— Ну, ты доволен? — спросила Импи. — Теперь ты не породнишься с вором и сыном вора. Да, он был сер и некрасив. И я лишь терпела его… Я попала в него нечаянно… Но все к лучшему. Он сделал свое дело и больше не нужен. Все плоды достанутся мне. Немцы оценят мою работу. Ты увидишь, дед, мне вернут все наши угодья, а под зеленой травой здесь скрыты такие минералы, такие руды, что я стану богачкой… И тогда отбою не будет от женихов!

Старик не отвечал. Он склонился над Володей, ощупал его лицо и заплакал.

— Дед, — позвала его Импи, — иди помоги мне перебраться на ту сторону. Я должна уходить.

Она принесла две длинные жерди и перебросила через поток. Потом перекинула на ту сторону лыжи, палки, оружие и мешок с продовольствием, оставшийся от Пекко. Она обыскала еще не остывшего Вол о то и забрала его документы. На Пекко она даже не поглядела больше.

Затем, приказав старику придерживать концы жердей, чтобы они не разъехались, Импи, балансируя, дошла через ручей.

— Остановись на середине, внучка! — сказал вдруг слепой.

— Зачем?

Вместо ответа он с силой раздвинул жерди, и Импи, взмахнув руками и не успев крикнуть, упала в бурный поток. Кипящая, рыжая вода несколько раз перевернула ее. Мелькнули руки, косы, ботинки и скрылись в пучине. Затем старик поджег мельницу, чтобы дымом пожара привлечь людей на помощь.

Когда я прибежала туда, то увидела, что слепой сказитель стоит у пылающей мельницы и, простирая руки к небу, шепчет, словно заклинание:

Так погибла злая Импи

Дикий выродок из рода.

Вы скорей летите, птицы,

Прилетайте, тьму развейте

Над страною Калевалы!

Так я первая слышала песню, что он пел здесь сегодня, песню, которую поет повсюду. Это только ее конец. Это большая руна, сложенная про тайну Юля-ярви.

Девушка улыбнулась и взглянула поверх наших голов. И мы увидели в ее серых глазах чудесные лучи, озарившие лицо ласковым светом. Позади нас стоял только что вошедший 'в комнату летчик.

Увлеченные рассказом, мы и не заметили, как он мягко ступил за порог в своих меховых унтах.

Он молча снял тяжелый комбинезон, поглядывая на нас о. усмешкой.

— Не правда ли, страшноватая история? — сказал он. — Попробуйте написать, — не поверят. А у нас еще сохранилось доказательство. Вот, посмотрите, это след финского ножа!

Мы увидели на спине его плотного комбинезона зашитый крепкими нитками прорез.

— Меня врачи вот так же заштопали. Рана была как раз напротив сердца. Чуть-чуть не достала!..

— А Импи, значит, утонула?

— Нет, в жизни с ней случилось несколько проще, чем в песне. Поток скоро кончился. Озеро было ка запоре, сбежала вода только из ковша, и Импи, не успев захлебнуться, оказалась на мели. Импи, мокрую, так схватило морозом, что разведчики насилу оттаяли ее. Дознание помогло нам вскрыть и обезвредить целую шайку диверсантов. Вот пройдет еще немного времени, и сталинские пятилетки так расцветят этот заполярный край, как и не снилось господам капиталистам, которые хотели его заграбастать и посылали дурачков таскать для них каштаны из огня. Уже сейчас звенят и грохочут новостройки. Все ожило. Вот на специальном самолете овощи и фрукты сюда возим. Нас тут все знают, как своих лучших друзей, и называют нашу машину «самолет Шереметьевых»…

— Дорого могли вы заплатить за свою доверчивость, когда подумали, что можно перевоспитать в одну ночь человека, которого воспитывали против нас годами, — сказал кто-то.

— Да, — прекратил разговор Шереметьев. — Но теперь я излечился от своей наивности на всю жизнь. Впрочем, это разговор долгий, пора в полет. Кто еще хочет лететь с нами до Москвы?..

Content

Николай Богданов
Тайна Юли-Ярви